РПС 15К+;количество слов: 16103
автор: hatschi-w

Что происходит, когда люди застревают в лифте?

саммари: Шесть раз про одно и то же, вроде как Руанский собор у Моне, но в лифте и с золотым дождем.
предупреждения: Урофилия в публичных местах
Однако за время пути собачка могла подрасти


Что происходит, когда люди застревают в лифте?

Разное.

Иногда жертвы обстоятельств ругаются с диспетчером, проклиная отсутствующую связь и желая разбить чертов телефон об пол. Иногда — не успевают даже толком разозлиться, потому что механизм уже возобновил свое движение.

Иногда несчастные остаются там до утра понедельника, размазывая по тесным стенам разгневанные, отчаянные субстанции и колотя по ним же кулаком.

Иногда гавкает болонка, и случайные попутчики, зависшие в безвременье, неловко переминаются на ногах, едва заметно подпрыгивая, когда их взгляды пересекаются.

Иногда же, как гласят старинные скрижали, выясняется, что запертые в ограниченном пространстве существа испытывали мучительное томление друг по другу многие, просто бесчисленные уже прошедшие секунды, и в замершем лифте они находят и катарсис, и друг друга, и обоюдно неожиданную любовь.

Впрочем, ни один из присутствующих не читал ебаных скрижалей.

Они просто продолжают разговор, разместившись на полу.

— На втором, — настаивает Тим. — Так гораздо лучше.

Еще Тим курит, а рука его уютно лежит на животе.

— И вообще, — продолжает он. — Перестань слушать всяких идиотов. Меня в том числе. Ты и сам все знаешь и умеешь.

Джинджер неуверенно пожимает плечами.

— Он просто хотел помочь… — объясняет он.

— Он просто хотел поспорить, — возражает Тим. — Чувак, это твой ремикс. У тебя охуенные ремиксы. Делай, что считаешь нужным, и забей на всех. Окей?

Джинджер мягко улыбается и кивает.

Своей реплики он так и не выбирает, пока его собеседник засасывает в себя остатки сигареты и тушит бычок ботинком, старательно превращая его в труху, так что следом подает голос опять Тим.

— Так, — вздыхает он, начиная подниматься. — Хватит. Я сейчас просто лопну.

С этими словами и оханьем он оказывается на ногах, а рука его смещается с живота на ширинку — и принимается расстегивать ее.

Как это иногда случается — застрявший в лифте неудачник пиздец как хочет ссать.

Впрочем, Тим не собирается делать из этого никакой трагедии. Тим просто собирается опустошить мочевой пузырь — и извиниться перед менеджерами отеля за дурно пахнущую лужу чуть позднее.

— Я… — заговаривает Джинджер. — Я могу ну, отвернуться. И глаза закрыть.

А это — это несколько сбивает Тима с его решительных намерений. Тем более, что голос Джинджера звучит так, будто в лифте вот-вот развернется эпическая битва не на жизнь, а на смерть, или внезапно появившаяся из воздуха съемочная команда зальет его декорациями для фильма в жанре хоррор.

Так что Тим фыркает и даже отвлекается от своих экстренных нужд.

— Нахуя? — спрашивает он, оставляя в покое джинсы и поворачиваясь к Джинджеру.

Тут Джинджер, хоть и все еще сидящий на полу, начинает таки мяться, но болонки с ними так и нет.

— Ну… — бормочет он, опуская глаза. — Ты же… Ты же хочешь…

— Ага, — подтверждает Тим. — И что теперь? Мне надо опасаться за свою честь и достоинство? Я что, писсуарами никогда не пользовался?

— Нет, то есть, да, в смысле, я… — заикается Джинджер. — Я просто не хочу, чтобы тебе было неловко. Поэтому, может, дава---

— Да мне нормально, — перебивает его Тим. — Господи. Расслабься. Я по поводу своей струи не комплексую.

Реплика Джинджера опять ускользает от него, столкнувшись с этим рассуждением, так что он ничего не говорит и никуда — совсем никуда — не смотрит, и Тим возвращается к своему прерванному занятию.

Почти.

Ведь иногда, когда мужчина средних лет пытается произвести струю, вселяющую в его сердце гордость, она появляется на свет отнюдь не сразу. Сначала мужчине требуется немного попыхтеть — и тоже попереступать ногами.

Что редко этому сопутствует и делу отнюдь не помогает, так это плотное, терпкое, чуть ли не звенящее напряжение, которое наполняет помещение.

Когда Тим оглядывается через плечо, поставив на паузу свою фрустрацию, он обнаруживает источник напряжения все там же на полу, и сидит он там как ебаное изваяние.

Старинные скрижали называют это соляным столпом, но Тим обдумывает совсем другую мысль — и немного запоздало.

— Эй, Джиндж, ты… — произносит он. — Слушай, если тебе… неловко, то давай я еще потерплю. Блядь, прости. Я не подумал. Ты…

Тим думает, как бы повежливее поинтересоваться у красного как рак коллеги, не фетишист ли он.

— Тебя что, это заводит или что-нибудь в этом духе? — в итоге спрашивает он. — Золотой дождь, я имею в виду.

Коллега краснеет еще больше.

Коллега смотрит на него расширившимися глазами и задыхается, как выловленный из тины сомик.

— Я… — говорит он, а затем перебирает оставшиеся гласные одну за другой.

— Ого, — говорит Тим, искренне удивляясь. — Охренеть. Серьезно?

— Я… — повторяет Джинджер. — Это… Я просто…

— Ого, — снова выдает Тим, так как заело и его. — Круто. Блядь, никогда этого не пробовал. Хуй поймешь, в чем там прикол. Все только шутки шутят и все такое. Блядь. Охуенно. Слушай, а ты…

Тут сбивается с вдохновленной речи уже он, пересекаясь с Джинджером глазами. Чей взгляд падает прямо на его расстегнутую ширинку — и сразу же испуганно ретируется.

В трех кварталах от их отеля заходится лаем маленькая, назойливая собачка.

Тим — Тим даже вздрагивает.

— Блядь, — говорит он. — Ты… Блядь, я все правильно понял? Ты хочешь, чтобы я…

Достаточно учтивая формулировка не добирается до его шокированных синапсов, застревая по дороге, как и лифт.

— Ты хочешь? — коротко спрашивает он.

Что происходит, когда людям задают вопросы?

Разное.

Некоторые из них отвечают прямо, другие — говорят загадками. Одни беседуют любезно, иные — посылают дальнею дорогою.

Что отвечает Джинджер?

Джинджер не отвечает ничего. Джинджер молчит и смотрит вверх, на Тима, на его воодушевленное, чуть ли не экстатическое лицо, и — против воли — на его ширинку, и еще в пол, он просто сидит там, красный, и молчит, и сглатывает накопившуюся во рту слюну, которая скатывается по его гортани с излишне громким звуком, он смотрит вверх, на Тима, и облизывает губы.

— Охренеть, — говорит Тим и делает необходимый для дальнейшего развития событий шаг к нему.

Иногда — довольно часто — струя и правда появляется на свет не сразу. Иногда ей просто требуется вдохновение.

— Блядь, Джиндж, — говорит Тим, и стоит он теперь очень близко, стоит, забыв про гордость, справляя свои экстренные нужды, и член его задевает губы Джинджера, когда струя, которую он щедро производит, меняет было траекторию, так как стоит он очень близко, но все-таки не касается его, и он, конечно же, стреляет, но из оружия, и он, в конце концов, не снайпер, к тому же, он просто обалдел, и Джинджер подается ближе, когда ничуть не дурно пахнущая жидкость начинает было течь по его подбородку вниз, и ловит ее ртом, своим широко распахнутым, блядь, мокрым ртом, и сглатывает ее, пьет ее, пиздец, блядь, он правда пьет ее и стонет, правда стонет, и неотрывно смотрит вверх, на Тима, который просто, просто нахуй обалдел.

— Пиздец, — говорит Тим, таращась на красное — и, блядь, золотистое — лицо Джинджера, и на его мокрый раскрытый рот, на его губы, на свою ебаную струю, и она постепенно иссякает, превращаясь в капли, и капли брызгами ложатся на губы Джинджера, на его раскрытый мокрый рот, на его красное, смущенное, завороженное, блядь, лицо, и Тим таращится на них, на каждую из них и на его рот, и пара вечностей проходит, пролетает мимо, пока он неотрывно сморит вниз, и мочевой пузырь его уже приятно пуст, а лифт все еще не едет, болонка умерла от старости, а битва завершилась и вошла в историю, а Тим…

Тим просто толкается бедрами вперед.

Внутрь.

В рот.

Что происходит, когда люди занимаются оральным сексом?

Разное.

Конкретно Тим качает бедрами, ритмично, медленно, скользяще, и гладит Джинджера по волосам и по его мокрому лицу, и держит его, аккуратно, осторожно, Тим, сука, обалдевший, Тим трахает его, собирая в кулак рассыпающиеся пряди, и хрипло стонет, резко, как будто бы мучительно, слегка надрывно, толкаясь между его мягких губ и чувствуя его язык, и Джинджер тоже стонет, и Тиму нечем думать, он, сука, обалдевший до предела, но он все же спрашивает, он не может не спросить.

— Ты… — с трудом выговаривает он. — Почему ты… Блядь, хочешь я…

Впрочем, спросить он тоже, блядь, не может.

Он просто переступает своими нетвердыми ногами, прижимая нос ботинка к паху Джинджера.

— Хочешь? — спрашивает он.

Джинджер — Джинджер задыхается и стонет.

Стонет с его членом, блядь, во рту. В этом его мокром, сука, мягком, охуенном рту. С ебучей позолотой.

Что происходит, когда люди застревают в лифте, и вдруг оказывается, что один из них — обалдевший фетишист, а другой потерял дар речи от растерянности?

Примерно это.

Что происходит точно?

Тим покачивает бедрами, ускоряясь, он трахает мокрый, мягкий, охуительный рот Джинджера, обхватывая подрагивающими ладонями его растрепанную голову, и непрерывно шевелит ногой, ботинком, который он просунул между его колен, вжимая его в растерянный, действительно мучительный стояк, который он породил вместе со струей, и еще немногим позже Тим кончает, не забывая и тогда шевелить ботинком, он стонет и кончает, и рычит, выругивается и хрипло произносит пиздец, Джиндж.

Джинджер же сгорает.

Однако, сгорает он не до конца, и когда Тим, все еще обалдевший, но уже способный хоть немного соображать, падает рядом с ним на пол, хватая и его, и его торчащий, натягивающий джинсы член, Джинджер еще присутствует — и Тиму есть, чьи губы целовать.

Что дальше?

Кроме того, что следом за Тимом кончает Джинджер? Кроме того, что он кончает, трясясь и задыхаясь, он стонет Тиму в рот, а ладонь Тима крепко обхватывает его через ткань, а пальцы трут и трут и трут ему головку, сжимаются и разжимаются, и окончательно стирают его из реальности, кроме того, что он стонет Тиму в рот, кончая, и безвольно повисает в его подрагивающих руках?

Кто знает.

Разное.

Все что угодно.

Возможно, все это просто происходит еще раз.

_____________________________________________________________



У того голубочка велики зубочки



У Тима Скольда короткие выбеленные волосы, которые завиваются мелким бесом по утрам.

У Тима Скольда хмурое лицо и крупный, ровный нос, и крепкая, тяжеловатая нижняя челюсть, а во рту — сигарета. У Тима Скольда постоянно во рту сигарета, и он часто и неприятно ухмыляется, и редко — ярко улыбается, у Тима Скольда короткие выбеленные волосы, которые завиваются мелким бесом по утрам, пока он еще не успел их уложить, но об этом никто ничего не говорит, об этом все хранят молчание.

У Тима Скольда есть привычка огрызаться.

У Тима Скольда есть привычка курить и огрызаться, и у него бывает плохое настроение, и он раздражается, и у него есть босс — начальственный мудила — который выводит его из себя больше всех. У Тима Скольда есть привычка курить и красочно материться.

У Тима Скольда есть склонность подъебывать людей и огрызаться, то ли со злостью, то ли шутя, а его неприятная ухмылка обнажает его мелкие, неровные, многочисленные зубы.

У Тима Скольда невозможные глаза, а у Джинджера…


У Джинджера тоже есть дурные привычки.

Джинджер курит и сутулится, Джинджер — иногда — обкусывает заусенцы, Джинджер разбивает руки, колошматя по тарелкам, Джинджер забывает полотенца в номерах, Джинджер часто запинается, перебирая словесных паразитов, Джинджер уже черт знает сколько не может перестать смотреть на Тима Скольда.

У Джинджера есть довольно-таки состоятельная фантазия.

У Джинджера румянец на щеках.

Джинджер сутулится и курит, сидя с Тимом Скольдом на колченогих стульях, и запинается, и смотрит на заусенец на большом пальце, именно туда, не на Тима Скольда, совсем нет, а короткие выбеленные волосы Тима Скольда завиваются у лба, и Джинджер не знает, что ответить, совсем не знает, он смотрит в пол, перебирая словесных паразитов, он смотрит в пол, а не на зубастую ухмылку Тима Скольда, который насмехается над ним, над всем белым светом, огрызаясь и витиевато матерясь, и забираясь Джинджеру под кожу, у Джинджера есть идиотская привычка мечтать о недоступных существах, идиотская привычка воображать невероятные сценарии, у Джинджера постоянно, блядь, румянец на щеках.


А у реальности — у реальности есть интересная способность исполнять потаенные желания на свой манер.

У реальности отвратительное чувство юмора.


Лифт вздрагивает, неуклюже, словно накреняясь, что попросту невозможно, и замирает без движения через несколько секунд после того, как за Тимом с тихим шелестом закрывается зеркальная дверь.

— Ну охуеть вообще, — говорит Тим, кривя свое хмурое лицо. — Только этого мне не хватало.

Джинджер тоже вздрагивает.

Джинджер совсем не так себе это представлял.

Тим — Тим всего лишь забежал в проклятый лифт вслед за ним, махнул ему рукой и оказался внутри в самый последний момент, Тим и на входе выглядел не очень-то довольным, Тим выглядел вынужденным существовать.

Тим выглядит уставшим и чуть ли не раскаленным, и застарелая пленка пота, смешивающегося с белилами, покрывает его кривящееся лицо, а его волосы растрепаны, и Джинджер тоже собирался наверх, в номер, чтобы наконец-то отдохнуть.

Он переминается с ноги на ногу, прочищая горло.

