Олдскул 3-15К;количество слов: 6579
автор: Сахароза

Гран-при

саммари: Зубов договаривается со служащим лагеря обменять ценного узника на перстень. По стечению обстоятельств Вайс приходит вместо Зубова. Служащий уже в момент операции брать перстень отказывается, а требует иную плату.
предупреждения: Нон-кон, даб-кон
Глава 1. Куколка

Фролов стоял за кустарником метрах в двадцати от условного места. Листья на деревьях ещё не появились, и из леса дорога хорошо просматривалась. Алоиз сообщил, что из-за некоторых обстоятельств не сможет передать плату и забрать заключенного сам и пришлет вместо себя другого человека. Повода не доверять Алоизу у Фролова не было, они работали вместе не первый месяц, но чем черт не шутит — лучше перестраховаться и проверить, не приведет ли человек Алоиза за собой нежелательных свидетелей.

Семен Фролов мнил себя человеком умным и деловым. Когда в небольшой городок, в котором он жил, вошли немцы, Фролов в первый же день пришел в комендатуру и предложил свои услуги немецкой армии, для начала составив списки городских коммунистов и евреев. Славящиеся своей практичностью немцы должны были оценить его помощь и верность и вернуть со временем все, чего лишилась семья Семена после революции. Вот только планам его не суждено было сбыться — он отступал вместе с немецкой армией, а вершиной его карьеры стала работа в одном из концентрационных лагерей.

Он довольно рано понял, как ошибся в своих расчетах, и, когда на него вышел человек по имени Алоиз и предложил заработать, Семен согласился. За определённую плату Фролов вывозил заключенного, которого ему называл Алоиз, из лагеря и вносил запись о смерти в документы. За свои услуги Фролов предпочитал брать не деньги, а драгоценности. Теперь, когда нацистов ждал неминуемый крах, он обдумывал возможность перебраться за океан, а увесистый сверточек с кольцами, брошами и цепочками должен был обеспечить ему безбедное существование.

Он сообразил, что Алоиз забирает из лагеря особенных заключенных, имеющих определенную ценность, и продает их — может, русским, а может, американцам, — понимал и одобрял его действия: заработать хотелось всем. Но это понимание не мешало ему глухо завидовать более удачливому подельнику. Если бы сам Семен имел выход на покупателей…

Свой сегодняшний товар он заботливо пристроил неподалеку в лесу — привязал к дереву и заткнул рот кляпом, чтобы тот не выдал Фролова, если вдруг что пойдет не так.

Мартовское солнышко славно припекало днем, а к вечеру в лесу становилось прохладно. Фролов зябко передернул плечами и закурил.

Машина подъехала на место минут на пять раньше условленного времени — видно, посланник Алоиза тоже решил предварительно осмотреться. Дверь открылась, из машины вылез молодой человек в черном кожаном плаще и эсэсовской фуражке и начал с любопытством оглядываться по сторонам.
Приехавший показался Фролову совсем молоденьким, лет двадцати с небольшим, и в груди у него вновь проснулась зависть. Никогда ему не сравниться с немцами, никогда. Ему, Семену, четвертый десяток, и он вынужден проводить жизнь в лагере, среди вшей и дерьма — а этот сопляк наверняка имеет всё по праву рождения, так ещё и куш у него уж наверняка побольше, чем у Фролова.

— Ишь ты, кукла нарядная, — под нос произнес Фролов, прищурившись.

Отбросив окурок в сторону, он не скрываясь пошел к дороге.

Немец, услышав шаги, повернулся и молча ждал, пока Фролов выберется на дорогу. Вблизи Семен понял, что немного ошибся: чуть серебристые виски и небольшие морщинки возле глаз говорили, что немцу как минимум двадцать пять. Он спокойно и уверенно посмотрел в глаза Семену, и тот внезапно почувствовал, как сердце забилось сильнее.

Молодой эсэсовец был очень хорош собой. Ростом чуть ниже массивного Фролова, стройный, жилистый - и удивительно ладный, как дорогие фарфоровые игрушки, какие Фролов видел в магазинах. Все в нем было хорошо — и высокий чистый лоб, и прямой аккуратный нос, и рот изящной формы, и ровные темные брови. Но самым замечательным были глаза — большие, яркие, оттенённые длинными темными ресницами.

Ну как есть кукла.

— Я от Алоиза, — негромко произнес немец.

— Я Фролов, — неожиданно охрипшим голосом ответил Семен. — А вы…

— Без имен, — небрежно взмахнув рукой, ответил немец. — Где человек, которого вы должны были привезти?

Даже имя свое не захотел назвать. Это было, в общем-то, понятно, но Фролов почему-то разозлился. Он медлил, и на лице немца проступило беспокойство.

— Я привез вот это, — он достал из кармана и показал Фролову золотой перстень с рубином. — Где человек?

Волнение холеного красавчика неожиданно доставило Фролову удовольствие. А ещё он успел рассмотреть не перстень, а узкую ладонь с длинными пальцами.

В горле внезапно пересохло. Он, плохо соображая, что делает, шагнул вперед и глубоко вздохнул, раздувая ноздри. Немец от неожиданности отшатнулся, и это тоже было приятно.

— Человек здесь, недалеко, — произнес Фролов, разглядывая узкое лицо немца и не говоря больше ничего.

Немец нахмурился.

— Так приведите его, и разъедемся.

Фролов усмехнулся и медленно покачал головой. Неясная мысль, возникшая в его голове, когда он только увидел молодого человека, наконец-то окончательно оформилась. Упустить этого красавчика он просто не мог. Вот здесь и сейчас ему был нужен его приз, его особая плата за те годы, что он копался в немецких объедках. И эта ясноглазая кукла — то, что нужно.

— Этого мало, — нагло ответил он. — Ты думаешь, я не знаю, кого тебе привез? Ты думаешь, я не знаю, сколько тебе за него отвалят американцы? А ты хочешь отделаться этой побрякушкой?

Он указал на перстень, который немец сжал в ладони.

— Подождите, но вы же договорились с Алоизом? — возмутился немец.

— Договорился, — пожал плечами Фролов. — А теперь передумал. Мало мне перстня, надо добавить. Твоя задница сгодится.

Немец побледнел, хлопнул ресницами, и рука его легла на кобуру.

