Игры 3-15К;количество слов: 5019

Неверующий

саммари: Трудно быть Епископом.
предупреждения: Каноничная смерть персонажа, дабкон, hate без love, упоминание каннибализма, упоминание ксенофилии
1. Ледышка

Талая жижа хлюпает в сапогах при каждом шаге и кажется даже горячей — так иззябли ноги Епископа. Не останавливаясь, он делает глоток бормотухи, и пустой желудок до тошноты скручивает узлом, зато по телу растекается тепло. Глотка хватает ненадолго, хочется отпить еще и еще, но тогда он может сблевать желчью, как в прошлый раз, а Сандер заметит, как мало осталось в бутылке. Пусть лучше будет холодно; к холоду в себе Епископ уже как-то попривык.

Плохо, что в Дозоре Редфаллоу нет своего кабака и надо всякий раз тащиться в придорожную таверну через лес за пойлом для Сандера. Епископ слышит вдалеке волчий вой и бежит, оскальзываясь на подтаявшем льду и грязи, пока не влетает наконец в дом. Учи его Сандер всяким следопытским штукам, как постановил сельский сход, хрена с два он бы боялся, но хозяин со своей старухой не просыхают с осени, а когда не пьют, то плачутся о доченьке.

У них нет дочки, а у него — мамки и сестренки с прошлого лета, когда орки всласть похозяйничали в Дозоре Редфаллоу. Епископ помнит сандеровскую Сноуитт, маленькую, пухленькую и такую белокожую, словно и не девчонка вовсе, а комок снега. Орки, небось, сами не заметили, как ее сожрали: что она им была, на один зуб.

При мысли о еде желудок вновь начинает ворчать, но в доме темно и холодно, как в лесу. Сандер с женой храпят и пердят попеременно на своей лежанке под наваленными шкурами. Впотьмах Епископ шарит на столе и под ним, стараясь не греметь пустыми бутылками, но даже корки хлеба ему не оставили. Наконец, немного каши находится в котелке, который Сандериха позабыла вымыть с прошлого дня; Епископ сдирает ногтями со стенок засохшие кисловатые пласты, кладет их на язык, давая растаять, чтобы казалось посытнее. После этого прокрадывается к очагу и щедро поливает струей мочи остывшие угли: пусть будет подарочек Сандерам на утро!

Под ложечкой все равно сосет, когда он сворачивается на тонком тюфяке, обхватывает и трет ладонями заледеневшие ступни. Цыпки на руках и ногах сразу начинают болеть, кожа зудит от блошиных укусов. Мамка давно бы согрела для Епископа большую лохань воды, вымыла его с мылом, расчесала сбившиеся в колтун лохмы. Но эту мысль он тут же старается выкинуть из головы, принимается думать о новом лете. Тепло будет — хоть голышом ходи, тогда-то он и накупается всласть, и голодным не останется! Грибов наестся, ежевики — в овраге за Медвежьей плешкой ее будет видимо-невидимо, а никто не знает об этом месте, кроме него и Нисы...

Епископ поворачивается на другой бок, прикусывает губу, зажмуривается до боли, чтобы ничего не вытекло из-под сомкнутых век. Нельзя ни о чем вспоминать, нельзя выпускать из себя холод, иначе, когда солнце начнет пригревать, от него ничего не останется, кроме лужицы грязной воды.

...Пламя ревет, алые языки взлетают выше головы, жадно лижут дощатые стены. Кричат люди в запертых домах, кричит скотина в хлеву — не разобрать, кто где, никогда больше Епископ не слышал таких голосов. Ниса бежит по улице, полыхая, как факел, но не чернеет, а становится красной, как обожженная кукольная посудка, глину для которой они копали в овраге, набивая рты черникой.

Епископ даже рад, когда Сандер будит его пинком — не злобы или острастки ради, просто потому, что лень наклоняться. Они с Сандерихой уже опохмелились, но все еще бродят по хижине, как поднятые мертвяки, опухшие, синие, нечесаные. Хозяин раз за разом берется за лук — на охоту он уже месяц собирается, — и снова откладывает. Есть они толком не едят, только пьют; до весны на старых запасах продержатся.

С тюфяка Епископ поднимается таким же окоченевшим, как и лег, но, по крайней мере, ему достается сухарь и полоска вяленого мяса, прежде чем начинается обычная маета.

— Биш, воды натаскай!

— Биш, котел ототри! Тщательнеé, тщательнеé три, безрукий!

Все в Дозоре Редфаллоу смеются над его именем, коверкают, как хотят, но «Биш» хотя бы лучше, чем «Пипископ». Это мамка его назвала: она крепко в Тира верила, надеялась очень, что первенец станет жрецом, грамоте его учила, молитвам. Лучше бы посуду мыть научила: Епископ трет песком жирное нутро котелка, обдирает до крови пальцы, не чувствуя боли от ледяной воды, но чище тот не становится.

В горле першит, голова кажется горячей и холодной попеременно, а перед глазами стоит огромная кружка отвара — липовый цвет, малина, ложечка меда для сладости, когда Епископ вздрагивает от очередного окрика Сандерихи:

— Биш, чаю вскипяти!

Епископ с надеждой оглядывается, но очаг все так же холоден и пуст; по крайней мере, шуточку его вчерашнюю хозяева не заметили, хоть и принюхиваются с подозрением. Сандериха вновь заваливается на лежанку, натягивает на себя шкуру по самые глаза, полные водянистой холодной мути.

— Ну, сколько тебе говорить? — повторяет она с раздражением. — Была бы тут моя доченька, солнышко мое вешнее, она бы уже мамочке чайку принесла, пирожок испекла, а от тебя толку... ледышка никчемная!