— Я… Я не… Он должен уже сейчас опять поехать, мне кажется.

Тим хмыкает и искоса смотрит на него, поднимая брови.

— Да конечно. По законам жанра мы тут часа на три застрянем, а тебе через пять минут приспичит ссать.

Джинджер смущается и смотрит в пол, и предательский румянец неумолимо ползет к его щекам.

— Я… Ну, я это… Не знаю. Извини.

Тим продолжает изучать его, и вся его поза сообщает Джинджеру, что он только и ждет, чтобы утереть ему нос, а изгиб его губ сквозит презрением, но Джинджер на него не смотрит, Джинджер смотрит в пол.

Зловредная реальность отсчитывает долгие секунды, отделяющие «сейчас» от трехчасовой вечности.

— Ну вот и ага, — говорит Тим, резко поводя плечами и раскидывая руки в стороны, демонстрируя Джинджеру их текущее положение во всей красе. — Поехал. Блядь.

Джинджер совсем не знает, куда девать свои.

— Извини, — произносит он. — Я не хо---

— Давай ебучему диспетчеру звонить, — перебивает его Тим, делая шаг к кнопочной панели, возле которой он отирается.

Джинджер отстраняется, но его рука, его проклятая бестолковая рука взлетает и порывается было Тима остановить.

— Тут нет… — бормочет он, едва разлепляя сухие губы. — Я… Тут нельзя. В таких лифтах. Нельзя вызвать диспетчера. Я…

— Как это нельзя? — переспрашивает Тим, немного наклоняясь и разглядывая надписи на кнопках.

— Тут просто… — Джинджер показывает ему панель, будто это он ее изобрел, будто он живет в этом идиотском лифте. — Тут автоматика. Ну, электроника. Она все считывает и передает. Вот.

Тим оглядывает и его, и панель, и вздыхает.

Вот. Ебать. Надо же. Электроника.

Он отступает на пару шагов назад и принимается рыться в своих карманах, в куртке и в штанах, раздраженно перебирая содержимое.

Помада. Зажигалка. Пустая пачка сигарет. Шнурок. Ключи. Телефон. Таблетки в шуршащем блистере. Сережка. Пустая… нет, не пустая пачка сигарет.

Джинджер совсем не смотрит на его нервные, мелькающие пальцы, совсем не смотрит на темно-красный лак.

— Слава Гиннунгагапу, — говорит Тим, по-видимому обнаруживая сигареты во второй пачке.

Джинджер вздрагивает. Джинджер смотрит на потолок.

— Бля-я-ядь, — тянет Тим.

С потолка на них взирает пожарный извещатель.

— Я…

— Там тоже ебаная электроника? — спрашивает Тим. — Орать начнет?

Джинджер пожимает плечами — очень осторожно.

— Не знаю. Я… Может начать, да.

Тим шумно выдыхает, качая головой, и несколько раз сжимает пачку у себя в руке.

— Ты… Телефон. Можно по телефо---

— Он сел давно, — прерывает его Тим. — Наш ебаный государь меня уже с одного конца сцены на другой по нему вызванивать повадился. Блядь. Блядь. Нахуя я вообще в этот лифт поперся? Нахуя я в Катманду не улетел?

— Я… — говорит Джинджер.

Он не знает, что сказать. Он ничего не знает. Где живет Гиннунгагап. Что такое Катманду. Он совсем не знает, что сказать.

— Извини, — говорит он.

Тим переводит свой разгневанный взор на него.

— Нахуя ты в лифт поперся? У нас номера разве не на третьем этаже?

Он снова ныряет рукой в карман, вытаскивая ключи, и Джинджер видит номерок прежде, чем успевает ему ответить.

— Да, я… — мямлит он. — На третьем, да. Я просто… Ну. Просто так? Интересно.

Интересно?

Тим смеривает его таким взглядом, будто он не знает, что такое лифт. Пол. Потолок. Пожарный извещатель.

Он совсем не так все это себе представлял.

Тим фыркает, затем качает головой, затем вздыхает, отходит в угол и садится на пол, опираясь спиной на стену.

Отмеренные реальностью секунды мучительного молчания растягиваются, закручиваясь в спираль, а Джинджер борется с желанием откусить все же заусенец, который он ощущает пальцем, нет, не трогает, просто задевает, он просто…

— Просто тут система Twin, — поясняет он. — Две… Две кабины в одной шахте. И направляющие одни. Мне просто… Я хотел… Мне нравятся лифты. Я… Я всегда---

— Тебе нравятся лифты? — переспрашивает Тим. — Ты вообще серьезно?

У Тима невозможные, жестокие глаза, а Джинджер держит руки за спиной и нет, он перестанет трогать заусенец.

— Ну, я… Да? Мне интересно. Как они устроены. Я всегда… Ну, знаешь, всегда езжу. Если… В новых местах.

— Пиздец, — резюмирует Тим и усмехается.

Джинджер совсем не так все это себе представлял.

Нет, конечно, в его воображении Тим тоже усмехался, но не так, не беспощадно, наверное, он улыбался, так, как он ему не улыбался никогда, той своей яркой улыбкой, которую Джинджер замечал, когда совершенно не смотрел только на него, Тим улыбался и махал ему рукой, Тим уже был в лифте, он держал дверь для Джинджера и звал его с собой, и спрашивал его о чем-то, кстати, слушай, говорил он, как будто это был не первый их разговор, как будто они друзья, как будто Тим не огрызался с ним и не дразнил, как будто румянца никогда не появлялось у Джинджера на щеках, и лифт застревал, и Тим разводил руками и улыбался еще раз, и что-то говорил, что-то вроде ну что, чем займемся или ты там не заскучал, и дальше — дальше Джинджер осекался, ведь Тим не соглашался, а у него, у Джинджера, дурацкая привычка мечтать о недоступных существах, к тому же, если он не осечется, то он потом просто не сможет смотреть Тиму в его невозможные глаза, в которые он и так никогда не смотрит.

Того, что Тим усядется в углу, прямо на полу, как каменное изваяние, изображающее возмущение, и будет там сидеть, просто сидеть там одну вечность за другой, пока Джинджер отирается у кнопочной панели, что он не будет обращать на него ни малейшего внимания — этого Джинджер себе точно не воображал.

Реальность существует и без его усилий.

— Блядь, — вдруг, неожиданно и хрипло, произносит Тим и с усмешкой смотрит на него. — Кажется, ссать тут приспичит не тебе, а мне.

Затем Тим шумно выдыхает и удрученно разглядывает свой живот, на котором располагается его взвинченная ладонь.

— Я… — в который раз повторяет Джинджер. — Ты можешь… Ну, можешь тут, если---

— Ага, могу прямо посреди этого ебаного лифта лужу напрудить, а потом еще и извиняться перед какими-то придурками за вонь, как будто я спал и видел, что я тут с тобой окажусь, — выдает свою тираду Тим, вставая на ноги.

Джинджер совсем не знает, куда себя девать.

— Нет, я… — говорит он, и краска заливает ему лицо, густая и горячая, как будто его щеки были назначены декорациями для фильма ужасов. — Извини. Я просто… Ну, можно там, в углу, а мы… Ты отойдешь. И я… Моча вообще не пахнет. Ну, свежая. Это просто… Потом. Знаешь, когда бакте---

— Ага, я в курсе, если что, — огрызается Тим. — Господи. Пиздец какой-то. Ладно. В углу так в углу.

Он отворачивается от Джинджера и оглядывает пол, будто выбирая место получше, и опускает руку, откидывая в сторону полу куртки, и кладет пальцы на ширинку, и расстегивает, и металлические зубчики расходятся, а пальцы Тима деловито отодвигают гульфик, и об этом тоже никто не разговаривает, но у Тима Скольда под штанами часто нет белья, чаще, чем даже у начальственного мудилы и у всех остальных, и Джинджер, разумеется, не думает об этом, и уже тем более не смотрит, он просто…

— Тебе что, пялиться на то, как ссут коллеги, тоже нравится? — спрашивает Тим, и Джинджер подпрыгивает от неожиданности.

— Я, нет, я просто… — тараторит он, желая провалиться в шахту, вниз, под землю, по заевшим направляющим. — Боже, извини, я не…

Он просто задыхается, как будто они застряли в лифте под водой.

— Извини. Нет, я не хотел… Давай я… Я отвернусь. Прости.

Такое — такое ему снилось.

И он стоит, пока Тим невозмутимо смотрит на него, ровно тем же взглядом, которым он смотрел на пол под тяжелыми ботинками, с расстегнутой ширинкой и широко расставленными ногами, он стоит в углу и не двигается с места, как в тех кошмарах, которые ему тоже снились, он даже не уверен, что он вообще умеет шевелиться, а Тим стоит напротив и разглядывает его.

— Ты точно не хотел? — со смешливым интересом спрашивает Тим. — Я так-то не против. Хочешь — пожалуйста, смотри. Хоть руку подставляй. Или что-нибудь еще. Или не хочешь?

Джинджер продолжает задыхаться, но уже в огне, который поглощает столь необходимый ему для ответа кислород.

— Я, нет, я просто… — с трудом выговаривает он. — Я… Ты что, я не… Прости меня. Прости. Я не собира---

— Нет? — тем же будничным тоном и с легкостью произносит Тим. — Зря. У нас тут, вроде как, специально отведенный для всяких извращенцев балаган. Ступни для зазвездившегося богомола, сиськи размером со вселенную для гитарного дурачка, еще одному любая придурь подойдет, а тебе вот почему бы не золотой-то дождь? Ты у нас тоже тот еще маньяк, как мы все знаем.

Безжалостные губы Тима кривятся в очень знакомой Джинджеру ухмылке, неприятной, режущей, той самой, которую Тим приберегает для него, когда забирается ему под кожу, когда присвистывает и отвешивает непристойные комплименты, когда намекает так, что намек этот понимают даже те, кто его все же не услышал, когда Джинджер краснеет и мнется посреди комнаты, посреди толпы людей, а Тим притворяется, играет, изображает, что флиртует с ним, и трогает его плечо рукой, когда Тим дразнит его и насмехается, как и сейчас, и Джинджер, как и всегда, пытается тоже улыбнуться, посмеяться шутке, ответить и отбить подачу.

— Ну да, — говорит он, стараясь придумать что-то достаточно остроумное на ходу, хоть что-то, хоть что-нибудь. — Ага, я самый главный. У меня и подвал со всякими цепями есть и еще я---

Тим хмыкает.

— Нету, — возражает он. — Нету у тебя подвала. А я вообще-то серьезно предлагаю. Я не шучу.

Джинджер осекается, теряется, он совсем не знает, что ему делать, он ничего не знает.

Он снова пытается отпустить смешок.

— Не веришь? — наклоняет голову Тим. — Я правда не против. Смотри сколько влезет. Если хочешь. Или… Хочешь — я не на пол, а прямо на тебя это сделаю. Если тебе все же интересно. Интересно?

Смотреть Джинджер не может никуда.

— Я… — как поцарапанная пластинка выдыхает он, и на пластинке оказывается записан, и очень чисто и профессионально, стыд. — Я не… Мы же в лифте. И одежда… Ну, все промокнет, и когда мы выйдем… Я…

К сожалению, говорить он может.

— Блядь, господи, — добавляет он.

Тим смеется, обнажая зубы, и Джинджер сбивается со счета, который он вовсе не ведет, потому что зубов у Тима точно как минимум миллион.

— Так разве мы с тобой не рок, блядь, звезды? — спрашивает Тим. — Впрочем, если нет, то можно тогда в рот. Ну, если ты, конечно, глотаешь на первом свидании.

К сожалению, Джинджер понимает, что еще он может плакать, и именно это вот-вот и сделает, и такого ему не снилось даже в самых страшных кошмарах.

— Нет, я… — срывающимся голосом выговаривает он. — Господи, Тим, прости меня. Я правда… Я не---

— Да знаю я, что ты не, — опять ухмыляется Тим, а затем, затем он… — А я вот, кстати, очень даже да.

Джинджер моргает, ослепленный, будто он только что увидел солнце с расстояния в два метра.

— Я… Ты… Что? Что ты…

Тим улыбается.

— Все, — говорит он. — Глотаю тоже. Мочу в том числе. Ты-то, допустим, действительно не извращенец, а я так вполне. Ну, знаешь, тебе нравятся лифты, а мне таки золотой дождь. Хотя обычно наоборот. Когда смотрю и подставляю части тела я. Но так, — тут он кивает, на пол и на Джинджера. — Так мне тоже… интересно.

У Тима Скольда невозможные глаза и невероятно яркая улыбка, а у Джинджера подкашиваются ноги.

— Ты… Зачем ты…

— Я ага, скотина, — снова кивает Тим. — Полная. Извини. Прости. Ты просто… — он мотает головой, оглядывая Джинджера. — Мне не только непристойные осадки нравятся. Мне еще пиздец нравится, как ты все время дергаешься.

— Я…

Ты мне нравишься, — добавляет Тим.

У Джинджера переворачивается мир — или же только лифт, хотя такой лифт этого сделать и не может.

— Я… — шепотом, пересохшими губами выговаривает он. — П-правда?

Тим улыбается, не переставая.

— Ага, — подтверждает он. — Правда. Я не шучу. Я, если что, и раньше не шутил. Ну, то есть… — он хмыкает, проводя ладонью по волосам. — Просто я скотина и чувство юмора у меня тоже скотское, а ты дергаешься, как стрекоза на ниточке, а меня по-человечески себя вести не научили, и еще я давно заметил, что ты только и делаешь, что на меня таращишься, так что и вот.

Это Джинджер себе тоже представлял совсем не так.

Это — представлял.

— Тим, ты… Я…

— Иди уже сюда, — говорит Тим и машет ему рукой. — Давай. Посмотри. Или потрогай. Что хочешь делай. Я только за.

У Тима Скольда…

Оказывается, у Тима Скольда невыносимо приятные ладони.

У Тима Скольда приятные ладони, которые ложатся Джинджеру на голову, и пальцы, зарывающиеся в волосы, а еще, еще…

У Тима Скольда под штанами нет нижнего белья, а член у него необрезанный, а Джинджер, Джинджер неуклюже, словно накреняясь, опускается перед ним на колени и весь трясется, или же трясется лифт, или не лифт, а тектонические плиты, и он надеется, он изо всех сил надеется, что это все-таки не шутка.

Тим издает низкий, глухой звук, и пальцы его соскальзывают по щеке, прямо по румянцу, пальцы его ложатся ему на подбородок.