— Давай, стреляй, - насмешливо произнес Фролов. — А потом ищи своего физика. Солнце садится, пока найдешь — он три раза околеть успеет.

Он, уже зная, что победил, с удовольствием наблюдал как беспомощно немец оглядывается по сторонам и переводит на него ненавидящий взгляд.

— Все понял, да? Умница, мальчик. — И, откровенно глумясь, попытался похлопать немца по щеке.

Руку его перехватили железные пальцы.

— Не сметь! — Ненавистью во взгляде молодого человека можно было задохнуться. — Делай свое дело, но не смей меня трогать.

Фролов развел руками:

— Увы, невозможно. Это дело такое, без рук сладость не та. Иди вон туда! — И показал в сторону густого кустарника.

Они отошли подальше от дороги, остановились у старой сосны, и Фролов велел немцу раздеваться. Тот огляделся по сторонам, медленно снял свой плащ, аккуратно сложил его и пристроил на ветви ближайшего кустарника, сверху положил фуражку. Снял кобуру, расстегнул пояс, снял мундир, и Фролов не выдержал — шагнул вперед, сгребая немца в охапку, прижал к себе и начал целовать жадно, куда придется — в губы, щеки, шею. Немец попытался вырваться, но Фролов жестко схватил его за шею и тряхнул.

— Спокойно стой, козочка моя. Будешь покладистым — все закончится быстро и к обоюдному удовольствию. И физик твой воспаление легких схватить не успеет. Ученые, они, знаешь, народ хлипкий, — шипел он, задыхаясь.

Молодой человек дышал загнанно, беспомощно блуждая взглядом по сторонам, но покорно кивнул и перестал сопротивляться.

Фролов трясущимися пальцами расстегнул на нем штаны, спустил их вниз вместе с бельем, стреножив своего пленника. Оставил на нем белоснежную сорочку, развернул к себе спиной и отступил на шаг.

— Упрись в дерево, — прохрипел он, скользя взглядом по длинным жеребячьим ногам и маленьким твердым ягодицам, маняще выглядывающим из-под сорочки.

Его член стоял колом, но он шагнул обратно и прижался к спине немца. Он жадно трогал и наглаживал худые бедра, плоский живот, забрал в ладонь и осторожно сжал тяжелую мошонку. Уткнулся носом в шею молодого человека и жадно вдыхал запах его кожи, к которому примешивался тончайший аромат одеколона.

— Как же ты хорошо пахнешь, — переходя на русский, прошептал Фролов, потираясь членом о ягодицы немца. — Гладенький такой, чистый, ароматный. В России таких не делают, красивых и аккуратненьких. Сразу видно — Европа. Ты и Алоиз твой, везунчики ёбаные. В Германии родились, породистые такие, холеные… Все у вас есть… А у меня только эти десять минут.

Немец упирался руками в ствол сосны, дышал тяжело и молчал.

Фролов облизал пальцы, скользнул между ягодиц немца и рассмеялся.

— А ведь кто-то тебя трахает, и хорошо трахает… Ну ещё бы, с твоим личиком целкой долго не проходишь. Вот и славно, значит, ты к этому делу привычный и больно тебе не будет.

Он приставил член к анусу немца и вошел одним глубоким плавным движением. Немец молча вздрогнул. Фролов замер, закрыв глаза, хрипло застонал и начал двигаться в ровном ритме. Ему быстро стало жарко, он задыхался и сильнее сжимал пальцы на бедрах немца. Он стянул с его плеч сорочку и целовал и прикусывал гладкую кожу. Немец был дивно хорош. Наконец Фролов не выдержал — рыкнув и врубившись в его задницу в последний раз, кончил. Немец лишь тихонько всхлипнул. Фролов долго не мог отдышаться. Потом застегнул брюки и ещё раз погладил его по спине.

— Ну, вот и умница. Сейчас приведу твоего физика.



Вайс дрожащими руками извлек из кармана носовой платок и постарался привести себя в порядок. Вытер вытекающую сперму и брезгливо отбросил платок в сторону.

Когда Фролов вывел из-за деревьев высокого изможденного человека, Вайс уже был полностью собран. На Фролова он больше не глядел. Молча сунул ему в руки перстень и повел заключенного к своей машине. Фролов шел за ними.

В машине Вайс быстро глянул на себя в зеркало и поморщился. Ему нестерпимо хотелось в душ, хотелось выбросить сорочку, всю пропитавшуюся запахом охранника. А ещё он собирался вечером к Генриху, который так истосковался по своему Иоганну, что звонил сегодня дважды… Эх, Зубов, так неудачно попавший в госпиталь!

Вайс глубоко вздохнул, обернулся и произнес по-русски:

— Павел Сергеевич, пожалуйста, не бойтесь. Рядом с вами на сидении сверток с одеждой, вам нужно переодеться. Я отвезу вас на квартиру к товарищам, а потом мы переправим вас домой.

Человек смотрел на него по-прежнему испуганно, с недоверием. Вайс открыл рот чтобы продолжить, но тут в стекло постучал Фролов. Вайс приоткрыл окно.

— В следующий раз ты приезжай, а не Алоиз, — произнес Фролов, бросая на колени Вайсу рубиновый перстень и жадно заглядывая в глаза. — Вы ведь наверняка ещё кого-нибудь выкупать будете.

Вайс молча закрыл окно и завел машину. Он сосредоточился на словах, которые он должен сказать, чтобы успокоить измученного человека на заднем сидении. А все остальное подождет.

Фролов остался стоять на дороге, глядя вслед уезжающей машине.



Глава 2. Настоящее имя

Половая тряпка вяло елозила по каменным плитам пола. Небольшая гостиница в Буэнос-Айресе, которую держала симпатичная пухленькая Мариса, находилась в небольшом переулочке — вроде бы и центр города, но тихо и спокойно, постояльцы состоятельные и не любящие лишнего внимания. Да и не только постояльцы.

Теперь его звали Саймон. Имя, так похожее на его собственное, он принял легко, надеясь, что больше менять имена ему не придётся. Он мыл полы, помогал на кухне, водил машину. Конечно, не о такой жизни он мечтал, когда в апреле 45-го бежал из Германии, но в целом все было неплохо. Особенно по сравнению с участью тех, кто был убит наступающими русскими или растерзан американцами в Майданеке. Здесь было жарко, солнечно и была работа. Вот только как же все обрыдло.