Припадки похмельной тоски нередко сменяются сопливой нежностью, если ее ублажить, но Епископ сидит неподвижно. Он не может взять в руки огниво с того самого дня, когда орки жгли деревню, а люди и овцы кричали, сгорая, на один голос. Он мерзнет, мечтая о костерке, кипятке, горячем супе, прожаренной от вшей рубахе, но... не может.

— Ты что, оглох? Врежь ему, Эггард, чтоб уши прочистились!

Тяжелая рука хозяина опускается на затылок, но Епископ не шевелится, даже когда стихает звон в ушах. Сандериха вновь принимается плакать, на все лады выкликивая свою Сноуитт, потом орет на мужа, и они забывают обо всем. Как есть - босой, без куртки - Епископ выходит на крыльцо в надежде увидеть солнце, но в Дозор Редфаллоу вернулась зима, и низкие тучи плюются мокрым снегом.

За спиной вопят Сандеры, впереди темнеет лес — тихий, густой. Оттепель зачернила сугробы, больше не похожие на сахарные головы, но если пройти в самую чащу, наверное, еще можно найти белую гладь, которая пахнет, как мамкина льняная простыня на взбитой перине. Упасть бы в нее лицом, поежиться от приятной дрожи — она быстро пройдет, станет тепло, потом жарко... Никакого лета ждать не нужно.

Но нельзя: с такой перины только к Келемвору попадешь, поэтому надо сначала молитву прочитать, а Епископ все позабыл. Мамка говорила, тех, кто молиться перестал, Келемвор своими ручищами сминает в кирпич, словно глину для Нисиной посудки, а потом вставляет в Стену Неверующих, крепит их же кровью к другим. Такого Епископу не хочется. Хочется лежать рядом с сопящей Нисой на нагретой перине, слушая треск поленьев в очаге, и чтобы мамка копошилась поблизости — вроде и не видно, но рядом она, только позови...

К вечеру Епископ начинает кашлять, как старая собака, по телу идут багровые, похожие на ожоги, пятна — но ему холодно, невыносимо холодно, словно он и правда превращается в ледышку, которой обзывается Сандериха. Хозяин щупает его лоб, смотрит с опаской, бормочет что-то про «багровую хворь» и говорит резко, будто гавкает:

— Сегодня спать в сенцах ложись!

Из распухшего горла вырывается только сип, Епископ цепляется за руку хозяина, но кто его будет слушать? Его выкидывают из комнаты вместе с тюфяком, словно еще один набитый грязной соломой тюк, и прикрывают дверь. Долго он слышит в темноте, как тревожно шепчутся Сандеры, пока голоса не сливаются в невнятный бубнеж.


Пламя вновь пляшет перед глазами, на изнанке век, слепит, накатывает волнами, так что трещат волосы и натягивается кожа на лице, но все равно холодно. Сноуитт и Ниса — беляночка и розочка — держась за руки, прыгают через горящий дом, но не долетают, падают на языки пламени. Облачка пара уносятся вдаль, словно девчоночий смех, мамка подносит к губам Епископа кружку с липовым отваром, и кипяток такой крутой, что от него немеют губы...

С очередным приступом кашля Епископ приходит в себя, весь залитый потом, дико смотрит в потолок — где-то там уже проступают мясные кирпичи Стены Неверующих. Епископ скатывается с тюфяка: ноги не держат, но еще можно ползти, и он толкается головой в дверь, пока та не открывается. В очаге еще тлеют угли, в комнате тепло — сегодня Сандеры себя не обделили, но Епископ весь — лед, нужно больше огня, чтобы согреться.

Сначала он подкидывает хворосту в очаг, потом — какое-то тряпье, но огонь никак не разгорается как следует. Наконец под пальцами Епископа оказывается бутылка, где что-то еще плещется на дне. Он выплескивает опивки на огонь, и пламя взмывает ввысь с таким же ревом, как в день, когда пришли орки, но теперь Епископу не страшно. Наконец-то ему тепло. Из горла рвется уже не кашель, а смех.

За спиной сначала ворочаются, потом вскрикивают, потом начинают бегать и орать Сандеры. Заливают огонь, оттаскивают Епископа от очага, бьют в четыре босые ноги, так что во рту становится солено и сладко, но он все никак не может отсмеяться.

Может быть, понадобится много таких костров, чтобы растопить весь лед внутри, вновь заставить кровь весело бежать по жилам, но он это сделает однажды. Запалит Дозор Редфаллоу со всех концов и пройдет через него, наслаждаясь теплом, превращаясь из ледышки в живого, настоящего. Теперь он знает верный способ согреться.

2. С крысами жить

Главное — сделать вид, что это тебе не впервой, а там прорвешься.

Иногда это легко — как с первой стопкой гномьего самогона, которую опрокидываешь в себя одним глотком, или с первой шлюхой, которой рявкаешь, расстегивая штаны: «Заткнись и соси!»

Иногда — как с хером капитана, который тычется в губы, в то время как когтистая рука давит на затылок, не давая отпрянуть.

Епископ и рад бы сказать, что лучше сдохнуть, чем сосать, да вот хрен — жить хочется как никогда. И выбраться из Лускана на собственных ногах, не волоча за собой голый чешуйчатый хвост.

А он, идиот, думал, что помацал наконец Тимору за титьки. Вчера вшивый щенок из глухомани — сегодня доблестный защитник Лускана. Добро пожаловать в армию Высшего Капитана Барама, сынок! Теперь у тебя есть все: крыша над головой, жратва, жалованье. Будущее...

И вот оно перед ним — хер крысиный! Посмеяться бы над этим, да рот разевать чревато. Знай он, что этим дело кончится, сам бы себе лицо ножом исчеркал. Бабы на рожу и не посмотрят, только деньги им покажи, а вот у капитана бы не встал.