— Давай, — говорит Тим, касаясь его губ, и Джинджер открывает рот, но не глаза, не их, не свои бестолковые глаза, которые он проглядел, таращась, которыми он только и делал, что смотрел на Тима, конечно же, он смотрел, но не теперь, теперь смотреть он попросту не может, совсем, совсем не может, он только чувствует вкус кожи — члена — Тима у себя на языке, он только дрожит всем телом и надеется, что это…

Он чувствует, как капли теплой, немного солоноватой жидкости приземляются внутри него, у него во рту, как они текут по языку и по губам, он…

— Эй, — говорит Тим, и дождь вдруг прекращается. — Джиндж. Давай.

Джинджер сглатывает, и вкус Тима проникает глубже, он сглатывает — и открывает все-таки глаза.

— Вот так, — говорит Тим, водя пальцами по его лицу. — Смотри на меня. Это мне тоже нравится.

У Джинджера есть идиотская привычка неотрывно наблюдать за Тимом Скольдом, смотреть на его хмурое лицо и его зубы, на его кудрявые общеизвестные секреты, на его невозможные глаза и на его улыбку, на недоступное и недостижимое, и этим он и занимается, пока оно стоит в сантиметре от него и держит ему голову, потягивает за волосы и гладит, руками по щекам, по красной краске, и членом по губам, по каплям, которые текут по ним, он смотрит вверх на Тима и сглатывает, раз за разом, постанывая и дрожа, он пьет все то, что Тим предлагает ему выпить, и подставляется, когда Тим проливает жидкость из бокала на его горящее лицо.

Он просто подставляется, когда Тим заканчивает и разглядывает уже его, прослеживая мокрые полоски, размазывая капли, оттягивая нижнюю губу.

— Т-ты… — произносит он неразборчиво. — Ты не---

Он просто до безумия боится, он почти уверен, что все это или сон, или кошмар, или, что еще хуже, что Тим засмеется, что он засмеется, а он сам попрощается с реальностью, которая оказалась еще хуже, он до безумия боится, но все же стоит там перед Тимом на коленях и смотрит на него — и ждет.

— Господи, Джиндж, — смеется Тим. — Конечно, нет. Расслабься. Не собираюсь я ничего такого делать.

Джинджер ждет, а Тим смеется, Тим смеется, но Джинджер не перестает дышать.

— Ты… — выговаривает он на выдохе. — А что… Что ты---

Тим улыбается ему.

— Хм, — снова глухо и низко хмыкает он. — Ну…

Тим улыбается и хмыкает, и растягивает его мокрые губы пальцами, подаваясь бедрами вперед.

— Я собираюсь трахнуть тебя в рот, а потом выбраться отсюда и продолжить в номере, — говорит он. — Если ебаный лифт сейчас не тронется и нас не арестуют, разумеется. Если ты тоже хочешь. Хочешь?


У Тима Скольда много интересных планов на вечер, а у Джинджера вырывается судорожный стон, а у реальности, у ебаной реальности отвратительное чувство юмора, и такое оно у нее совсем не просто так.

Реальность создает Тим Скольд.

_____________________________________________________________



Лови момент и будь собой, и прочая благостная хуета



***

— Правда или действие? — спрашивает Тим.

Джинджеру не стоило начинать играть с ним. Не стоило, но что поделаешь, проклятый лифт застрял и ехать, видимо, никуда не собирается, у Тима телефон разряжен, а у него самого не ловит сеть, и они торчат тут уже черт знает сколько, а Тиму скучно, а Джинджеру точно не стоит выбирать действие, возможно, действий вообще не должно было быть в их игре, потому что Тим уже столько всего сделал и к тому же снял футболку, а еще носки с ботинками, и сидит теперь на полу полуголый, барабаня пальцами ног по нему, и это все, разумеется, придумал не сам Джинджер, это все придумал Тим, и игру, и ее правила, и то, что пошли бы они нахуй.

Джинджеру действительно не стоило начинать играть с ним.

— П-правда, — отвечает он.

А еще Тим делает это все не в первый раз, Тим уже подходил к нему, влезал в личное пространство, обычно слегка пьяный, но это не особо важно, это, в какой-то степени, просто часть работы — пить, Тим уже не раз будто бы что-то от него хотел и что-то предлагал, что-то такое, во что Джинджер не совсем верит, а если верит, потому что ему все-таки кажется, что Тим и правда предлагал, а не шутил, если Тим и правда что-то хочет от него, то он попросту не знает, что с этим делать, что делать с собой и как на это отвечать.

— Правда, — отвечает он.

— Ну ладно, — кривит губы Тим. — А я уже для тебя такое отличное задание придумал. Ладно. Что уж теперь. — Тим поджимает их. — Дай подумаю. М-мм… О. Вот. Что ты хотел бы попробовать, но никому не признавался? В смысле, в сексе.

Тим договаривает, а его губы растягиваются в яркой, довольно-таки бесстыжей улыбке.

Джинджеру не стоило начинать играть с ним.

И да, дело не только в Тиме, все это подразумевает сама игра, даже если в нее играть по правилам, ее за этим и придумали, но все равно. С кем угодно. Но не с ним же.

— А, ну… — выдыхает Джинджер, а потом пожимает плечами, и его улыбка ощущается на его губах как извинение. — Ну, я на самом деле ничего такого… особенного не хочу, я же говорил, что я довольно ск…

— Ну уж нет, — перебивает его Тим. — Неа. Ты, блядь, в рок-группе играешь. И она называется Мэрилин ебучий Мэнсон. Давай. Колись. Не надо мне рассказывать, что ничего, кроме миссионерской позы в темноте, тебе неинтересно.

Джинджер смеется, отводя глаза.

Сказать, впрочем, это ему ничего не помогает, не видеть Тима — тоже, потому что он его все же видит, его босые ступни и обтянутые джинсами расставленные ноги, и все это не очень-то отличается от его лица, все это тоже ясно дает ему понять, как Тим настроен, Джинджер ведь, в принципе, умеет читать язык тела, умеет понимать намеки, он не совсем, блядь, деревянный, а закрывать глаза…

Это тоже так себе идея.

— Я… Не знаю, я…

— Господи, Джиндж, — запрокидывает голову Тим. — Пиздец. Ладно. Ладно. Давай так. Я первый. Я… М-мм. О. Я умираю как хочу хорошенько получить по яйцам. Ну, знаешь, тамакэри. Боллбастинг. Вот.

И Тим же вовсе не пытается его смутить, Джинджер и это понимает. Тим просто думает, что если выдать «я тебе» авансом, то «ты мне» будет легче выполнять, он просто пытается его… расслабить, но работает это, господи, это вообще не работает.

Джинджер краснеет. Он уверен, что краснеет.

И он ерзает, смещается, поднимает и опускает руки, отворачивается и смотрит вниз, по сторонам, стараясь скрыть свое волнение и только ярче его демонстрируя, ведь Тим тоже не дурак.

— Ну… Я…

— Давай, — говорит Тим. — Рассказывай. Я, конечно, сам сказал, что пошли бы нахуй эти правила, но это уже вообще ни в какие ворота, блин, не лезет. Давай. Я слушаю.

И это не угроза, так как Тим тоже двигается, смещается, Тим разводит руки, улыбается, кивает на себя, полураздетого, босого, развалившегося там на полу, на себя, словно на свидетельство того, что он уже Джинджеру сказал, нисколько не смущаясь, того, что он сделал, хотя ему никто этого делать и не предлагал, очередь выполнять идиотские задания была вообще не его, просто он сказал черт, а это прикольно, сказал дай я тоже, сказал и сделал.

Откровенность.

Даже нет. Нет. Просто… Просто Тим.

— Я… — начинает Джинджер. — Ладно. Я… Ну… Моча.

Проходит несколько секунд, одна за другой, одна, вторая, третья, и еще одна, а потом Тим фыркает.

— Моча? — переспрашивает он.

— Ну… Да? — поводит плечами Джинджер, то ли пожимая ими, то ли ежась.

Тим фыркает еще раз.

— Ну ладно, — говорит он. — Ладно. Принято. Хотя… Что именно? А то там вариантов выше крыши. И это только тех, которые я знаю.

Джинджер смеется. Джинджер смеется, потому что Тим намекает, сейчас Тим шутит, Тим будто говорит ему потому что мало ли какое извращение там задумал ты, и это…

Джинджеру правда смешно. Ему правда из-за этого смешно, потому что это попросту смешно, и Тим это знает, догадывается, а Джинджер знает точно и смеется, но он не уверен, до конца ли понимает Тим, над чем именно.

Над кем.

— Да ничего… — говорит он. — Ничего такого. Просто… Ну. Золотой дождь?

— М-мм, — говорит Тим, вытягивая губы. — Ладно. Но это все равно нечестно. Там еще дохуя деталей. Но ладно. Ладно. М-мм. Хм. Принимать или выдавать?

Тим наклоняется к нему, вперед, подаваясь ближе, и невозмутимо щерится, приподнимая брови, и ему самому кажется, что это немного нагло, что он перегибает палку, но он все равно ее перегибает, почему бы нет, Джинджер знает, он все это знает, он же не совсем деревянный, он понимает, что тут — наверное — происходит.

Он рефлекторно прижимается к стене.

— Я…

Он только не совсем понимает, что ему со всем этим делать.

Он никогда не думал, что такое с ним — с ним — будет — наверное — происходить.

— Ну, просто… Посмотреть? Как это делают. И… Чтобы на меня… Ну. П-п… Принимать.

— Хм, — говорит Тим. — М-мм.

И Джинджер точно знает, что произойдет сейчас, если тут все-таки что-то происходит, Тим смотрит на него и держит взгляд, и еще опускает его и снова поднимает, оглядывая его снизу вверх и сверху вниз, и движение, действие уже заметно во всем теле Тима, оно еще не было совершено, но оно уже присутствует в нем, он сейчас что-то сделает, и Джинджер замирает, что-то внутри него тоже замирает, он просто ждет, он совсем не знает, что ему делать.

— Ну ладно, — говорит Тим. — Окей. Засчитано. Давай. Моя очередь. Спрашивай.

Джинджер моргает.

— Хм? — говорит Тим.

Плечи у него немного свело. Он выдыхает. Расслабляется. Выдыхает снова.

Он переводит взгляд и улыбается.

— Правда или действие? — спрашивает он.

Тим расплывается в ухмылке.

— Конечно, действие.



***

Освободившая их дама все еще рассматривает их, искоса, в рамках приличий, равнодушными движениями поглаживая собачонку у себя на руках.

— Слушайте, хватит, ладно? — говорит Тим, раздраженно жестикулируя. — За что я тут вообще оправдываюсь? Перед ними я уже извинился. Они, блядь, не возражали даже. Чего вы еще от меня хотите? Этой дамочке я уже тоже на поклон сходил. Что мне еще сделать? В уборщицы наняться и пойти самому все вытереть? Пиздец. Будто я посреди этого лифта нассал или что-то в этом роде.

Джинджер вздрагивает.

Ничего такого Тим не делал. Просто обнаружившая их дама, их освободившая, вызвавшая никому не нужный старинный лифт, стояла в его открывшихся дверях с причесанной, постриженной болонкой на руках и изумленным взглядом, уставившись на них, а они…

Они просто сидели на полу. Просто Тим сидел на полу так, будто он в этом лифте живет, всю жизнь жил, будто это его дом, спальня, окурки, стянутая им футболка, поручень, ботинки, их отпечатки на стене, его босые ноги, авангардистская картина, написанная на зеркале помадой, передавалась в его семье из поколения в поколение, еще его прапрабабушка владела ей, ее подарил ей ухажер, граф или что-нибудь такое, просто Джинджер сидел с ним рядом и совсем не так, не так, как Тим, он просто сидел, но он не успел умыться, расчесаться, он сидел там, не полураздетый и босой, но одетый, будто на концерт, и в полусмывшемся от пота макияже, взъерошенный, сидел там и смеялся, потому что Тим опять что-то сказал, и именно тогда открылась дверь, именно та дама с болонкой на руках их освободила, просто именно из-за этого всего их менеджеры, руководство, даже Брайан думают, что они там творили черт знает что.

— Да ничего, блядь, мы там не делали! — говорит Тим возмущенно. — Сидели и пиздели обо всем подряд. В правду и действие играли. Вот и все, блядь. Все. Все, нахуй. Хватит. Нам завтра опять играть, а я за два года в ебучем заточении всю нашу ритм-секцию изрядно задолбал. Ей, блядь, отдохнуть надо. Хватит. Всякие… цацы этого не стоят. Ясно? Все. Я все сказал.

Болонка звонко тявкает, подпрыгивая на руках у цацы.

— Ну? — спрашивает Тим, разводя руками, и переводит взгляд с менеджера на менеджера, а потом на Брайана, а потом обратно, а потом снова на него. — Замяли?

Брайан отталкивается, наконец, от стены, пожимает плечами и отталкивается, и подходит к ним, и начинает что-то говорить, менеджеру за менеджером, и кивает Тиму, кивает им обоим, отсылая их куда-нибудь подальше, с глаз долой.

— Пиздец, — говорит Тим, неохотно отступая.

Брайан не злится, не возмущен, просто устал, может, просто немного этого не ожидал, от них, от цацы, от всех менеджеров, он просто отсылает их с глаз долой и начинает говорить, он не злится, на самом деле он помогает им.

Болонка снова лает.

— Ебаная псина, — говорит Тим.



***

— Ты… — говорит Джинджер, останавливаясь, слегка запыхавшись. — Ты меня совсем не задолбал, если что.

Разумеется, они поднимаются в свои номера по лестнице.

Тим шумно выдыхает.

— Ладно, — говорит он, он продолжал ругаться, пока они шли наверх, на свой — седьмой — этаж, ругаться на Брайана, болонок и менеджеров как класс. — Ладно. Спасибо?

Джинджер улыбается.

Его номер чуть дальше по коридору, они стоят у дверей номера Тима.

— Ладно, — повторяет Тим. — Нахуй. Ты как? Зайдешь?

Джинджер моргает.

— О, — выдыхает он. — Я…

— Выпьем чего-нибудь, — добавляет Тим, открывая дверь. — По-моему, нам, блядь, жизненно необходимо чего-нибудь сейчас выпить.