— Саймон, не спи, — раздался голос хозяйки. — Мечтать потом будешь.

Помечтаешь здесь, как же. Он отжал тряпку и принялся тщательно натирать ступеньки, втайне желая, чтобы въедливая хозяйка поскользнулась и хотя бы пару дней не портила ему жизнь.

— Эй, Саймон, — заговорщицки прошептал на бегу Мигель, мальчишка из обслуги. — Ночью новые постояльцы приехали.

— И что? — равнодушно спросил Саймон, орудуя шваброй. — Они тут каждый день появляются.

— Немцы. Богатые, вроде виллу будут покупать. Вон, один на террасе сидит.

Мигель убежал. Смотреть не хотелось. Это семнадцатилетнему мальчишке всё интересно и в новинку, а Саймон столько повидал… Немцев Саймон презирал за то, что подняли пыль до небес, короли мира, а на деле выдали пшик. Ну в самом деле, как можно было так бездарно все просрать? Саймон закончил мыть пол и против воли бросил взгляд на террасу.

Немец, сидевший за столиком, принадлежал к тому типу, который раздражал Саймона больше всего. Лет тридцати с небольшим, высокий, белокурый, статный, с самоуверенным взглядом синих глаз. Красивый. Истинный, мать его, ариец. Из тех, с кого рисовали плакаты и кто раньше других успел сообразить, к чему все идёт, и накопить хороший жировой запас. Пять лет как война закончилась, и вот эта тварь виллу у моря собирается покупать. Саймон сдержался и не сплюнул на пол только потому, что сам его мыл.

Немец скучал. Сидел, вытянув длинные ноги, вяло листал газету, оглядывался по сторонам, барабанил пальцами по столу.

Саймон повернулся к нему спиной и собрался уходить, когда немец громко воскликнул:

— Иоганн! Ну наконец-то!

Саймон от неожиданности обернулся, увидел молодого темноволосого мужчину, который подсел за столик к немцу, и окаменел.

Прошло пять лет, как Саймон бежал из Германии. Как пробирался на запад, выдавая себя за беженца из Восточной Пруссии, как, гонимый страхом, пересек половину земного шара, как наконец осел в Аргентине, убедившись, что уж сюда русские точно не доберутся.

И за эти пять лет не было дня, что он не вспомнил о Куколке. Гадал, что случилось в берлинском аду с красивым офицером, доверенным лицом самого Шелленберга, который не иначе как в насмешку судьбы оказался в постели лагерного охранника Семена Фролова.

И вот сейчас его Куколка, одетый в рубашку поло и светлые брюки, сидел перед ним. Он был все такой же худой и легкий и выглядел лет на двадцать пять. Только не носил больше короткую армейскую стрижку, волосы стали длиннее, непокорная темная прядь падала на лоб, на висках ощутимо прибавилось седины, а замечательные серые глаза смотрели на мир сквозь стекла очков в темной оправе. А в остальном это был все тот же Куколка.

Белокурый немчура сразу перестал скучать, подвинулся к Куколке вместе со стулом, заскрежетав ножками по полу, весь завибрировал от удовольствия, как тетерев на току, и разве что не заворковал. А Куколка улыбнулся — радостно и открыто, как улыбаются счастливые дети, и как ни разу не улыбнулся Семену Фролову.

Саймон закрыл глаза.


Весна 1944 года

Ну конечно же, Куколка не пришёл менять следующего заключенного. Фролов из лесу наблюдал, как Алоиз метался около машины, поглядывая на часы, а потом развернулся и ушел. Позже он сообщил Алоизу, что передаст заключенного только тому офицеру, что был в прошлый раз, иначе их сотрудничество закончено.

К следующей встрече Фролов подготовился.

Он пришел на место встречи заранее и увидел, как машина подъезжает, сворачивает с дороги и заезжает в лес. За рулем был Куколка. Фролов усмехнулся. Видать, торговля заключенными — прибыльное дело, раз этот холеный мальчишка приехал сюда, зная, что его ждет. Куколка долго сидел за рулем, а потом вышел из машины и закурил.

Фролов пошел к нему навстречу.

Если бы взглядом можно было убивать, Фролова бы разорвало на месте на тысячи кусочков, такая ненависть была во взгляде молодого немца.

Фролов издевательски поклонился.

Немец не выдержал.

— Послушай, ты… вы… Давайте поговорим как деловые люди! — Немец старался взять себя в руки, но получалось не очень хорошо. — Вам платят за вашу работу большие деньги. Так какого черта вы устраиваете этот балаган? Товар — деньги, и мы разбежались. Так нужно для вашей же безопасности!

Фролов кивал, соглашаясь, а сам смотрел, как немец, сердясь, слегка выпячивает нижнюю губу, пухлую, чувственную, придающую невыразимую прелесть строгой линии рта.

— Ну конечно, мы с вами деловые люди, — сказал Фролов. — Как, кстати, тебя зовут?

Немец вспыхнул.

— Перестаньте! Подумайте о том, что будет, если кто-нибудь узнает о ваших развлечениях!

Фролов усмехнулся.

— Ты мне угрожаешь?

— Конечно, нет. — Немец поморщился. — Бред какой-то. Я приехал, чтобы сказать вам лично, что больше это не повторится. Я занятой человек, а вы в прошлый раз получили всё, что хотели. На этом — всё.

Он стоял напротив Фролова, нетерпеливо притоптывая ногой, обутой в начищенный аккуратный сапожок. Весь такой аккуратненький и чистенький, он так старался смотреть на Фролова свысока, несмотря на то, что Фролов был выше на полголовы, так старался говорить уверенно и убедительно - и у него получилось бы, если бы на самом дне его глаз Фролов не видел глубоко спрятанную неуверенность. Он явно был в такой ситуации впервые и никак не мог понять, как правильно себя вести.

И Фролов этим воспользовался.

Он схватил немца за горло, потащил к ближайшей сосне и грубо толкнул к стволу. Сначала немец вцепился ему в руку, а почувствовав опору, начал отбиваться. Он оказался сильным, этот хорошенький штабной офицеришка, и явно умел драться, но Фролов был сильнее, весил килограмм на тридцать больше и знал много неджентльменских способов повернуть исход драки в свою пользу. Но бить красавчика Фролову не хотелось. Жалко портить. Он ещё раз крепко приложил немца спиной о сосну и поднес к его горлу нож. Немец замер.