Да только в этом случае жрал бы Епископ сейчас потроха Ржавого и Чудилы — или жрали бы его, отмечая повышение. В крысолака превращается хорошо если каждый второй, да и так может не повезти, — самых слабых разорвут сразу. В ушах Епископа еще стоит хруст, с которым Дрищ перемалывал палец за пальцем Ржавого, точно морковь грыз. Дрищ всегда жрал так, словно первый раз в жизни еду увидел, — наверное, потому из него и получился такой здоровенный крысолак. Единственный из их компашки.

Может, хруст и не мерещится. Зубки-то стачивать надо. Веркрысы грызут стены, обращаемые — собственные руки, крысолаки подъедают мертвечинку. Пару раз Епископ и детский плач слышал, но детишки — это для Барамовских пауков, деликатесами свою стаю ебнутый мудак не балует. Тащи, что подвернется, в городе, жри людей Курта. Ты сам мясо. Крысой живешь — крысой подохнешь.

Эта мысль заставляет Епископа наконец открыть рот, и капитан с довольным хрюканьем толкает елдак прямо в горло. Дышать нечем, слезы льются из глаз, по глотке взад-вперед катается кислый ком, но Епископ стискивает кулаки — пальцы хрустят, как под Дрищевыми зубами, — и терпит. Послушно двигает головой туда-сюда. Во рту целки нет — не порвется. Это хорошо, что капитану глянулась его смазливая человечья рожа. Хером не тяпнуть так, что будешь с визгом кататься по полу в собственной моче и сукровице, пока растет шерсть и вытягиваются кости.

Надо только продержаться до того, как барамовскую шваль перебьют наемники Курта или они сами сожрут друг друга. Тупые твари долго не живут, а он не будет тупой тварью. И тогда он пойдет, куда захочет. Будет делать то, что захочет. Никто больше не посмеет ему приказывать, не поставит на колени — ни мужик, ни баба.

Это тоже будет впервой.

Но он прорвется.

3. Все они одинаковы

Все они одинаковы.

Епископ видит это в глазах трактирщика, когда тот откидывает одеяло, чтобы проверить повязки. Старательно делает вид, что озабочен только подживающими ожогами, но ничего, кроме повязок, на Епископе нет, и голодный взгляд блуждает по всему его телу.

Епископ лежит спокойно — ему не жалко. Даже раскидывается еще больше, чтобы ублюдку удобней было облизываться, и шипит от боли, внезапно прострелившей раненый бок.

Трактирщик тут же вскидывается, изображает сострадание.

— Болит? Неудобно лежать? Поправить подушку?

Старый хер. Хорошо корчить из себя жалостливого спасителя, когда кто-то в полной твоей власти. Четыре слова: «Лусканцы, Дозор Редфаллоу, поджигатели» — и Епископ затрепыхается, спуская, уже на виселице.

— Да, лечь бы повыше... — говорит он кротко и хватает трактирщика за рубаху, когда тот склоняется над ним.

В карих глазах мелькает изумление и что-то похожее на страх, и одно мгновение Епископ наслаждается, представляя, как сворачивает похотливому козлу шею... но еще рано. Он едва поднимается с койки, чтобы поссать, даже с лестницы без помощи не спустится и не собирается коротать время с трупом, пока тот не завоняет. Вместо этого Епископ притягивает голову трактирщика к себе и грубо, напористо целует — так, как все они любят.

Этот тоже ломается недолго, начинает отвечать. Целуется как баба — покусывает губы, с тупыми ужимками крутит во рту Епископа языком, наверняка и глазки подкатывает, пидорок сладкий. Впервые Епископу кажется, что капитан был не так уж и плох — по крайней мере, в слюнях утопать не приходилось. Нетерпеливо он дергает вверх тунику, шарит по штанам трактирщика, но тот вдруг отстраняется.

— Послушай, парень, ты уверен?..

— Брось, Дункан! Я же вижу, как ты на меня смотришь. Неужели я не могу отплатить маленькой... благодарностью за все твои заботы? — Даже хорошо, что его разбирает смех, пусть козел видит искреннюю радость.

Трактирщик выглядит смущенным. Вдруг решил поломаться или что-то подозревает? Он же не совсем дурак: сразу понял, что Епископ не какой-нибудь беложопый Дриззт, не просто так проходил мимо горящей деревни, где героически ввязался в бой с погаными лусканцами.

Нет, все-таки ломается: приглаживает волосы, оправляет одежду.

— Эй, не думай, будто я требую от тебя какой-то платы. Такой платы.

Епископ уже не знает, чего ему хочется больше — рассмеяться или плюнуть трактирщику в лицо. Тот уже владеет им с потрохами, привязав к себе блядским долгом жизни, и если уж Епископ задолжал, какая разница, о каких частях тела идет речь — руках, мозгах или жопе?

— Тебе что, так непривычно, что тебя могут просто хотеть? — Главное, не переборщить ни с этими улыбками, ни с жалостью в голосе.

Трактирщик все еще мнется, как целка перед сеновалом. Долго смотрит Епископу в глаза, потом неуверенно присаживается на край койки. Все так же не сводя взгляда, касается волос, проводит по щеке, гладит отросшую щетину большим пальцем — проверяет, не заорет ли Епископ от ужаса? напрасно, он и похуже вещи видел, — и с раздражающей медлительностью наклоняется к губам. Приходится вытерпеть еще один поцелуй, еще более бабский, томный, долгий настолько, что непонятно, что случится раньше, — задохнутся они или захлебнутся.

Или он сблюет. Пытаясь отвлечь внимание от этого маленького неловкого обстоятельства, Епископ снова лезет ему в штаны и сейчас уже не встречает сопротивления. Одежда летит на пол, козел с хером наперевес заваливается в койку, и вот они оба лежат рядом, дроча друг другу. Трактирщик горит, как порох, будто сам себе шкурку не гонял лет сто, льнет, ластится, и Епископ выкладывается на полную катушку: часто дышит, запрокидывает голову, подставляет губы для наконец-то быстрых поцелуев. Где уж тут о себе подумать: когда трактирщик хватает ртом воздух, выплескивая на живот малафью, Епископ только-только начинает чувствовать, что готов.