Тим открывает дверь и банку, и бутылку, и пьет, запрокидывая голову, выпивает сразу половину, как минимум, половину, а Джинджер садится, оглядевшись, аккуратно присаживается в кресло и несколько раз отхлебывает колу из банки, потому что, вообще говоря, он согласен с Тимом, но он не хочет сейчас пить, у него немного болит голова, но кола ведь у них в баре тоже есть, как Тим ему и говорит, поэтому он просто пару раз отхлебывает колу, оглядываясь по сторонам и изредка переводя взгляд на Тима.

Тим бродит по комнате.

Джинджер заходит к Тиму в номер и садится, оглядевшись, а Тим принимается бродить по комнате, выкладывая что-то из карманов, раздеваясь, разуваясь, что-то доставая и запрокидывая голову, чтобы залить в себя пиво из бутылки, Тим ерошит волосы, подходит к окну, открывает, пинает собственные ботинки, сумку, бросает футболку на кровать, вытирает ей лицо, а потом бросает, делает шумные глотки, щелкает зажигалкой, бросает ее и сигареты тоже, на стол, нагибается, достает что-то из сумки, салфетки, ерошит волосы и поворачивается к нему, снова отпивая из бутылки, которая почти уже опустела.

— Так что? — спрашивает он. — Тебе же в душ надо?

Джинджер вздрагивает, сжимает руки и моргает, и отставляет банку в сторону.

Он сам ведь жаловался, что весь промок насквозь, что не успел даже умыться, что он весь липкий, что он первым делом пойдет в душ, когда их все-таки отсюда выпустят.

— А, — выдыхает он. — Ну… Да. Надо.

— Ага, — кивает Тим, а потом нюхает, нюхает себя, свое плечо. — Мне, конечно, тоже, но. Мы сейчас про тебя. Так что? — он запрокидывает голову, допивая, и ставит бутылку на стол рядом с собой. — Пойдем? Я тебе кран помогу открыть.

Джинджер сглатывает и смотрит на него.

Он правда жаловался, смеялся, во весь голос, откинувшись на стену, сидел рядом с ним плечом к плечу, он правда думал, что сейчас что-нибудь произойдет, он был уверен, что Тим что-то сделает, сейчас, сейчас, уже сейчас, а потом явилась дама и болонка, а потом они ругались с менеджерами, Тим ругался, они вместе шли по лестнице, и все, что было в лифте, все, что они сделали, сказали, все, что Тим сделал и сказал, осталось в прошлом, превратилось в ничего, в то ничего, которое они там не делали, всего этого не стало, так ему казалось, он этого не ожидал, не ожидал, что Тим пригласит его зайти, что спросит, ему — это правда — было бы легче, если бы Тим просто что-то сделал, еще тогда, но Тим не сделал, Тим просто задает ему вопрос, и ему надо отвечать, ему надо решить, что он со всем этим будет делать.

— Л-ладно, — говорит он и сглатывает, еще раз, и прикусывает губы. — Только… Господи, только скажи, ты ведь меня именно об этом спра… Ты… Ты серьезно? Ты не шутишь надо мной? Я просто…

Тим фыркает, мотает головой.

— Господи, — говорит он. — Нет, я, конечно, бываю мудаком, но не настолько же. Я серьезно. Конечно, я серьезно. Давай. Пойдем.

Тим улыбается ему, ободряюще, выжидательно, будто бы… с надеждой? Тим улыбается ему, и Джинджер встает, встает на ноги и следует за ним.

— М-мм? — говорит Тим, кивая на него, на его отражающуюся в зеркале, не исписанном еще помадой, напряженную фигуру, словно на все то, что надо еще сделать. — Давай. Или надо в одежде?

Тим смотрит на него, водя взглядом вверх и вниз, и вниз и вверх, пока Джинджер раздевается.

Тим улыбается.

— Блядь, надо было тебе это еще там предложить, — говорит он, улыбаясь, рассматривая его, и искорки блестят в его глазах, наглые, бесстыжие и яркие.

Джинджер смотрит в пол.

Джинджер залезает в ванну, раздевается и забирается туда, садится на ее дно, а Тим — на бортик, босой и без футболки, Тим сидит рядом с ним, на бортике, и мягко кладет руку ему на затылок.

— Ну что? — спрашивает он. — У тебя есть какие-нибудь… Расскажи, да? Как ты хочешь?

Джинджер вздрагивает, чувствуя, как пальцы Тима поглаживают его шею. Он прижимается к его бедру, обтянутому джинсами, и выдыхает.

— Я… — выдыхает он. — Не знаю. Просто… Просто чтобы, ну… без шуток? Без всяких…

— М-мм, — кивает Тим, продолжая его гладить. — Понял. Без всяких глупостей. Хорошо. Что-то еще? Как ты вообще хочешь, чтобы я… Как ты хочешь?

Джинджер пожимает плечами, чувствуя, как они поднимаются и опускаются под рукой Тима.

— Не знаю, — говорит он. — Я никогда… Просто. Посмотреть. Просто посмотреть? И чтобы… На меня. И… Ну, может… Пить?

Тим усмехается, мягко усмехается и проводит по его волосам еще раз, по затылку, успокаивая, и встает.

— М-мм, — говорит он, поднимаясь, и кладет руку на ремень. — Хорошо. Я понял. Давай.

И он расстегивает его, ремень, и снимает джинсы, и тоже забирается туда, в ванну, несколько раз переступая босыми ступнями, пока Джинджер ерзает, смещаясь, стараясь не смотреть, не поворачиваться, не таращиться слишком уж… откровенно.

— Так нормально? — спрашивает Тим, останавливаясь, стоя рядом с ним.

Джинджер кивает.

— Д-да.

Он этого не видит, но он слышит, слышит, как Тим мягко смеется.

Тим кладет руку ему на затылок, задирая голову.

— Можешь смотреть, — говорит он. — Ты же хотел посмотреть.

И он смотрит.

— Только… — добавляет Тим, все еще смешливо, ухмыляясь. — Только сначала придется немного… подождать.

И он ждет, и смотрит, разглядывает Тима, поднимая и опуская взгляд, вверх и вниз, его подтянутый живот и волосы, подбритые и уже чуть-чуть отросшие, и ноги, босые ступни, бедра, его член и его руку, и яички, и вены на стволе, под пальцем, и головку, и темно-красный лак, уже слезающий с его ногтей. Он ждет и смотрит, разглядывая Тима, и понимает, что опять открыл рот, он осекается и вздрагивает, ежится, он не поднимает взгляда выше, бедра, член, живот, он выдыхает, раз за разом, успокаивая себя, и открывает рот, шире, сам открывает рот, подставляя горящее лицо.

Тим бормочет что-то, он слышит это.

Он слышит, Джинджер слышит, чувствует, как Тим что-то бормочет, стонет, коротко, и напрягается, слышит, как выдыхает Тим, и как капли начинают стучать по дну ванны.

Он открывает все-таки глаза.

Он открывает их и смотрит, на то, на что хотел посмотреть, но никому не признавался, только Тиму, в лифте, смотрит на его член, на руку, пальцы, на струйку мочи, поблескивающую, звонко ударяющуюся о дно ванны между босых ног Тима, он смотрит, долго, очень долго, несколько секунд, одну, вторую, а потом подается ближе, вперед, к Тиму, и чувствует, как что-то теплое, как его теплая моча бежит вниз по его телу, по груди и по плечам, и ниже, между его поджатых под себя ног, он подается ближе, подставляясь, и что-то теплое, струящееся, слегка солоноватое — моча Тима — наконец попадает ему в рот, течет по языку, вниз, по гортани, и он сглатывает ее, и выпускает изо рта, по подбородку, на себя, он ее сглатывает, он ее пьет.

Тим что-то бормочет, Джинджер это слышит, что-то сдавленно бормочет и запускает пальцы ему в волосы, кладет руку ему на голову и притягивает поближе, еще ближе, толкаясь членом в рот, задевая пальцами с накрашенными ногтями его мокрые губы, а Джинджер стонет, открывая рот пошире, пуская Тима, позволяя, сглатывая, судорожно, сдавленно, дрожа, и смотрит вверх, не в лицо Тима, не так, так он не может, на его живот и выше, туда, куда он старался не смотреть, когда они еще торчали в лифте, на поблескивающее колечко в его соске и на ключицы, на впадинку между ними, на его шею, он не закрывает глаз.

— Блядь, Джиндж, — бормочет Тим со стоном, двигаясь, смещаясь, дергая бедрами, невольно, толкаясь внутрь, задевая членом его губы, подбородок, по которому стекают капли, последние теплые, струящиеся капли. — Я… Я хочу…

И Джинджер стонет, что-то мычит, он тоже хочет, он не хочет прекращать, он мелко дрожит, мокрый, растрепанный, будто растаявший рядом с Тимом, под его касаниями, он тоже хочет, чтобы Тим сделал это, но сам он этого не скажет, не признается, даже ему, даже Тиму.

— Боже, — выдыхает Тим, низко и отрывисто, и подается ближе, толкается внутрь, ему в рот, ему, блядь, не нужны признания, он и так все должен был понять, давно должен был понять, Тим все прекрасно понимает и держит ему голову, подбородок и затылок, и стоит рядом с ним, обнаженный, в ванне, покачивая бедрами и толкаясь членом внутрь, и член его твердеет, быстро твердеет, проезжаясь по мокрым губам Джинджера, по языку, шшш, говорит Тим, когда он стонет слишком судорожно, когда он давится, Тим успокаивает его и держит его голову, трахая его мокрый рот, выругиваясь, сдавленно и резко, шумно выдыхая, кончая с хриплым стоном, кончая ему в рот.



***

— Так вот, — говорит Тим, глубоко затягиваясь и выдыхая дым, он толкает плечом подушку и опирается на локоть.

От него приятно пахнет.

Сигаретами — и просто им самим, водой и мылом, и шампунем, они помылись вместе, и Джинджер расчесался, а волосы Тима вьются мелким бесом, влажные, небрежно зачесанные пальцами назад, они лежат друг рядом с другом в кровати в номере у Тима, соприкасаясь голыми ногами, Тим вздыхает, сонно, они оба совсем устали, и опирается на локоть, отталкивая подушку, протягивая ему вторую сигарету и закуривая, и от него так приятно пахнет.

Не только сигаретами. Им самим.

— Насчет битья по яйцам, — продолжает Тим, внимательно рассматривая, как Джинджер закуривает, затягивается, тоже выдыхает дым. — Во-первых, я хочу чтобы у меня руки были за спиной. Не связаны, нахуй все это, просто… Не знаю, чтобы я их сам за спиной держал? Или опирался на них, на ладони. На коленях. На полу. Во-вторых, ботинки и всю эту ерунду, я думаю, тоже нахуй? Я все-таки не порно для фетишистов снимать хочу. И вообще, м-мм… Хочется чуть нежнее? По-разному. Попробовать. Ладонью и ногой, без обуви, и может чем-нибудь еще, не знаю, хоть, блин, палочками. Хочу посмотреть, как это. Как ощущается. Вот.

Тим улыбается, держит его взгляд, смотрит прямо, прямо ему в глаза.

— А! — говорит он. — И еще, еще я точно хочу, чтобы меня после этого в рот выебали. Так же. На коленях, на полу. И руки за спиной. Можно еще…

Тим облизывает губы, прикусывает их.

— Вот тогда можно и ботинок мне между ног сунуть, — говорит он и улыбается, еще шире, и подмигивает Джинджеру, затягиваясь и выдыхая дым. — Ну как? Хочешь мне помочь?

_____________________________________________________________



Искусство задавать вопросы и не получать ответов


***

Даже кнопки в жизни Тима себя так не вели. Даже они его подводили, даже они не всегда реагировали на нажатие или же реагировали не так, как надо, несмотря на то, что это и есть их работа — быть нажатыми.

Джинджер же — вовсе не кнопка. Джинджер — барабанщик. Но вздрагивает он каждый, точно каждый раз, как Тим прикасается к нему. Тим это точно знает.

Сначала, впрочем, Тим сомневается. Потому что, во-первых, если дотрагиваться до Джинджера через одежду, то вздрагивает он не постоянно, хотя и вздрагивает. И, во-вторых, кто знает, может быть, он вздрагивает, когда не только Тим прикасается к нему. Может быть, он вздрагивает, когда к нему прикасается кто угодно.

Но нет. Не вздрагивает. И дни идут, а случайные касания все множатся и множатся, и даже перестают быть столь случайными, становятся намеренными, и теперь Тим точно знает, что Джинджер вздрагивает каждый раз, когда именно и лично Тим прикасается к нему.

И Тим прикасается. И сейчас тоже. Сейчас, стоя с ним рядом в лифте, нависая над кнопочной панелью.

Тим прикасается, потому что хочет знать, почему он вздрагивает, он тоже хочет это точно знать.

И еще потому, что это…

Это ему нравится.

Это кнопки, положим, его в жизни подводили, но он сам никогда не упускал шанса их нажать. Нажать и дернуть, и чувствовать под пальцами реакцию.

Это вообще его работа.

Так что он прикасается, и сейчас тоже прикасается, сейчас, когда кнопки его опять подводят, когда телефон отключается, стоит ему только нажать вызов, когда по нажатию кнопки вызова диспетчера из динамика раздается лишь невнятный шум, шипение, шуршание, обрывки разговоров про каких-то ебаных собак, про корм и груминг, когда связь пропадает на первом же гудке.

Он не выдерживает, когда динамик сообщает ему про трудности обстригания когтей, и кладет Джинджеру, зависшему возле него, руку на плечо, чтобы протиснуться поближе и что-нибудь в динамик заорать, и задевает большим пальцем его шею, торчащую из воротника.

Джинджер вздрагивает.

Тим ощущает легкую, немного нервную трель под пальцами и забывает о динамике и кнопке вызова, о своем проклятом севшем телефоне, о ебаных шерстяных болонках, забывает обо всем.

— Почему ты всегда так дергаешься, когда я тебя трогаю? — спрашивает он.

Джинджер вздрагивает и от вопроса, и оттого, что рука Тима все еще лежит на его плече, даже его сжимает, и мнется, пытаясь отступить к стене, несмотря на то, что отступать тут почти некуда, и отводит взгляд — в общем, делает все то, что он тоже постоянно делает, когда Тим — впрочем, не только Тим — с ним контактирует.

— Я… — бормочет Джинджер. — Я не… Я не дергаюсь.