— Ну, тихо, тихо, успокаивайся давай, козочка. Ишь ты, дерзкий какой. Занятой человек, больше не повторится…

И Фролов зло расхохотался.

— А теперь стой и не рыпайся, и слушай меня. Я в прошлый раз только начал, и мне понравилось. И тебе тоже понравится, как бы ты ни кривил свое сладкое личико, Куколка.

Немец громко дышал и смотрел на Фролова, не отрываясь.

— Ты красивый, Куколка. И я не хочу делать тебе больно. Я тебе сейчас расскажу, что будет, а ты будешь слушать. — Фролов медленно убрал нож, внимательно наблюдая за немцем. — Вот так. Ты и твой друг торгуете заключенными, невзирая на политику Рейха. Кому вы их продаете — англичанам, американцам — мне не важно. Дело опасное, но прибыльное. И если ты попытаешься меня убить, и это у тебя даже может получиться, то свои деньги вы потеряете. Но мы же деловые люди, так ты сказал? Значит договоримся.

Немец немного успокоился и перестал вырываться.

— Я тебя выебу, — произнес Фролов, приблизив лицо к лицу немца. — Столько раз, сколько захочу. Ты будешь кончать подо мной, как нимфоманка под взводом солдат. Я знаю, как этого добиться. А чтобы тебя не услышали, — Фролов стянул с себя ремень и накрутил его на кулак, — я дам тебе этот ремень, и ты сожмешь его зубами.

И он отпустил немца. Тот стоял весь красный, машинально одергивал и разглаживал на себе форму, глядя на Фролова широко распахнутыми глазами.

— Когда у тебя увольнительная? — требовательно спросил Фролов.

Немец помолчал и нехотя ответил:

— Через два дня.

Фролов протянул ему свернутый листок бумаги.

— Здесь адрес. Придешь сюда.

Немец не глядя сунул бумажку в карман, добрел до машины и уехал, в последний раз пронзив Фролова недобрым взглядом.

Фролов часто вспоминал то большое хозяйство, которое было у его отца, до революции крепкого зажиточного крестьянина, и поначалу мечтал, как обзаведется таким же, и даже лучше, у немцев. Но время шло, а мечты оставались мечтами, и в ожидании лучшего Фролов облюбовал маленький неиспользуемый хозяевами домишко в ближайшей к лагерю деревне и за умеренную плату проводил там редкие увольнительные. Хоть какая-то иллюзия собственности.

Именно сюда через два дня пришел Куколка.

Он стоял на пороге и брезгливо оглядывался по сторонам, медленно стягивая лайковые перчатки. Фролов взял его плащ и фуражку и повесил на вешалку.

Немец молчал, вопросительно поглядывая на молчащего Фролова, а тот не торопился, сосредоточившись на предвкушении.

— Только побыстрее, — не выдержал немец. — Мне нужно вернуться в Берлин засветло.

— Хорошо, — согласился Фролов. — Надо так надо. Не будем тянуть — раздевайся. Или помочь?

Немец дернул плечом, снял мундир, белоснежную рубашку и галстук и оглянулся по сторонам.

— У тебя нет машинки для снятия сапог?

Машинки не было, но Фролов не растерялся.

— Садись на кровать.

Немец нахмурился, опустился на край постели и смешно вытаращил глаза, когда Фролов опустился перед ним на колени.

— Давай ногу, Куколка. Второй упрись мне в плечо. И толкай.

Сапог Куколки уперся в плечо и Фролов тихо хмыкнул. Наверное, со стороны они выглядели так, что хоть сейчас на германский плакат. Крупный славянин с огромными ручищами и красивый ариец, попирающий его сапогом. Фролов усмехнулся. Сейчас он этого арийца…

Он осторожно поставил сапоги под кровать, а немец встал и быстро снял оставшуюся одежду. Секунду помедлил, прежде чем стянуть трусы, но справился и с этим. Повернулся к Фролову и встал молча, глядя тому прямо в глаза.

Он был красив. Очень красив. Гармоничный, отлично сложенный — широкоплечий, с худым поджарым телом и длинными сильными ногами. На левом бедре грубо выделялся длинный рваный шрам, который странным образом не портил Куколку, а делал его образ законченным — перед Фроловым стоял не изнеженный столичный офицеришка, а солдат, участвовавший в бою.

Фролов пошел к нему, тяжело дыша, и представляя, как сейчас он будет неторопливо ласкать все это совершенное тело — гладкую грудь, плоский твердый живот, как опустит ладонь вниз, погладит темные завитки в паху, как коснется крупного члена. А когда Куколка вот так стоит и дышит, и на скулах его слабый румянец, то можно представить…

Он провел ладонью по высокой скуле и, забывшись, потянулся к губам, но в этот момент немец не выдержал.

— Не сметь! — крикнул он и пихнул Фролова в грудь. — Никаких поцелуев! Делай свое дело и не отвлекайся!

— Ах ты ж, сучка немецкая, — со злым удовольствием произнес очнувшийся от наваждения Фролов и, схватив немца за шею, швырнул его на кровать и навалился сверху.

Тот мгновенно перевернулся, забился под Фроловым, пытаясь ударить его коленом в пах, но Фролов легонько ткнул ему кулаком под дых и, пока Куколка пытался отдышаться, скрутил ему руки, перевернул на живот, подпихнув под него подушку, привязал ноги ремнями, а руки пристегнул наручниками к спинке кровати. В следующий раз надо будет использовать ремень и для рук, подумал Фролов, а то обдерет офицеришка запястья, а этого ему совсем не хотелось.

Подождав пока немец окончательно придет в себя, Фролов с наслаждением отвесил ему несколько тяжелых шлепков по заднице, вызвав поток брани.

— Ещё раз так сделаешь, я тебя убью, — сверкая глазами, шипел Куколка. — Оторву руки, свинья, перегрызу горло! Убью тебя и спляшу на твоем трупе! Ты понял? Грязная скотина, жадная тварь! Ненавижу!

Фролов подумал и, достав обещанный ремень, засунул его немцу в рот, прервав нескончаемый поток оскорблений.