По крайней мере, у него встал. Уже что-то — пылкая благодарность сразу выглядит убедительнее. Епископ косится на разомлевшего трактирщика и вяло прикидывает, захочет ли тот, чтобы его еще и трахнули, или все-таки пожалеет раненого.

С этим везет: немного отдышавшись, трактирщик начинает бормотать какие-то умильные глупости, слова извинения — и, не требуя от Епископа новых услуг, сам берет в рот, как распоследняя блядь. Сосет он тоже, как блядь, глубоко забирая в горло, однако не позволяет Епископу ни схватить его за волосы, ни самому задать ритм. Это бесит, как любая игра по чужим правилам, но сегодня нужно быть паинькой. Всегда нужно быть паинькой, пока твой дружок в чужой пасти, поэтому Епископ старательно стонет, кончая трактирщику в рот, — вот это шлюшонка ему попалась! — и осторожно уклоняется, когда тот лезет целоваться, игриво заправляет ему за острое ухо влажную прядь волос.

— Только не думай, что теперь мы с тобой в расчете, Дункан, — если улыбаться пошире, это сойдет за шутку.

Он еще должен послушать, как трактирщик вопит, не только кончая. Как капитан. Как вся сраная лусканская компания — все они хорошо покричали, подыхая.

Все они одинаковы.

4. Сведенные звездами любовнички

Епископ не пытается быть тихим. Гремит горшками, шарит на полках, грохает крышкой пустого хлебного ларя. На кухне «Утонувшей фляги» — и нечего пожрать? Но, похоже, Сэл столько ныл о мышах, что Фарлонг спасовал и начал прятать съестное под замок. Разнести бы дверь кладовки к херам, но тогда Сэл не просто разорется, а позовет стражу. На его-то вопли они явятся! Он легавых прикармливал давно: подкладывал лучшие кусочки, подливал винцо, хохотал их шуткам, аж брыли тряслись. Жирдяй сраный! Епископ все забывал спросить, трахается ли он с Дунканом или просто надеется прибрать таверну к рукам, но, так или иначе, настоящий хозяин тут Сэл.

Задетый локтем горшок опасно кренится. Епископ едва успевает поймать его в последний момент и с досады чертыхается: вот надо было это делать? Хоть душу бы отвел.

За спиной хлопает дверь. Хай не поднимается — значит, не Сэл.

— Епископ?

Фарлонг не то что не ложился, а даже не снял рабочий фартук, в котором, наверное, моется, срет и спит. Разве что не трахается — это Епископ знает наверняка. Трезвый вроде, что нехорошо, — пьяным он сговорчивей. Епископ давит из себя лыбу пошире.

— Накрывай на стол, хозяин! Разве не рад, что я вернулся?

В каждом эльфеныше есть что-то бабское. Вот и Фарлонг вздергивает брови, кривит губы, разве что руку к сердчишку не прикладывает, — обижен, значит.

– Тебя не было четыре месяца!

Не было бы и дольше, да только в лесу Невервинтер волки эля не наливают, а олени не срут золотыми монетами вместо орешков. Когда зима на носу, хочется пожить по-человечески, даже если для этого не обойтись без Дункана Фарлонга. Надо бы подольститься к нему, да только Епископ слишком зол и голоден для этого.

— А я и забыл, что тебя с животом у алтаря бросил. Как назвали малышочка?

— Не смешно, — Фарлонг подходит ближе, отнимает горшок. — Парень, я беспокоился. Где ты пропадал?

Беспокоился он, как же. Видимо, все-таки о Сэла хер не погреть.

— Ты моя мамочка или я твой муженек, что я тебе отвечать должен?

Лицо Фарлонга темнеет, и Епископ решает придержать коней. Фарлонг временами та еще сучка, но именно сучки, если пережать, могут и за ногу тяпнуть. Пересиливая себя, Епископ отбрасывает прядь волос с лица Фарлонга, гладит большим пальцем щеку, словно за той уже его член, — эта картинка немного сглаживает блевотность происходящего.

— Ну, перестань. Не злись. Ты же не думал, что я буду сидеть в Невервинтере вечно? Нужно и отдыхать от городской вони. И тебе подарочек принес. Как насчет шкуры барса на твою кровать, хммм?

Он продолжает водить пальцем вверх-вниз, от виска до шеи, где под кожей часто бьется пульс, и Фарлонг мягчеет.

— Что-то слишком хорошо, — бурчит он, и Епископ подпускает в улыбку нежности, наклоняясь.

— Это ты про шкуру? Или… про это вот?

Это самая поганая часть их «примирений», даже хуже ебли. Фарлонг лизучий, словно щенок, и обожает целоваться. Когда он типа игриво покусывает губы или проталкивает язык в горло, приходится усиленно думать о чем-нибудь еще, чтобы не блевануть. Тут каждый раз как первый! Спасает то, что если Дункан бреется, щеки у него гладкие, как эльфийская жопка, — можно хоть представлять, что целуешь девку.

Он мнет грудь Дункана через фартук, воображая, что под одеждой есть за что ухватиться, и наконец усилия вознаграждены приглушенным стоном. Теперь Фарлонг не зажимается, как обиженка, а сам настойчиво толкает бедрами к столу, шарит руками по телу.

Нет, долго представлять Фарлонга бабой не получится: нормальная баба догадалась бы накормить с дороги, прежде чем накидываться.

