Азиатские новеллы и дорамы 15К+;количество слов: 18372
автор: Jess_L
бета: Хикари-сан

О ком шепчет ветер

саммари: «Поначалу, когда было совсем тяжко, я притворялся, что это не мне больно, что это всего лишь кошмар Чжэнь Яня... Но потом понимал, что не Чжэнь Янь видел кошмар, это я грезил о Чжэнь Яне». Вэнь Кэсин попадает в Долину Призраков после смерти родителей, так и не встретив ни Цинь Хуайчжана, ни Чжоу Цзышу. Наяву он ничего не знает о горной усадьбе Четырех сезонов, но она постоянно снится ему во сне.
примечания: Все персонажи, вовлеченные в сцены сексуального характера, являются совершеннолетними. Так как вариантов переводов названий в дораме столько же, сколько переводчиков, автор использовал те, что лично ему понравились. Основной пейринг - вэньчжоу, остальные глубоко второстепенны. Метка "даб-кон" к вэньчжоу, разумеется, не относится))) В названии использована строчка 梦里风在说着谁 «О ком шепчет ветер во снах», из песни 齐天 «Равный небу» Hua Chenyu.
предупреждения: АУ в каноне; преканон; сновидения; микс дорамы и новеллы; дабкон; насилие; авторские фаноны; оригинальные второстепенные персонажи; смерть второстепенных персонажей; анальный секс; оральный секс; римминг; первый раз;

1.


Двое мальчишек играли на берегу. Собирали гальку, выискивая самые красивые и необычные камни, хвастались друг перед другом, а потом, набрав полные рукава, возвращали реке то, что ей принадлежало, соревнуясь в длине полета и чей камешек больше раз чиркнет по поверхности воды, порождая изящную рябь расходящихся кругами волн. В конце концов они проголодались, промокли и измазались в песке.

— Мама будет ругаться, — с грустью сказал тот, что был помладше. — Она всегда ругается, когда я пачкаю новую одежду. А тебя будут бранить?

— У меня нет мамы.

Первый замер с раскрытым ртом, не зная, что сказать. Он чувствовал, что когда нет мамы — это плохо, но ведь если не ругают, это хорошо?..

— Госпожа Цинь, супруга наставника, будет ругаться, наверное, — продолжил второй. — Но наставник за меня заступится, я знаю. Он всегда говорит, что дети должны побольше играть… Я не люблю играть. Не любил, — поправился он, — пока не встретил тебя.

— А я люблю играть, — разулыбался первый во весь рот, сверкавший щербинами на месте выпавших молочных зубов. — Правда, отец говорит, что я должен усерднее совершенствоваться в боевом искусстве, чтобы достичь как можно большего, когда вырасту — но тогда уже будет поздно играть и веселиться…

— Мой наставник принял тебя в ученики, значит, мы теперь будем вместе совершенствоваться, шиди, — проговорил второй с ласковой нежностью, неожиданной на его не по-детски серьезном лице. — И вместе играть.

— Здорово! — первый от радости подскочил в воздух высоко, как кролик, и продолжал скакать и подпрыгивать всю дорогу до дома. Им досталось, конечно, за испачканное платье и промокшие ноги, но не слишком сильно, зато потом их ожидала лохань с горячей водой и вкусный ужин.

***


В темной комнате, больше похожей на пещеру, на полу, опершись спиной о сырую шершавую стену, сидел мальчик в обтрепанной одежде и с обветренным осунувшимся лицом. Ему снился замечательный сон. Слишком приятный, чтобы быть правдой. В нем были живы его родители, и у них появился заступник, а у мальчика — наставник в боевых искусствах, и еще — друг. И там был уютный дом и много еды. Мальчик не хотел просыпаться, но его желудок заурчал, требуя настоящей, а не воображаемой пищи.
— Я хочу есть, — прошептал мальчик.

Он знал, что просить о помощи в Долине Призраков бессмысленно, просто, проговаривая вслух, становилось чуть легче терпеть голод. Сначала, как только его привели, он был слишком переполнен горем и гневом, чтобы ощущать потребности своего маленького тела, но, вдосталь позабавившись при виде того, как он бросается на всех с криками, притащившие его Призраки разошлись по своим делам, оставив его одного. Даже та женщина, что вступилась за него — тетушка Ло, — тоже ушла после того, как напоила его Супом Забвения. Но он бы и не стал просить ни одного из них, ни о чем — они убили его родителей, и никакое самое сильное снадобье не было способно заставить его это забыть. Он сам выживет — он сможет — вырастет и отомстит, убьет их всех. Но сначала ему нужно раздобыть себе пищу.

Он обследовал стены комнаты и нашел дверь, та оказалась не запертой. За ней обнаружился коридор, очень длинный и почти такой же темный, как комната, — но в дальнем его конце на стенах коптило два факела, создавая пятно неяркого света. Мальчик пошел туда.

Где-то на полпути вкусно запахло едой. Он не мог разобрать, чем именно, впрочем, ему сейчас и пустой рис показался бы изысканным блюдом. Рядом с факелами отыскалась дверь, в щель между ней и каменным полом струился яркий свет, слышались громкие — преимущественно женские — голоса. Запах тоже исходил оттуда. «Кухня», — подумал мальчик. Но заходить не спешил, хотя казалось, что от голода желудок уже прилип к спине. Там ведь тоже Призраки. Он не станет их ни о чем просить. Можно было бы, конечно, поработать за еду, но у мальчика сейчас не было сил даже на то, чтобы мыть горшки. Или, может, украсть что-нибудь… В этот момент дверь раскрылась и в коридор вышла женщина в красно-белой форменной одежде слуг Долины Призраков, поверх которой был повязан передник. Увидев мальчика, она остановилась.

— Ты что здесь делаешь, маленький Призрак? — она прищурилась, разглядывая его. — Спереть что-нибудь решил? Счас я тебя!.. Эй, дайте кто-нибудь поварешку подлиннее, наподдам маленькому воришке!

— Я не!.. — мальчик проворно отскочил. — Я просто проходил мимо…

— Да? — женщина вновь оглядела его с сомнением, но поварешку брать не стала. — Как тебя звать-то, прохожий?

Мальчик молчал. В другой жизни — он помнил, что она была, жизнь до крови и смерти родителей, до темноты и голода, почти такая же мирная, как в его сне, — его звали Чжэнь Янь. Но это была другая жизнь и другой мальчик. Тому, кто он сейчас и кем станет в будущем, нужно иное имя. Чжэнь — мальчик помнил — было фамилией, которую его отец принял от своего духовного наставника, а когда наставник и весь белый свет отвернулись от него и его семьи, вернулся к своей фамилии по рождению. Отныне и его сыну надлежит ее носить.

— Я — Вэнь… — прошептал мальчик и замолчал. Имя он еще не придумал.

— Вэнь-странник, да? — усмехнулась женщина. — Ну и иди своей дорогой, коли так. И лучше не попадайся на глаза никому из десятки Демонов, если кто из них решит, что ты хочешь у него что-то стащить, не будет слушать твоих объяснений — мокрого места от тебя не оставит… И держись подальше от темных углов, — бросила она ему вслед, когда он уже пошел дальше по коридору. — Тут бегают крысы размером с кошек — сожрут тебя и не подавятся…

Она закрыла дверь, и мальчик вновь остался наедине со своей тенью, удлиняющейся по мере того, как он отходил от факелов. Слова про крыс его не испугали, даже наоборот. После смерти родителей его уже ничто не могло испугать. Его злость и отчаяние требовали выхода, хотелось драться, кусаться, душить и причинять боль, но со взрослыми Призраками ему еще рано было тягаться, а вот крыса… С крысой можно было бы побороться. Он стал идти медленней, внимательно присматриваясь к сгущавшейся по краям коридора темноте. Там действительно иногда что-то шуршало и попискивало. Наконец, когда он уже отошел от факелов достаточно далеко, в нескольких шагах впереди на середину коридора выскочила крыса и встала столбиком, крутя усатой мордой и принюхиваясь. Она была довольно крупной, но поменьше кошки, и мальчик замер, пытаясь припомнить те азы боевых искусств, которые ему успел преподать отец. На теле человека было множество точек, нажатие на которые влекло за собой серьезные последствия, обездвиживание или даже смерть. Мальчик не знал, сработает ли это на крысе — и есть ли у нее вообще соответствующие точки, — но был полон решимости проверить. Окинув мохнатое тельце внимательным взглядом, он пришел к выводу, что отпадают все точки, находящиеся на руках и ногах — крысиные лапки были слишком маленькими, чтобы их там можно было найти. Также он не мог понять, где у крысы заканчивались ребра, находились печень и пупок. Оставались голова и шея. «В человеческом горле есть канал, по которому ци поднимается вверх и опускается вниз. Это средоточие жизни». Голос отца еще звучал в ушах мальчика, когда тот прыгнул, хватая крысу за шею и сжимая оба канала. Крыса раззявила пасть — на мгновение мальчик отстраненно подумал, что, если он ошибся, сейчас останется без руки. Но из ощерившейся длинными клыками пасти вывалился розовый язык, и крыса обвисла в его руках мертвым грузом.

Это была его первая победа — и это было мясо. Еда, добытая с боем. Наверное, можно было бы вернуться к кухне и попросить у женщин огня, или же соорудить костерок, используя огонь факелов, — но мальчик уже не мог ждать больше. Маленьким ножом, спрятанным в рукаве, который Призраки у него не отобрали (как не стали трогать и шпильку, которой отец ему заколол волосы в тот день перед смертью), он поспешно освежевал трупик и, давясь от жадности, впился зубами в еще теплое мясо.

Наевшись, он положил остатки крысы рядом с собой, чтобы ее сородичи, чувствуя запах смерти, держались от него подальше. Нужно было думать, что делать дальше, но если раньше его голову туманило голодом, то теперь от сытости снова клонило в сон. Думалось только обо всякой ерунде: например, о том, что его имя, Янь, записывается иероглифом, одно из значений которого «долина». Драконы рождают драконов, фениксы — фениксов, а те, кто рожден крысами, мастера рыть норы[1]. Значит ли это, что так ему было суждено — оказаться в Долине Призраков?.. Может быть, но тогда он будет и тем, кто ее уничтожит. Он это твердо решил.

Оставалось придумать, что делать с именем. Он не хотел забывать то имя, что было дано отцом, но и того, чтобы его произносили грязные рты Призраков, не мог допустить. Что же делать?.. Та женщина с кухни назвала его странником — вот подходящее для него имя. Он здесь странник, прохожий, для которого в мире не осталось никого близкого и родного. А если убрать из иероглифа «Янь» среднюю часть, «три капельки росы», то вместо «долины» получится «отправляться в дальний путь»…

Тетушка Ло нашла его несколько часов спустя, клюющего носом на полу в коридоре.

— Вот ты где, — она вздохнула, разглядывая его перепачканное кровью лицо, но ничего по этому поводу не сказала. — Пойдем, я найду, что тебе поесть, Чжэнь Янь.

— Я не голоден, — возразил он, хотя ощущение сытости от крысиного мяса уже прошло, и в животе снова предательски урчало. — И я больше не Чжэнь Янь.

Тетушка Ло наклонила голову, глядя на него внимательным взглядом.

— И кто же ты теперь, маленький Призрак?

— Вэнь. Вэнь Кэсин[2].

___________________________________________________________________________________________
Примечания:
[1] На роду написано.
[2] Иероглифы имени «Кэсин» 客行: «кэ» — гость, путешественник; «син» — отправляться в дальний путь.


2.


Усадьба Четырех сезонов была прекрасна. Расположенная среди высоких горных хребтов, с которых хрустальными занавесями, переливающимися на солнце всеми цветами радуги, ниспадали ленты водопадов, она утопала в зелени и цветах. Воистину, попав туда, хотелось никогда ее не покидать — как и гласила высеченная на одной из скал приветственная надпись. После занятий и тренировок двое учеников каждый вечер отправлялись на прогулку по ее прекрасным садам, и старший показывал младшему самые потаенные ее уголки.

— Жаль, весна уже закончилась, и ты не застал цветение азалий. Кажется, будто весь сад покрыт разноцветным покрывалом всевозможных оттенков: белые, красные, розовые, лиловые… Ничего, ты их еще увидишь на следующий год. Осенью здесь все белое и янтарно-желтое, а голову кружит благоухание османтуса, зимой же всю землю устилают алые лепестки слив. А как прекрасен сад летом, посмотри вокруг — и увидишь.

Летом сад пылал. Младший поднял голову, разглядывая широкие кроны, почти смыкающиеся над головами и сплошь покрытые ярко-красными, как факелы, цветами[1], скрывавшими за своими лепестками куда более скромную зелень листвы. В сердце что-то сжималось, теребило, требовало выхода, и он в тот момент понял, почему мама так хотела, чтобы сын учил на память стихи.

— Настала пятая луна. В горах зацвел гранат. Цветенья алая волна притягивает взгляд.[2]

— Да, — старший улыбнулся ему. — Самые красивые строки — самым красивым цветам…

Они взялись за руки и долго стояли, любуясь цветами, вдыхая их сладковатый и чуть терпкий аромат и чувствуя умиротворение в душе.

***


Прижиться в Долине Призраков оказалось и сложнее, и проще, чем Вэнь Кэсину поначалу представлялось. В полном соответствии с надписью на камне у ворот: «Для живых душ хода нет», — те, кто населял Долину, напоминали скорее стаю зверей своими повадками. Они жили по единственному правилу: сильный помыкает слабым, и дети по умолчанию оказывались на самом дне этого потустороннего мира. Однако и среди них была своя иерархия, и Вэнь Кэсину нужно было сперва утвердиться в ней. Он был младше многих и не отличался особенной силой, но зато был обучен азам боевых искусств, а эти знания были недоступны в Долине и многим взрослым. Конечно, и среди Призраков были мастера — сам Хозяин Долины, к примеру, или тетушка Ло, Призрак Радостных проводов, — но никто из них не стал бы специально обучать мелких оборванцев, а чтобы научиться чему-нибудь, наблюдая за их тренировками и поединками, надо было знать, на что и куда смотреть. Вэнь Кэсин знал. Вспоминая, как он сбегал гулять и играть, когда отец говорил ему тренироваться, он теперь готов был укусить себя за пупок[3], — но что было толку сожалеть о том, чего уже не вернуть?.. И он по крохам собирал любые ошметки знаний, какие только мог найти: стоило случиться какой драке, бежал туда и запоминал каждое движение бойцов, подсматривал за тетушкой Ло, когда та тренировалась в своем поместье в окружении лишь прислуживавших ей женщин. Любого другого мальчишку, если бы его поймали за подобным подглядыванием, ждала по крайней мере порка, но к Вэнь Кэсину тетушка Ло относилась покровительственно, все в ее поместье это знали, а потому ему многое там сходило с рук.
Насмотревшись вдоволь, он потом убегал на скалистую площадку у водопада, которую облюбовал, потому что она обычно была пустынной, и пытался повторить увиденные движения, а заодно вспоминал и то немногое, чему успел обучить отец. Но Долина была не так уж велика, чтобы подобное времяпровождение можно было бы надолго сохранить в тайне.

— Эй, посмотрите-ка на этого Вэня! Что это он тут делает?

Из-за стоящего в нескольких чжанах[4] высокого камня высунулась чумазая ухмыляющаяся физиономия, потом показался и ее обладатель: мальчишка на пару лет постарше Вэнь Кэсина, одетый в серый от грязи дуаньда[5]. «Фань Хэй», — вспомнилось имя, — а за ним, словно тени, показались еще двое.

— Он просто выпендривается. Думаешь, малахольный, Хозяин Долины посмотрит на твои кривляния и сразу сделает одним из Десяти Демонов, да? — Фань Хэй захохотал, а его дружки заулюлюкали.

Вэнь Кэсин застыл в позе всадника, внимательно следя за их приближением. «Поза всадника делает тебя чутким сверху, устойчивым снизу», — раздался в памяти голос отца. Кроме того, именно в этой позе достигалась максимальная концентрация ци — а ему сейчас предстояло сразиться сразу с тремя противниками.

— Да у него никак коленки трясутся! — выкрикнул другой мальчишка.