Он залез на постель и устроился между раздвинутых ног немца.

— Не дергайся, руки повредишь. Потом начальству объяснять придется.

Это странным образом отрезвило Куколку, и он перестал дергаться, но бросал на Фролова через плечо взгляды, полные ненависти.

А Фролов наконец-то расслабился. Он провел рукой по спине немца, погладил закаменевшие мышцы. Кожа была гладкая, прохладная. Фролов подумал, что, будь у него больше времени, он бы гладил Куколку долго-долго, как кошку. Может быть, потом. Он крепко сжал ягодицы, полюбовался на красные следы от своих пальцев, погладил дрожащие крепкие бедра и забрал в горсть мошонку. Тяжелая, нежная, она была такой приятной на ощупь, что Фролов наклонился и лизнул ее. Немец дернулся и издал сдавленный вопль.

— Никогда так тебе не делали, козочка? Я и сам не знал, что так можно, — по-русски произнес Фролов и продолжил.

Он вылизывал нежную кожу, всасывал ее, прихватывал зубами, чмокал, получая удовольствие от того, как дрожал его немец, как возмущенные стоны сменялись жалобными, как спина его покрылась мелкими капельками пота, и как начал твердеть член, который Фролов наглаживал обеими руками.

— Дело пошло. Красивый, ты Куколка. Такой красивый — глаз не оторвать. Тебя холить и лелеять, а не на фронт отправлять. Кожа гладкая, как у девки. Ноги, как у орловского рысака. Ты сокровище, Куколка, слышишь?

Немец, хоть ничего и не понимал, затих и только стонал тихо и очень жалобно, как раненая собака.

Фролов смазал пальцы и принялся осторожно растягивать Куколке анус, целуя ягодицы и надрачивая член. Немец уже не замолкал, из его рта доносилось сплошное «Ууууууу…», прерываемое отчаянными всхлипами.

— А ты горячий оказался. С виду и не скажешь. Такая ледышка германская - я думал, и в постели по стойке смирно лежать будешь. А ты вон какая певчая птичка. Ну, пой, пой, сейчас совсем хорошо будет.

Он засадил Куколке сразу на всю длину, благо тот был хорошо смазан и растянут. И двигаться начал резкими толчками, чувствуя, как собственное нутро скручивается в жгут, а перед глазами плывут красные круги. Он кончил через позорные две минуты, почувствовав, как сжались мышцы Куколки и услышав его крик. Содрогаясь в оргазменных судорогах, он навалился на немца сверху и укусил его между лопаток.

Когда он пришел в себя, немец лежал неподвижно, и Фролов даже успел испугаться, пока, нагнувшись к лицу Куколки, не понял, что тот спит. Он осторожно убрал ремень, Куколка клацнул зубами, но так и не проснулся, и почему-то от этого Фролову стало неожиданно хорошо.

Немец крепко проспал два часа, не меняя позы и дыша почти неслышно. Рот его во сне приоткрылся, брови горестно сошлись на переносице, и был бравый офицер СС во сне похож на измученного мальчишку.

За это время Фролов обшарил его карманы и нашел удостоверение на имя Петера Крауса. Так его Куколка обрел имя.

А когда Фролов увидел, чьи подписи стоят на удостоверении, то понял, что поимел певчую птичку очень высокого полета. С другой стороны, если Фролов все ещё был жив, значит, заключенных Краус увозил точно не к своему начальству.

Проснувшийся Петер Краус был молчалив. Он долго одевался, путая пуговицы, и не попрощавшись, отправился к двери, где Фролов заступил ему дорогу.

— Эй, красавчик, с тобой все в порядке?

И тут Краус словно очнулся.

— Пошёл ты, — сверкнув глазами, произнес он и, отодвинув Фролова, ушел.

Дальше так и повелось. Заключенных по-прежнему забирал Алоиз, а через день в домик Фролова приезжал Краус. Ставший наглым, несдержанным на язык, он словно нарывался на трёпку. И Фролов не разочаровывал. Они дрались, Фролов побеждал, связывал Краусу руки ремнем, иногда даже не дотаскивал до постели и нагибал у стола, или брал прямо на полу. Секс был грубым и стремительным. Фролов наваливался сверху, овладевал Краусом жадно, не сдерживаясь, и тот с удовольствием вцеплялся зубами в руку Фролова, прокусывая кожу до крови.

А после Краус засыпал мертвым сном, и Фролов сидел рядом и смотрел на него.

Так шли месяцы, и Фролову всё сильнее хотелось большего.

В июне зарядили дожди, да такие, что проселочные дороги грозили превратиться в реки. Температура упала, и Фролов в ожидании Куколки даже растопил камин — невиданное для июня дело.

Краус опоздал. Он появился под вечер, промокший насквозь. Вдоль участка Фролова проходила глубокая канава, и, судя по всему, Краус в нее провалился. Он стоял в прихожей, и вокруг него растекалась лужа. Изящные кожаные сапоги были в грязи до самого верха. Он поднял на Фролова возмущенный взгляд и громко чихнул.

— У меня воспаление легких было, — доставая из кармана платок, сказал Краус. — И вот это вот всё мне совсем не нужно.

— Проходи, — коротко произнес Фролов.

Спустя какое-то время одежда Крауса была аккуратно развешена, вычищенные сапоги, набитые бумагой, стояли в стороне и сохли, а сам Краус, очень напряженный, закутанный в шерстяное одеяло, сидел в кресле у камина, опустив ноги в таз с горячей водой.

Фролов принес большую кружку с дымящейся жидкостью и протянул ему. От кружки ощутимо тянуло спиртом, и Краус поморщился.

— Пей. Не бойся, не отравлю, — усмехнулся Фролов, заметив настороженное выражение лица Крауса. — Это чай с медом. Ну и спирта немного. Извини, шнапс ваш не употребляю.

— Мне сегодня нужно ехать в Берлин, — отвернулся Краус.

— Нет, Куколка, — веско произнес Фролов. — Сегодня ты никуда не поедешь. А к утру будешь как новенький.

Краус не ответил. Взял кружку и стал пить мелкими глотками. Лицо Крауса раскраснелось, он откинул голову на спинку кресла и, вздохнув, опустил ресницы. Вот так, вольготно вытянувшись в кресле, он наблюдал, как Фролов взял большое полотенце и, опустившись перед ним на колени, стал вытирать ему ноги.