На мгновение Епископ чувствует даже не отвращение, а тупую бесконечную усталость. Охота отодрать от себя липкие лапы Фарлонга и уйти; как-нибудь проживет он и на подножном корму, не подкладываясь под сученыша. То, что произойдет дальше, он представляет слишком хорошо: Фарлонг облапает его всего, потом отсосет, — единственное дело, в котором есть хоть какая-то радость, а потом здравствуй, хер в дырке!

Но в карманах у Епископа ни гроша, а ночевать зимой под забором, чтобы под утро с прилипшим к хребту животом идти торговаться за шкурки, — так себе идея. Он чужак в блядском Невервинтере, а Фарлонг, когда доволен, раскидывается золотом не меньше, чем слюнями. Легче разок подставить жопу и не вспоминать о нем до следующей нужды, чем бежать с голым задом в ночь. Свою-то жопу Фарлонг как замуровал, и обычно Епископа это даже устраивает — месить его говно нет никакого желания.

Однако сейчас ему охота придумать что-нибудь получше, чем обычный терпеж. Епископ выворачивается из хватки, сам толкает Фарлонга на кухонный стол. Может, грубее, чем следовало бы, но ведь это же игра? Как и рука на горле. Просто сладкая игра двух сведенных звездами любовничков.

Не очень-то она Фарлонгу нравится, конечно. Он пытается встать, но Епископ прижимает его к столешнице снова, сильнее, надавливает на кадык — и неожиданно чувствует что-то похожее на возбуждение. В первый раз за два, мать их, года! Ради такого можно и в говне погваздаться — как будто мало его вокруг.

— Ну что ты, Дунк, не волнуйся, я ведь просто рад встрече! — мурлычет Епископ, наваливаясь сверху. — Что это мы все про тебя да про тебя… И ты побудь для меня хорошей девочкой разочек, а?

Он будто надгробие собрался трахнуть — таким бревном лежит под ним Фарлонг, и Епископ, продолжая молоть языком, ждет подвоха. При всех бабских замашках Фарлонга тот вовсе не задохлик, как большинство полукровок. Росту в нем не меньше, чем в Епископе, а силы было и побольше — до того, как к бутылке он начал присасываться охотней, чем к мамкиной сиське.

И все-таки чего Епископ не ждет, так это огненного росчерка боли на шее, такого острого, что отшатывается от Фарлонга с воплем. Теперь он сам держится за горло, а когда отводит руку, видит на ладони кровь. Как это Фарлонгу удалось? Епископ даже не заметил, как тот шевельнулся.

— Ебать ты ебанутый! — в растерянности выдает Епископ и вдруг начинает смеяться. Он-то ждал, что Фарлонг начнет просить. Ну, может, ругаться. Попытается его сбросить. Заедет кулаком. Но живого человека молча резать?

— Вот ты сука! — продолжает он почти ласково.

Фарлонг садится на столе, поправляет одежду. Теперь-то Епископ понимает, почему ее так много и висит она мешком, — под нее не то что нож, катапульту спрятать можно. Но пока Фарлонг не опускает задравшийся фартук, Епископ видит в его штанах стояк. Каменный, как и свой собственный.

— Даже не пробуй такое больше, — на удивление спокойно произносит Фарлонг, будто злится меньше, чем на то, что письмишка с сердечками за четыре месяца не получил. — Понял?

Для города Епископ обрезает волосы так коротко, чтобы всякие мудаки не могли ухватиться в драке, но в лесу он за модой не гонится. Пальцы Фарлонга впиваются в отросшие волосы на затылке, выкручивают голову так, что Епископ шипит, чувствуя прикосновение к ране мокрого языка. Это больно — но определенно лучше всего, что Фарлонг выделывал с ним раньше.

Продолжая вылизывать порез, Фарлонг опускает руку между их телами, и Епископ шипит снова, когда холодный воздух пробирается туда, где все полыхает. Впрочем, это ненадолго — к нему быстро прижимается другой горячий член. Епископ думает о разлученных близнецах, братской встрече после долгой разлуки и снова фыркает, но веселится ровно до тех пор, пока Фарлонг, обхватив их обоих рукой, не начинает тереться. Вроде ничего особенного, но удовольствие горошинкой катается по хребту Епископа — от затылка, который Фарлонг продолжает почесывать ногтями, до кончиков пальцев ног.

Но горошинка на десерт — это для светских педрил. Епископу охота чего-то посущественней. Когда Фарлонг отстраняется, слизывая с губ кровь, Епископ без изысков обхватывает себя сам, но даже разок двинуть кулаком не успевает. Пальцы Фарлонга заменяют его собственные, и Епископ чертыхается — без изысков не выйдет.

Фарлонг дрочит ему так же, как полирует посуду, неспешными легкими движениями. Слишком легкими, на вкус Епископа, но на то, похоже, и расчет: Фарлонг размазывает подушечкой пальца смазку, чуть сильнее сжимает кулак, двигает им чуть быстрее и замедляется, только-только дав почувствовать новый темп и нажим. Когда клятый палец массирует уздечку, Епископ готов взвыть от нетерпения.

— Ты что, дырку протереть боишься? — выдыхает он. — Одну уже и так сделал.

— Хочу мозоль натереть, чтоб не пихал без спроса, — Фарлонг останавливается совсем. — Ну?

Ну ясно: самцовая гордость распирает Фарлонга так, что ни вздохнуть, ни пернуть. Член недвусмысленно тычется Епископу в бедро. Епископ не возражает — после таких упражнений жопа целее будет, да и сбить с Фарлонга спесь не помешает. Это сейчас он гордый, а намни ему хер, и опять начнется: «Где ты был, почему меня бросил, нам ведь было так хорошо!»

И Епископ старается, как для себя: быстро, но не резко, немного поворачивая кисть и не отводя глаз от лица Фарлонга. Мэлин как-то сказала, что он может оттрахать взглядом, и сейчас это точно не помешает.

