Переводы 3-15К;количество слов: 3319

Орхидеи

саммари: Восьмой Лубака и его тонкая связь с Элимом Гараком.
автор оригинала: yeaka
название оригинала: Orchids
примечания: По книге Эндрю Робинсона о Гараке "A Stitch in Time".
предупреждения: преканон, секс без проникновения, секс в общественном месте
Глава 1: Душевые Бамаррена

По ночам, когда все расходятся по спальням, вода горячее — не с кем ее делить. Две соседних кабинки пустуют, и уже несколько часов никто из Лубак ими не пользовался. Пифас ждет: отчасти чтобы воды набралось побольше, отчасти — потому что без лишних глаз проще. Лучше. Третий и Пятый слишком много болтают, а Первый попросту раздражает Пифаса до крайности. Девятый странновато на него поглядывает — определенно, причина в раздельном обучении полов. Есть у Пифаса ощущение, что в другой ситуации Девятый не уделил бы ему и минуты, но, раз уж вся их жизнь теперь настолько удушающе маскулинная, а Пифас меньше, стройнее и нежнее остальных, то и получает все эти потаенные взгляды. Безопаснее мыться в одиночку.

Десятый все еще где-то бродит. Когда дверь открывается, по звуку шагов Пифас тут же определяет, что это он, и не утруждается проверкой. Если уж и мыться с кем-то из них, то с Десятым. Десятый не такой, как остальные, пусть и не в том же смысле, что сам Пифас.

Десятый тихонько прикрывает за собой дверь и пробирается в душевую. Пифас не спрашивает, что случилось — как он умудрился в который раз так долго выжить в пустошах — если Десятый умен, он не скажет. Десятый кажется умным. Он занимает соседнюю кабинку — одно мелкое несоответствие — и начинает стаскивать с себя форму. Отворачиваться Пифасу не приходится: начнем с того, что он никогда и не смотрел на него прямо, — но боковое зрение ловит все очертания тела Десятого. Тот крупнее — все они крупнее — но не чересчур. Среднего роста. Подтянутый. Он складывает одежду и опускает на лавку, потом включает воду. Тяжело дышит и даже не догадывается, как сияет его лицо: должно быть, Десятый в восторге от того, насколько он особенный.

Никто из них не управляется так легко в пустошах, как Десятый. Пифас неуклонно намеревается проследить за ним в следующий раз, когда их вместе туда отправят, но найти его так и не удается. Впечатляюще. Вода сбегает по лицу Десятого, и тот закрывает глаза, отмокая в докучливом паре, который вздымается по краям. Температура в его собственном кране едва заметно слабеет, но Пифас ничего не говорит. У него репутация молчуна, и это часть его силы.

Десятый не настолько тих. Может, так ему кажется, только вот, растирая воду по серой коже, Десятый облегченно выдыхает, шевельнув губами. Хорошо вернуться домой, хорошо снова стать чистым, упиваясь чувством победы. Именно к такому все они стремятся. Краем глаза Пифас видит тонкие ручейки, сползающие по лабиринту гребней Десятого, вдоль ключиц и грудных мышц, в неглубокую впадинку между ними. Вода растекается по его телу вслед за ладонями, гладко льется по твердому животу, а сам Пифас замирает, не шевелясь. Десятый движется с грацией, которая должна оставаться недоступной его ровесникам, и временами это вызывает благоговейный трепет.

Он тоже красив. Шелк волос распрямляется под тяжестью воды, спина изгибается вперед, когда Десятый ополаскивает бедра, впадинки там, где ноги соединяются с телом, заполняются неглубокими озерцами влаги. Десятый знает о собственном таланте и привлекательности, но известно ли ему, насколько он обольстительный, манящий? Прекрасный? Уже не впервые Пифас задается вопросом, какое его настоящее имя, откуда он родом и на что это будет похоже — стать его другом, и добьются ли они чего-нибудь в жизни благодаря более близкому знакомству. Привязанности опасны, но и просто быть кардассианцем опасно не менее.

А Пифаса так утомляет одиночество, пусть даже уход в себя — единственный знакомый ему способ с этим справиться. Глядя, как Десятый вычищает грязь из-под ногтей, он слегка — только слегка! — поворачивает голову.