— Ну нет, — возражает Тим. — Неа. Нихуя. Еще как дергаешься. Каждый раз. И только от меня. Ты ни на кого больше так не реагируешь. Я, блядь, смотрел. — Он снова задевает пальцем кожу, проводит им по шее Джинджера, намеренно, и Джинджер — что и требовалось доказать — вздрагивает, словно по команде. — Ага. Вот. В чем дело-то? Чего ты дергаешься?

— Я не… — упрямо повторяет Джинджер. — Я просто… Я хочу… Мне надо… — Невнятно шелестит он, пока Тим перебирает пальцами, пальцами обеих рук, обхватывает второй его за бицепс сквозь футболку и сжимает, и гладит пальцем шею, и чувствует реакцию, удары и толчки, вибрацию и дрожь, играет, чувствуя, как Джинджер отзывается. — Господи. Мне просто… Мне срочно надо в туалет.

Тим замирает и моргает, и смотрит, как переступает ногами его невольный инструмент.

— Всегда? — спрашивает он, ровным счетом ничего не понимая, все еще чувствуя пальцами расстроенные ритмы.

— Нет, конечно, — отвечает Джинджер. — Я… Сейчас.

— Здесь? — спрашивает Тим, опуская взгляд и руку, вторую руку, к ремню, ширинке, на которую он смотрит, которую, наверное, надо расстегнуть.

— Нет, ты что, — выдыхает Джинджер. — Конечно, нет.

И Тим мотает головой, словно пытаясь поймать ей ускользнувший смысл, и сжимает пальцы, на всякий случай, чтобы удостовериться, что это все не бред, хотя это и бред, ебаный бред какой-то, сжимает пальцы на плече у Джинджера, и Джинджер вздрагивает, а следом за ним вздрагивает лифт, неловко дергается, шуршит, шипит и с шелестом раскрывает двери, в которых стоят люди, какие-то другие люди, о существовании которых Тим давно забыл.

Тим моргает.

— А, — говорит он. — Привет. Добро пожаловать. Не знал, что вы придете. Проходите. Нам уже пора.

Он тащит Джинджера мимо пошатывающихся, хватающих невидимую смесь газов дыхательным отверстием двуногих, что-то сообщающих ему в ответ на неизвестном языке, он тащит его за руку — и Джинджер вздрагивает — и к номеру, к его номеру, и сам выуживает ключи из его карманов, пока их обладатель дергается и дрожит.

Он тащит его в ванную. К раковине. Говорит давай.

— Давай, — говорит Тим, указывая путь рукой, от ширинке к раковине, а затем кладет ее на футболку Джинджера.

Теперь моргает Джинджер, моргает и хватает воздух ртом.

Рука Тима соскальзывает вниз, собирая пальцами пульсацию, вниз, к бедру, ремню и поясу джинсов, краю футболки, которую Тим задирает, забираясь рукой под нее.

— Ну, — говорит он.

— Боже, — говорит Джинджер, вздрагивая, поджимая живот под его пальцами. — Ты… Когда ты заметил?

Тим моргает.

— Давно, — отвечает он согласно смыслу, который болтается внутри его головы. — С самого начала.

— А, — выдыхает Джинджер. — Я… Ты… Чего ты хочешь?

И выдыхает он это как-то жалко, и свой вопрос тоже, и дрожит, и ерзает, переступая ногами возле раковины, и Тим думает, что это звучит, блядь, как шантаж какой-то, шантаж и бред, потому что он тут шантажист, а он не шантажист, он просто хочет точно знать, почему Джинджер так дергается из-за него.

— Не знаю, — сообщает он. — Чего-нибудь хорошего. Чтобы ты поссал. Курить. Тебя.

— А, — повторяет Джинджер, вздрагивая всем телом. — Но я… Не в раковину же.

— Нет? — переспрашивает Тим.

— Нет, — говорит Джинджер. — Я так не могу.

Тим тащит его к унитазу.

Тим говорит ладно, расставаясь с его животом, с сожалением вытаскивая руку из-под футболки, и тащит его к унитазу, и садится на него, и говорит давай.

Тим кладет руку ему на ремень, когда ни одно из его озвученных желаний так и не собирается исполняться.

Тим кладет руку Джинджеру на ремень, и на ширинку, свою, а затем и руку Джинджера, пальцы Джинджера на пряжку, и Джинджер вздрагивает и медленно — хотя ему и надо срочно в туалет — расстегивает ее, вытягивая ремень, ее и молнию, он вздрагивает снова и стягивает вниз штаны.

Тим кладет руку Джинджеру на трусы.

Ну, на член.

Тим кладет руку Джинджеру на член через трусы, и Джинджер вздрагивает, хотя Тим касается его через трусы, вздрагивает и выдыхает стон и господи, а Тим водит пальцами по ткани, по ткани и по члену через ткань.

— Ну давай, — говорит Тим, поднимая взгляд на лицо Джинджера, который смотрит вниз, на руки Тима и на свой член, который гладит Тим. — Ты чего? Ты же хочешь. Это же, блин, твой член.

— Боже мой, — шепчет Джинджер, и про это, про ебаных богов, Тим ничего не знает, он точно знает, что Джинджер дергается всякий раз, как он к нему прикасается, и что это и правда его член, его, блин, собственный, но вынимает его Тим, спускает вслед за штанами и трусы и вынимает член.

Джинджер так и не двигается с места. Так и не дотрагивается до себя, ничего не делает, только дрожит, и Тим было задумывается, не дергается ли он всякий раз, как прикасается сам к себе, но он не прикасается, к нему прикасается сам Тим.

Тим его гладит. Тим гладит его дрожь.

Тим гладит его член и бедра, яички и живот, подтянутый и поджимающийся, и точно полный ведь живот, и член, бедра и яички, и волосы, тонкие и немного вьющиеся, волосы на лобке, которые Тим бездумно накручивает на пальцы, перебирает, положив ладонь на живот, подрагивающий и поджимающийся, полный, Тим гладит Джинджера — и его непрекращающуюся дрожь.

— Я больше не могу, — слабо и прерывисто произносит Джинджер. — Я сейчас… Я больше не могу терпеть.

— Ага, — хрипло выдыхает Тим, кивая, с осторожностью надавливая ладонью ему на живот, подобрав другой яички. — Я знаю. Я же этого, блин, и жду.

— Л-ладно, — говорит Джинджер, покачиваясь на ногах. — Я… Хорошо. Ладно.

Затем он замирает, он больше не дрожит, но лишь секунду, меньше, он замирает, напрягаясь, напрягается его живот под ладонью Тима и его яички, Тим подбирает их и его член, подбирает, направляя, и Джинджер вздрагивает, стонет, напрягается — и наконец-то начинает отливать.

Он было прерывается, капли стекают по запястью Тима, бегут ему в ладонь, пока он держит ему член и смотрит на струю, Джинджер было прерывается, струя слабеет, он весь дрожит, что-то бормочет, стонет, но Тим подается ближе, тоже что-то выдыхая, и гладит его пальцами, гладит его член, чтобы он не прерывался — и Джинджер продолжает, он продолжает опустошать мочевой пузырь, живот, который гладит Тим, ладонью, и Тим тоже продолжает, Тим и капли, струйки, они текут вниз по его локтю и падают на джинсы, на пол, моча сочится сквозь его пальцы, которыми он гладит Джинджера, разглядывая его, член, яички, струю мочи и его дрожь, он наклоняется, подаваясь еще ближе, и чувствует, как нервными ударами, толчками, тепло ложатся капли на его язык.

Тим сглатывает их, касается головки, языком, губами, головки и струи, уретры, облизывая ее и сглатывая мочу, не всю, она течет по его языку и подбородку, вниз, на джинсы и на пол.

Джинджер смотрит в пол.

Джинджер заканчивает, вздрагивает, несколько раз подряд, мычит, а Тим слизывает капли, последние, одну за другой, обводит языком уретру и головку и поднимает взгляд.

Джинджер не смотрит на него, а смотрит в пол.

— Джиндж, — говорит Тим, облизывая губы.

— Что? — вздрагивает Джинджер и смотрит на него, не в пол. Испуганный. Залитый краской. Весь дрожащий.

— Почему ты, блин, так дергаешься? — спрашивает Тим. — Чего ты хочешь?

— Не знаю, — облизывает губы Джинджер. — Что-нибудь. Чтобы ты что-то сделал. К-кончить. Тебя.

— Ну ладно, — отвечает Тим. — Хорошо.


Тим улыбается.


Тим улыбается, потому что он не знает, Джинджер тоже, и никто не знает, никто из них знает, почему он так дрожит, когда Тим дотрагивается до него, пальцами или же нет, когда он забирает его в рот, обхватывая ствол губами и обводя головку языком, отсасывая ему под ритм его же дрожи, собирая ее и чувствуя ее всем собой, никто не знает, почему так происходит, но что Тим знает, точно знает, это то, как собрать ее всю, как прекратить ее — на время, как поглотить ее, он это узнает, сглатывая сперму, облизывая постепенно опадающий член Джинджера, выпуская его изо рта и чувствуя, что под его руками, пальцами на бедрах, больше не осталось нервных ударов и толчков, вибрации, не осталось напряжения, он это узнает, почувствовав, как Джинджер расслабляется и расплавляется, и чуть ли не растекается по его ладоням — из-за него.

Тим улыбается.

Это ему тоже нравится.

________________________________________________________________



Кунь да соболь бежит, а баранья шуба в санях дрожит


***

Никто не знает, как они там вместе оказались.

Рядом, в темноте угла, за одним столом, заставленным пепельницами и бутылками, залитым чем-то липким.

Тиму, впрочем, это все равно. И пятна на столе, и причины ситуации. Он не собирается из нее как-то выходить. Он лишь придвигается еще поближе, закидывая руку Джинджеру на плечи.

Тим замечает, что он ерзает. И дергается. Дергается из-за него, из-за касаний, отводит взгляд, слегка краснеет и далее по тексту, Тим этот текст много раз читал.

Еще он замечает, что у Джинджера стоит.

И он не знает, в чем там дело, в какой-то наркоте или еще каких таблетках, в нем самом и его раскинувшемся там на креслах великолепии, или у Джинджера просто всегда такая завидная эрекция от любого дуновения. Он нихуя не знает. Ему все равно.

Он только замечает, что Джинджер ерзает, сидя рядом с ним, и подает ему довольно-таки знакомые знаки, когда Тим придвигается к нему, касается, задерживает взгляд, он замечает, что Джинджер будто бы пытается сбежать, все время ищет повод его не беспокоить, Тим это замечает — и не дает ему уйти.

Потому что его ровным счетом нихуя не беспокоит. Потому что ему нравится, блядь, рядом с ним сидеть. Потому что у Джинджера, черт побери, стоит.

Так что он говорит возьми мои, когда Джинджер поясняет ему что-то про кончившиеся сигареты, машет рукой, подзывая кого-то из толпы людей на помощь, когда Джинджер сообщает ему о своем желании выпить еще пива, он пододвигает ему пепельницу, когда Джинджер опять закуривает, и закуривает тоже, оставляя сигарету свисать с нижней губы, а руку — ее он роняет Джинджеру на бедро.

Намеренно, естественно, но будто невзначай.

Джинджер вздрагивает. Вздрагивает и смотрит на него, ничего не говоря, приоткрыв рот и дергая, скользя кончиком языка между губ, вряд ли намеренно, и Тим широко улыбается ему, немного криво, подмигивая, а Джинджер вздрагивает и отводит взгляд, поднося к губам сигарету и нервно затягиваясь, разглядывая что-то в толпе, в темноте бара, будто ему там что-то действительно чрезвычайно интересно.

Это, блядь, даже забавно.

По крайней мере, ему не часто приходится так делать — преследовать кого-то — но ведь он совсем не против. Просто обычно на него вешаются столь же активно, как он сам.

А так — так это даже забавно. Тим не особенно азартный человек, но охота ему отнюдь не чужда.

У него, в конце концов, есть собственная коллекция огнестрельного оружия.

Он лениво поглаживает Джинджера по бедру сквозь джинсы, оставляя руку там, куда он ее положил. И продвигаясь дальше. Выше. Ближе к ебаной добыче.

Он придвигается поближе, когда Джинджер тушит сигарету в одной из пепельниц, и тушит свою, и снова усмехается, когда Джинджер снова вздрагивает, почувствовав его пальцы на шее, под волосами, на затылке.

Тим наклоняется, притягивает было его к себе.

— Н-не надо, — быстро произносит Джинджер, и дыхание его задевает Тима по лицу. — Пожалуйста, не надо.

Блядь.

Вот что Тим думает.

Еще — еще он думает что, ебаный Акела, промахнулся, и отстраняется, напрягаясь, подбираясь, готовясь извиняться — чего он тоже не особо часто делает.

— Блядь, — говорит он. — Извини. Я просто… Я отстану, ладно? Я не…

Договорить, чего он не, он так и не успевает, что, может быть, и к лучшему, потому что он очень даже да, он был совсем не против, ему все нравилось и нихуя не беспокоило, а у Джинджера стоял член и до сих пор стоит, но что уж тут, однако он не успевает, а Джинджер перехватывает его удаляющуюся руку, прижимая ее к собственному бедру своей.

— Нет, нет, — все так же спешно говорит он. — Можешь… Можешь трогать. Если хочешь. Только… Не надо… В смысле. Тут же люди. И… Кто-нибудь… Ну. Мы же коллеги. Так что не надо… Ну, знаешь. Целоваться. Я имею в виду, у тебя репутация…

Хохотом Тим чуть ли не давится.

— Репутация? — переспрашивает он, вытирая выступившие слезы плечом. — У меня? Господи. — Он мотает головой, сжимая пальцы Джинджера в своих, а потом растопыривая их, накрывая его бедро ладонью, поглаживая. — Моя, блядь, репутация, она, знаешь ли, скорее в том, что я давно уже должен был торчать под этим ебаным столом и сосать твой хуй, я просто решил не торопить события. И мне насрать, кто там что подумает и что напишет. Я не танцор и не ебаная примадонна, а музыкант, так что плясать под чужие дудки я никогда не собирался. У меня свои правила. Пиздец. Репутация.

Он отпускает еще один смешок, не удержавшись.

— Извини, я не… — говорит Джинджер, но Тим его перебивает и так и не узнает, что именно не он.

— Господи, и мы у Мэнсона играем, — перебивает Джинджера Тим. — Который, как известно, сосет свой хуй и все такое. Что тут вообще можно… испортить?

Джинджер слабо улыбается, смущенно отводя глаза.