Улыбку поблядистей. Глаза полуприкрыть. Даже языком по губе провести, как будто вновь искупаться в слюнях захотелось.

Действует, конечно. Выражение лица Фарлонга смягчается, глупеет, а кулак, напротив, становится уже не таким расслабленным. Теперь они с Епископом состязаются, кто кого доведет до ручки первым, и Епископ, расщедрившись, приникает к губам Фарлонга роскошным, прямо-таки принцессным поцелуем, засасывает язык — и кончает в его кулак.

Ноги кажутся ватными, едва держат, и больше всего Епископу хочется лечь на что-нибудь помягче кухонного стола и вяло ругаться от удовольствия, пока Фарлонг ему додрачивает, — но все же ему охота оставить последнее слово за собой. Когда Фарлонг прекращает толкаться в его руку и клонится вперед, пытаясь ткнуться потным лбом в плечо, Епископ отступает на шаг.

— А теперь дай уже пожрать, что ли.

5. Стена неверующего

Кругом темнота. В ней кричит, надрывается, захлебывается слезами ребенок. Тамирис нянчила младших детей Ретты, но сейчас не может понять, голоден ли младенец, обмочился или страдает от боли. Пронзительный плач эхом отражается от невидимых стен, пока не становится невыносимым, как вопли и причитания Гул`кауш.

— Да замолчи ты уже! Заткнись! — кричит Тамирис или только думает, что кричит, потому что голос ей не принадлежит: мужской, хриплый, знакомый и незнакомый одновременно. Она даже чувствует запах этого мужчины: кожа и пропотевшее сукно, кровь и железо. Или это ее собственный запах? Он в ней, она в нем, темнота спаяла два тела в одно.

— Это сон, — говорит Ганн за ее плечом. Тамирис не может его видеть, но слышит дыхание — ровное, чистое. — Не борись с ним. Позволь ему нести тебя.

Тамирис и так едва держится на ногах — темнота сносит ее, будто течение. Невыносимо страшно опрокинуться: тут нет ни верха, ни низа; что если ее не подхватит стремительный поток, а она полетит в бездонную пропасть, опережая собственный крик? Но Ганн нетерпеливо вздыхает, явно готовый отпустить колкость, и Тамирис расслабляется, поддается сну.

Она остается на месте, а вот плач теперь доносится издалека, и ветер разрывает тьму в клочья. Тамирис видит стену, бесконечно уходящую вверх и вниз, такую древнюю, изъеденную временем, что сами ее камни превратились в мягкую бледную плесень. Их чудом удерживает воедино раствор — и, присмотревшись к его бугристым шершавым комкам, Тамирис ахает: это не гипс и не известь, а раскрошенные человеческие кости. Из стены выступают фаланги пальцев, обломки ребер, челюсти.

— Странно. Это похоже на... — в интонациях Ганна прорезается непривычная тревога, но прежде чем он успевает договорить, хриплый голос произносит:

— Надо же! Пискунчик Тами!

В следующий момент она, прорывая лицом влажный пух, жадно всасывает ртом воздух. Нет, конечно, не она: ее лицо пляшет перед ним в алых и золотых всполохах: бледное, мокрое, с вытаращенными глазами и округлившимся ртом. Тупая корова. В этой мысли нет ярости, только привычное, спокойное презрение: он выхаркивает ее из себя, и Тамирис отшатывается, все еще чувствуя на губах и в горле вкус плесени.

— Епископ, это ты? — произносит она и не слышит своего голоса за нарастающим детским плачем. — Это я?

А вот лицо в стене слышит или угадывает ее вопрос, потому что расплывается в глумливой усмешке, пока не рвется, брызгая во все стороны черной густой кровью, вновь прорастает сразу в нескольких местах. Тамирис видит искривленное плачем личико ребенка, к которому никто не спешит, обкусанные до кровавой корки губы подростка, брошенного подыхать в лесу, пустую улыбку смазливого юнца — пескарика в кишащем акулами море Лускана, неподвижный взгляд мужчины, не отрывающего глаз от пустой пивной кружки, лишь бы не смотреть по сторонам.

Ребенок визжит, словно резаный поросенок.

— Заткнись! — снова кричит Епископ или все-таки Тамирис, потому что издалека она слышит тихий свистящий голос:

— Вот так встреча, да? Ну же, Тами, подойди поближе, дай старому приятелю расцеловать твои круглые щечки. Я бы даже тебя ущипнул за них, да вот незадача, — нечем! Так что все будет невинно, по-родственному, как ты любишь...

Нижняя челюсть Епископа дрожит от смеха, отваливается, а вместе с ней опрокидывается и стена, превращается в расчерченное на клетки поле — или это загоны? В них пережевывают жвачку оплывшие туши, то ли животные с человеческими лицами, то ли звери в масках людей. Тамирис видит себя — бокастую телку с непристойно раздутым выменем, Дункана — драного запаршивевшего козла, длинноухую, длинномордую ослицу Элани, Сэнда с гусиной шеей... Их много, больше, чем Тамирис может сосчитать. Огромное вонючее стадо со слюнявыми мордами, жующее, испражняющееся, совокупляющееся.

Человеческая ладонь ложится Тамирис на плечо, но прежде чем она успевает почувствовать облегчение, понимает: это не Ганн. Но и не Епископ: живая голова и конечности чудом держатся на собранном из обломков стене тулове: костяной раствор сыплется, плесень проминается.

— Помилуй тебя Мистра! — невольно говорит Тамирис, и на лицо ей летят капли смешанной с кровью слюны: Епископ захлебывается, давится хохотом, как ребенок давился плачем.

— Это Стена Неверующих, дура, — произносит он почти ласково, — не оскорбляй ее именем твоей паршивой богинюшки!