А Фролов не торопился. Отблески огня на лице Петера подчеркивали его скулы, под глазами залегли тени, длинные ресницы трепетали, когда он делал очередной глоток из кружки и тихонько вздыхал. Фролов в который раз поразился, насколько он был красив. Не отрывая взгляда от Крауса, он начать ласкать его ступни, поглаживать и разминать их. Краус отвлекся от своей кружки. Ему стало жарко, и он выпутался из одеяла, оставшись совершенно голым. Фролову померещилась некоторая благосклонность в его взгляде. Он наклонился и лизнул ногу Крауса, проведя языком от аккуратных пальцев до щиколотки.

— Ты как собака, — презрительно произнес Краус, не убирая ногу.

Фролов усмехнулся и провел рукой вверх к колену.

— Значит, тебя ебет собака, Куколка, и тебе это нравится. — Он выразительно посмотрел на начинающий подниматься член Крауса.

Фролов развел в стороны бедра Крауса и придвинулся ближе.

— Знаешь, Куколка, кожа у тебя здесь, на ляжках, как у самой нежной девки — беленькая, мягкая. — Он наклонил голову и начал целовать внутреннюю поверхность бедра. — А вот здесь, — он погладил бедро сверху, — мышцы, твердые, каменные, и когда ты идешь ко мне, они так красиво перекатываются под кожей, что я могу думать только о том, как закину твои ноги себе плечи и засажу тебе до упора.

Дыхание Крауса сбилось. Фролов засмеялся.

— Как бы ты ни морщил свой носик, тебе хорошо. Тебя это возбуждает, да, Куколка?

Фролов никогда раньше не брал член в рот и был уверен, что только развратные немецкие шлюхи делают такое своим клиентам. Но в случае с Краусом все было по-другому. Он был такой аккуратный, ухоженный, член его был крупным, гладким, с чуть зауженной головкой и широким основанием, так подходящий своему изящному хозяину, что Фролов не задумываясь и даже с удовольствием втянул его в рот. Краус вскрикнул и вцепился в подлокотники.

Фролов сосал его член, причмокивая от удовольствия, успевая поглядывать вверх, где Краус ахал, извивался, всхлипывал и наконец, подавшись бедрами вперед, кончил, излившись в рот Фролову. И даже на вкус он оказался приятным, пряно солоноватым.

Фролов вытер губы и, закинув ноги Крауса себе на плечи, принялся двигаться быстро и ритмично, глубоко загоняя член. Оргазм последовал быстро, и Фролов, тяжело дыша и навалившись на Крауса, жадно целовал его грудь и шею.

— Когда-нибудь я убью тебя, Фролов, — произнес Краус, глядя на него совершенно трезвыми холодными глазами.

— Только предупреди заранее, чтобы я успел ещё разок тебя выебать, Куколка.

С тех пор что-то изменилось. Куколка по-прежнему ругался, нарывался на драку, оскорблял Фролова, но с задумчивым видом позволял ему ласкать и гладить себя. И каждый раз после оргазма он засыпал сном младенца.

Фролов старался не думать о будущем. С востока беспощадной смертоносной волной наступали русские, в Нормандии высадились американцы. А Фролов в редкие увольнительные курил на крылечке своего домика, а потом гладил спящего Крауса, сидел рядом и смотрел на него не отрываясь.

В августе Краус не пришел и не вышел на связь. Разозленный Фролов явился на место встречи и устроил Алоизу Хагену допрос. Но тот, бледный, с измученным серым лицом, даже не сразу понял, о чем идет речь.

— Ты о Вайсе, что ли? — устало спросил Алоиз.

Фролов напряженно думал. Вайс? Какой ещё Вайс?

— Ну да, — осторожно произнес он. — Тот молодой офицер, что приезжал вместо тебя.

Алоиз посмотрел вверх, на зеленые макушки сосен.

— Он больше не придет.

— Почему?

— Он погиб неделю назад.

Фролов смотрел на Алоиза исподлобья и молчал.

— Ну что ты молчишь? — произнес Хаген. — Иоганн разбился на машине. Его уже похоронили. А нам дальше работать надо. Привел кого просили?

Наверное, если бы ему не нужно было возвращаться в лагерь, он бы запил. А так он просто сидел в лесу и сдавленно выл, глядя прямо перед собой сухими глазами. Где-то шли бои, грохотали орудия, взрывались снаряды, тысячами гибли те, кого он уже называл своими соотечественниками, исчезали с лица земли древние города. Все это было неважно, раз не было больше на свете Куколки.

Жизнь продолжалась, но такая серая, однообразная. Немцы, окружающие Фролова, ещё пыжились, задирая вверх породистые носы. Тупые и наивные, и он тупой, что поверил их хвалебным петушиным речам. Он ошибся. Страшно, фатально ошибся. Фролов знал, чем все закончится. Когда придут русские, ему не будет пощады. Поэтому он должен был думать, куда бежать, где скрываться. Но он продолжал вяло выполнять свою работу, иногда подделывать документы на очередного заключенного и встречаться с Алоизом.

Прошло лето, за ним осень, наступила зима. Теплая немецкая зима с поздним снегом, который быстро таял, не успев покрыть землю. Когда-то ему это нравилось, зиму он не любил. А сейчас иногда хотелось, чтобы ударил мороз градусов под тридцать, чтобы поморозил всех этих пустобрехов, чтобы все наконец закончилось.

Как-то в конце декабря он брел по лесу, толкая впереди себя очередного лагерного заморыша, которому повезло. Он не сдохнет в шахте, заваленный камнями, не околеет от голода. Сегодня вечером его отвезут в Берлин, отмоют, накормят и передадут покупателям. А Фролов поимеет с этого очередное колечко с камушком. В жопы бы им всем напихать этих колечек, чтобы через рот вышли.

Фролов сразу не понял, что не так. На стоящем у машины немце был теплый зимний плащ, фуражка. Вот только это был не Хаген. Фролов резко остановился, неловко дернув заморыша, под ногой у которого хрустнула ветка. Немец обернулся.

— Стареешь, Фролов. Бдительность теряешь. Или шантажировать стало некого? — сказал Куколка.