— Хочешь поклониться нам, как и подобает перед старшими? — вклинился третий. — Давай, и пониже, до самой земли!

Вэнь Кэсин молчал, чувствуя, как с каждым мгновением сгусток энергии в его дяньтяне становится больше. Когда между ним и первым из противников осталось не больше бу[6], он выбросил руку вперед. «Черный тигр вырывает сердце». «Одинокий тигр появляется из пещеры». «Ядовитая змея выбрасывает яд». Это были все движения, какие он пока знал, но на этих троих их должно было хватить. Их и хватило: Фань Хэй покатился по камням с разбитым носом, второму Вэнь Кэсин подбил глаз, и тот отполз, тряся головой в тщетной попытке вернуть четкое зрение, третьего он схватил за горло, чтобы придушить, как ту давешнюю крысу, но тут вдруг тело подвело его. Показалось, что мир вокруг искажается, а его собственные конечности то удлиняются, то вдруг резко сжимаются, как будто внутри них находятся пружинки. Потеряв ощущение реальности, Вэнь Кэсин разжал хватку на горле мальчишки и забился в припадке.

...Очнулся он в постели, с мокрой тряпицей, приятно холодившей пылающий лоб. Скосил глаза, разглядывая красные и зеленые драпировки над кроватью, и вздохнул. Поместье тетушки Ло. Он в безопасности.

Пока он был в забытьи, ему вновь приснился странный сон. Про долину, утопавшую в цветах, а не в тенях, и мальчика, который был добр к нему. Был ему другом — кажется, так это называлось в мире по ту сторону Долины. От этого сна не хотелось просыпаться.

Легкое покашливание вернуло его к реальности. Тетушка Ло сидела в своем кресле в ногах кровати, сцепив перед собой пальцы — длинные ногти на мизинце и безымянном были убраны в драгоценные золотые футляры, как у благородной дамы, которой она когда-то и была, — и внимательно смотрела на него темными глазами, на дне которых всегда плескалась невысказанная печаль.

— Проснулся?

— Да… — он пошевелился в кровати и понял, что ничего особенно не болело — это было странно, учитывая, что он беспомощным свалился под ноги своим врагам. — Как вы меня нашли, тетя Ло?

Она вздохнула и поправила выбившуюся из прически седую прядь.

— Тебе повезло. Фань Хэй и его дружки решили, что в тебя вселились демоны, и очень испугались. Вместо того, чтобы измолотить тебя до полусмерти, они разбежались с громкими криками. Я услышала и послала служанок принести тебя. Теперь тебя называют не иначе, как «сумасшедший Вэнь», — добавила она с грустной усмешкой.

Он безразлично пожал плечами под одеялом.

— Да пусть хоть горшком называют, какая разница… А это… то, что со мной было, оно еще повторится? — спросил он, сам не зная, какого ответа ждал. Одержимость демонами — это конечно интересно, но вот полная беспомощность в этот момент его не радовала.

— Скорее всего, это от Супа Забвения, — проговорила Призрак Радостных проводов. — Ты слишком сопротивляешься его действию. Перестань бороться — и припадки, скорее всего, больше не повторятся. Все равно к старой жизни для тебя нет возврата…

Он упрямо сжал челюсти и помотал головой. Он будет бороться, до самого конца, чего бы это не стоило.

— Значит, буду Безумным Вэнем, мне даже нравится, как это звучит, тетя Ло. Я видел даже стихи про безумие среди тех, что ты мне давала читать…

Призрак Радостных проводов была одной из немногих обитателей Долины, которые разбирались в Шести искусствах, и в маленьком Кэсине она нашла благодарного слушателя.

— Вновь я безумен, как ивовый пух, пляшущий на ветерке; и безрассуден, как персика цвет в бурной весенней реке[7], — процитировала она отрешенным голосом, а потом добавила, уже буднично: — Это еще не все. Эта история дошла до Хозяина Долины. Его очень позабавила и твоя якобы одержимость, и то, что ты в одиночку поколотил троих. Еще он вспомнил, как ты бросался на всех, когда мы тебя только подобрали, и сказал — цитирую — что хочет держать такого забавного звереныша рядом с собой. Так что завтра ты отправляешься прислуживать в его дворец. Это не обсуждается.

Вэнь Кэсин снова пожал плечами. Так даже лучше. Он смог побить троих мелких и слабых Призраков — и то, только чудом оказался не побит ими сам. Для того, чтобы набраться сил справиться с Хозяином Долины и его Десяткой Демонов, понадобятся годы труда, тренировок — и наблюдений за противником, а наблюдать лучше с как можно близкого расстояния. Чем ближе он окажется к Хозяину Долины, тем больше у него будет шансов на успех.

__________________________________________________________________________________________________________________
Примечания:
[1] В дораме это огненное дерево, но я заменила его на более близкий китайским поэтам гранат — исключительно для того, чтобы вставить стихи.
[2] Чжу Си «Цветет гранат».
[3] 噬臍何及 буквально «кусать пупок разве достанешь?», аналог русскому выражению «кусать себе локти».
[4] Мера длины, в современном исчислении 3,2 м (в древности 1,9-3,4 м).
[5] Короткая подпоясанная рубаха и штаны, одежда простых людей.
[6] Мера длины, равная 5-6 чи.
[7] Ду Фу «Переполнен радостью».


3.


Когда в траве у самых их ног пронесся быстрый силуэт зверька с сильными лапами и длинными ушами, младший из двух мальчиков сперва чуть не подпрыгнул от неожиданности, а потом заверещал от восторга.

— Кролик! Ты не говорил мне, что тут водятся кролики, шисюн! Давай поймаем парочку, — предложил он, — и отнесем домой к ужину. Говорят, у кроликов очень вкусное мясо!

— Не советую, шиди, — покачал головой тот мальчик, что был постарше, и добавил серьезно, хоть и с легчайшим намеком на улыбку: — Если убьешь одного из кроликов госпожи Цинь, останешься без ужина очень надолго, и очень повезет, если она тебя не поколотит.

— Так это домашние кролики? — удивился младший. — Я не знал, что они принадлежат госпоже Цинь! Конечно, тогда я не буду их есть.

— На самом деле, они не домашние, — начал рассказывать старший, когда они вновь двинулись по тропинке между раскидистых цветущих деревьев. Кролики так и мелькали по сторонам, и младший вертел головой и показывал пальцем каждый раз, как замечал нового. — Просто супруга наставника любит всех зверей, подкармливает их и не позволяет никому их обижать, по крайней мере, в своем поместье. Кролики, которых здесь обитает немало, быстро прознали про это, привыкли и уже стали почти ручными. Можем даже поймать одного, если хочешь его погладить…

— Хочу-хочу! — обрадовался младший. — Я их не обижу, обещаю!

До конца вечера они научились бесшумно приближаться к кроликам, не выдавая своего присутствия, и подманивать зверьков к себе, при этом заодно попрактиковавшись в Поступи быстрого скольжения — боевом приеме, известном лишь в школе усадьбы Четырех сезонов. У старшего в рукаве оказалась спрятана морковка, и, разломав ее пополам, они получили двух кроликов в свое полное распоряжение, пока те хрустели лакомством. Младший мальчик с восхищением поглаживал одного кролика по мордочке, от розового носика до лба, и за ушами, а второго кролика по спине. Потом один из кроликов расхрабрился настолько, что залез к нему на колени, и мальчики боялись пошевелиться, чтобы его не потревожить. Они бы просидели так всю ночь, среди кроликов и цветов, если бы супруга наставника не отправилась их искать.

— Цзышу! А-Янь! Куда вы улетели без крыльев?[1] Давайте быстро домой!

Они сорвались с места и побежали, наперегонки с кроликами, и не страх неминуемого наказания их подгонял, а радость от возвращения к теплу и свету родного очага, к родным людям, любящим и любимым.

***


Ребенок на каменном столе плакал все тише, пока вовсе не замолк. Его маленькое тельце безжизненно обмякло. Хозяин Долины наклонился, выдернул ставшие ненужными иглы, отбросил их в сторону и грязно выругался.
— Бесполезное отродье! Они все слишком тощие и слабые, чтобы можно было довести опыт до конца. Но в Долине не найти крепких ребятишек, а у взрослых слишком закостеневшие тела, чтобы их можно было изменить…

Вэнь Кэсин, стоя по другую сторону стола, наблюдал всю картину с безучастным лицом. Он уже давно научился душить в себе любые проявления возмущения над насилием или сострадания к его жертвам: помочь он все равно ничем не мог, только ему самому от неуместного вмешательства стало бы хуже. Терзавшие его время от времени припадки, благодаря которым его прозвали Безумным Вэнем, появлялись чаще всего после каких-нибудь сильных переживаний, особенно таких, которые были связаны с воспоминаниями о раннем детстве и прежней счастливой жизни, и чтобы как можно реже оказываться в беспомощном состоянии, в которое повергали его эти припадки, Вэнь Кэсин усилием воли пытался подавлять и контролировать свои чувства. Удавалось это ему с переменным успехом, но болеть в результате он стал намного меньше. А когда демонстрировать равнодушие становилось совсем невмоготу, он забивался в свой угол и засыпал, молясь, чтобы ему вновь приснился сон о горной усадьбе Четырех сезонов.

Любой Хозяин Долины, не успев с боем завоевать этот титул, сталкивался с главной проблемой: верностью своих подданных, вернее, с ее отсутствием. Все три тысячи Призраков Зеленого пика жили по одному главному правилу: сильный повелевает слабыми, и чтобы отвоевать себе местечко потеплее и повыше, нужно кого-то оттуда столкнуть. Как только новый Хозяин Долины, убив предыдущего, садился на трон, сильнейшие из Десятки Демонов тут же начинали примеряться к золоченому гуаню у него на голове. Любого, даже самого искуснейшего бойца можно заманить в ловушку или зарезать во сне, поэтому нынешний Хозяин был одержим мыслью создать себе верных и непобедимых в бою телохранителей, воздействуя на акупунктурные точки детей, которых Призраки подбирали или крали в соседних деревнях. Пока ни один такой опыт не закончился удачно. Вэнь Кэсин только тихо радовался, что попал в Долину уже достаточно взрослым, чтобы быть помощником, а не подопытным.

Отложив уже ненужные свежие иглы, которые держал в руке, он спросил:

— Мне похоронить тело, Хозяин?

— Скорми его собакам! — бросил тот, все еще раздраженный. — Хоть какой-то толк будет от этого куска мяса. И вон ту тоже, — он указал куда-то в угол. — Она слишком тщедушна, и так еле дышит, чтобы на нее еще терять время.

В углу обнаружился еще один младенец, девочка — живая, но вся съежившаяся в том кульке ветоши, что заменял ей пеленки. Будто понимая, что сейчас лучше сидеть тихо и не высовываться, она молчала и лишь таращила свои блестящие черные глазенки. Вэнь Кэсин протянул руку, чтобы ее поднять — и вдруг его палец оказался в плену двух маленьких ручек, и те споро потянули его ко рту. Пока девочка слюнявила его палец, Вэнь Кэсин почувствовал в груди странную боль — словно затекшая и онемевшая конечность возвращалась к жизни.

— Она вам больше не понадобится, Хозяин? — уточнил он.

— Сказал же, нет, — отмахнулся тот.

— Тогда можно… — он замолчал нерешительно, не зная, стоит ли продолжать. Но вот девочка его точно отпускать не желала, ее хватка оказалась не по-младенчески крепкой, и ему ничего не оставалось, кроме как поднять ее на руки. — Можно я оставлю ее себе?

Хозяин Долины обернулся, на его татуированном лице промелькнуло удивление.

— На что она тебе?

Ответ у Вэнь Кэсина был уже готов:

— Человеческие дети держат при себе кошечек и собачек. Почему бы Призракам не заводить человеческих детей в качестве питомцев? Она будет моей собачкой.

Хозяин Долины расхохотался.

— Ты настоящий маленький Призрак! Забирай. Можешь делать с ней, что захочешь.

В своей каморке Вэнь Кэсин размотал лохмотья, в которые была закутана девочка.

— Тебя надо помыть, — пробормотал он, разглядывая грязное тельце. — Подожди, я пойду к женщинам и попрошу у них горячей воды…

Но стоило ему отойти на шаг, как девочка, видимо, поняв, что опасность миновала, и этот человек не сделает ей ничего плохого, разревелась во всю мощь своих маленьких легких.

— Тише, тише, — ему пришлось снова взять ее на руки, неловко укачивая, и она опять попыталась сосать его палец. — Я уже понял, что ты голодная. В поместье тетушки Ло есть козы, думаю, она не откажется дать нам с тобой немного молока, только потерпи немного и не кричи…

Но она никак не хотела успокаиваться, и ему пришлось, отрезав кромку от рукава своей рубашки, сложить ее в несколько раз и, смочив в вине, дать ей, чтобы хоть чем-то занять на время. Служанки тетушки Ло посмеялись над ним, пришедшим просить молока под вечер — «Коз доят с утра, балбес!» — но дали миску с кашей, аппетитно пахнущей и исходящей паром. Вэнь Кэсин постарался обернуться как можно быстрее, но все равно, когда он вернулся, пришлось сперва вытаскивать изо рта девочки импровизированную соску, которую та едва не проглотила, и тут же он попытался скормить ей ложку каши, не обратив внимания, что та была еще горячей. Половина каши из ложки вылилась ему на руку, и он вскрикнул — и тут же перепугался, увидев, как покраснел обожженный рот младенца. Сейчас девчонка завопит так, что сбегутся все три тысячи Призраков Зеленого пика. Но девочка только улыбнулась обожженными губами, так что все ее маленькое личико будто осветилось, — и потянулась к следующей ложке каши.

Вэнь Кэсин сглотнул невесть откуда взявшийся комок в горле, прижал малышку к себе и легонько чмокнул в темный пушок на затылке.

— Бедняжка, ты так изголодалась, что даже не сердишься за то, что я такой неловкий. Прости, мне никогда не приходилось раньше кормить младенцев, и я уже почти не помню, как мама кормила меня… Но я научусь, обещаю. Не бери в голову то, что я сказал Хозяину: ты будешь моей маленькой сестренкой, а никакой не собачкой, ты вырастешь большой и красивой, сможешь уйти из Долины и будешь жить в каком-нибудь очень красивом месте. Например… — он на мгновение задумался. — Например, в горной усадьбе Четырех сезонов. Я не знаю, где это — но там очень красиво и там живут добрые и хорошие люди. Она часто снится мне во сне…

______________________________
Примечания:
[1] Потерялись.


4.


Дыхание весны чувствовалось в воздухе, в утренней птичьей перекличке, в готовых взорваться пышным алым цветом бутонах мэйхуа. Но с вечера похолодало и под утро выпал снег: побелил крыши, аккуратными шапками лег поверх боевых механизмов и приспособлений для тренировок во дворе, заставил ветви слив склониться, будто под тяжестью плодов. Двое мальчишек, выбежав после завтрака на улицу, застыли в восторге от открывшейся перед ними картины. Чжэнь Янь первым обрел дар речи и запищал радостно, дергая шисюна за руку:

— Пойдем, пойдем туда! Там так красиво!

— Мы только все истопчем, — попытался отговорить его Чжоу Цзышу, — любоваться лучше отсюда.

— Мы уже полюбовались, теперь давай играть!

— Сначала занятия, — ответил Чжоу Цзышу с серьезным лицом. Чжэнь Янь знал, что он не умел и не любил играть, и куда охотнее провел бы день за тренировкой. Правда, для этого требовалось сперва очистить двор от снега, а у него, похоже, рука не поднималась рушить такую красоту… Он добавил чуть мягче: — После обеда пойдем играть, — явно сделав поблажку ради шиди, но того такой вариант вовсе не устраивал.

— К обеду уже все растает! — воскликнул он. — Играть надо сейчас! Ну что ты как неживой, — попенял он шисюну, отбросил его руку и помчался во двор, оставляя за собой на снегу цепочку торопливых следов. Оглянулся и рассмеялся, увидев, какое Чжоу Цзышу сделал горестное лицо, глядя на это осквернение девственной белизны.