— Извини, — говорит он. — Я просто… Ну, волнуюсь. Потому что люди. Знаешь, я всегда… Ну, ты видел. Наверное. Я поэтому…

— Да ладно уже, — говорит Тим, немного сжимая пальцами его бедро. — Все нормально. Ничего страшного. Расслабься. Не надо целоваться — так не надо. Меня и без этого все более чем устраивает.

— Ладно, — кивает Джинджер.

Вслед за этим ладонь Тима продолжает свое путешествие, неспешно пробираясь вверх, бродя кругами, и никаких изменений в его публичный образ это наступление не вносит, потому что никто и знать не знает, что творится под столом.

Это Тим, в принципе, умеет.

Он сползает ниже, расставляя ноги, весь расхлябанный, будто он просто гораздо больше выпил, чем он на самом деле пил, или в его кармане завалялась наркота, или он вообще всегда такой чувствительный вот именно к этой марке ебаной бодяги, его всегда с нее развозит, он тут не обжимается и не гладит хуй коллеги, а приобнимает друга, спрашивая его мнения о разведении болонок, приебавшись к нему словно репей, так как все это Очень Важно и ему Нужно Знать, и если его пальцы и гладят ему шею, то под волосами, и их никто не видет, потому что у стен нет глаз.

Изображать то, что с ним вполне случалось, Тим умеет и неплохо.

И гладить хуи тоже.

Он накрывает член Джинджера ладонью, закончив растирать ему бедро, решив перестать его дразнить и смилостивившись, насчитав восемь или девять невольных толчков бедрами, он накрывает его член — и десятый толчок выходит призовой.

Он гладит его через джинсы, немного слишком плотные, но он ведь не вчера родился, нащупывает ствол, головку, повторяет форму, ладонью, пальцами, и сглатывает слюну, напрягая руку, сжимая член, и скользя ей вниз, находя яички, подбирая их, перебирая, насколько позволяет ткань.

Потом, увы, Джинджер снова дергается, и это не очередной толчок ему в ладонь. Он дергается, когда Тим сжимает пальцы еще раз, обхватывая ствол и думая, что жаль — очень, очень жаль — что столько замечательной слюны пропадает зря, он дергается — и перехватывает его руку, останавливая его.

Тим переводит взгляд, смотрит Джинджеру в лицо, подчиняясь ебаному запрету, хотя это и полный бред, это вообще уже немного бесит, ведь он тут не один не вчера родился, Джинджер тоже, Тим смотрит на него, поднимая бровь, а Джинджер только нервно сглатывает, поводя плечами, держа его запястье пальцами.

Тим вздыхает.

— Слушай, я… — начинает он. — Блядь. Нет, ты знаешь, это, вообще говоря, даже прикольно, ебаные кошки-мышки и так далее, но эти смешанные сигналы меня немного… Я небольшой любитель домогаться и людей насиловать. Мне, блядь, в участках неуютно, и полицаев я не очень-то люблю. Так что… Ты вообще хочешь?

Джинджер прикусывает губы, опуская взгляд.

— Да, — говорит он тихо. — Я… Да, хочу.

— Замечательно, — отвечает Тим, а потом запускает пальцы ему в волосы, тянет за них, задирая ему голову, потому что это тоже, по правде говоря, немного заебало, и можно же смотреть человеку, блядь, в глаза, когда он у тебя выясняет, как это все, блядь, понимать. — А хули ты тогда все время дергаешься?

Джинджер вздрагивает.

— Я не… — говорит он, пока Тим пристально на него таращится, продолжая гнуть свое, хотя ему и кажется, что он немного перегнул, что не надо было говорить так грубо, что это, блядь, отсосам обычно ни разу не способствует, но что уж тут, опять же, что уж тут. — Боже. Я просто… Мне надо. Мне просто в туалет надо. Я… Я слишком много пива выпил. Я… Я не хотел. Ну, ты же сказал. Ну. Что тебя ничего не… Чтобы я не уходил. И я… Я поэтому не стал ничего тебе…

Тим снова ржет. Мотает головой. Вздыхает.

— Слушай, я понимаю слово «нет», — говорит он. — Не надо, блядь, придумывать идиотские отмазки, чтобы я…

— Нет, нет, — перебивает его Джинджер, сжимая его запястье пальцами покрепче. — Это не отмазка. Я правда… Мне правда надо. Я…

Тут он берет руку Тима в свою, хотя и неуверенно, и перекладывает ее с члена на живот, немного нажимая, словно давая разрешение надавить сильнее.

Тим давит, естественно, он давит, и Джинджер вздрагивает как-то особенно…

Тим сглатывает водопад слюны во рту.

— Ладно, — говорит он и еще раз усмехается. Ебаный пушной зверек. — Окей. Прости, что сразу не поверил. Ладно. Давай тогда, что ли… вместе? В смысле, я с тобой пойду. Чтобы ты от меня таки не сбежал. Раз ты все же хочешь. Поссышь — а там как раз и продолжим.

— Х-хорошо, — кивает Джинджер. Ласка. Белочка. Песец полярный.



***

Толпа у лифта мало отличается от толпы в баре. Впрочем, Джинджер — сговорчивая добыча — тут же ему сообщает, что в конце коридора есть второй лифт, вроде запасной, он в нем уже был, он же увлекается лифтами и всегда в них ездит, в каждом новом отеле, и Тим кивает, не особо его слушая, а лифт в конце коридора открывает им свои двери, освещая темноту пустых углов, и закрывает их, и даже едет с несколько секунд, за которые Тим не успевает ничего сделать, ничего из того, что он уже держал, схватить.

Лифт застревает.

Просто, блядь, дергается, хуже Джинджера, резко и довольно-таки мерзко, и замирает, останавливаясь, моргая лампами на потолке.

Джинджер ерзает на месте, теперь стоя, и протягивает было руку, чтобы дотронуться до Тима и, по-видимому, успокоить. Как будто это Тиму срочно надо ссать.

— Он сейчас поедет, — говорит он Тиму.

— Ага, — отзывается Тим, опираясь спиной на стену и разглядывая его сверху вниз, задерживаясь взглядом на ширинке. Ну, на стояке — и вот он ему вполне нужен и желательно как-то побыстрее.

— Ты… — продолжает Джинджер. — Прости меня, ладно? Я… Я правда хочу. Просто… Волнуюсь. Ты… Из-за тебя и вообще. Вообще тоже. Ну, всегда. Просто ты… Я правда хочу, ладно?

— Ага, — повторяет Тим. — Замечательно.

Джинджер переступает с ноги на ногу и кривит губы, немного сжимая бедра и положив руку на живот.

— Боже, — говорит он. — Прости. Мне просто реально… Реально сильно надо.

— Ага, — еще раз сообщает ему Тим. Лифт снова моргает лампами и ехать никуда не собирается. — Может, здесь уже поссышь? Я потом извинюсь за подмоченную репутацию и все такое. Надо же соответствовать образу рок звезды.

Джинджер улыбается ему, даже смеется, переводя взгляд в пол, чтобы ответить. Видимо, ему знаки подает ебучий ламинат.

— Я… — бормочет он. — А ты… Ты не против?

— Вообще нет, — ни для кого — разве что для своего собственного отражения в зеркале над поручнем — мотает головой Тим. — Я очень даже за, если что.

— Л-ладно, — говорит Джинджер, слегка краснея.

Пока он отворачивается, Тим раздумывает, сколько ведер краски он упустил, взявшись охотиться в плохо освещенном баре.

Еще он успевает подойти поближе, вплотную к Джинджеру, и положить ему руку на плечо, потому что отходить от него он не намеревается, по крайней мере, точно не сегодня, и то, как Джинджер вздрагивает от его прикосновения, только укрепляет его мотивацию усердствовать.

— Давай, — говорит Тим.

Джинджер мельком смотрит на него, кивает, и оборачивается, оглядываясь через плечо на дверь.

Тим усмехается.

— Давай уже, — настаивает он. — Здесь только мы с тобой — и еще вот эти два придурка. — Он кивает головой на зеркало. — Но ты о них не парься. Они свои.

Джинджер смеется — и будто даже на секунду расслабляется впервые за последние… сколько ему там? Тридцать семь ебучих лет.

— Хорошо, — говорит он. — Ладно. Ты…

— Ага?

Джинджер сглатывает, а рука его повисает в толще воздуха возле ширинки, не касаясь.

— Ты хочешь… Ты хочешь посмотреть?

— Ага, — подтверждает его догадку Тим, немного сжимая пальцы у него на шее, под волосами. — Еще как.

— Ладно, — повторяет Джинджер и наконец — медленно, неверятно медленно — тянет за молнию, тянет вниз.

— Ремень тоже расстегни, — добавляет Тим.

Он даже не задумывается, не слишком ли это было нагло. Он вообще ни о чем не думает.

Он просто смотрит, потому что Джинджер так и делает, расстегивает ремень и пуговицу и приспускает джинсы, отгибая ткань, а затем трусы, трусы он тоже приспускает, отодвигая в сторону и вытаскивая член.

Все еще полувставший член.

Тим просто таращится вниз, неотрывно, поглаживая пальцами затылок Джинджера, пока тот не издает шумный, смущенный и немного раздраженный вздох.

— Не п-получается, — тихо произносит он, нервно подергивая рукой вокруг члена.

Тим усмехается — прямо ему в волосы.

— Хм, — говорит он, опуская руку и обхватывая ею руку Джинджера, прижимая ладонь к костяшкам. — Давай я тебе помогу.

После этого Джинджер только стонет.

— Боже, — говорит он, когда Тим проводит большим пальцем по стволу, и еще раз, и еще, вжимаясь в него и выдыхая губами ну, покажи мне в его ухо, почти касаясь его ими.

И после этого он только стонет. Немного вымученно, несколько раз подряд, одновременно низко и странно высоко, стонет — и будто обмякает, будто повисает, откидываясь спиной на Тима, когда моча начинает литься золотистой струйкой на пол.

Тим и на нее таращится — и очень увлеченно. Продолжая гладить большим пальцем член.

— Все, — шепотом, словно пересохшими губами произносит Джинджер, когда струя, увы, и правда иссякает, а он сам перестает вздрагивать, подбираясь, прощаясь с последними каплями.

— Ага, — соглашается Тим, проводя большим пальцем по головке, по отверстию уретры, подхватывая подушечкой остатки влажного и теплого и, сука, вкусного. — Блядь. — добавляет он, облизывая палец еще раз напоследок и вынимая его изо рта. — А я тот еще дебил, однако. Не надо было на пол. Надо было мне в пасть. Такая замечательная лужа — и вся пропадает зря.

Теперь таращится не он, а Джинджер, на него, пока он высказывает свои искренние сожаления, таращится и задыхается, не верит ему или просто охуел, или у него вообще глаза всегда такие, и правда ведь такие, таращится, но ничего не говорит, даже не стонет, потому что динамик на панели управления вдруг оживает, подавая голос и наполняя воздух шипением и шумом.

— Диспетчер. Там кто-то есть? — с хрипами интересуется, видимо, диспетчер.

— Ага, есть, — говорит Тим, натягивая трусы на Джинджера. — Мы тут у вас в лифте застряли.

— Да, я так и поняла, — отвечают ему с шорохами. — У нас там часто застревают.

— У вас тут еще и нассали, если что, — доверительно сообщает Тим, упаковывая орудие преступления в ткань джинсов и застегивая ремень.

— Господи, опять? — вопрошает голос — на этот раз с негодованием.



***


— Пойдем, — говорит Тим, вытягивая ключи от номера из кармана. Спасение их из лифта заняло всего лишь несколько минут, а лужа… Ну, к ней он не причастен. Сочувствует. И понимающе кивает, и говорит да, нехорошо. Благодарит за незамедлительную помощь. И обещает оставить благодарный отзыв в книге на ресепшене. Ему, блядь, похуй. Прошло всего лишь несколько минут — и он думает совсем, блядь, не об этом. — Я еще хочу. На течь полюбоваться и чтобы в этот раз текло не зря.

И это он говорит, разумеется, отнюдь не шипению в динамике.

Он говорит это Джинджеру, в лицо, смотря ему в глаза, притягивая его к себе за ремень, соскальзывая ладонью ниже, обхватывая ею член.

И так как Джинджер соглашается, так как он и правда тоже хочет, просто мнется, волнуется и дергается так, что Тим захлебывается ебаной слюной, Тим еще как любуется на течь — немного на другую. И очень, очень не зря.

Он слизывает результаты течи с пальцев, запихивая их себе в рот, собирая влажное и теплое, и тоже, сука, вкусное, с собственных груди и живота, после того, как Джинджер прекращает дергаться на нем, дергаться так, что и сам Тим дергается, не в силах удержаться, дергаться верхом на нем и сжиматься, как ненормальный, так, что и сам Тим его сжимает, крепко, вдалбливаясь в него снизу еще несколько секунд, чувствуя, как разлетевшиеся по его груди и животу капли спермы размазываются еще больше. Конечно, так, как у них в итоге вышло, ему ничего не попадает сразу в рот, ему приходится запихивать в рот пальцы, вместо того, чтобы просто отсосать, но все это не зря, очень, очень не зря, не только потому, что Джинджер дергается у него на члене, задыхаясь, и сжимается, кончая, так, будто его заклинило, а сам Тим спускает ему в задницу и глубоко, все это очень, очень даже ведь не зря еще и потому, что когда сразу что-нибудь не получается — это просто повод повторить.

____________________________________________________________________



Сучка не захочет — кобель не вскочит


***

Тим на него… таращится. Правда. Именно что таращится. И Джинджер думает, он правда было думает да кому ты нужен, вот еще, пялиться на тебя, он было думает это, проговаривая внутренним голосом, который звучит точно так же, как голос Тима.

Но только голос Тима так вообще не звучит. Не с ним. С ним он так не разговаривает, с ним он довольно-таки приветлив — и еще он пялится на него. Он правда это делает.

И делает он это… странно.

По крайней мере, Джинджеру так кажется. Он сам так никогда не делал. Не смотрел, словно зависая, на ширинки чужих штанов и на то, как кто-то отливает где-нибудь в непредназначенном для этого углу в непредназначенную для этого емкость, потому что, когда ты в туре, времени не хватает даже для того, чтобы найти нормальную уборную, хотя Джинджер чаще всего и находил. Находил — и ни на кого там не смотрел. Не пялился.

А Тим пялится. Именно на него. На ширинку — и на то, как он… Ну, тогда, когда он отливает где-нибудь, не уединившись, Тим смотрит на него, словно зависая, расфокусированным взглядом, а потом поднимает его вверх, не всегда, но довольно часто, и будто виновато улыбается, поводя плечами, пожимая ими, как делают это все мужчины, когда пересекаются взглядами в уборной.