Он сильно похудел, под глазами залегли тени, лицо было измученным, седина на висках стала ещё заметнее. Лишь глаза, казалось, стали сиять ещё ярче, а плечи были все так же гордо расправлены.

Фролов подошел молча. Куколка распахнул дверь машины, что-то успокаивающе сказал заморышу — Фролов не расслышал. В ушах у него бухала кровь, и Фролов впервые подумал, что, пожалуй, уже не молод. Куколка закрыл дверь и выпрямился.

— Мне сказали, ты погиб. Наврал Хаген? — Голос Фролова был хриплым.

Куколка покачал головой.

— Нет. Он был уверен, что я мертв. Даже похороны были, памятник поставили.

— А ты где был?

— Попал под внутриведомственную проверку, — криво усмехнулся Куколка.

Фролов мог бы смотреть на него вечно. Куколка открыл дверцу водителя.

— Я могу заехать сегодня вечером. Сразу бы к тебе пришел, да побоялся, что ты пальнешь со страху.

И посмотрел на Фролова своими умопомрачительными глазищами. Фролов закивал, как китайский болванчик, а потом сказал:

— Ты ведь мог не приезжать. Я бы не узнал ничего.

— Считай, что спится мне у тебя хорошо.

— Так как мне теперь тебя называть? Краус или Вайс?

Куколка остановился и нахмурился. Он думал, недовольно разглядывая Фролова, и наконец произнес:

— Вайс.

Куколка уехал. Фролов смотрел ему вслед. Немцы готовились отмечать Рождество, ещё один праздник, который, как он думал, не принесет ему никакой радости. Фролов поднял лицо к небу и размашисто перекрестился.

— Спасибо, господи, спасибо, господи, — торопливо пробормотал он и поспешил в лагерь.

Праздник Фролова длился ещё целых три месяца. И пусть Куколка - Петер Краус - Иоганн Вайс приходил к нему только потому, что хорошо спал, Фролову это было не важно. Обладать им, целовать его восхитительные ноги, кусать за холку во время оргазма, смотреть, как темнеют светлые глаза, когда Фролов связывает ему руки и распинает его на постели, слушать, как он стонет и грязно ругается, когда Фролов двигается в нем… И пусть он потом уходил, но он стал разговаривать с Фроловым, пусть и недолго.

А Фролов наконец-то стал задумываться о будущем.

— Что ты будешь делать, когда захватят Берлин? — спросил он однажды у одевающегося Вайса.

— Пока не знаю, — пожал плечами Вайс, натягивая начищенные сапоги. — У меня ещё полно дел. Ну, а ты что планируешь?

Фролов кусал губы. Все, чего ему хотелось, - это быть рядом с Вайсом, но тот этого не понимал или делал вид, что не понимает.

— Можешь сдаться своим, — не дождавшись ответа, продолжил Вайс. — Подделаешь документы.

— К своим мне нельзя, — хмуро сказал Фролов. — Я там наследил.

— Вот как, — Вайс застегнул мундир. — Ну, не знаю.

Фролов тоскливо смотрел на него.

— А что бы ты сделал на моем месте?

— На твоем месте? — Вайс усмехнулся. — На твоем месте... Я бы уехал в страну, которая наименее всего пострадала от войны. Куда-нибудь в Южную Америку. В Аргентину.

Фролов приободрился. Далеко, конечно, но если там будет Куколка…

Вайс застегнул плащ, надел фуражку и, стоя на пороге, обернулся.

— Послушай совет, Фролов. Беги.

Больше Фролов его не видел. Куколка вновь пропал, как пропал и Алоиз. Вскоре начальство получило приказ об уничтожении лагеря. Заключенных замуровали в подгорных шахтах и стали готовить взрывчатку. Никто не заметил, как Фролов тихо исчез, забрав с собой заготовленные заранее документы и свой золотой запас.

Он выбрался на дорогу, ведущую к Берлину, и долго смотрел в сторону горящего города. А потом ушел в лес и направился на запад.


Осень 1950 года

Саймон осторожно выяснил имена новоприбывших — Иоганн Шульц и Генрих Грубер. Не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы понять — имена фальшивые, поэтому Куколка так и остался Куколкой, хотя Саймон несколько раз прокатал имя «Иоганн» на языке.

Саймону очень хотелось подойти к Куколке прямо сейчас, но он как назло не расставался со своим спутником. Они вместе сидели на веранде, о чем-то тихо разговаривая, вместе уходили на долгие прогулки, вместе играли в теннис. Сыграли вничью, но засевший в кустах Саймон видел, как потом Куколка, морщась, разминал кисть руки.

Лишь вечером, когда начало темнеть, Куколка выскользнул из гостиницы и пошел в район, где располагался порт.

Саймон шел за ним.

В вечерних сумерках светлый костюм Куколки был хорошо заметен. Легкой походкой он быстро шел к порту, и Саймон вскоре начал отставать. Он достал носовой платок и вытер лоб. К его счастью, Куколка остановился на перекрестке и завертел головой.

— Иоганн, — дыхание сбилось, голос его подвел, но Куколка все-таки услышал и обернулся.

Саймон не знал, чего он ожидал - может, какого-то проблеска узнавания, но нет. На лице Куколки ничего не отразилось.

— Узнал? — Саймон наконец отдышался.

Куколка быстро оглянулся по сторонам.

— Конечно, узнал. Не ожидал тебя встретить.

— Нам надо поговорить, — начал Саймон, но Куколка перебил его:

— Сейчас не могу. Давай через полтора часа. Гостиница «Утренняя роза», вот адрес. Номер забронирован на Марио Санчеса. Я приду.

Саймон сжал в ладони бумажку.

«Утренняя роза» оказалась дешевой гостиницей, в которой можно было снять номер на час и в которой никому ни до кого не было дела. За стеной кто-то самозабвенно занимался сексом, с другой стороны ругались, где-то пели. Саймон опустился на стул и принялся ждать.

В его голове звучали праздничные фанфары. Долгое ожидание окончилось, Куколка не обманул, он был здесь, в Буэнос-Айресе, и все теперь должно было стать совсем по-другому. Больше Семен Фролов не упустит своего немца. Что бы Куколка ни сказал, все будет так, как решит Фролов, а Куколка подчинится, как всегда подчинялся раньше. Ведь ему это нравилось.