— Эй, сяо Янь, иди обратно! Наставник не давал нам разрешения на игры… — Чжоу Цзышу попытался призвать расшалившегося младшего к порядку — и тут же согнулся от сильного удара прилетевшим прямо в грудь снежком. Чжэнь Янь не терял времени даром и уже споро лепил следующий.

— Ах ты!.. — Раззадоренный Чжоу Цзышу бросился к нему.

Когда, наконец, во двор вышел наставник, Цинь Хуайчжан, то застал обоих катавшимися, сцепившись, по снегу, раскрасневшимися и в смятой одежде.

— Слива со снегом сразились весною, но побежденного нет[1], — продекламировал он, глядя на их стычку, и пристыженные, они поднялись, чтобы тут же опуститься перед ним на колени.

— Этот ученик признает свою вину и просит учителя назначить наказание, — произнесли они нестройным хором.

— Вставайте, вставайте, — замахал им Цинь Хуайчжан, улыбаясь. — Я как раз собирался перенести ваши занятия на вторую половину дня — снег в эту зиму может и не выпасть больше, нужно ловить момент, пока он не растаял. Вижу, в снежки вы уже поиграли — может, нам теперь слепить снеговика?..

…Снеговик вышел почти в рост каждого из мальчишек — на него пошел едва ли не весь снег со двора. Госпожа Цинь потом отругала всех троих — за промокшие одежды и за то, что мальчишки продрогли и уже начали шмыгать носом, — прогнала мыться и переодеваться, а потом выдала каждому по миске горячего очень вкусного куриного супа. Снеговик простоял во дворе еще несколько дней, постепенно оседая, — пока то, что от него осталось, не оказалось доверху засыпано алыми лепестками слив.

***


Снег в Долине по ночам под конец зимы выпадал часто — и так же быстро таял к концу дня. Но на снегу хорошо были видны следы, поэтому ночную вылазку в находящуюся неподалеку от границ Долины деревню — небольшой грабеж, чтобы местные не расслаблялись и с большей почтительностью отдавали часть своего добра, — пришлось отменить. Вместо этого с утра устроили охоту на оленей. Вэнь Кэсин, по обыкновению, сопровождал Хозяина Долины, и возвращался обратно, ведя в поводу лошадь с повозкой, груженой оленьими тушами, одна из которых была добыта им лично, когда солнце уже поднялось достаточно высоко над кромкой окружающих Долину гор. Морозный воздух холодил щеки, а неяркое зимнее солнце приятно грело, и он шел, подставляя этой теплой ласке свое лицо, бездумно радуясь новому дню. Каждый прожитый — и пережитый — в Долине день делал его сильнее, приближая к цели. Здесь постоянно нужно было быть настороже — даже на охоте далеко не все стрелы были нацелены в оленей. Но и за пределами Долины, он знал это, было ничуть не лучше. Призраки были злом для всего цзянху, злом открыто провозглашенным, разряженным в соответствующие одежды и с ужасающими масками вместо лиц. Призраки были теми, кто убил его родителей, но изгнали их отовсюду, лишили боевых навыков и искалечили его отца члены так называемых праведных школ. Они были ничуть не лучше Призраков, но гораздо лицемерней. Когда-нибудь он убьет их всех — и тех, и других — даже если платой будет навечно остаться в преисподней без права на перерождение.
Иногда от таких мыслей ему становилось так безнадежно горько, что не хотелось просыпаться утром — хотелось вечно оставаться в тех снах, что ему так часто снились, про сказочную усадьбу Четырех Сезонов. Сказочную — потому что такие добрые и любящие люди, какие жили там, могли быть только в волшебных историях, придуманных взрослыми для того, чтобы отвлекать голодных детей от мыслей о еде. Особенно Чжоу Цзышу — каждое утро, просыпаясь, Вэнь Кэсин чувствовал боль в груди, будто расставался со всамделишным человеком: больше, чем просто другом или братом. Со своей второй половиной.

Хорошо, что теперь, в суровой реальности Долины у него появилась А-Сян. На нее он мог изливать те скудные капли тепла и любви, что все же скапливались в его душе от этих снов и от воспоминаний о родителях. Впрочем, к добру это или к худу, он не знал. Может, ему лучше было бы оставаться полностью омертвевшим — холодным оружием, без промаха разящим цель…

Внезапно за поворотом тропы раздались крики и следом — громкий детский плач. Этот плач Вэнь Кэсин узнал бы из сотни других. Бросив поводья, — лошадь тут же остановилась и потянулась к чахлому кустику травы, выглядывающему из-под снега, — он кинулся на звуки голосов, на ходу зачерпнув в обе горсти влажного снега.

Обогнув скальный выступ, закрывавший от него происходившее впереди, он резко остановился. Маленькая А-Сян лежала навзничь в снегу и неловко сучила ножками, пытаясь перевернуться и встать, а четверо детей намного старше и сильнее ее не давали ей подняться, теребя, как сломанную игрушку, закидывали снежками, засовывали снег за шиворот подбитых мехом зимних одежек, которые Вэнь Кэсин с трудом выменял для нее в деревне. Когда-то — не так уж и давно — задирали и мучили его самого. Но теперь он служит самому Хозяину Долины и не позволит больше этой мелкой шпане издеваться над собой или тем, кто принадлежит ему.

— А ну, стоять.

Он не повысил голоса, эхо и без того отразило его со всех сторон в этом скальном закутке, пусть его раскаты и смягчились свежевыпавшим снегом. Дети — двое мальчишек и две девочки, впрочем, имевшие настолько злобный вид, что их было не отличить от мальчишек, — замерли на мгновение, уставившись на него, но быстро сообразили, что он сам ненамного старше и уж точно не принадлежит к сильнейшим.

— Эй, ты кто вообще такой, — начал один из них, делая к нему шаг. Вэнь Кэсин не стал тратить время на бесполезные разговоры. Комки снега, которые он обкатывал в ладонях, уже превратились в плотные и твердые льдинки, и он метнул их, целя в акупунктурные точки. Оба паренька упали замертво. Девчонки растерялись, даже не думая бросаться на помощь, лишь попятились испуганно, когда Вэнь Кэсин приблизился.

— Что застыли, как неживые? Жаждете присоединиться к своим дружкам?

Сделав вид, что у него еще что-то есть в кулаке, он отвел руку. Девчонки тут же развернулись и, оскальзываясь на припорошенных снегом камнях, припустили прочь. Он не стал их догонять. Хоть он и не узнал их, вполне вероятно, они могли быть из прислуги тетушки Ло, а если так, то она сама их и накажет. Владелица Книги Неверных ревностно относилась к спасенным ею и пригреваемым женщинам, а так как она была одной из сильнейших в боевых искусствах во всей Долине, другие Призраки не решались с ней связываться. Вэнь Кэсин же помнил добро, сделанное ему, не хуже, чем зло и обиды. У него тоже был свой список, вернее, два списка: тех, кого он пощадит, и тех, кого нет. Первый список был совсем коротким, и тетушка Ло возглавляла его.

Увидев Вэнь Кэсина, А-Сян снова запищала, на этот раз требовательно, и он поспешил поднять ее на ноги и отряхнуть. Достал из рукава платок, чтобы отереть заплаканные глаза и сопливый нос, а потом строго спросил:

— Я же велел тебе без меня никуда не выходить. Почему не послушалась?

— Мне хотелось играть, — призналась она, виновато глядя на него. — Ты сам говорил, что в снегу весело играть. Можно кидать снежки или слепить снеговика…

Вэнь Кэсин вздохнул.

— То, что я рассказывал тебе… это просто сны. Здесь, в Долине, есть лишь одна игра — унизить и надругаться над тем, кто слабее. Ты не должна никому доверять, пока не станешь сильной.

— А потом? — спросила она с надеждой в голосе. — Потом — смогу?

Он качнул головой.

— Нет. Тогда тем более не сможешь.

— Но тебе-то я могу доверять, — она подняла на него большие глаза. — Старший братик.

В сердце что-то кольнуло. Он скрыл это за насмешливой ухмылкой и ущипнул ее за щеку.

— Думаешь?

— Братец, больно! — возмущенно заверещала она, и он в знак примирения погладил покрасневшее место.

— Ладно-ладно, я виноват. Не плачь, если до завтра снег не растает, я слеплю тебе снеговика.

— Правда?.. — слезы тут же были забыты, и она воззрилась на него с надеждой.

— Честное-пречестное слово Призрака. Пойдем. — Он протянул ей руку, и она без колебаний вложила в его большую ладонь свою маленькую ручку. Когда они миновали тела двух мальчишек, она с любопытством на них покосилась.

— Ты убил их снежками? Научи меня так же!

— Обязательно научу, — пообещал он. А-Сян была еще совсем маленькой, но чем раньше начать обучение боевым искусствам, тем легче потом будет учиться. Правда, он не чувствовал в ней какого-то особого потенциала, но это не станет помехой — он в любом случае сможет ее обучить всему, что нужно для того, чтобы, когда подрастет, она сумела за себя постоять. Его собственное владение боевым искусством уже продвинулось достаточно далеко, хотя вряд ли кто-либо смог бы опознать стиль, в котором он сражался. Взяв за основу те движения, которым когда-то обучал его отец, он соединил их с приемами, которые перенял у Хозяина Долины и Призрака Радостных проводов, и теперь мог менять стили во время боя в мгновение ока, приводя в замешательство противников. С Десяткой сильнейших он, конечно, пока тягаться не мог, но придет вода, образуется и арык[2].

...Снег продержался до полудня следующего дня. Вэнь Кэсин сдержал слово и с утра слепил маленького снеговичка ростом по пояс А-Сян. Когда к вечеру от него осталась лишь грязная лужа, А-Сян собралась было расплакаться, но он грозно поглядел на нее, и она, надувшись, сдержала слезы. Вэнь Кэсин смягчился.

— Много лет небесам, долговечна земля, но настанет последний их час. Только эта печаль — бесконечная нить, никогда не прервется в веках[3], — продекламировал он и добавил:

— Вся наша жизнь — сплошные потери. Будут и более тяжелые утраты, чем растаявшая снежная кукла, научись принимать их как неизбежность и смотреть вперед, чтобы выжить, а не лить понапрасну слезы.

Она серьезно кивнула, хотя глаза все еще были печальными.

— Выше нос, — подбодрил он ее. — Эта утрата не смертельна, будет еще снег, и я слеплю тебе других снеговиков…

— Они будут уже не такими, как первый, — прошептала она едва слышно, и он переспросил:

— Что ты сказала?

— Ничего. — Она вытерла остатки слез грязной ладошкой и попыталась улыбнуться. — Ничего, старший братик.

В этот момент Вэнь Кэсин гордился ею.

___________________________________________________________________________________________
Примечания:
[1] Лю Мэйпо «Снег и цветущая слива».
[2] 水到渠成 shuǐ dào qú chéng обр. придет время, все образуется само собой; всему свое время.
[3] Бо Цзюйи «Вечная печаль».


5.


Один раз в десять дней наставник отпускал Чжэнь Яня сразу после утренних занятий, чтобы тот мог навестить родителей, поселившихся в городке у подножия горы и открывших там лекарскую лавку, и пообедать с ними. Впрочем, выходной давался всем ученикам, но когда в первый такой вечер Чжэнь Янь спросил, чем Чжоу Цзышу, который был сиротой и не имел другого дома, кроме усадьбы Четырех сезонов, обычно развлекает себя в свободное время, последовал короткий ответ:

— Тренируюсь.

Чжэнь Янь не удивился. Он уже успел понять, что его шисюн играть и развлекаться совершенно не умел, и утверждал, что не любил — хотя в это было трудно поверить тому, кто уже не раз подбивал его на всякие шалости. Лиха беда начало: стоило Чжоу Цзышу растормошить, как в нем пробуждался дремавший где-то в глубине души озорной лисенок, и оба проказника колобродили уже вместе, причем Цзышу, как старший, еще и первым рвался получать наказание за все их совместные выходки.

Каждый раз, уходя из усадьбы, Чжэнь Яня мучила мысль о том, как скучно его шисюн проводит такое ценное время отдыха, и наконец — спустя немало времени — наступил день, когда он отказался с этим смириться.

— Это несправедливо! Если выходной, нужно отдыхать. А раз тебе некуда пойти — пошли со мной к маме и папе.

У Чжоу Цзышу на щеках вспыхнул румянец, и он отвел взгляд.

— Как ты можешь звать меня, не спросив у них разрешения? А вдруг они не захотят меня видеть?

— Захотят! Я уже говорил им о тебе, ты им обязательно понравишься, — заявил Чжэнь Янь убежденно. И они отправились к подножию горы вместе.

В маленьком доме за лекарской лавкой в те вечера, когда сын возвращался домой, было особенно уютно. Отец улыбался, мать выставляла к столу самые вкусные и любимые блюда. Чжоу Цзышу приняли с распростертыми объятиями. Чжэнь Янь оказался прав: его шисюн, такой сдержанный и серьезный, очень понравился родителям, и они, конечно, не могли не поставить его сыну в пример, но от этого не было ни капельки обидно. Чжэнь Янь кивал, улыбался и обещал брать во всем с шисюна пример, а под столом нащупал его руку и обрадовался, ощутив крепкое ответное пожатие.

— Высокие горы и бегущая вода — задушевного друга, понимающего музыку, сложно сыскать[1], — проговорил отец, глядя на обоих мальчишек, и Чжэнь Янь подумал с затаенной радостью: «А у меня он есть. Задушевный друг, моя родная душа».

***


От позднего вызова в покои Хозяина Долины Вэнь Кэсин не ждал ничего хорошего. Не раз и не два он сам приводил сюда юношей для утех, но ни красота, ни юная прелесть не помогали им задержаться на ложе Хозяина надолго: потешившись ими вдоволь, он либо дарил их в качестве наложников своим приближенным, либо убивал, если посмели чем-то его прогневать.
Вэнь Кэсин прекрасно понимал значение всех тех взглядов, которыми Хозяин Долины с некоторых пор стал окидывать его уже по-мужски развившуюся и окрепшую фигуру, и это его вовсе не радовало. Чтобы свершить свою месть, ему надо было стать сильнейшим и продвинуться в иерархии Призраков как можно выше, а это будет совершенно невозможно, если его опустят до положения наложника. Но если сопротивляться слишком настойчиво, то можно вместо невинности потерять жизнь, а он должен выжить, чтобы отомстить. Еще у него была А-Сян, которая в случае его смерти вновь станет гонимой и бесприютной сиротой. И были сны. О Чжоу Цзышу и о себе самом, не испорченном злобной силой Долины, и о чувстве, которое их связывало и которое было чем-то гораздо бóльшим, чем просто дружба. Ради этого, пусть и призрачного, не существующего в реальности, но согревающего душу чувства, он не может просто сдаться и умереть.

…Развалившись на огромной кровати, Хозяин Долины лениво наблюдал, как Вэнь Кэсин собирает со стола грязную посуду, оставшуюся от позднего ужина.

— Оставь поднос за дверью и возвращайся, — велел он. — Кухонные служанки его заберут.

Выполнив приказ, Вэнь Кэсин почтительно поклонился.

— Какие еще будут распоряжения, Хозяин?

— Подойди ближе, — велел тот, и Вэнь Кэсин сделал маленький шаг вперед, продолжая держаться на безопасном расстоянии и не отводя взгляда от налитых кровью заплывших глаз, рассматривавших его с похотливым интересом. — Ты вырос, А-Син. Вытянулся, раздался в плечах — совсем не похож на того звереныша, которого я когда-то пригрел.

— Хозяин Долины слишком добр к этому Вэню.

— Рад, что ты это понимаешь. Ну же, не стой там как вкопанный. Садись сюда, рядом со мной, — он похлопал по шелковому покрывалу.

— Этот Вэнь не достоин такой чести…

— Садись!

Дальше сопротивляться было бы подозрительно и опасно. Вэнь Кэсин неслышно вздохнул и присел на самый край кровати, и тут же почувствовал тяжесть огромной руки на своем плече.

— Совсем взрослый. Небось уже вовсю заигрываешь с девушками, да? — хохотнул Хозяин Долины. — Как зовут ту малявку, что при тебе живет?