Епископ надувает щеки, издает непристойный звук — и его плоть разлетается мелкими брызгами. То, что под ней, должно быть, все это время лежало под развалинами Мерделейна: плоть иссохла, кожа растрескалась, пустые глазницы забились пылью.

— Зачем ты сюда приперлась, а? Решила своего дядюшку поискать? Он ведь тоже где-то здесь... — В пыли глазниц шевелятся две похожие на червей фигурки: одна всаживает в другую нож, вторая корчится, пока ее добивают ногами. — Я устроил ему великолепный погребальный костер... спирт очень хорошо горит, ты знаешь? Лучшая смерть для достойного трактирщика... хотя это не про Дункана, точно. Ну, Тами, не расстраивайся, я ведь не расстраиваюсь, что что ты не со мной пришла повидаться. Что тебе на меня насрать!

— Нас — рать, нас — рать, нас — рать, — оторвавшись от жвачки, повторяет стадо голосом Епископа. Тамирис видит брезгливые и похотливые гримасы, унизительную снисходительность, животный страх на чужих лицах — или это тоже лицо Епископа? Он смотрит сам на себя, скалит зубы, хмурится, подмигивает, и Тамирис вдруг становится легко. Епископ никогда не сумеет запугать и унизить ее так, как запугал и унизил самого себя.

— Нас — рать!

— Нет. Тут только ты один.

Тамирис тянется и снимает его лицо, как серую безжизненную маску. Под ней ничего — кроме отчаянного детского плача, разносящегося в пустоте.

Говорят, над Стеной Неверующих воздух звенит от криков и рыданий сотен тысяч голосов. Сотни тысяч лиц рвутся из нее, пытаясь сделать еще один глоток воздуха, выиграть лишний миг не-существования. Но Тамирис понимает, что Епископ, как и при жизни, всегда будет слышать только собственный крик.
Дуремар из Коннемары2021.09.13 14:26
Я только открыл, а сходу стало нравиться😎

Талая жижа хлюпает в сапогах при каждом шаге и кажется даже горячей — так иззябли ноги Епископа.
Гспд, как знакомо!

Пусть лучше будет холодно; к холоду в себе Епископ уже как-то попривык.
Чудесная фраза, автор! Я прямо обсмаковал ее со всех сторон, прежде чем дальше поперся читать.

Ниса бежит по улице, полыхая, как факел, но не чернеет, а становится красной, как обожженная кукольная посудка, глину для которой они копали в овраге, набивая рты черникой.
Жутковатое, но классное сравнение!

но «Биш» хотя бы лучше, чем «Пипископ».
АААААА, так это мамка так удружила? С дразнилки валяюсь просто XDD

Дальше рассказывается про огниво, и почему Биш «ледышка». И хочу сказать, очень сильный момент, автор. Меня пробрало.
И как классно это потом связывается с проклевывающейся пироманией, неконтролируемым желанием все сжеч!1 Ну а болезненный бред плавно перетекает в будущее стабильное безумие.

Сравнение о том, что легко, а что не легко «впервой» ооочень кинкануло) Обойдусь без цитат, они неприличные XD Но сравнение/воспоминание то сначала с девицей, то с копетаном – отлично) Сразу ясно, что было в охотку, а что так, напряжненько)
Мальчик вообще, смотрю, какой-то не особо везучий) Перекатывается из-под одной негостеприимной крыши под другую.
А с другой стороны, красную хворь преодолел, от жара и галлюцинаций не загнулся в той глухомани, сейчас уже в городе… ну и по кругу его не насилуют всей ротой. И копетан обходится чисто оральным принуждением. Я прямо в задумчивости.

Но хочу сказать, что в Епископе чувствуется какой-то неукротимый оптимизм) Этот мальчик все равно внутренне не сдается. Хотя и не всегда окружен радужными мыслями, кх.

Во рту целки нет — не порвется.
ЧТД. Очень приспосабливаемый мальчик)

А ВОТ КАННИБАЛИЗМ БЫЛ ВНЕЗАПЕН!!
Я аж сбегал в шапочку, перечитал) Потом перечитал описание. И понял, что парни превращаются в крыс, и тогда жрут друг друга в облике крыс, да? Бррр. Или неудачливых товарищей- человеческими тушками. Бррр-2.

беложопый Дриззт,
Это пасхалочка, да? К К Сальваторе? Или мимо?)

Хочу сказать, что трактирщик неожиданон понравился. Сначала вызывает стойкое отвращение, а потом понимаешь: ба! Вот это у малька профдеформация! Он тут вообще ненадежный рассказчик, вообще. Психика у него гибкая, конечно, но уже ёбнутая, пардон за френч. Он циничный, злой и приспосабливаемый. Но вообще не различает и даже не допускает мысли о… ну, простой симпатии хотя бы к себе? О том, что может у кого-то быть человеческое отношение к нему? Все звери, все крысы для него, вот видно, что на самом деле в душе он из города не выбрался.
Еще до него был такой… ну, 50/50, а вот после него всё, пацана наглухо переклинило.
Жалко…

долгий настолько, что непонятно, что случится раньше, — задохнутся они или захлебнутся.
Здесь был гнусный ржач читателя XDD

Нет, долго представлять Фарлонга бабой не получится: нормальная баба догадалась бы накормить с дороги, прежде чем накидываться.
Епископ, конечно, жжот и пепелит! Его рассуждения – это нечто, каждый раз прихожу в дикарский восторг XDD

На мгновение Епископ чувствует даже не отвращение, а тупую бесконечную усталость.
Бедный мальчик. Жалко его, повторюсь.