Наверное. Джинджер не знает, правда ли это так. Лично с ним такого не случалось. Лично с ним случился только Тим, который смотрит на него — и это просто странно, невыносимо странно.

Потому что дело ведь точно не в том, что он ему… интересен. Не в том, что Тим что-то хочет от него. Кому он нужен что-то от него хотеть, уж точно ведь не Тиму, господи. Господи, и если бы он даже был, если бы он даже был внезапно Тиму нужен, то Тим бы давно ему это сказал, давно бы что-то сделал, это, в конце концов, Тим, он начал флиртовать при нем, при всех, спустя едва ли две минуты, как все пожали друг другу руки, он выслушал приветствие и поблагодарил, ответил на рабочие вопросы, а перед тем, как задавать свои, спросил что-то про ремень, про то, где он его купил, сказал, что очень круто и ему идет, и ярко улыбнулся, ну, не ему, не Джинджеру, конечно, нет, а звукорежиссеру где-то в одном из европейских городов их тура, Тим начал флиртовать с ним, едва узнав, как его зовут, и задавал рабочие вопросы так, будто это тоже комплименты, спросил, между делом, при всех них, о барах, где не орет какая-нибудь дрянь, где можно приятно посидеть вдвоем и выпить, спросил, не хочет ли он ему такой бар показать, ну, не он, не Джинджер, а тот звукорежиссер, и не прямо тогда, чуть позже, когда все освободятся, когда закончатся вопросы, спустя час или полтора, Тим ушел с тем звукорежиссером спустя всего лишь час или полтора — и не в бар, и он ушел бы раньше, если бы не надо было решать рабочие вопросы, он сразу начал с ним флиртовать, при всех, нисколько не смущаясь, а Мэнсон что-то пробормотал, когда Тим уходил с тем звукорежиссером, ярко улыбаясь и будто невзначай трогая его за плечо рукой, что-то про специальные призы и конкурс шлюх, на котором он бы занял все почетные места, ну, не он, не Джинджер, Тим, Мэнсон говорил про Тима и про то, что ему впервые в жизни не хватает слов, что слова шлюха мало, чтобы все это точно описать, что здесь нужно что-то новое, какая-то метафора, которая еще не пришла ему на ум, ну, Мэнсону, не Джинджеру, Джинджер ничего про конкурс шлюх не думал и не стал бы, он только думает, что, будь он ему — Тиму — нужен, Тим бы давно ему это сказал.

Он думает, что он ему точно не нужен, не нравится, не интересен, потому что это бред, потому что то, что Тим делает, это тоже бред и очень странно, это очень странно, что Тим только и делает, что на него таращится, в самые неловкие моменты, словно зависая, это невыносимо странно — и Джинджер просто пытается не попадаться ему лишний раз на глаза.

Реальность, впрочем, не особенно заботится о его намерениях.

Реальность, кажется, специально издевается над ним.

Реальность, ему кажется, специально издевается на ним, потому что лифт застревает, и он пустой, там, кроме них двоих, никого больше нет, там и Тима не должно было быть, он забежал внутрь в последнюю секунду, двери с шипением закрылись, лифт поехал, поехал было — и остановился, замер, где-то между этажами, Тим откопал в куртке мобильник, смог позвонить, вызвал ресепшен, ему ответили, ему сказали, что ремонтная бригада скоро будет, но только ее нет, до сих пор нет, а Джинджер уже не очень-то может терпеть, вообще не может, он мнется, переминаясь на ногах, сжимая бедра, стараясь делать это незаметно, чтобы не заметил Тим, пока Тим прислоняется спиной к стене, вытягивая губы и качая головой, видимо, под какую-то заевшую мелодию, пока Тим улыбается ему, поводя плечами, будто пытаясь сказать, что скоро их освободят, что скоро все его проблемы будут решены.

Джинджер не очень-то может терпеть — и еще совсем не желает, чтобы Тим узнал об этом. О том, что во всем этом есть какая-то проблема.

Он совсем не хочет, чтобы реальность подставила ему еще одну подножку.

Реальность в лице Тима просто оглядывает его сверху вниз.

— С тобой все в порядке? — интересуется она. Ну, он. Тим.

Интересуется — и смотрит на него. Прямо на ширинку.

— Да, конечно, — кивает Джинджер, переминаясь снова с ноги на ногу в тщетной попытке эту проблемную ширинку как-то скрыть.

— А, — говорит Тим. — Ну ладно. Ты просто дергаешься весь, вот я и подумал, что мало ли, вдруг что-то не так. Точно все в порядке?

Тим, вообще говоря, довольно-таки приветливый человек — если его не раздражать. Джинджер, по всей видимости, его не раздражает, он с ним всегда доброжелателен, словно они если не друзья, то как минимум приятели, и это, пожалуй, даже хорошо, только вот прямо сейчас Джинджер согласился бы на что угодно, на скандал, на драку, что угодно — только чтобы Тим не смотрел на него так пристально.

Он и без этого едва может терпеть.

— Да, да, — повторяет он — и продолжает, потому что смотрит Тим не только пристально, но и внимательно, и поднимает бровь, потому что это звучит, как дурацкая отмазка, это и для самого Джинджера так звучит. — Я просто…

Он подбирается, пытаясь придать себе насколько возможно невозмутимый вид.

— Просто ссать хочу.

Вот так. Ровным тоном. Слегка пренебрежительно. Немного даже грубо. Так, будто это ерунда какая-то, потому что это ведь и правда ерунда, ничего такого, он просто застрял в лифте и просто хочет ссать.

Смешная ситуация. Вот так.

— А, — говорит Тим.

Затем повисает пауза, и Джинджер даже было думает, что у него все получилось, что сейчас, совсем скоро, явится эта проклятая ремонтная бригада, думает это — и еще то, что он действительно ужасно хочет…

— Слушай, я… — говорит Тим, прочищая горло, шумно вдыхая воздух в легкие, отвлекая его от бегающих по кругу беспокойных мыслей.

— А? — переспрашивает Джинджер.

— Я понимаю, что это пиздец странно, — начинает Тим — и то, что он сообщает ему дальше, только так и можно охарактеризовать. — Но меня это уже достало и, кажется, все-таки проще будет спросить, и вообще, все, что происходит в лифте, остается в лифте, так что… — Он прерывается, облизывает губы, пока Джинджер пытается сообразить, к чему эта отсылка, кажется, к какой-то книге или… — Не хочешь на меня нассать? Ну, в смысле, не сейчас, а когда мы, наконец, блядь, выйдем. Пойти ко мне в номер и… Я все глаза уже на тебя пропялил, ты сам давно заметил, и спасибо тебе, что ты… не знаю, спасибо, что не возражаешь, что я такой ебанутый? У тебя член просто охуенный и моча так… Блядь, я каждый раз слюной захлебываюсь и не могу перестать об этом думать, просто не могу, так что… Не хочешь?

Тим смотрит на него, явно выжидающе, и Джинджер знает, что надо что-нибудь ему ответить, но ему срочно надо было в туалет еще полчаса назад, и он ни о чем другом не мог думать, а теперь, теперь он вообще перестал соображать, он вообще не может думать, ни о чем, не только об отсылках.

— З-зачем это тебе? — спрашивает он.

— А, — говорит Тим несколько растерянно, несколько раз открывая и закрывая рот. — Ну… Фетиш у меня такой? В смысле, нет, мне просто нравится… Господи, я вряд ли смогу объяснить, но да, мне нравится, ну, когда на меня ссут, не знаю, это… пиздец здорово? Мне так комфортно? Уютно как-то… Я знаю, что звучит как бред, и да, еще у меня хуй от этого встает и все такое, так что, может, и фетиш, хотя, может, это просто потому, что вот к хуям у меня точно склонность есть, поэтому и мой встает… Не знаю. Нравится. Пиздец как нравится. Вот зачем.

Он разводит руками в стороны, закончив объяснять.

Не то чтобы Джинджеру хоть что-нибудь стало понятнее.

— А почему ты раньше не сказал? — медленно произносит он, вылавливая из тумана в голове обрывки мыслей.

Ведь он же должен был сказать. Давно. Если бы так все было.

Тим сам бы давно все ему сказал.

Тим усмехается.

— Потому что получается такая вот хуйня? — он обводит рукой запершее их двоих пространство лифта. — Если просто так спросить. Я… Ну, если мне приспичивает, то я обычно иду… в специально отведенные для этого места, где люди именно для этого и собираются? Или… в смысле, всяких других людей я тоже просил, конечно, но я с ними трахался до этого, так что они… привыкли к степени моей ебанутости, а тут… Тут мне сразу этого и надо, и просто так с ходу это предлагать? Нет, мне, как видишь, хватает дури, но… Хуйня-то получается.

Тим прерывается на секунду, потирая ладонью шею сзади, и Джинджер кивает, соглашаясь, на всякий случай соглашаясь, он все видит, все и правда получается, все так, как Тим сказал.

Он ровным счетом ничего не понимает.

— И я вообще не знаю, надо ли оно тебе, — снова заговаривает Тим. — Я, конечно, та еще… проблядь, как ты, наверное, тоже заметил, но с коллегами я стараюсь вести себя чуть-чуть… поаккуратнее, а то хуйня получается и там, увы, бывало, а я все-таки хотел бы работать в этом балагане чуть дольше полугода, так что… Ты ж все видел. Что я пялюсь постоянно. И куда я пялюсь. И ну… Я от тебя ответного энтузиазма не увидел, да и еще я знать не знаю, интересуешься ли ты… Ебаный Мэнсон вечно про тебя пиздит, что ты чуть ли не монах-подвижник и все земное тебе совсем по барабану, ты его отринул, так что я правда не ебу, может, ты не то что гетеро, а асексуал или что-то в этом духе, а даже если нет, нравлюсь ли тебе лично я — это отдельный…

— Да, — перебивает его Джинджер.

Тим осекается, моргая, рассматривая его, немного сведя брови.

Джинджер сглатывает.

— Что да? — переспрашивает Тим.

За дверьми лифта вдруг раздается шум, шаги, нет, не шаги, а топот, визг, лай и цоканье, и высокий, немного истеричный голос, срываясь, кричит стой, маленькая дрянь, стой, кому сказала.

Джинджер вздрагивает, пытаясь стряхнуть морок и переступая ногами, складывает руки на груди, обхватывая плечи пальцами.

— Ну… — он прочищает горло, неловко улыбается одним лишь уголком губ. — Нравишься. И я не… Ты мне нравишься.

— А, — выдыхает Тим. — Окей. Ладно. — Он мотает головой и улыбается, ярко, показывая зубы. — Ладно. Хорошо. Отлично.

Джинджер неуверенно поводит плечами. Наверное, и правда ладно. Хорошо. Отлично.

— Тогда… — продолжает Тим. — Пойдешь? Ко мне. Ну, как нас выпустят. Ты на меня… помочишься, а я… Не знаю, что угодно? Что хочешь сделаю. Я так понимаю, тебя моча не занимает, она вообще мало кому нужна, кроме меня и еще горстки извращенцев с ошейниками и хлыстами, так что… баш на баш? Я что-нибудь другое сделаю. Реально, что угодно, мне так-то… Что ты скажешь. Пойдешь?

В коридоре снова слышится шум, чьи-то тяжелые шаги, два голоса, все ближе, ближе…

— Эй, вы там? — и стук.

Джинджер даже подпрыгивает, пока Тим смотрит на него, едва заметно шевеля губами, тихо, молча, будто зависая, не реагируя ни на что вокруг, только на него.

— Я… — начинает Джинджер.

— Эй! — в двери лифта снова стучат, даже колотят. — Вы что там, уснули или что?

Тим улыбается, немного криво, поджимая губы, выдыхает, поднимая, опуская плечи, отводит было взгляд.

— П-пойду, — быстро, в последнюю секунду произносит Джинджер.

И ему самому кажется, что уже поздно, совсем поздно, он слишком поздно сообразил — он ничего еще не сообразил, на самом деле — но реальность засчитывает его ответ.

Реальность обнажает зубы еще раз.

— Окей, — говорит она. Ну, он. Тим. — Спасибо? Давай, что ли, тогда… — он отворачивается, не договорив. — Да тут мы, тут. — кричит он дверям лифта. — Просто заканчиваем наш для вас сюрприз. Приятно наконец с вами познакомиться. Мы вас совсем заждались. Обнимемся?

Двери отвечают ему невнятным бормотанием, а потом начинают выдавать недовольные инструкции по нажиманию кнопок пальцами Тима — и глубоко непрофессиональным методом.

Джинджер наблюдает за процессом через его плечо.

***

— Да, да, все замечательно, — повторяет Тим в трубку, прохаживаясь туда-сюда по коридору и показывая большой палец собирающейся удаляться ремонтной бригаде, вызволившей их. — Никаких претензий. Проблем тоже никаких. Да, мы на свободе. Все отлично. Нет-нет, совсем не долго. Спасибо. Спасибо вам огромное. Всем буду рекомендовать. Да, да, конечно.

Дэйв — так его зовут, Тим спросил — оглядывается на них в последний раз и заворачивает за угол, начиная спускаться вниз по лестнице вслед за Бенни.

Тим сует трубку в карман и шумно выдыхает, проводя пальцами по волосам, растрепывая их.

— Господи, — говорит он, и Джинджер пересекается с ним глазами. — Пиздец. Пойдем. Ты там вообще как? Держишься еще?

Он машет Джинджеру рукой, поворачиваясь и шагая в сторону номера, звеня ключами. Щелкает замок.

— Я… — выговаривает Джинджер, проходя за Тимом внутрь, в полутьме наблюдая, как он засовывает брелок в разъем. — Ты о чем?

Свет загорается, и Тим бросает ключи на полку.

— Ну, ты же… — говорит он, оглядываясь на него, указывая рукой куда-то вниз. — Тебе же срочно было надо.

— А, — выдыхает Джинджер, запинаясь на месте, пока Тим проходит мимо него. — Я больше… — Он переводит взгляд в пол, прикусывает губы. — Я, кажется, перехотел. Со всем этим… Ну.

Тим смотрит на него с секунду, останавливаясь, молча, а потом резко усмехается, мотая головой.

— Ясно, — говорит он. — Господи. Могу тебе бутылку пива выдать, если хочешь. Ну, если ты вообще не перехотел.