— Гу Сян.

— Она твоя наложница?

Вэнь Кэсина передернуло от сального любопытства в этом вопросе. И одновременно он просчитывал возможные ответы: что лучше защитит А-Сян — правда или ложь? Впрочем, Хозяин Долины девочками не интересовался, поэтому правда вреда не нанесет.

— Она еще слишком мала. Как нераспустившийся бутон сливы — ни цвета, ни аромата. Просто маленькая служаночка, и все…

— Ха-ха. Значит, ты предпочитаешь женщин постарше? То-то вечно крутишься в поместье Владычицы Книги неверных! Она тебе нравится?..

Такого подвоха Вэнь Кэсин не ожидал и на мгновение застыл в растерянности, не зная, что сказать. Тетя Ло была в Десятке сильнейших Призраков одной из самых могущественных. С одной стороны, звание ее фаворита могло избавить его от нежелательного внимания других, с другой — если Хозяин Долины сочтет, что она покусилась на то, что принадлежит ему, ее собственная жизнь окажется в опасности. Нет, он не будет прятаться за ее спиной.

— Она мне как мать, — ответил он, снова не слишком покривив душой. Конечно, он никогда не считал седовласую красавицу-Призрака своей матерью. Никакой Суп забвения не вынудил бы его забыть родителей, и Гу Мяомяо, его мать, часто являлась ему в снах: иногда заботливой и ласковой, какой ее сын помнил ее при жизни, но чаще — окровавленным телом, чья спина совершенной формы была насквозь проткнута копьем. Но тетя Ло была единственной, кто здесь, в Долине, беспокоился о нем, — без нее он поначалу бы просто не выжил и никогда не забывал об этом.

— Значит, еще не было никаких интрижек? Оказывается, ты маленький девственник, — голос Хозяина Долины был непривычно добродушен, а рука протянулась дальше, обхватила Вэнь Кэсина за плечи и потянула к себе. Он вцепился в край кровати, но силы их были явно неравны. — Ну же, не упирайся! Есть вещи куда приятнее женских ласк, и я хочу кое-какие из них показать тебе сегодня вечером. Можешь считать это моей особой к тебе милостью.

Незаметным скользящим движением Вэнь Кэсину удалось вывернуться из вызывавших омерзение объятий, и он отбежал на несколько шагов.

— Не надо. Я не хочу.

Обращенное к нему лицо Хозяина Долины застыло, вмиг превратившись из дружелюбно-добродушного в зловещую угрожающую маску.

— Не хочешь? — обманчиво-мягким тоном, от которого кровь стыла в жилах, спросил он. — Мои прикосновения неприятны тебе?

Вэнь Кэсин с усилием подавил нахлынувшую панику. Разгневать сейчас Хозяина Долины — верный путь к тому, что завтра тетя Ло и А-Сян не найдут даже его костей, чтобы похоронить как полагается.

— Этот недостойный просит прощения. Он был слишком ошеломлен свалившейся на него честью, — опустив глаза, чтобы складнее получалось врать, произнес он. — И боится, что по неопытности и неказистости не сможет послужить Хозяину должным образом и будет в дальнейшем лишен возможности его лицезреть…

— Не бойся, — добродушная улыбка вернулась на мясистые губы, и Вэнь Кэсин неслышно вздохнул с облегчением. Но тут же понял, что оно было преждевременным. — Я научу тебя всему, что тебе требуется знать. Ну, долго ты еще там будешь стоять?

У него не оставалось выбора. Любо смерть, либо… Это не может быть совсем непереносимо. Он выдержал уже столь многое, чтобы получить возможность отомстить, выдержит и это. Вэнь Кэсин сглотнул и сделал маленький шаг вперед. Потом еще один.

Ложась на шелковых простынях, он постарался совершенно очистить свой разум, чтобы прикосновения к телу ощущались бы как нечто, не имеющее к нему отношения, но полностью отрешиться от происходящего не получалось. Тогда он попытался вызвать в памяти какое-нибудь приятное воспоминание, чтобы сосредоточиться на нем, но как назло, ничего подходящего в голову не приходило, да и не так много у него было в жизни событий, которые можно было бы вспомнить без ужаса или отвращения.

Хозяин Долины меж тем оказался умелым любовником, и он никуда не торопился. Погладил переставшего наконец противиться юношу по щеке, пропустил между пальцами мягкие пряди волос, провел по бьющейся на шее жилке. Оттянул ворот верхних и нижних одежд, обнажая ключицы, и прижался губами, вдыхая нежный запах юности. Потом оторвался, окинул взглядом раскинувшуюся перед ним фигурку и приказал:

— Разденься.

Вэнь Кэсин безо всякого изящества стащил с себя одежду, не поднимая глаз. Когда он попытался лечь обратно, две сильные руки удержали его, и Хозяин Долины усадил его себе на колени. Его огромные ладони были шершавыми и огрубевшими от оружия, но с удивительной чуткостью находили именно те места на теле, прикосновения к которым доставляли больше всего удовольствия, и вскоре от этих грубых, но точных ласк Вэнь Кэсин стал коротко постанывать против собственной воли, и вовсе не от боли. Он все еще не хотел поднимать глаз, не хотел смотреть на лицо того, кто навязывал ему свою близость, не хотел связывать с ним ощущение удовольствия, получаемое от этих ласк, и его разум метался в поисках убежища, безопасной гавани, в которой можно было бы спрятаться и перетерпеть то, чего он был не в силах избежать. Он разглядывал вычурные бронзовые застежки одежд Хозяина Долины и подвеску в его бороде, и в памяти вдруг всплыло кружево садов и резное убранство многажды виденной в снах усадьбы Четырех сезонов. Чжоу Цзышу. Вот с кем бы он хотел оказаться в одной постели, стонать в голос под его ласками, выгибаться навстречу его пальцам, проникающим внутрь его тела. Пусть его никогда не существовало на самом деле, ничего не мешает Вэнь Кэсину представлять с собой своего призрачного возлюбленного, чтобы превратить акт осквернения своего тела в занятие любовью.

…Когда, разгоряченного и готового, Хозяин Долины уложил его ничком на благоухающие дорогими благовониями простыни, раздвинул нежные полушария ягодиц и вошел в уже щедро смазанное маслом отверстие, Вэнь Кэсин не сдержал крика. И все время, когда Хозяин двигался в нем в размашистом, жестком темпе, высекая из его тела искры боли, постепенно переходящие в наслаждение, он кричал, а в голове билась одна оставшаяся там ясная мысль: не выдать в крике того, другого имени — которое так хотелось произнести в миг высшего блаженства.

______________________________________________________________________________________________________
Примечания:
[1] 高山流水知音难觅 — описание искренней дружбы и верности друзей, которые понимали друг друга без слов.


6.


Это был один из тех кошмаров, от которых никак не удается пробудиться. Чжэнь Янь кричал, но его горло не издавало ни звука, пытался бороться, но не мог пошевелить и пальцем. Наконец, когда ему уже начало казаться, что он сейчас задохнется от ужаса и умрет, он ощутил на плече твердую и теплую руку.

— Шиди! — позвал его знакомый и любимый голос. — Шиди, проснись!

Чжэнь Янь открыл глаза. Какой-то миг он не мог понять, где находится — испытанный во сне ужас затмевал собой все, — но постепенно кошмары, туманившие ему зрение, немного развеялись, и он разглядел лицо Чжоу Цзышу.

Усадьба Четырех сезонов была красивой и обширной, но не отличалась роскошью. А ученики и вовсе вели простую жизнь, тренируя и закаляя выносливость тела и силу духа, ели грубую пищу и спали в общей комнате на циновках. Поэтому беспокойный сон одного из них не мог остаться незамеченным вторым.

Чжэнь Янь всхлипнул.

— Шисюн! Мне приснилось… приснилось… это было ужасно…

Он приподнялся, сбрасывая одеяло, потянулся к Чжоу Цзышу, присевшему на циновке рядом с ним, обнял за шею и прижался мокрой щекой к плечу. Плечо тут же напряглось.

— Не смей плакать, ты же мужчина! Перестань сейчас же!

Огромным усилием воли Чжэнь Янь сдержал слезы. Хотя они все равно собрались блестящим ободком по кромке нижних век, заставляя причудливо расплываться строгое лицо склонившегося к нему Цзышу.

— Не буду… Мужчины не плачут… Но это было так ужасно!..

Не выдержав, он вновь уткнулся Цзышу в плечо и беззвучно зарыдал, сотрясаясь всем телом. Тот только мученически вздохнул и неловко обнял в ответ, положив ладонь на лопатки, выпирающие под тонкой тканью нижних одежд.

— Ну что такого страшного тебе приснилось?

Постепенно слезы иссякли, и несколько мгновений Чжэнь Янь пытался успокоить тяжелое дыхание. Потом выдавил:

— Не могу… Не могу рассказать… Это слишком стыдно…

Чжоу Цзышу оторвал его от себя и заглянул в лицо.

— Ты же знаешь, что можешь рассказать мне все, — проговорил он с несвойственной ему мягкостью. Полная луна, заглянув в окно, выбелила его фигуру в нижних одеждах и лицо с тонкими, будто выточенными из бледного нефрита чертами, с которого исчезла показная маска ледяной строгости, сменившись беспокойством и исполненным любви сочувствием. Это его звал Чжэнь Янь в кошмаре, который никак не хотел выветриваться из памяти, его хотел обнимать, его тела касаться. Раньше подобные мысли не приходили ему в голову. Они с Чжоу Цзышу были больше, чем друзья, — две половинки одной души, обретшие друг в друге то, чего им обоим не хватало, но что, если между ними будет не только духовная близость?..

Слезы высохли. Из них двоих всегда Чжэнь Янь был тем, кто подбивал на игры и проказы, вот и сейчас он должен сделать первый шаг. Он приблизил лицо вплотную к лицу Чжоу Цзышу и выдохнул:

— Поцелуй меня.

— Что?..

Тут же сердце испуганно трепыхнулось: оттолкнет, посмеется. Но Цзышу только растерянно моргал, и Чжэнь Янь, собрав всю свою смелость, повторил:

— Поцелуй.

В обращенных к нему глазах, формой напоминающих лепестки персика, что-то мелькнуло, что-то темное и первобытное, похожее на то желание, что было во взгляде страшного бородача из кошмара, только теперь оно не пугало. Наоборот, притягивало к себе, затягивало… а губы были такими сладкими, будто медовые соты. И Чжэнь Янь больше не всхлипывал, а лишь коротко стонал ему в рот, и слышал ответные стоны, не вполне понимая, что именно делает, но сердцем чувствуя, что что-то правильное и нужное им обоим.

***


— Этот ничтожный выполнит все в точности, как желает Хозяин…
Переменчивый Призрак попятился, угодливо кланяясь, не отводя глаз от трона, на котором развалился Хозяин Долины. Будто походя мазнул взглядом по сидевшему у ног Хозяина Вэнь Кэсину и вышел, так и не разгибаясь, пока не закрыл за собой дверь. Вэнь Кэсин тут же сделал знак, и две служанки поднесли Хозяину столик, уставленный едой и напитками, юный полуобнаженный танцовщик принялся изгибаться, услаждая взор плавными колыханиями узких бедер и маленьких ягодиц под музыку, которую его товарищ извлекал из сяо, старательно надувая щеки. Во дворце всегда толпилось много народу: Призраки, и сильнейшие, и те, что послабее, крутились тут почти во всякий час дня и ночи, выпрашивая милости и кляузничая на врагов, а по поручениям бегала целая армия слуг. Вэнь Кэсину это всегда казалось недальновидным — ведь с момента основания Долины и до сих пор ни один Хозяин не умер своей смертью, — но он молчал. Кто он, собственно, такой, чтобы давать советы главе всех Призраков Зеленого пика, пусть даже и делит с этим главой ложе?.. Тем более, что мысли о возможной скорой смерти этого главы его нисколько не огорчали. Но он усиленно пытался просчитать все ходы, чтобы получить от этой смерти как можно больше выгоды для себя. И внимательно следил за каждым из Десятки сильнейших Призраков, пытаясь понять, кто из них что замышляет. В том, что замышляют и, возможно, уже давно, у него не было сомнений. Переменчивый — самый среди них сильный — точно не был так прост, каким хотел казаться. Вэнь Кэсин задумался, как бы завести с ним более близкое знакомство. Если убийство Хозяина Долины уже не за горами, он должен быть в курсе этого. Сторожа дерево, зайца не поймать[1].

— Заскучал, А-Син? Или спишь наяву? Утомился ночными забавами?

Рокочущий голос Хозяина Долины прервал его размышления, и Вэнь Кэсин встряхнулся. Нельзя вызывать подозрений.

— Подушка сон о тучке навевает, и некому открыть томление весны[2], — процитировал он с улыбкой, а затем указал на танцора и флейтиста. — Я залюбовался красотой этих двоих, Хозяин. Кого из них вы бы предпочли?

Хозяин причмокнул губами и указал толстым пальцем на танцора.

— Этот мил и неплохо виляет задницей. Что скажешь?

— У Хозяина отменный вкус, — согласился Вэнь Кэсин, но тут же добавил: — Но я бы посоветовал выбрать второго.

— Почему? — спросил Хозяин с неподдельным интересом.

— Он отлично играет на флейте.

После короткого молчания Хозяин захохотал так, что задребезжали тарелки, а танцор на мгновение сбился с ритма.

— Кто бы мог подумать, что малыш А-Син, который когда-то робел на ложе, так хорошо научится разбираться в подобных вещах!

— У него был прекрасный учитель, и он благодарен за науку, — взмахнув ресницами, ответил Вэнь Кэсин. Хозяин, наклонившись, потрепал его по волосам.

— Можешь взять себе флейтиста. Заслужил.

Рот флейтиста действительно оказался будто бы создан для весенних игр; Вэнь Кэсин, держа юношу за голову, направлял его движения, чтобы получить как можно больше удовольствия, но при этом думал о своем.

Близость с Хозяином Долины не повредила его иерархии в мире Призраков, скорее, наоборот. Он остался доверенным лицом, и даже теперь, когда вырос уже настолько, что не соответствовал пристрастиям Хозяина, нередко делил с ним ложе, приводя с собой в качестве компаньонов подходящих юношей. Хозяин доверял ему настолько, что спокойно засыпал в его присутствии после любовных утех; Вэнь Кэсин понимал, что настало время действовать. Но никакой переворот нельзя организовать в одиночку, для него следовало подготовить почву.

Поэтому, когда Хозяин, по очереди испробовав объятия танцора и флейтиста, уснул, разомлев от их ласк, Вэнь Кэсин, обтершись и приведя в порядок собственные одежды, рассчитался с юношами и, выставив их, вышел сам, аккуратно затворив за собой дверь спальни. Начинать следовало с Переменчивого Призрака.

…Сперва, впрочем, разговор не задался.

— Что здесь забыла подстилка Хозяина? — вопросил охранявший покои Переменчивого Призрак с бледной демонической маской на лице, вытащив меч, чтобы преградить Вэнь Кэсину дорогу.

— Разве не все Призраки — лишь прах у ног Хозяина? — поинтересовался Вэнь Кэсин, лениво обмахиваясь веером. — По крайней мере, именно так утверждает твой господин всякий раз, целуя сапог Хозяина. Мне передать ему, что ты с ним не согласен?

— Чтобы что-то ему передать, нужно хотя бы войти внутрь, — встрял второй охранник, также вытащив меч, — а этого ты сделать не сможешь, Безумный Вэнь Кэсин. Лучше уходи.

За маской не видно было довольной усмешки, но она явно чувствовалась в голосе. В другое время привыкший осторожничать Вэнь Кэсин развернулся бы и ушел — но если он уйдет сейчас, потом не сможет заставить себя выслушать. Время выжидать миновало. «Мясо слабого — пища сильного», — говорили в Долине, и отныне Вэнь Кэсин должен продемонстрировать, что он — не слаб.

— И что будет, если я не уйду? — спросил он почти ласково и сделал легкое движение веером. Тот мягко вылетел, чиркнул по горлу первого охранника и вернулся в направившую его руку. Второй охранник мелко задрожал.