Он будто надгробие собрался трахнуть — таким бревном лежит под ним Фарлонг
Вот так пожалеешь, раскиснешь немного в печали, а потом через пару абзацев ржош как солдат XDDD Хорошие горочки получаются, да))))

А глава «Стена неверующего» просто 😱! Нифига не понятно, психоделище и местами такое «штааа»? Описание самой Стены впечатлило. И… блин, Епископ сжег трактирщика? Того самого? Можно сказать, реализовал желание полить спиртом и поджечь все живое, которое его охватывало в самом начале фика.
И блин, у меня сразу вся симпатия к нему отвалилась (не к трактирщику). Судя по всему, парень плохо кончил. И окончательно выродился в чудовище, моральное, циничное. Там ведь есть момент, где девушка на секунду видит всех людей его глазами. Отталкивающее восприятие.

И грустное ощущение: начиналось всё с какой-то надеждой, с симпатией к пацанчику. А закончилось брезгливостью, не побоюсь этого определения. И путь метаморфоз парня в ублюдка очень хорошо показан, поэтапно и доходчиво.

Автору респект и спасибо! Классный текст!💖💖
Сагонна Адера2021.09.14 22:31
Я только открыл, а сходу стало нравиться😎
Ооо, спасибо! Честно говоря, вовсе не была уверена, что хоть кто-нибудь этот фик вообще откроет, ввиду винрарности фандома. :)

Мальчик вообще, смотрю, какой-то не особо везучий) Перекатывается из-под одной негостеприимной крыши под другую.
Это, в общем-то, вполне канонично. :) Насчет семьи ничего не известно, но вляпывался Епископ и впрямь смачно: сначала наставник-алкаш, потом армия в средоточии местного зла - Лускане, потом гильдия убийц, потом сожженная родная деревня, потом спасение Дунканом, который немножко держит его на крючке, потом встреча с ГГ - и тут-то все и стало наконец по-настоящему плохо!

А ВОТ КАННИБАЛИЗМ БЫЛ ВНЕЗАПЕН!!
Я аж сбегал в шапочку, перечитал) Потом перечитал описание. И понял, что парни превращаются в крыс, и тогда жрут друг друга в облике крыс, да? Бррр. Или неудачливых товарищей- человеческими тушками. Бррр-2.

Насчет возможных непроставленных тегов извиняюсь, ибо Небукер/РСИЯ для меня впервой, но да, подразумевалось, что их превращают в крысолаков для армии одного из местных сбрендивших правителей. И превращение выдерживают не все, поэтому да, неудавшиеся "универсальные солдаты" идут на корм везучим.

Это пасхалочка, да? К К Сальваторе? Или мимо?)
Да, действие игры происходит в том же мире, что и похождения темного эльфа. :)

Хочу сказать, что трактирщик неожиданон понравился. Сначала вызывает стойкое отвращение, а потом понимаешь: ба! Вот это у малька профдеформация! Он тут вообще ненадежный рассказчик, вообще. Психика у него гибкая, конечно, но уже ёбнутая, пардон за френч. Он циничный, злой и приспосабливаемый. Но вообще не различает и даже не допускает мысли о… ну, простой симпатии хотя бы к себе? О том, что может у кого-то быть человеческое отношение к нему? Все звери, все крысы для него, вот видно, что на самом деле в душе он из города не выбрался.
Еще до него был такой… ну, 50/50, а вот после него всё, пацана наглухо переклинило.

Вот прям не могу не сказать, как же приятно такое слышать, особенно от человека, незнакомого с фандомом. :) Рада, что удалось передать то, что Епископа Лускан, называя вещи своими словами, переебал. После того, на что он там насмотрелся, на плечах держатся уже клочки кукухи, которым видимость целостности придает только сила воли. Плюс страх: вот он сейчас расслабится, не дай бог еще и рассиропится, ну и соснет очередного крысиного хуя (тем более что у Дункана есть на него компромат - он знает, что это Епископ сжег деревню для лусканцев). Поэтому да, проще верить, что тут очередная подстава, расслабляться нельзя, лучше первому позаботиться о том, чтобы вместо благодарности испытывать к Дункану ненависть и верить, что для нее есть все основания.

И… блин, Епископ сжег трактирщика? Того самого? Можно сказать, реализовал желание полить спиртом и поджечь все живое, которое его охватывало в самом начале фика.
Да, замкнул огненный круг, так сказать, сжег все, что ненавидел, начиная от родной деревни, заканчивая Дунканом, после чего нетихо-немирно растворился в Стене Неверующих, куда в тамошнем мире попадают все атеисты. Ну и по канону игры много чего прекрасного успел совершить перед этим: оказался в команде ГГ, предал ГГ, открыв врагу ворота, по официальной же версии - из ненависти к Дункану (которому ГГ приходится племянником/племянницей), опционально предал еще и врага, потому как никто не смеет ему указывать, что делать. :)))) В случае фем!ГГ еще и испытывает чувства и тоже от этого бесится, потому что ненавидит любые привязанности, ну и, ах да, она же еще племянница Дункана! (Собственно, из-за этих загонов насчет Дункана и родилась шальная идея этого пейринга, потому что в этой ненависти к дядюшке уж слишком много личного.) Так что да, Епископ та еще занятная зверюшка, где-то забавная из-за злого юмора, а где-то совершенно отбитая.

Еще раз огромное спасибо за отзыв!
Alex Ogenskaia2021.10.03 17:46
А вот это очень мрачный и тяжелый текст, мир победившего ужаса. И заканчивается, что характерно, именно этой победой. Так что текст страшный, неприятный и достоверный. Видно, что автор поставил перед собой задачу и с ней справился. Лайкнула.
Сагонна Адера2021.10.13 19:56
Alex Ogenskaia, спасибо за отзыв и за труд обзорщика! Рада, что удалось создать атмосфЭру. :) Извиняюсь, что благодарю настолько слоупочно (ухитрилась забыть пароль).
цитировать