Джинджер тоже мотает головой и говорит нет, давай, и Тим выуживает бутылку из крохотного бара, встроенного в шкаф, и Джинджер садится, отхлебывая что-то безвкусное и теплое, пока Тим выкладывает вещи из карманов, сбрасывает куртку, вытягивает было из пачки сигарету.

— Джиндж, — говорит он. — Ты… Ты не будешь против, если я разденусь?

Джинджер отвечает нет, конечно и так и есть, он совсем не против, тем более, они в номере у Тима, Тим может там делать все, что ему вздумается, он не будет возражать.

Только вот он не до конца понимает, что имеет в виду Тим.

Раздевается Тим, впрочем, до конца.

Он скидывает, стряхивает с себя рубашку, небрежно ее расстегнув, вытаскивает ремень из джинсов, такими же уверенными, привычными движениями снимает их, кидает их на спинку стула, рубашку вслед за ними, наклоняется, чтобы стянуть носки, отпихивает их ступней, под стул, и выпрямляется, абсолютно голый.

Джинджер сглатывает, чувствуя, как у него, несмотря на пиво, пересыхает рот.

Он видел Тима голым, конечно, видел, они музыканты в туре, но он только видел. Он никогда не смотрел.

Тим снова подбирает пачку со стола, но останавливается, заметив его взгляд. Просто стоит, замерев, не двигаясь, позволяя ему себя разглядывать, смотреть.

И Джинджер смотрит. Не сразу, но все же смотрит.

— Мне что-нибудь… сделать? — спрашивает Тим через несколько секунд полной тишины.

— Не знаю, — говорит Джинджер, поводя плечами, сжимая пальцами горлышко бутылки. — Нет. Не знаю.

— Ладно, — улыбается Тим, вытягивая таки сигарету, щелкая зажигалкой. — Хорошо. Если надумаешь что-нибудь — скажи. И про… Ну, если опять в туалет захочешь — тоже.

Джинджер кивает.

Надумать хоть что-нибудь у него, впрочем, не получается, он и не пытается, он просто смотрит на то, как Тим курит перед ним, абсолютно голый, разглядывает его, бездумно отхлебывая из бутылки, но если бы он попытался, то ничего бы у него не вышло, получилась бы хуйня, потому что одним курением Тим не ограничивается — Тим сжимает пальцами сосок.

Ну, колечко в нем, он тянет за него, подцепляя снизу, несколько раз подряд, и поднимает руку, проводит пальцами по губам, языком по подушечке большого пальца, тянет снова, за колечко и за сосок, за другой тоже, ведет рукой вниз, по животу, не трогая подергивающийся член, затягивается, крепко, и заводит руку за спину, расставляя ноги, поглаживая…

— Блядь, — говорит он, и Джинджер удивляется, что говорит это он, не он, а Тим, потому что у него самого на языке что-то такое и висит.

Блядь. Господи. Что же ты делаешь.

И почему со мной.

Тим докуривает, докуривает сигарету до самого фильтра, покачиваясь, поглаживая себя заведенной за спину рукой, по… ну, видимо, по дырке, видимо, хотя Джинджер этого — к счастью? — и не видит, он, к счастью, этого не видит, ему больно это даже представлять, хотя он и не представляет, эта картина просто сама по себе взрывается у него в голове, без остановки, повисая там, заслоняя собой все остальное и поселяясь там навсегда, и всего лишь прерываясь, когда Тим прекращает, Тим, к счастью, прекращает, докурив, он тушит сигарету в пепельнице и делает шаг к нему, а потом к ванной.

— Пойдем? — спрашивает он.

Джинджер кивает, отставляя в сторону бутылку. Поднимается. Идет за Тимом на непредназначенных для ходьбы ногах.

Джинджер кивает еще раз, когда Тим спрашивает его, удобно ли ему будет стоя, хотя для этого его ноги тоже стали непригодны.

— Давай вот тут, — говорит Тим, указывая рукой на кафель возле ванны. — Я там сяду, а ты стоя… Тебе удобно будет стоя? — Джинджер кивает. Тим… Тим не садится. Тим опускается на кафель. На колени. — Вот так. Я на бортик откинусь. Чтобы на меня и в рот. Нормально?

— Да, — говорит Джинджер. — Да. Конечно.

Возможно, все это действительно нормально. Вовсе не странно. Не бред. Пусть так. Пусть будет так, как говорит Тим.

— Ну хорошо, — говорит Тим и улыбается, ерзая, устраиваясь на полу. — Хорошо. Тогда, может… Иди сюда? Поближе.

Джинджер идет, он делает шаг к нему.

Возможно, это ему и надо было сделать изначально.

Пусть.

Тим расстегивает ему ширинку, останавливается, трогает ремень.

— Можно я… — начинает он, поднимая взгляд к его лицу. — Можно я все сниму?

Джинджер отвечает да.

Возможно, это все, что от него требовалось сделать.

Тим все снимает. Ну, не до конца, просто расстегивает ремень, приспуская джинсы и трусы, обнажая бедра, вытаскивая член и яйца, поддерживая их ладонью, отпуская, рассматривая его, облизывая губы.

— Блядь, — говорит он. — Охуенно. Просто нереально охуенно. Господи. Блядь.

Облизывает губы, выдыхает, прикусывает их, смотрит вверх.

— В общем, ты… Куда хочешь, ладно? На меня, в рот, на лицо. Ладно? И можешь. Ну, если можешь, то не торопись. Останавливайся. Если хочешь. Чтобы я мог проглотить и… Блядь. Хорошо?

Откидывается головой на бортик, расслабляя плечи.

Открывает рот.

И смотрит на него.

Тим.

Это все делает Тим. Джинджер… Джинджеру кажется, что он не делает вообще ничего, вообще не двигается, что он просто зависает, зависает где-то в пустоте, навечно, а потом ахает, громко, резко, в шоке от очередной картины, которая взрывается внутри — и перед глазами.

Он ничего не делает, только изумленно смотрит, как струйки, разбиваясь, разлетаясь каплями, начинают стекать вниз по плечам Тима. По его груди. Ключицам. Ниже. Господи. По блестящему колечку, за которое тянул Тим.

Это все делал Тим.

Впрочем, наверное, Джинджер тоже что-то делал и что-то делает, разлетающаяся на мелкие осколки картина перед его глазами именно им самим в жизнь и воплощается, по крайней мере, не только Тимом, сам Джинджер тоже ведь участвует, хотя он и не знает, как он вообще может и может ли, думать о том, как струйки заливают Тиму лицо, как попадают Тиму в рот, об этом думать он не может, об этом даже думать больно, но Тим смотрит на него.

Тим смотрит на его член и на его мочу, шумно дыша, не отрываясь, зависая, раскрыв рот, тоже изумленно, восторженно, как никто в мире никогда ни на кого не смотрел, точно не на Джинджера, Тим смотрит на него и стонет, когда струйки все же льются Тиму на лицо и в рот, забрызгивая губы и язык, и именно поэтому, потому, что Тим стонет, громко, низко, именно поэтому они и льются, поэтому Джинджер все же это делает, хотя Тим и стонет после этого, а вовсе не до.

Тим стонет и глотает, сглатывает его мочу.

Слизывает с губ капли языком.

— В-все, — произносит Джинджер, когда все заканчивается, когда Тим слизывает последние капли с отнюдь не пересохших, как у него самого, а влажных губ, и просто сидит перед ним на полу, задыхаясь, откинувшись на бортик, стоя перед ним на коленях, весь мокрый, с залитыми мочой грудью, животом, лицом — и стояком.

— Ага, — кивает Тим, поднимая голову и опуская, переводя взгляд на себя, на все то, что невыносимой болью, мучительно взрывается в голове у Джинджера, перед его глазами. — Охуенно.

Джинджер покачивается, переступая с ноги на ногу, пытаясь что-то сделать с левой ступней, как-то спрятать промокшую подошву, ткань носка, весь этот идиотский, замшевый…

— О, — говорит Тим. — Блин. У тебя обувь промокла. Блин. Прости. Дай я… Давай сниму?

И он снимает, снимает с него его левый, идиотский, замшевый топ-сайдер с ничуть не водоотталкивающим покрытием, и правый тоже, и носки, и наклоняется, сначала замирает, будто раздумывая, и наклоняется, облизывает, целует пальцы, забирает большой в рот, придерживая рукой ступню, потому что сам Джинджер ничего не делает, только покачивается, стоя на забрызганном мочой кафеле босиком.

— Боже, — говорит он. Джинджер. Все-таки он. — Тим.

— Прости, — отвечает Тим. И улыбается. И придвигается поближе, переводя взгляд и поднимая руку, облизывая губы, приоткрывая рот. — Можно я… Ты же не… Хочешь?

Хотя Джинджер кивает еще до того, как Тим начинает говорить.

Тим забирает его член в рот.

Тим подается ближе, подхватывая губами его член, ртом, даже не рукой, которую он черт знает зачем вообще поднимал, водит по коже языком, напрягает, его и губы, насаживаясь, глубже, сжимая, потягивая, немного хаотично, влажно, жарко — пока у Джинджера не встает.

Тим стонет.

Тим отсасывает ему, постанывая, влажно, жарко выдыхая, водя по коже языком, обводя кончиком головку, вылизывая отверстие уретры, а затем забирая его так глубоко, так невыносимо глубоко.

Джинджер дрожит.

Тим отстраняется, когда он особенно резко вздрагивает, от звука, от стона Тима, который рисует ему очередную взрывающуюся картину-боль внутри головы, Тим отстраняется, выпуская изо рта его член, откидываясь немного — и показывая.

— Ты не против? — спрашивает он, показывая всем своим обнаженным, все еще немного влажным, поблескивающим, золотистым телом вниз, на руку, которой он сжимает свой член, руку, которую он поднимал. — Ну, если я… Я просто… Блядь, пиздец. Хочу с тобой во рту. Ладно? Пожалуйста. Спасибо. Охуенно.

Тим все это говорит, произносит, задыхаясь, а потом снова забирает его в рот, его член, со стоном, влажно, жарко, он все это произносит, хотя кивать своей разлетевшейся на осколки головой Джинджер начинает сразу, и задыхаться тоже, и стонать, без остановки, он тоже стонет, так же, как и Тим, или же нет, но вслед за Тимом, вместе с ним, он стонет и бормочет его имя, начинает бормотать, что-то еще и имя, бессвязно, зависая, где-то в пустоте.

— Кончаешь? — спрашивает Тим, отстраняясь, обхватывая его член рукой, таращась на его лицо.

Джинджер кивает — и от этого ему тоже больно.

От всего.

— Давай, — говорит Тим, облизывая губы. — Я тоже скоро. Давай. Можешь держать. Если хочешь. Голову. Блядь. Пиздец.

Джинджеру больно, когда Тим находит его руку. Кладет ее себе на затылок. Забирает его член в рот. Глубоко.

Глубоко и больно — от всего.

И он держит Тима, за голову, чтобы не упасть — и еще потому, что так сказал Тим, сказал и почти сразу застонал, снова накрывая его член губами, языком, всем ртом, жарким, влажным, и дыханием, и еще раз, громче, низко, невыносимо глубоко и больно, когда Джинджер кончил, через несколько взрывающихся, немыслимых секунд, и еще, вжимаясь в него, с его членом между губами, под языком, во рту, тоже кончая, как он и сказал, как и хотел, и Джинджер его держит, поэтому и держит, притягивая ближе, еще ближе и дрожа, чуть ли не падая и зависая, всем непредназначенным ни для чего такого телом, чувствуя, как тело Тима напрягается у его босых ног на полу, на кафеле, когда Тим кончает, крепко обхватывая его опадающий член влажным, жарким ртом.

И ему от этого, от всего, от Тима, невыносимо глубоко и больно, и еще ему кажется, ему, Джинджеру, когда Тим отстраняется, оседая, расслабляясь на полу, откидываясь на бортик ванной и обхватывая его рукой через штанину, под колено, ослабевшей, сползающей рукой, ему правда кажется, когда Тим смотрит вверх, задыхаясь, облизывая губы, затуманившимися глазами, когда Тим смотрит на него, Джинджеру кажется, что Тиму — тоже.

— Охуенно, — говорит Тим.

Просто Тим называет это другим словом.

Просто Тим не только его говорит — и Джинджер понимает, что ему не кажется.

— Иди сюда, — говорит Тим.

___________________________________________________________________
пажилая гадза2021.10.12 17:27
Фик очень понравился, было неожиданно увидеть здесь историю по фандому Мэрилина Мэнсона, и еще неожиданней, что в ней не было собственно Мэнсона, кроме говорящих деталей-упоминаний. У текста явственные вайбы The Long Hard Road Out of Hell (вспомнился сразу эпизод с "только не на ботинки"). И немного -- пабликов типа "рпп в схемах и мемах", все эти истории про фуросемид и настоящую дружбу (которые крепко люблю). Прямо радостно за персонажей, которые нашли новый кинк и путь стать ближе; хочется верить, у них всё будет хорошо, насколько возможно для таких беспредельщиков, которые "не совсем умеют по-человечески". И да, не думала, что люди могут обоссать друг друга таким количеством способов!
hatschi-w2021.10.13 19:46
пажилая гадза, спасибо за отзыв и особенно за сравнение с мэнсонобиблией! Лестно. Самого великого и ужасного у меня да, почти нет, так исторически сложилось, но зато остальных придурков хоть отбавляй. (Но лучше не надо) А про фуросемид и дружбу покажите? Я, кажется, такого не видела, что за истории?
И за способы друг друга обоссать тоже спасибо, вдохновляет! Сразу захотелось написать еще десять как минимум. :)
пажилая гадза2021.10.14 13:27
hatschi-w, реально, как будто доп.главу прочла) Язык очень классный, особенно манера Тима простыми словами говорить о происходящем.
А про фуросемид и дружбу покажите? Я, кажется, такого не видела, что за истории?К сожалению, память меня подвела, и в конкретно той истории фигурировал в основном бисакодил (и характерные для паблика отчаянные субстанции). Но в конце победила дружба (и даже любовь)!
читать дальшеhttps://vk.com/wall-72439482_177177Сразу захотелось написать еще десять как минимум. :)У ребят явно многое ещё впереди)
hatschi-w2021.10.14 23:54
пажилая гадза, ахаха, отличная история! Я нежно отношусь к рассказам про говно, а тут еще и лесбийская любовь. Ваще отлично, спасибо. :)
цитировать