— Ты… ты что творишь?

Вэнь Кэсин осмотрел веер, стряхнул каплю крови с его кромки и снова принялся небрежно обмахиваться.

— Так могу я войти? У меня к твоему господину важное дело…

Сражаться боевым веером он научился не так давно. Не в его положении фактического мальчика для утех было открыто носить боевой меч, да и такое оружие, которое можно было бы применять скрытно и иметь при себе, не привлекая лишнего внимания, было ему больше по душе. Какое-то время он думал о том, чтобы носить шляпу с замаскированным в кромке лезвием, но крестьянские соломенные шляпы выглядели слишком убого, по его мнению, и в конце концов он остановил свой выбор на стальном веере. Тот казался изящной безделушкой и удачно дополнял образ утонченного молодого господина, а при должной сноровке владельца в мгновение ока наносил неожиданные и смертельные удары. Сегодня Вэнь Кэсин убедился, что требуемой для этого оружия ловкости он достиг.

Оставшийся в живых Призрак без дальнейших колебаний вложил меч в ножны и распахнул дверь.

— Можете войти… господин Вэнь.

____________________________________________________________________________________________________________________
Примечания:
[1] 守株待兔 shoǔ zhū dài tù — сторожить дерево, ожидая зайца. Надеяться только на подарок судьбы, не пытаясь самостоятельно чего-то добиться.
[2] Хэ Чжу «Возьму четырехструнку».


7.


Любовь между ними казалась такой неожиданной — и такой естественной. Просто все слова, улыбки, взгляды вдруг обрели второй — тайный и истинный — смысл, а казавшаяся раньше обычной братской привязанность — новую глубину. Они все так же днем вместе тренировались и сидели над книгами, а вечерами под покровом темноты сбегали, чтобы, устроившись на крыше в компании кувшина с вином, любоваться луной и обмениваться почти невинными поначалу поцелуями, или слушали в саду пение сверчков, в то время как их руки, будто невзначай, переплетались, или же ослабляли пояса одежд и принимались странствовать по обнаженной коже. Но все еще не решались двигаться дальше.

Тем вечером они устроились на траве в одном из самых своих любимых мест — над обрывом, с которого был виден водопад и надпись «Не покидай»[1]. Развели небольшой костер, чтобы пожарить загодя припасенные лепешки, а пока поздний ужин готовился, передавали друг другу кувшин. Вина в нем уже оставалось мало, только-только смочить губы. Чжоу Цзышу сделал пару глотков, передал кувшин Чжэнь Яню, а когда получил его снова, тот был уже пуст. Он перевернул кувшин, вытрясая из него в рот последние капли, а потом с разочарованным вздохом отбросил в сторону.

— Когда в выходной пойдем в город, надо будет купить еще вина.

Чжэнь Янь отрешенно кивнул. Он обычно болтал без остановки, но сегодня был на редкость молчалив, так что Чжоу Цзышу заволновался и потянулся считать его пульс.

— Ты не заболел?

Чжэнь Янь вырвал руку и отрицательно мотнул головой. Чжоу Цзышу придвинулся ближе к нему, обнял напряженные плечи.

— Опять те сны? Попроси у наставника лекарство для крепкого сна…

Чжэнь Янь вздохнул. Не расслабился полностью, но слегка поддался обнимающим его надежным рукам и зарылся носом в изгиб между шеей и плечом, слегка приоткрытый вырезом рубашки.

— Я уже просил, — проговорил он в этот теплый изгиб. — Стало только хуже. Сны никуда не исчезают, только я сплю так крепко, что не могу сам проснуться…

— Так почему мне сразу не сказал? — возмутился Чжоу Цзышу.

Чжэнь Янь поднял на него глаза. Его шисюн — самый красивый, самый надежный, самый правильный…

— Думаешь, о таком легко рассказывать? — Чжэнь Янь не смог сдержать дрожь в голосе. — Пусть это только сны, но они такие явственные… Я после них чувствую себя грязным. И ведь это мое сердце порождает этот кошмар, значит, это во мне самом что-то не так?..

— Нет! — воскликнул Чжоу Цзышу, потом добавил спокойнее: — Сны бывают разные, и приходят они по разным причинам. Может, ты просто переел за ужином…

— Каждый вечер? Знаешь, — вздохнул Чжэнь Янь, — мне уже вообще кусок в горло не лезет. Думал напиться — вино и то закончилось…

Чжоу Цзышу гладил его по волосам, молчал, очевидно, не зная, что еще сказать. Чжэнь Янь тоже чувствовал себя слегка неловко. С тех пор, как его стали мучать сновидения, в которых он делал и с ним делали немыслимые вещи, глядя на шисюна, он испытывал совсем не целомудренные желания. Что будет, если Чжоу Цзышу догадается, что ему хотелось бы плотской близости?.. Не просто ласк и поцелуев, а того жаркого, грубого и бесстыдного, что происходит под покровом темноты, и о чем не говорят вслух и не пишут в приличных книгах. Чжэнь Янь сказал ему, что чувствовал себя грязным — но это была лишь половина правды. Отец, великий целитель, не раз говорил о том, что практически любой яд может оказаться лекарством, все зависит от дозы и от того, как его применять, и теперь Чжэнь Янь наравне с сильнейшим любовным желанием испытывал все крепнущую уверенность, что от кошмаров его способны излечить только объятия Чжоу Цзышу.

Нежные бережные прикосновения успокаивали. Чжэнь Янь приподнял голову, так что его губы оказались напротив уха Цзышу.

— Знаешь, — прошептал он, — я кажется придумал способ, как от этих снов избавиться… Нужно применить яд в качестве противоядия[2].

— О чем ты? — спросил Чжоу Цзышу так же тихо, но даже в неярком свете костра было видно, как густо покраснело его лицо. Однако взгляда он не отвел и не отодвинулся, когда Чжэнь Янь развернул его голову к себе так, что они теперь смотрели друг другу в глаза с расстояния не больше пары цуней.

— Давай займемся любовью, — просто сказал Чжэнь Янь.

***


Разговор с Переменчивым призраком оказался не слишком приятным, но довольно успешным. Как умный человек, тот прекрасно понимал всю выгоду от того, чтобы иметь союзника прямо в спальне Хозяина Долины, поэтому общий язык они нашли быстро, но всем своим видом Переменчивый показывал, что Вэнь Кэсин не может претендовать на большее, чем быть покорным прислужником нового Хозяина.
«Ну это мы еще посмотрим». Губы Вэнь Кэсина презрительно кривились, когда он возвращался в свою комнату. Потрудиться предстояло серьезно. Он не мог допустить, чтобы власть в Долине просто перешла от одного негодяя к другому: у него были счеты со всеми, кто убил его родителей, а среди них была вся Десятка сильнейших. Убив Хозяина, он не сможет потом проделать то же самое с Переменчивым, если тот займет освободившийся трон, ибо тот, само собой разумеется, будет настороже. Значит, нельзя допускать его — и кого-либо другого — к этому трону. И для этого мало убить Хозяина самому. Надо сделать это настолько жестоко, чтобы ни у кого, видевшего это, и мысли бы не возникло оспорить первенство Вэнь Кэсина, пролить столько крови, чтобы утопить в ней навсегда все сплетни о своем «постельном» прошлом, и вдобавок сделать из этого убийства настолько зрелищное представление, чтобы страшный слух порывом ветра облетел всю Долину, убивая в зародыше любое сопротивление.

Была уже поздняя ночь, а вернее даже, раннее утро, но когда он вошел в свою комнату, А-Сян еще не спала. Она сидела на циновке, обхватив руками колени и опустив на них голову, а ее худенькие плечи то и дело коротко вздрагивали. Вэнь Кэсин вздохнул. У девчонки не оказалось особых талантов к боевым искусствам, и ее меридианы были достаточно узкими, не способными вместить большого количества ци, но он старательно обучил ее всему, чему только мог, и она уже вполне сносно умела постоять за себя в драке. Что же могло случиться такого, что заставило ее рыдать?.. Он присел рядом, обнял за плечи, разворачивая к себе.

— Ну, чего ревешь?

Она тут же уткнулась ему в плечо, и он почувствовал, как по ткани верхних одежд расползается мокрое пятно.

— Нао-нао[3] пропал, — глухо всхлипнула она. — Я везде искала: и на берегу Кровавого пруда, и на горе Ножей[4]… Он никогда так надолго не убегал…

Вэнь Кэсин вздохнул снова. Нао-нао звался щенок, которого подобрала А-Сян и оставила себе, хотя Вэнь Кэсин и был против: хотел уберечь ее от неминуемого огорчения в будущем, ведь в Долине Призраков нельзя безнаказанно о ком-то заботиться и проявлять доброту, если не способен убить каждого, кто посмеет покуситься на предмет этой заботы.

— Я тебе говорил. Я тебя предупреждал. — И так как она продолжала всхлипывать, подпустил больше холода в голос: — А ну подними голову.

Вэнь Кэсин вытащил из рукава платок и с силой отер ей щеки и нос.

— Твоего Нао-нао уже давно сварили и съели. Ты и нашла его тогда скорее всего потому, что он сбежал, прежде чем его сунули в котел. Судьбу не изменишь…

— Ты тоже меня нашел, — прошептала она, подняв на него покрасневшие глаза. — В речке, ты рассказывал…

— Ага. — Эту легенду, заодно объясняющую происхождение ее имени[5], он рассказал, когда А-Сян подросла настолько, чтобы задавать естественные детские вопросы: откуда она взялась и где ее папа и мама. — Вышел как-то поутру рыбки к обеду поймать, гляжу, корзина плывет. Думал, это мне боги еды послали, вытащил корзину на берег, открыл крышку — а там ты была. Надо было тебя съесть прямо тогда, а не воспитывать, — он сделал страшное лицо, но А-Сян, привыкшая к тому, что он постоянно рассказывает всякие небылицы, и не подумала испугаться.

— Я так хотела тоже сделать кому-нибудь что-то хорошее…

— Дура, — отрезал он, хотя сердце при этих словах сжалось. С него пример брала, глупышка. Он уже даже не мог сосчитать, сколько раз ему приходилось защищать ее всеми способами, и силой, и хитростью, чтобы ее не изнасиловали и не убили. В Долину ссылали преступников всех мастей, и срывателей цветов[6] здесь водилось немало, да и любители полакомиться человечиной тоже встречались. — Чем лить слезы, лучше тренируйся больше. Не с твоими способностями, конечно, достигнуть высот, но хотя бы меня не позорь. И пора бы тебе подобрать оружие по руке…

— Тетя Ло сказала, что у меня неплохо получается управляться с хлыстом, — сказала А-Сян с гордостью, слезы уже высохли. Она никогда долго не погружалась в переживание неприятностей, ее жизнелюбие и жизнестойкость он особенно любил.

— Отлично. Значит, подыщем тебе подходящий хлыст.

Заняться этим он решил прямо завтра, не жалея чернил[7], — во время переворота будет уже не до того.

…Ло Фумэн подготовилась к их приходу — не успел Вэнь Кэсин открыть рот, как она сделала знак прислуживавшей ей девушке, и через пару щелчков пальцами[8] перед ними выложили несколько плетей и хлыстов, коротких и длинных, со вставками из металла и бамбука. Среди них даже затесалась монашеская метелка из конского хвоста. Вэнь Кэсин оглядел их все и вложил в руку А-Сян короткий пятизвенный цзебянь[9].

— Пробуй.

Выбор подходящего оружия занял все утро: отбивая поочередно атаки Вэнь Кэсина и тетушки Ло, которые вооружились палками размером с короткий меч, А-Сян выписывала хлыстами круги и восьмерки, чередовала стреляющие и рубящие удары, училась резко менять траекторию удара, закручивая цепь вокруг руки или ноги. А-Сян была маленькой и легкой, ее преимущество было в подвижности и, в конце концов Вэнь Кэсин подобрал ей обычный длинный хлыст с бамбуковыми вставками и тяжелым наконечником, способным при хорошей скорости пробить и доспех, и тело под ним, и кости.

Позже, когда они сели отдохнуть, служанки принесли чай. Тетушка Ло погладила А-Сян по голове:

— Ты делаешь успехи, — а потом, нахмурившись, взглянула на Вэнь Кэсина:

— Девочка уже совсем выросла, а все еще ходит в своих детских одежках. Куда ты смотришь?

Вэнь Кэсин виновато повел плечом.

— Я бы нарядил ее в лучший шелк, тетушка Ло, но решил, что лучше не привлекать излишнего внимания. Пока она носит детскую одежду, кажется ребенком, а не взрослой девушкой. Пусть сначала овладеет своим хлыстом получше, я не всегда буду рядом, чтобы ее защитить…

— Кстати об этом, — тетя Ло поднесла к губам чашечку, отставив мизинец с длинным ногтем в золотом футляре. — В качестве кого ты собираешься оставить при себе А-Сян теперь, когда она подросла? Если назовешь ее своей наложницей, тебе не поверят — ведь, прости меня за откровенность, А-Син, все уже знают, что ты любишь принимать гостей на заднем дворе[10].

— Я и цветы на заднем дворе люблю срывать[11], — фыркнул Вэнь Кэсин. Хотя близость с Хозяином Долины не была особенно болезненной, а временами даже очень приятной, он уже дал себе слово: как только все закончится, как только он разделается с Хозяином, как и с остальными убийцами своих родителей, никогда и никто больше не будет владеть им таким образом. Отныне он на ложе сам будет тем, кто мечет стрелы в медный таз…

Тетушка Ло пропустила его фривольную реплику мимо ушей.

— Я могу взять А-Сян к себе: среди моих девушек ей ничего не будет грозить, — предложила она, но тут же последовало двойное:

— Нет!

Выпалив это, Вэнь Кэсин смущенно покосился на нее:

— Ты же не обиделась, тетушка Ло? Твое предложение на редкость щедрое, но просто я уже привык к тому, что А-Сян всегда под боком…

Обычно сыпавший словами без запинки, он вдруг осекся, пытаясь сам для себя уяснить, почему так испугался того, что несносную девчонку, которая ему самому временами казалась лишь тягостной обузой, отнимут у него. А-Сян таких затруднений не испытывала. Она соскользнула с сидения и опустилась на колени.

— Тетушка Ло, простите, но я хочу остаться со старшим братиком… Я… могла бы быть его личной служанкой. Я все умею — готовить, стирать, полы мыть… Я уже и так это делаю…

Вэнь Кэсин вздохнул. Делала, и не раз, и он ей выговаривал за это, потому что как раз не хотел превращать девчонку в служанку. Но, похоже, это был единственный выход… Хотя Ло Фумэн, кажется, так не считала.

— Чтобы иметь служанку, он сам должен быть рангом повыше постельного мальчика при Хозяине Долины, — резко сказала она.

Вэнь Кэсин доверял ей и потом ответил, глядя прямо в глаза:

— Скоро это переменится.

Встретив его взгляд, она лишь сдержанно кивнула, показывая, что поняла. И он добавил:

— Но пока… На пару дней, тетушка Ло, примите все же А-Сян к себе. Так я не буду беспокоиться хотя бы о том, в безопасности ли она…

Ло Фумэн в знак согласия медленно опустила длинные ресницы.

__________________________________________________________________________________________________________
Примечания:
[1] Буквальный перевод надписи из дорамы: «Не думай уезжать назад».
[2] 以毒攻毒 yǐ dú gōng dú применять яд в качестве противоядия; клин клином вышибать.
[3] С кит. своенравный, непослушный.
[4] Автор дал элементам ландшафта Долины Призраков наименования частей китайской преисподней Диюя.
[5] 湘 - Сян/Сянцзян - река в провинции Хунань.
[6] Насильников.
[7] 惜墨如金 xī mò rú jīn все никак не сесть за перо, чернила на вес золота; жалеть чернил, откладывать в долгий ящик.
[8] 一弹指 yī tán zhǐ один щелчок пальцами — 10 секунд.
[9] 節鞭, пиньинь jiē biān, буквально: «секционная плеть».
[10] Заниматься анальным сексом в пассивной позиции.
[11] Быть в активной позиции.


8.