Занятый своими мыслями, Фролов поднял голову, когда услышал, как в двери поворачивается ключ.

— Ну, здравствуй, — произнес Куколка.

Он стоял у стены, засунув руки в карманы брюк.

— А ты молодец, выбрался.

Саймон медленно подошел и встал напротив Куколки, уперев ладони в стену.

— Знаешь как я жил эти годы, Куколка? Дня не было, чтобы я не вспоминал тебя. Здесь хорошо, солнце, море, работа, но я этого не вижу. Серая дымка вокруг. Знаешь, почему? Потому что тебя нет. Я думал — выжил ты или погиб в Берлине? Думал направить запрос, но я даже имени твоего не знаю. Петер Краус, Иоганн Вайс… Теперь вот Шульц. Какое настоящее? Но это неважно, ведь теперь ты здесь.

Никуда он больше не денется, никуда. Он наклонился к шее Куколки и уткнулся в нее носом, принюхиваясь. Положил руки на плечи и принялся оглаживать его по спине и плечам, вспоминая руками его тело. Все такой же стройный и худощавый, все так же пахнет свежестью и энергией, его Куколка. Но когда его рука привычно спустилась к паху, Куколка оттолкнул его.

— Нет. Семен, нам надо поговорить.

Это было так предсказуемо, что Саймон фыркнул. Ну да, все правильно. Он любит эти игры, его Куколка. Любит пожестче. Никогда не скажет «да» сразу. Чтобы лицом в подушку и держать, чтоб не вырвался, а потом он кончает, как довольная шлюха!

Саймон привычно сжал худое запястье и потянул на себя.

— Какого черта, Фролов? Ты не слышишь меня? Я сказал — нет!

Саймон зло фыркнул.

— Ты всегда говорил «нет». Сейчас что изменилось?

Куколка освободил руку и отошел к окну. Он хмурился и покусывал нижнюю губу.

— Мы больше не увидимся. Все закончилось ещё тогда, пять лет назад, и больше не повторится.

— Это ты играешь так сейчас, да? Как ты любишь? Ты пришел ко мне, когда я считал тебя мертвым! Ты мог не приходить! Дело было не в тех людях, которых ты выкупал! Почему ты приходил потом? Тебе было хорошо со мной!

Куколка грустно усмехнулся.

— Потому что с тобой не надо было притворяться, Фролов.

Саймон метался по комнате, отшвырнул в сторону стул и повернулся к Куколке, осененный догадкой.

— Этот тот фриц, да? Ты спишь с ним? Как его… Генрих! — Похоже, он угадал, потому что Куколка едва заметно нахмурился. — Белокурый красавчик, при деньгах, да? Ну ничего, эту проблему я решу. Много их было таких, уверенных в себе, и где они теперь… И косточек не найти… Да никакой Генрих меня не остановит!

Саймон зло расхохотался.

Куколка заметался. Он снял с носа очки в темной оправе и посмотрел на Фролова своими прекрасными серыми глазами. И был он такой красивый, такой беззащитный, что Фролов понял, что победил.

— Ну хорошо, — тихо произнес Куколка, доставая из кармана серебряный портсигар. — Хорошо, подожди.

Он открыл портсигар и растерянно уставился на единственную сигарету. Фролов протянул руку и забрал ее. С наслаждением затянулся, выпустил в потолок столб сизого дыма и насмешливо посмотрел на Куколку.

Вот только во взгляде Куколки не было больше растерянности, беззащитности. Он холодно улыбался.

— А ты не меняешься, Фролов, да? Никогда не спрашиваешь разрешения.

И в этот момент Саймон понял, что Куколка говорит по-русски, причем без малейшего акцента, с мягким московским выговором. Он хотел что-то сказать, но почему-то не смог. А Куколка смотрел на него с грустью во взгляде.

— Жаль, что так вышло. Мы бы договорились, но не стоило тебе угрожать Генриху.

Легкие Саймона горели огнем, он разевал рот, как рыба, но не мог сделать ни единого вдоха. Он выронил сигарету, схватил за ворот рубашки, рванул его. Колени подкосились, и он упал на пол, к ногам Куколки. Тот быстро присел на корточки.

— Прости. Моё настоящее имя — Александр Белов.

Красные круги плыли перед глазами Саймона. Он протянул руку, коснулся ботинка Куколки и сжал пальцы. А потом опустилась тьма.
Red_Box2021.09.13 00:10
Классный текст, для тех, кого кинкует спойлерю всё даб-/нон-кон без дополнительного жестяного стеклища — с, так сказать, «галантным» хищником - и не опускающей руки и не сломленной добычей... И с закономерным и логичным финалом, где не смотря на кинковую физическую совместимость, ХЭ получает лишь один из центральных персонажей.

— Когда-нибудь я убью тебя, Фролов, — произнес Краус, глядя на него совершенно трезвыми холодными глазами.

— Только предупреди заранее, чтобы я успел ещё разок тебя выебать, Куколка.


Отлично зашло какориджем 👍 х 100000000000000000
Lienin2021.09.13 00:52
Серьезней, Фролов, к угрозам относиться надо было.
Фик очень зашёл какоридж, даже стало интересно глянуть канон. А ещё понравилось атмосфера какого-то... обыденности зла, что ли. Погружает в персонажа, который мудила тот ещё, но этого не видит.
СпойлерноеХоть у Белова телопредало и все такое, у меня все равно чувство в итоге осталось, что с Фроловым он спал ради дела, а не потому, что спалось хорошо. Психика подстроилась под трындецовую ситуацию, а дальше пошло-поехало.
Izverg2021.09.13 11:42
Прекрасная дрочная история. Читала на одной из Битв, сейчас с удовольствием освежила воспоминания. 😘
Сахароза2021.09.13 12:44
Red_Box, спасибо) Фролов не заслужил ХЭ к сожалению

Lienin, спасибо за отзыв, очень приятно!
Канон стоит того, чтоб с ним ознакомиться, честное слово. В книге та самая обыденность зла и борющийся с ним несгибаемый прекрасный Вайс-Белов, в фильме - богически красивые Иоганн и Генрих.
Сахароза2021.09.13 12:48
Izverg, ах, ЩиМ на битвах, сладкая ностальгия)))
Спасибо вам <3
цитировать