Они вернулись в усадьбу крадучись, будто боялись, что кто-то может их поймать посреди ночи и помешать сделать то, что они уже твердо вознамерились совершить. Чжоу Цзышу направился было прямо в их комнату, но Чжэнь Янь дернул его за рукав и знаком попросил подождать. Легкой тенью скользнув в сторону кухни, он вернулся с бутылочкой масла, на котором госпожа Цинь обычно жарила рис и сдабривала овощи, и лишь лукаво, с предвкушением улыбнулся, когда Чжоу Цзышу спросил:

— Зачем это?..

— Пригодится. Точно говорю! — О том, что масло им обязательно понадобится, Чжэнь Янь знал из своих кошмаров, но почему-то думать об этом сейчас вовсе не было тягостно. — Пошли, ну!

Они на цыпочках прокрались мимо спальни наставника в свою комнату, задвинули плотно двери — лампу, по обоюдному молчаливому согласию, зажигать не стали: в окно ярко светила луна, этого света должно было хватить с лихвой, — и застыли, разглядывая друг друга жадными глазами, словно каждый вновь боялся сделать первый шаг. Чжэнь Янь первый стряхнул с себя оцепенение. Быстро развязав свой пояс, он отбросил его куда-то в сторону, изогнулся, стаскивая с себя чжицзюй, и остался в белых нижних одеждах, подчеркивавших хрупкость его фигуры и почти светившихся в лучах луны. Пока Чжоу Цзышу, потрясенный этим зрелищем, пожирал его взглядом, Чжэнь Янь быстро шагнул вплотную к нему и сдернул с него пояс.

— Ну же, шисюн! Не спи! Мне что, делать за тебя всю работу?..

Растеребив его одежду, он запустил руки под все ее слои, жадно касаясь тела, и тогда Чжоу Цзышу тоже наконец отмер. Притиснул к себе, ткнулся ртом в губы, промазал, попав куда-то в подбородок: Чжэнь Янь за последние недели обогнал его в росте. Они принялись раздевать друг друга, торопливо, путаясь в узлах и складках, не переставая исступленно целоваться. Когда вся одежда оказалась сброшена — куда, никого из них в тот момент совсем не интересовало, — поцелуи стали голоднее, жарче, глубже, на грани укусов, оставляющих следы на шее и плечах, в то время как пальцы сминали кожу на лопатках и пояснице.

Наконец, руки Цзышу спустились ниже, к аккуратным округлостям маленьких ягодиц, каждая из которых легла в ладони как влитая, и он слегка развел их в стороны, все еще немного осторожничая. Чжэнь Янь не испытывал подобных колебаний, повторяя эти движения, — пальцы его были напористы, почти агрессивны. На тонкой коже Цзышу после наверняка останутся синяки, но эта мысль только сильнее возбуждала. Он скосил глаза вниз, туда, где его напряженный, стоящий колом член терся о такой же возбужденный член Чжоу Цзышу: от этого зрелища подогнулись ноги, и Чжэнь Янь всей тяжестью повис на Цзышу, утягивая вниз. Они свалились на циновки, не переставая целоваться, тискаться и тщетно пытаясь понять, где чьи руки и ноги. Наконец, когда комната вокруг них обрела подобие равновесия, Чжэнь Янь оказался лежащим на спине, с раскинутыми ногами и руками, а Цзышу — сверху, плотно прижимаясь к нему животом и бедрами.

Вдруг испугавшись, что своей возней они опрокинули или разбили склянку с маслом, Чжэнь Янь, пошарив рукой по вороху сброшенной одежды, нашел на ощупь свой чжицзюй.

— Достань из рукава флакон.

Когда Цзышу вложил ему в руку склянку, он открыл зубами плотно притертую крышку, понюхал, почувствовав пряный запах кунжута, от которого тихонько заурчало в животе.

— Дай мне свою руку.

Цзышу послушался, и Чжэнь Янь плеснул ему на ладонь немного масла.

— Давай, подготовь меня и себя.

— Ты точно хочешь — так? — засомневался Чжоу Цзышу. Он приподнялся на локте, и даже в темноте было видно его встревоженное лицо. Чжэнь Янь широко улыбнулся.

— Хочу, конечно хочу! До тебя медленно доходит, шисюн, раз ты этого еще не понял!

— Я имею в виду, те сны… — начал было Цзышу и замолчал, видимо, укоряя себя за то, что напомнил о таком, но Чжэнь Янь под ним лишь фыркнул и вновь потянул его вниз.

— К яогуаям[1] все сны! С тобой — это же совсем другое. Давай же, А-Шу, не застывай, как деревянный петух![2]

И, видя, что Цзышу все еще немного сомневается, продолжил чуть рассерженно:

— Ну хорошо же, ты сам напросился!

Он изогнулся всем телом, притискиваясь к Чжоу Цзышу еще теснее, вжимаясь пахом в пах, а руки положил ему на грудь, на этот раз не с агрессивным напором, а едва касаясь, будто ивовый пух под дуновением ветра. Это стало последней каплей: Цзышу застонал, впился губами в подставленные губы, потом наскоро провел замасленной ладонью по своему члену, оторвался от поцелуя, чтобы вылить на ладонь больше масла, и на этот раз просунул руку между их телами, ища и находя ложбинку между ягодиц и скрытое там отверстие.

Сначала палец вошел свободно в горячее нутро почти на целую фалангу, но вдруг Чжэнь Янь резко сжался, выталкивая его из себя.

— Не бойся, — Цзышу осторожно помассировал края почти неразличимого теперь наощупь отверстия.

— Я не боюсь! — Чжэнь Янь сказал это чуть громче, чем нужно, пытаясь заставить себя расслабиться. — Никакие сны не будут мной управлять. Давай сильнее, А-Шу, не нежничай!

И он попытался сам насадиться на промасленный палец, стиснув зубы от усилия. Он был готов превозмочь даже боль, но Чжоу Цзышу тут же убрал руку, сел на пятки и потянул его себе на колени.

— Нет, прекрати! — Обнял за плечи и прижал к себе, не давая вырваться, и прошептал на ухо: — Не надо, шиди, мы попробуем по-другому.

Чжэнь Янь замер. В его снах было и по-другому: тот, в кого он там превращался, брал юношей, продающих свою любовь и тело. Но Чжэнь Янь не мог представить на их месте своего шисюна.

— Как — по-другому?

— Вот так.

Чжоу Цзышу выпустил его из объятий, опустился спиной на циновку, развел широко ноги и ввел кончик все еще скользкого от масла пальца в себя. Улыбнулся — видя, как расширились в изумлении глаза Чжэнь Яня и приоткрылся рот.

— Больно? — с тревогой спросил тот, на что последовал немедленный ответ:

— Нет. Не больно и не страшно.

— Ты же старше. Неужели ты хочешь…

— Вот именно, я старше. Поэтому должен заботиться о тебе.

Чжэнь Янь сглотнул.

— Ты не должен, если не хочешь.

— Хочу, — поправился Чжоу Цзышу, — хочу заботиться о тебе.

Чжэнь Янь посмотрел на него долгим взглядом, потом кивнул, и на губах его расцвела улыбка.

— Я тоже хочу позаботиться о тебе. Давай я, — он ласково вынул из ладони Чжоу Цзышу флакон, плеснул в ладонь все, что там осталось, отбросив затем пустую склянку в сторону. Потом отвел в сторону руку Цзышу, заменив его палец своим. Сосредоточившись, он нежно и старательно массировал узкий вход, продвигаясь вглубь совсем по чуть-чуть, и чувствуя, как Цзышу постепенно расслабляется под этой осторожной лаской, когда тот вдруг схватил его за запястье и толкнул в себя сильнее.

— Мы так и до утра не управимся, — прошептал Чжоу Цзышу с усмешкой. — Не спи, шиди. Или я настолько непривлекателен, что ты передумал?

Чжэнь Янь смотрел на него, переполняемый огромной нежностью.

— А-Шу, ты — само совершенство, — и добавил с ноткой беспокойства в голосе: — Тебе правда не больно?

После подтверждающего кивка он улыбнулся.

— Тогда держись.

К первому пальцу он добавил второй, зная, что это будет ощущаться куда сильнее и ярче, и, уже не боясь причинить боль, принялся безостановочно двигать ими взад-вперед, разводил в стороны, насколько позволяла сжимавшая их тугая плоть, ощупывал эту плоть изнутри, ища тот крохотный бугорок, от нажатия на который по всему телу словно бы разлетались искры пламени, как он помнил по собственным снам. И когда его поиск увенчался успехом, Цзышу задрожал всем телом и прошептал прерывающимся голосом, переходящим в стон:

— Что это было?

— Самое приятное, — вкрадчиво прошептал в ответ Чжэнь Янь, добавив третий палец к первым двум и не в силах оторвать взгляд от искаженного возбуждением лица Цзышу. Тот стонал, кусая губы, чтобы не сорваться на крик, толкался, насаживаясь на пальцы сам, шарил руками вокруг, ища, за что бы ухватиться, чтобы дать своему телу хоть какую-то опору в этом зыбком мареве наслаждения. Чжэнь Янь с упоением ловил каждый звук, который издавало его горло, потом положил вторую руку на его член и стал двигать ею в такт пальцам. Цзышу не смог продержаться долго — не прошло и десяти вздохов, как он излился в ласкающую его руку и, обмякнув, раскинулся на циновке. Поднеся испачканную семенем ладонь к лицу, Чжэнь Янь вдохнул густой запах и, найдя его приятным, лизнул. Вкус тоже оказался приятным — солоноватый, с оттенком миндаля, и, заметив, что Чжоу Цзышу смотрит на него сквозь полуприкрытые веки, он длинными медленными движениями языка тщательно вылизал всю ладонь. Потом улегся рядом и забросил на него ногу и руку, прижимаясь все еще твердым возбужденным членом.

— Я теперь понимаю, что имеют в виду поэты, когда говорят, что в моменты любви «дух возносится до небес», — произнес Чжоу Цзышу, а, помолчав, добавил:

— Ты так и не вошел в меня… Почему?

— Залюбовался тем, насколько ты прекрасен, когда стонешь под моими ласками, — прошептал Чжэнь Янь, уткнувшись ему в затылок. — До утра еще далеко, А-Шу, ты же не против повторить еще раз?

— Давай.

Цзышу повернул голову, и Чжэнь Янь тут же закрыл его искусанные алые губы поцелуем. Нет, это было совсем не похоже ни на какие сны. Эта любовь и это счастье — только для них двоих, и на небеса в следующий раз они вознесутся вместе.

***


Резня началась под утро, в самый глухой час перед рассветом, когда темнота сгущается сильнее, смолкают птицы, и усталость смаривает даже самых неутомимых кутил и развратников. Вэнь Кэсин, как и было договорено между ним и Переменчивым Призраком, оставил незапертой дверь черного хода, и теперь наблюдал с возвышения, как Переменчивый и его клика бились с сонными охранниками. Впрочем, так как Хозяин Долины отбирал в свою охрану лучших из лучших, бой так или иначе шел практически на равных. Сам Хозяин спал, утомившись после постельных утех и обильных возлияний. Мальчиков, с которыми он развлекался, Вэнь Кэсин уже выставил вон, чтобы они не мешались — и не погибли случайно в предстоящей схватке. Он не собирался самолично будить Хозяина: тот бы не дожил до своих лет, если бы не умел спать чутко, даже будучи мертвецки пьяным, поэтому скоро звон стали дойдет до его ушей, он проснется и придет сюда сам. Чтобы убийство было зрелищным, надо правильно выбрать декорации — ни в коем случае не в спальне, где они были бы наедине. Возвышение вокруг трона — вот самое подходящее место. Все сражавшиеся то и дело бросали алчные взгляды на этот трон: каждый видел на нем себя. Что ж, сегодня ночью они узнают, кому на самом деле он предназначен.
Заметив у трона тонкую фигуру в белых домашних одеждах, один из Призраков выпрямился.

— Эй, парень! — выкрикнул он звучащим гнусаво голосом, так как лицо закрывала призрачная маска. — Готовься! Ты грел постель бывшему Хозяину, а скоро будешь развлекать нас всех!

Вэнь Кэсин не видел его лица и не мог узнать, кто это был, но в этом уже не было необходимости. Время таиться и запоминать лица и прозвища должников прошло; наступила пора платить по счетам. Еле заметным движением запястья он отправил в полет свой веер — Призрак схватился за горло и стал медленно оседать на пол, между его пальцев брызнули алые струйки. Увидев это, к Вэнь Кэсину бросились сразу трое или четверо. Он даже не стал вникать, к какому отряду они принадлежат — Переменчивого Призрака или Хозяина Долины. Коснувшись летящего к нему веера потоком ци, он переменил его траекторию — и нападавшие упали замертво, не успев забраться на помост.

— Кэсин! — крикнул ему Переменчивый Призрак из гущи схватки. — Что ты творишь? На чьей ты стороне в конце концов?

Вэнь Кэсин поймал веер и принялся обмахиваться, пряча усмешку. Тяжелые шаги за спиной избавили его от необходимости отвечать. Хозяин Долины вышел к сражавшимся в чем спал — простых штанах и распахнутой на груди рубашке, босиком — и с мечом в руке. Окинул взглядом налитых кровью глаз огромный тронный зал, в котором толпа Призраков рубилась не на жизнь, а на смерть, выцепил из общей массы зеленую накидку Переменчивого Призрака.

— Предатель! — прорычал он. — Что ж, ты сам напросился! Живым ты сегодня отсюда не уйдешь.

Направляясь к сражающимся, он широким шагом прошел мимо Вэнь Кэсина, даже не удостоив того взглядом. То ли безоглядно доверял, то ли не считал сколько-либо значимой величиной. Вэнь Кэсин усмехнулся, опустил веер и легонько чиркнул сзади по голым щиколоткам, перерезая сухожилия. Грохот падающего тела смешался с ревом:

— А-Син!

Вэнь Кэсин не отвлекался ни на мгновение. Хозяин Долины хотя и лишился возможности применить большую часть своих боевых навыков, все еще мог сопротивляться, а для задуманного зрелища требовалось, чтобы жертва была жива, но полностью беспомощна. Поэтому с молниеносной скоростью он наклонился к упавшему и коснулся его акупунктурных точек. Теперь Хозяин Долины был полностью обездвижен.

— Что ты… — прохрипел он еле слышно, так как челюсть и язык уже почти ему не повиновались, — собираешься делать? Что посулил тебе этот предатель Переменчивый, что ты продался ему?

— Ничего, — мягко ответил Вэнь Кэсин, поигрывая веером, — и я не на его стороне. Я на своей собственной.

Все же этот человек был очень силен — даже с заблокированными меридианами он пытался сопротивляться.

— Ты забыл, — выдавил он из себя, с очевидным усилием проталкивая слова, — что я сохранил тебе жизнь? Вырастил, обучил… приблизил к себе…

— Я ничего не забыл. — Лицо Вэнь Кэсина закаменело в страшной улыбке: он мог видеть ее отражение в обращенных к нему глазах. — Я всему веду счет. И сегодня я воздам за всю твою заботу, Хозяин, сполна.

Несколько взмахов веером — и от штанов и рубашки остались одни лохмотья, которые Вэнь Кэсин смахнул в сторону, чтобы не мешали. Пинком раздвинул безвольно лежащие ноги в стороны. Сделал два аккуратных круговых надреза чуть выше щиколоток. В обращенном на него взгляде теперь уже бывшего Хозяина Долины все еще было больше непонимания, чем муки. Но когда Вэнь Кэсин провел кончиком веера вдоль внутренней поверхности бедер, обойдя пах, и стал снимать кожу с ног неторопливыми стягивающими движениями, помогая себе веером, его жертва взвыла от боли.

Этот вой, усиленный эхом от стен и потолка, быстро перекрыл все остальные звуки в огромном зале. Вэнь Кэсину никогда еще не доводилось снимать кожу с живого человека — он тренировался на лисах и волках, да и тех сперва убивал, — и этот процесс оказался еще более длительным и трудоемким. Тащить кожу приходилось двумя руками, хватаясь то за ободранные бока, то за обнаженное мясо на месте живота и спины. К тому времени, когда работа была закончена, он сам был в крови весь, с головы до ног. Смертный вопль того, кто еще недавно был повелителем всех Призраков Долины, а ныне стал самым настоящим призраком на пути к мосту Найхэ[3], наконец стих, и в тронном зале повисла абсолютная, мертвая тишина. Все замерли; взоры всех живых были обращены на Вэнь Кэсина, и мертвые тоже, казалось, следили за ним остекленевшими глазами. Он поднял над головой окровавленный шмат кожи, взмахнул им как флагом и швырнул в эту толпу. Она колыхнулась, раздаваясь в стороны: убийцы, насильники и воры в страхе шарахнулись от дела его рук.

— Отныне я — ваш повелитель! — вскричал Вэнь Кэсин, и эхо разнесло его слова, как чуть раньше разносило крики боли предыдущего Хозяина Долины.

Переменчивый Призрак, мгновенно оценив изменившийся расклад, опустился на колени первым. За ним последовали другие — через пару вздохов перед Вэнь Кэсином было море склоненных голов. Не воспротивился никто.

…Часом позже он остался в огромном дворце один, выставив оттуда всех: и пришедших с Переменчивым Призраков, и охрану, и слуг. Кровавые разводы на стенах и полу можно будет оттереть завтра. Вэнь Кэсин никогда не допустит ту же ошибку, что и бывший Хозяин Долины: не приблизит к себе никого из тех, кому не доверяет — то есть вообще никого, кроме А-Сян, а она вернется от Ло Фумэн только завтра. Остаток этой кровавой ночи он проведет сам с собой.

Он отомстил, души его родителей обрели спокойствие в посмертии и перерождении. Он должен был чувствовать торжество, упоение, радость — осуществилось то, о чем он мечтал с того мига, как попал в Долину. Он и чувствовал — в тот миг, когда свершал свою месть, но теперь та пьяная радость схлынула мутной пеной, взамен принеся опустошение. Некстати вдруг вспомнился приснившийся прошлой ночью сон, в котором он, невинный и чистый сердцем, каким он в этой реальности не был и уже никогда не будет, любил такого же невинного прекрасного юношу. Что бы сказал тот Чжоу Цзышу, из его сна, о том, каким Вэнь Кэсин был на самом деле?..

Ответ на этот вопрос он знал. А еще знал, где у бывшего Хозяина Долины хранилось вино. Когда лучи утреннего солнца пробились сквозь ставни, он успел прикончить три кувшина. Вернувшаяся А-Сян, ругаясь и причитая попеременно, отобрала у него четвертый кувшин, стащила с него ставшую твердой от засохшей крови одежду, вытерла потеки рвоты с лица и уложила в постель. Он так и уснул, сжимая ее руку и мечтая больше никогда не видеть снов.

___________________________________________________________________________________________________________________
Примечания:
[1] Нечистая сила.
[2] 呆若木鸡 dāi ruò mù jī («застыть как деревянный петух»), иероглиф несёт смысл «неподвижный», «окаменелый». Выражение в целом означает отупеть, обалдеть; стоять как бревно; стоять истуканом.
[3] Найхэ-цяо (奈何橋), «Мост беспомощности», который должна пересечь каждая душа перед входом в подземный мир.


9.


Чжэнь Янь шел по тропинке между сливовыми деревьями. Они уже отцвели, но красота сада все равно поражала воображение — он был прекрасен в каждое время года. Горный воздух, по-прежнему кристально-прозрачный и изумительно свежий, хотелось вдыхать жадно, полной грудью. Если бы им можно было надышаться впрок, Чжэнь Янь сделал бы так перед своим отъездом. Хоть и отсутствовал в усадьбе Четырех сезонов довольно долго, он не забыл ни единого штриха из ее красоты, ни дерева, ни камня у тропинки. Вокруг пока не было ни души, кроме резвящихся в кустах кроликов, но за все время, пока он обучался в усадьбе, наставник Цинь принял не так уж много учеников, и все они наверняка целый день были заняты тренировками и различными поручениями. Хотя в глубине души Чжэнь Янь надеялся, что новый хозяин усадьбы точно почувствует его приезд и выйдет встречать. Ничего, зато теперь у него есть повод любовно побранить своего А-Шу — тот наверняка сочтет себя виноватым, и Чжэнь Янь сможет у него выпросить все, что захочет. Например, забросить все свои дела и провести вдвоем весь день, который потом плавно перейдет в страстную ночь… Чжэнь Янь широко улыбнулся.

На самом деле их обучение завершилось еще два года назад. Его окончание было омрачено печальным событием: от внезапной болезни скончался наставник. Чжоу Цзышу, принявший на себя обязанности главы школы и хозяина усадьбы, был еще слишком молод для свалившейся на него ответственности, поэтому и для него, и для всей усадьбы наступили непростые времена. Чжэнь Янь должен был быть с ним — он и собирался остаться рядом с ним и помогать во всех делах, но со смертью наставника положение его родителей, живших в ближайшем к усадьбе городке, тоже стало шатким. Семью Чжэнь в цзянху продолжали разыскивать, и когда Чжэнь Жуюй и Гу Мяомяо узнали, что в городке появились подозрительные, расспрашивающие о них люди, то, хотя и научились от Цинь Хуайчжана азам маскировки, предпочли уехать подальше. Чжэнь Янь поехал с ними. Сначала он рассчитывал вернуться, как только поможет родителям обосноваться на новом месте, однако поиски для них безопасного обиталища затянулись, и то, что предполагалось краткой отлучкой, стало долгой разлукой. Но теперь, наконец, родители были надежно устроены и все дела улажены, и он вернулся — надолго; он надеялся, навсегда.

Вот и ворота — интересно, почему его еще не встречают?.. Вся усадьба была напичкана различными устройствами, разработанными в Драконьей Бездне и предназначенными как для ведения боя, так и для слежки за потенциальным противником, так что не заметить его приближения загодя обитатели усадьбы могли только при полном небрежении своими обязанностями. Совсем, видать, А-Шу не справляется без своего шиди!..

Он толкнул створку — она казалась не заперта и даже слегка приоткрыта, — вошел внутрь и остановился, с немым изумлением оглядывая совершенно пустой двор. Хотя учеников в усадьбе было немного, в светлое время суток всегда кто-то из них тренировался во дворе, и полное отсутствие людей казалось странным.

— А-Шу! Где тебя демоны носят? — Чжэнь Янь прошелся по двору, заглядывая в потаенные уголки, где они любили прятаться, когда были детьми, — хотя, конечно, вряд ли взрослый Чжоу Цзышу стал бы его так разыгрывать. Потом вошел в дом. Главный зал, комнаты учеников, кухня — везде царил образцовый порядок, но обитателей не было. — Эй, где все? Что у вас тут случилось, заколдовали вас, что ли?..

Чжэнь Янь провел пальцем по поверхности стола, за которым обычно сидел их наставник, а после его смерти — Чжоу Цзышу. На пальце остался тонкий след пыли. Людей в доме явно не было уже какое-то время. Может, конечно, ученики все вместе с наставником отправились в город. Вдруг там сейчас какой-то большой праздник?..

Поблуждав еще немного по опустевшей усадьбе, Чжэнь Янь все-таки решил спуститься в городок у подножия горы и порасспрашивать там. Неясная тревога притушила в нем радость от возвращения: хотя явных поводов для волнения еще не было, пока он шел по залитому ярким закатным солнцем цветущему саду, ему все время чудилось курлыканье журавля и вой ветра[1].

В городке он прямиком направился к единственной там гостинице: кроме новостей о школе Четырех сезонов ему нужен был ужин и ночлег. На улицах городка царило обычное вечернее оживление, когда все лавки и мастерские закрываются, а хозяева и работники спешат закончить дела и присоединиться за столом к своим семьям. Не похоже на праздник. И никого вокруг, кто бы хоть отдаленно напоминал их с Чжоу Цзышу соучеников.

Все же Чжэнь Яню удалось скрыть нарастающую тревогу. Он мило поболтал с хозяином гостиницы о ничего не значащих пустяках вроде погоды и местной кухни, как обычный путешественник, заказал на ужин курицу с орешками, которую тот нахваливал, и кувшин лучшего вина, пригласил распить с ним по чаше и только потом поинтересовался небрежным тоном:

— По дороге сюда я миновал большую усадьбу, вроде бы она называлась Четыре сезона. В цзянху ходит множество слухов о боевых искусствах школы Четырех сезонов, но как говорится, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, поэтому хотел я завернуть туда, чтобы взглянуть на их чудесное искусство одним глазком. Но почему-то не застал в усадьбе ни одного человека. Не знаете ли, уважаемый хозяин, что там случилось?

Лицо хозяина сразу же приняло нечитаемое выражение.

— Этот недостойный человек маленький, — забубнил он, отведя глаза в сторону, — ни о каких боевых школах и слыхом не слыхивал…

Он оперся руками о стол, чтобы подняться, но Чжэнь Янь быстро накрыл его руку своей, незаметно подпихнув в ладонь кусочек серебра.

— Я тоже человек маленький, — с улыбкой произнес он. — У таких людей, как мы с вами, скучная жизнь: все дела, заботы о пропитании для себя и своего семейства, и так до самой смерти. Иногда хочется и отвлечься, поговорить о том, о сем — о боевых школах, например, — тем более, что никто, кроме нас, этого и не услышит…

Хозяин взвесил в руке кусочек серебра и передумал уходить. Склонившись к самому уху Чжэнь Яня, он прошептал:

— И рад бы потолковать об этом с вами, молодой господин, да только правду сказал: ничего про это не знаю. Ну почти. Усадьба Четырех сезонов мне, конечно, знакома — покойный хозяин ее, господин Цинь, бывало, спускался с горы и хаживал в мою гостиницу, большой души был человек и всегда щедро платил! Но умер он пару лет назад, и с тех пор дела в усадьбе, как понимаю, пошли наперекосяк.

— Новый хозяин оказался нерадивым? — спросил Чжэнь Янь, когда хозяин замолк, и тот покачал головой.

— Про это не скажу: чего не знаю, того не знаю. Просто был он совсем молодой — как вы, молодой господин, а может, и моложе, — а в цзянху, сами знаете, какие порядки, — он повертел головой, чтобы убедиться, что их никто не подслушивает. Но в зале гостиницы на этот час было совсем немного людей, и все они сидели поодаль.

— Ему бросили вызов? — догадался Чжэнь Янь, и хозяин закивал.

— И не один раз, как я слышал. Школа усадьбы Четырех сезонов всегда славилась своими боевыми приемами, и пока ее возглавлял Цинь Хуайчжан, которого лично знали главы прочих боевых школ и чье мастерство было непререкаемо, никто не пытался оспорить его превосходство. А когда власть над усадьбой и школой перешла к молодому парню, многие восприняли это как повод попытаться возвыситься за его счет. Думается мне, у молодого главы Чжоу не было времени ни на тренировки учеников, ни на хозяйственные заботы: приходилось только и делать, что отбиваться от бросавших вызовы мастеров. А так как все они шли в усадьбу через наш городок, и моя гостиница тут единственная, тогда я и приучился делать вид, что слепой и глухой, и никаких Четырех сезонов знать не знаю.

Он подмигнул, но Чжэнь Яню, чье сердце все больше и больше разрывалось от тревоги, было не до шуток.

— Что же там все-таки произошло? Кому-то из этих пришлых мастеров боевых искусств удалось все же победить?

«Неужели Чжоу Цзышу мертв?» — этот непроизнесенный вслух вопрос камнем встал у него в горле.

Хозяин пожал плечами.

— Никто не знает. Просто однажды усадьба опустела. Раз в десять дней оттуда обычно приходили ученики закупать продукты, а однажды в положенный день никто не пришел. Потом очередной заезжий мастер вернулся обратно в гостиницу с пустыми руками, так мы тут все и узнали, что в усадьбе не осталось ни одной живой души. А уж куда все они делись, умерли или ушли куда, то мне неведомо.

— Благодарю, хозяин, что удовлетворили мое любопытство, — губы Чжэнь Яня машинально произносили вежливые слова, в то время как в голове было пусто, а в душе воцарился ледяной холод. — Пожалуй, и впрямь это дело выше нашего с вами разумения. Забудьте о нашем разговоре, будьте добры, — и он подтолкнул к хозяину еще кусочек серебра, который моментально исчез в широком рукаве.

— Конечно-конечно, — закивал тот, — уважаемый господин хочет, чтобы принесли еще еды? Или проводить вас в комнату для ночлега?

— Да, подготовьте комнату, — ответил Чжэнь Янь, просто что бы что-нибудь сказать и избавиться от ставшего докучливым хозяина. — А я немного прогуляюсь перед сном.

Ноги сами вывели его вновь на дорогу, ведущую к усадьбе. Отблески заката все еще дрожали в небе, и алым переливались струи водопада, и все еще была видна надпись, призывавшая никогда не покидать это прекрасное место. Чжэнь Янь встал над обрывом и крикнул в эту надпись, этот водопад, эту опустевшую, лишившуюся души красоту:

— Чжоу Цзышу! Ты же обещал дождаться меня! Если ты ушел, почему ничего не написал, не оставил ни единой весточки? Если… если ты умер… то что теперь делать мне? Зачем мне этот мир, если в нем нет тебя? Я уже видел такие сны, в них не было ничего хорошего! Я не хочу становиться таким!..

Солнце окончательно исчезло за горным хребтом, и алые переливы в небе вылиняли до серовато-лиловых. Из обрыва поднимался туман, скрадывающий все очертания, делающий все предметы вокруг — от веток слив, трепещущих в нескольких бу[2], до горных пиков вдалеке — призрачными и нереальными, будто вышедшими прямиком из давнего кошмара. Чжэнь Янь вглядывался в этот туман, пока у него не заслезились глаза, и в призрачных контурах впереди ему вдруг почудилась до боли знакомая стройная фигура, идущая к нему быстрым шагом.

Радость ударила в голову молодым вином. Он замахал руками, крича:

— А-Шу! Ты вернулся! Я знал, знал, что ты не можешь просто бросить меня! Иди же сюда, я здесь! Ты что, не видишь?..

В таком тумане, стиравшем не только контуры, но и звуки, легко разминуться. Он должен отправиться навстречу, тогда они точно не потеряют друг друга. Нужно только сделать шаг вперед.

…Затем упала тьма, безлунная и беззвездная, и от мира вокруг не осталось ничего.

***


Вэнь Кэсин ленивым движением пропускал между пальцев локон длинных волос. Волосы были густыми и шелковистыми, как у юной девицы, впрочем, мужчина, которому они принадлежали, и чья голова покоилась на плече Вэнь Кэсина, также был молод, а красотой и изысканностью черт лица и грацией тела превосходил многих известных красавиц, и ночь с ним стоила целое состояние. Вэнь Кэсин не скупился: после восьми лет вынужденного воздержания он хотел познать радости телесной любви с самыми лучшими ее адептами. В Долине Призраков он, наученный опытом своего предшественника, которого сам же убил, не допускал в свои покои никого, кроме А-Сян — она называлась его служанкой, но фактически была чем-то вроде младшей сестры, — и разумеется, даже речи не шло о том, чтобы оказаться под одним одеялом, обнаженным и безоружным, с кем-то, кто мог этим воспользоваться. Поэтому утолить свою жажду тепла и прикосновений он мог только в снах — в необычайно ярких и достоверных снах об усадьбе Четырех сезонов, где он был таким неискушенным и таким влюбленным… Но эти сны, бывшие неизменными спутниками его одиноких ночей в течение долгих лет жизни в Долине, внезапно прекратились. Настигшее Вэнь Кэсина ощущение утраты было вполне реальным, сродни грусти от потери близкого человека. Сперва он даже пытался вернуть эти сновидения, напиваясь на ночь или принимая снадобья, но быстро взял себя в руки. Он не для того вершил месть и убивал прежнего Хозяина Долины, чтобы, расслабившись, искать забвения в мире снов. Поэтому то, что его двойник из сновидений канул в небытие, возможно, было и к лучшему. Ненависть продолжала жечь Вэнь Кэсина изнутри и требовала выхода в действиях, не в мечтах. В последующие несколько лет он планомерно истребил всех участников убийства его родителей и заменил всю Десятку великих демонов, кроме Ло Фумэн: маски остались те же, но лица за ними скрывались уже другие. Хотя Вэнь Кэсин не раз задумывался о том, насколько маски способны влиять на своих обладателей. Взять хоть нового Переменчивого Призрака — такой же скользкий тип, как и прежний, и даже губы подкрашивает похоже. Вэнь Кэсин и к новой Десятке чувствовал то же отвращение и недоверие, что и к старой. Мысль о том, что он должен править этими людьми, не приносила никакой радости: он прекрасно понимал, что единственная причина, по которой они терпят его в качестве своего Хозяина — то, что он может их убить, а они его — пока нет. Впрочем, мысль об их убийстве тоже радости уже не доставляла. Слишком это было бы просто — как клопов давить. И Вэнь Кэсин обратил свой ненавидящий взгляд на мир за пределами Долины: там, в цзянху, до сих пор жили и благоденствовали так называемые друзья его отца, которые и пальцем не пошевелили, чтобы его защитить. Иные из них так и вовсе присоединились к атакующей толпе, требовавшей, чтобы Чжэнь Жуюйя лишили боевых навыков, и преследовавшей его и всю его семью, так что им и головы негде было преклонить, пока они не угодили прямо в лапы Призракам. Эти адепты так называемых праведных школ, обесчестившие само понятие дружбы и братства, ничуть не лучше убийц из Долины, и их также следует наказать.
И тогда у Вэнь Кэсина родился замечательный план: натравить одних негодяев на других, а самому понаблюдать за получившимся зрелищем из первых рядов, подсказывая реплики в нужных местах. Это будет куда приятнее, чем делать грязную работу своими руками, и наконец появится предлог покинуть Долину вдвоем с А-Сян, примерить на себя личину обычного человека, богатого и эксцентричного «благодетеля Вэня».

Задуманное удалось на славу. Ловко пущенный слух — детская песенка, в мгновение ока облетевшая цзянху, — взбаламутил народ, двадцать лет после битвы у Зеленого пика живший в спокойствии. События посыпались одно за другим, подобно лавине, вызванной брошенным с горы камнем. Вэнь Кэсину больше ничего не нужно было делать, и он с головой ушел в развлечения, о которых раньше мог только мечтать. Примерял роскошную одежду в лавках торговцев, которые были счастливы ему услужить, а не защищали свое добро до последнего вздоха; пробовал изысканные блюда без боязни быть отравленным; блаженствовал в объятиях прекраснейших куртизанов и наложников, не ожидая удара ножом в спину. Он не хотел заранее думать о том, что будет дальше. Затеянная им игра должна была окончиться грандиозным взрывом, в котором у него не было шансов уцелеть самому. Да в принципе грядущее его и не интересовало — в этой жизни его держала только месть, а когда она свершится, ему будет уже все равно, какая кара небес его настигнет. В перерождение ему не слишком-то верилось — может быть, этого могла удостоиться та часть его души, что еще хранила воспоминания о Чжэнь Яне, но с исчезновением своего возлюбленного А-Шу и Чжэнь Янь больше не являлся ему во сне. А после всего, что совершил Вэн Кэсин наяву, его скорее ждут вечные муки в самой глубокой из преисподних, или перерождение в какую-нибудь мерзкую тварь. Значит, остается лишь наслаждаться жизнью, пока еще есть время.

Юноша, спящий, положив голову ему на плечо, пошевелился, вырвав тем самым Вэнь Кэсина из глубины раздумий.

— Господин проснулся так рано? — прошептал он томно. Приподнялся — в глазах уже не было видно ни капли сонливости — и потянулся к губам Вэнь Кэсина, добавив покаянно: — Этот недостойный недостаточно хорошо развлекает господина. Но обещает исправиться.

Губы юноши были слаще меда. Впиваясь в них жадным поцелуем, Вэнь Кэсин подмял юношу под себя, уже готовясь продолжить приятное занятие, которому они предавались весь вечер, как услышал очень знакомое раздраженное покашливание. При мысли об А-Сян, сторожащей под окном, возбуждение как рукой сняло. Оставив теплую постель и раскинувшееся на ней прекрасное тело, он сел и потянулся за сапогами.

— Господин уже уходит? — юноша капризно надул губы, что ему очень шло — впрочем, наверняка он это знал. — Этот недостойный не понравился господину?

Вэнь Кэсин оделся очень быстро — несмотря на любовь к ярким нарядам, часами красоваться перед зеркалом он не привык, — подошел к постели и наскоро чмокнул красавца в щеку уже без капли страсти.

— Очень понравился, А-Чжу, ты само совершенство, — приятно было видеть, как капризная мина на хорошеньком лице сменяется радостной улыбкой, пусть тоже спланированной и спозированной. — Просто я вспомнил про одно неотложное дело. Отдыхай пока, моя жемчужина, я обязательно навещу тебя вечером.

— Этот недостойный будет с нетерпением ждать!

Вэнь Кэсин прикрыл за собой дверь спальни, подумав, что он тоже с удовольствием предвкушает будущий вечер в компании очаровательного наложника по имени Чжэньчжу[3]. Правда, удовольствие для него было чисто телесным: его глаза восхищались внешней красотой, слух — нежным голосом и игрой на пипе, он с упоением вдыхал аромат благовоний, которыми была пропитана кожа и волосы юноши, а прикосновения к великолепному телу разжигали все чувства разом, но сердце при этом оставалось совершенно спокойным. Ни к Чжэньчжу, ни к кому другому из своих любовников он не чувствовал и десятой доли тех чувств, что испытывал к приснившемуся ему Чжоу Цзышу. Что ж, видимо, дело в нем самом — его душа слишком отягощена злом, чтобы небеса позволили бы ему увлечься каким-то реальным человеком. От этого стало немного грустно, и Вэнь Кэсин потряс головой, отгоняя печальные мысли. Он тихонько приоткрыл дверь дома, выглянул — и увидел А-Сян, все еще сторожащую под окном. Она упорно смотрела в другую сторону и не заметила его приближения, пока он с силой не потянул ее за ухо.

— Ай-ай! — взвизгнула она. — Больно, хозяин! Разве годится так обращаться со своей служанкой?!

— Разве годится служанке подглядывать и подслушивать своего господина? — тут же парировал он.

А-Сян надулась.

— Вовсе я не подслушивала! Думаете, мне самой очень интересно стоять под окнами, пока вы там это делаете с другим мужчиной!

Будь на ее месте какая-нибудь другая девушка, Вэнь Кэсин решил бы, что она ревнует, но насчет того, что А-Сян питает к нему исключительно сестринские чувства, он не сомневался.

— Дурочка, — мягко пожурил он, — зачем было стоять? Пошла бы… ну хоть в трактир, заказала бы пока еды, все лучше, чем торчать тут без толку.

А-Сян бросила на него угрюмый взгляд.

— Кошелек-то у вас остался, — напомнила она, и он хлопнул себя по лбу.

— Прости, совсем забыл! Ладно, тогда пойдем завтракать. Заказывай что хочешь, я угощаю!

А-Сян сразу же повеселела — вкусно поесть она любила ничуть не меньше его самого — и потянула его за руку к трактиру, явно самому большому и дорогому в округе.

…Они с удобством устроились на веранде, и слуга уже расставлял перед ними мисочки и тарелки с заказанными блюдами, когда А-Сян привлекла внимание Вэнь Кэсина к бродяге, валявшемуся прямо на камнях мостовой, подставив солнцу лицо. Их взгляды случайно встретились — и Вэнь Кэсин вдруг почувствовал, что реальность вокруг становится зыбкой, будто бы он грезил наяву. Он был уверен, что никогда не встречал этого человека — лицо его было абсолютно незнакомым, но взгляд теребил и тревожил, цеплял и не давал отвести глаза. Последующая короткая стычка бродяги и А-Сян потрясла Вэнь Кэсина еще больше. Он был абсолютно уверен, что школа усадьбы Четырех сезонов существовала только в его снах, и несколько месяцев путешествия по цзянху только подтверждали эту его уверенность: это название он ни от кого ни разу не слышал. Но вот же она — Поступь быстрого скольжения, которой в снах обучали Чжэнь Яня и Чжоу Цзышу и которую не практиковала более ни одна из школ цзянху. Бродяга оказался загадкой, и Вэнь Кэсин понял, что не успокоится, пока ее не разгадает. Чжэньчжу оказался тут же забыт, как и обещание провести с ним следующую ночь, и даже планы мести переместились куда-то на задворки сознания. Вэнь Кэсин рассеянно ковырял палочками в тарелке с изумительно пахнущими кусочками курицы, даже не замечая, что ест, и смотрел вслед бродяге, решившему наконец покинуть нагретое место у моста и двинуться вдоль берега реки. Но когда А-Сян спросила, куда же они сами отправятся дальше, он ответил незамедлительно:

— За ним. — И добавил, заметив вопрос в ее взгляде: — Мне нужно встретиться с ним. Это кажется очень важным. Я это чувствую здесь.

И он прижал руку к левой стороне груди, к сердцу, которого, как ему казалось еще совсем недавно, у него не было вовсе: но сейчас оно билось, сильно и гулко, как гонг.

______________________________________________________________________________________________________________
Примечания:
[1] 鹤唳风声 – «hè lì fēng shēng» (букв. «курлыканье журавля и вой ветра») – высшая степень ужаса/паники и страха, паническое беспокойство/тревога.
[2] Мера длины, равная одному шагу.
[3] Жемчужина.


Эпилог.


Вокруг был ледяной первозданный холод, а Вэнь Кэсин любил тепло. Тепло было под одеялом, поэтому он старательно натянул его на себя почти до самой макушки. Еще теплее было прижиматься к телу того, кто лежал под этим одеялом рядом с ним, и Вэнь Кэсин закинул ногу ему на бедро, обхватил руками за талию и положил голову на плечо, чтобы площадь соприкосновения их тел была как можно больше. Тот, кого он обнимал, проворчал что-то недовольно — но не отодвинулся. На самом деле, только что они занимались тем, от чего обоим стало даже жарко: теперь разгоряченные тела постепенно успокаивались, но проступившая на коже испарина еще даже не успела полностью высохнуть. Надо было найти в себе силы выбраться из теплого кокона одеял и объятий, чтобы смыть с себя и пот, и другие следы страсти, но пока это было выше их сил. Будь его воля, Вэнь Кэсин бы век не разжимал объятий, не выпускал из них того, кого раньше полагал существующим только в снах, но кто внезапно появился в его реальности и стал ее средоточием — его Чжоу Цзышу.

На того Чжоу Цзышу, из сновидений, он был одновременно и похож, и нет. Он был серьезнее, жестче, решительней, гораздо язвительней и отстраненней, — и гораздо более одиноким. Его жизнь, так же, как жизнь Вэнь Кэсина, состояла из череды потерь: он глубоко переживал гибель усадьбы Четырех сезонов и смерть своего шиди, и этот шиди не был Чжэнь Янем. Этот Чжоу Цзышу не видел про него никаких снов, и при первом знакомстве назвался выдуманным именем. Но Вэнь Кэсина это не обескуражило. В конце концов, он тоже не был тем Чжэнь Янем, которым мог бы вырасти в усадьбе Четырех сезонов. И он был уверен, что небеса год за годом посылали ему те сновидения вовсе не случайно. Этот странный, непонятный, непохожий Чжоу Цзышу — абсолютно точно его родственная душа, пусть и не знает пока об этом, но он все поймет сам, нужно лишь всегда быть с ним рядом. Вэнь Кэсин привык добиваться желаемого любыми способами, и теперь в постели рядом с ним ворочалась его самая главная победа. Ворочалась и вполголоса ругалась сквозь зубы.

Вэнь Кэсин встревоженно спросил:

— Тебе неудобно, А-Сюй?

«А-Сюй» звучало для его уха так же приятно, как «А-Шу», нет, даже еще приятней, ведь это было имя его самого настоящего любимого человека. Но вот то, что его скорее всего сейчас попросят отодвинуться, Вэнь Кэсина не радовало.

— У меня все болит, будто меня колотили палками, — буркнул Чжоу Цзышу. — И спина, и задница. Задница особенно.

— Давай я поцелую, и все пройдет! — торопливо предложил Вэнь Кэсин и тут же принялся покрывать поцелуями линии лопаток в форме крыльев бабочки, это занятие ему никогда не надоедало.

— Ниже болит, — проворчал Чжоу Цзышу и, о чудо, не отстранился. Наоборот, перевернулся на живот, подставляясь, а когда губы Вэнь Кэсина коснулись поясницы, слегка раздвинул ноги, будто приглашая к чему-то большему.

Вэнь Кэсина дважды приглашать не требовалось. Он жадно приник ртом к приоткрывшейся ложбинке между ягодиц, нащупал языком все еще растянутое влажное отверстие, почувствовав солоноватый привкус собственного семени. Это снова возбудило его до предела. Протиснув язык между горячими стенками заднего прохода как можно дальше, он принялся водить им вперед-назад, имитируя то же, что недавно проделывал членом, но куда более нежно. Чжоу Цзышу под ним коротко простонал и вскинул бедра навстречу. Вэнь Кэсин просунул руку ему под живот, обхватил напряженный член и провел по нему ладонью в такт движениям языка. О собственном удовольствии он сейчас не думал: вид А-Сюя, покорного и отдающегося, кружил голову настолько, что ему самому хватило жесткого прикосновения одеяла, о которое он инстинктивно терся. Стоны Чжоу Цзышу участились, сливаясь в один полувой-полувсхлип, он дернулся всем телом и обмяк, придавив руку Вэнь Кэсина и облив ее семенем. Почувствовав это, тот тоже содрогнулся, кончая, и уткнулся носом в ложбинку между ягодиц, напоследок широко ее облизав. Кожа здесь, в отличие от остального тела, огрубевшего от солнца, ветра и физических упражнений, была бело-розовой и нежной и издавала чуть горьковатый запах пота. Приятный запах — ведь, лишенные на своей горе человеческой пищи, их тела полностью очистились. Но все равно Вэнь Кэсин прошептал:

— Надо бы помыться…

— Лень, — услышал он короткий ответ. Попытался было приподняться, но потом снова улегся, устроив голову на ягодицах А-Сюя. Действительно, лень.

Мысли плавно разбредались в неожиданных направлениях.

— А-Сюй, а ты веришь в любовь с первого взгляда?

— Нет.

Вэнь Кэсин успел почувствовать себя обиженным, когда Чжоу Цзышу продолжил:

— С первого взгляда ты мне совсем не понравился. Скользкий приставучий сомнительный тип, который лезет, куда его не просят, и от которого никак не избавиться…

Пусть это и звучало несколько обидно, Вэнь Кэсин не смог сдержать смешка:

— А с какого взгляда я тогда тебе понравился?

— С сотого… с двухсотого… не знаю, лао Вэнь, я не считал. Просто в какой-то момент понял, что хотя бесишь ты меня по-прежнему, развернуться и уйти от тебя я уже не могу.

Он пошевелился — Вэнь Кэсину пришлось убрать голову с удобной «подставки», — перевернулся и сместился на постели так, чтобы их лица оказались на одном уровне.

— К чему эти наводящие вопросы, лао Вэнь? Хочешь сказать, что ты сам влюбился в меня с первого взгляда?

Вэнь Кэсин мечтательно улыбнулся.

— Нет. Раньше. — И, увидев вопрос в обращенных на него любимых глазах, добавил: — Еще до нашей первой встречи я видел тебя во сне.

***


Дни и ночи в их ледяном убежище сменялись так же, как и во всех остальных местах, но если плотно задернуть полог над кроватью, о времени можно было не вспоминать. Можно было говорить и говорить часами. Вернее, говорил один: взахлеб, жестикулируя, изображая в лицах, и иногда сбиваясь от непрошенных слез. Второй тогда обнимал его за плечи, гладил по волосам и шептал что-то ласковое и утешающее. Когда кончались слова, они говорили друг с другом взглядами, а затем вновь сплетались в объятиях. Какие бы вьюги ни завывали снаружи, под пологом их кровати всегда было тепло.
цитировать