Движение приводит Десятого в полную готовность. Один удар сердца — и он весь внимание: руки опущены, спина выпрямлена, а взгляд, устремленный на Пифаса, полон такой свирепости, что сразу ясно — пустоши еще не выветрились из него. Тренировки в Яме всегда начинаются с неожиданных движений. Пифас же просто смотрит на Десятого, пока тот постепенно не расслабляется, глядя на него в ответ. Глаза Десятого еще не настолько ожесточились, как должны были бы при всех его навыках; Пифас видит в них замешательство.

Но Десятый первым задает вопрос:

— Тебе что-то нужно, Восьмой?

И Пифасу приходится сдерживаться, чтобы лицо не выдало его отношения к этому наименованию: он хочет много, много больше.

Он жаждет большего, чем стоило бы, большего, чем согласится признать, но он бдителен и не собирается оставаться Восьмым навечно. Десятый, скорее всего, дорастет до Первого, а Пифас станет его Вторым. Они сильнейшие в группе, и оба это знают. Прежде чем заговорить, Пифас ждет, пока Десятый не успокоится, не расслабится посильнее и не привыкнет к собеседнику. Их взгляды сосредоточены друг на друге, и Пифас ощущает понимание. Они связаны — в каком-то смысле.

Наконец Пифас спрашивает:

— Тебе когда-нибудь хотелось, чтобы у тебя был… товарищ?

Обычно он не запинается, но выразить это словами было сложно. А Пифас обычно немногословен и осторожен в высказываниях. Десятый просто пялится на него: смятение то нарастает, то сходит на нет в борьбе с другими чувствами. Кажется, Пифас замечает в его глазах искры желания и слегка наклоняет голову, подбадривая — а затем видит, как вспыхивает пламя.

Пифас знает, что искра ему не почудилась. И все же, когда Десятый приоткрывает рот, не говоря ни слова, и тянется к нему, это обнадеживает.

Влажные пальцы ложатся на плечо. Пифас позволяет себе вздрогнуть. Рука Десятого — медленно, робко — пробирается по гребням, выступ за выступом, мягкие и теплые подушечки его пальцев нежны почти до невыносимости. Как только рука добирается до лица Пифаса, Десятый замирает; пальцы осторожно поглаживают Пифаса ниже подбородка — задумчивые, нежные ласки.

Это уже больше, чем то, в чем Пифас нуждался. Он придвигается ближе и, остановившись между двух кабинок, наклоняет голову. Десятый тянется к нему, на этот раз — без колебаний, и они целуются.

Вот так просто. У Пифаса это не первый поцелуй, но зато первый желанный. По легкой дрожи в теле Десятого он понимает — тот не более опытен, но инстинкт без труда восполняет этот недостаток. Пифас прижимает губы к губам Десятого, наклонив голову сильнее — так можно прижаться еще крепче, и носы не будут тереться друг о друга, — и поднимает руку, чтобы положить ее Десятому на бедро. Десятый его не останавливает. Пифас ласкает его влажную кожу, поглаживает спину, хочет опустить ладонь ниже, но не опускает — пока нет, — а Десятый сжимает в пальцах его затылок.

Пифас проводит языком вдоль губ Десятого, тот приоткрывает их, и тогда они целуются по-настоящему: это влажно, и просто, и от этого живот сводит. Пифас неожиданно начинает торопить события. Наваливается на Десятого, прижимаясь к нему всем телом, а тот хватает его за предплечья и разворачивает. Пифас — искусный борец Ямы и может вырваться, но не делает этого — не хочет. Он позволяет Десятому прижать себя спиной к стене, пока вода продолжает струиться по его плечам.

Язык Десятого толкается Пифасу в рот, и Пифас отвечает на поцелуй так же жестко — руки теперь шарят повсюду, ощупывают каждый гребень, каждую чешуйку, каждый волосок. Неожиданно он не может понять, как смог так долго продержаться в Бамаррене, не поддавшись, не урвав своей доли удовольствий хоть в самом малом. Именно Десятый станет тем, кто подарит ему эти удовольствия. По движениям тела, по дрожи Десятого Пифас понимает: тот, как и он сам, растерян и ошеломлен, и это помогает осознать — оба они юны, и пытливы, и пока еще не набрались ума.

Но затем Десятый отстраняется — оба хватают воздух ртом, — и шипит:

— Нельзя заниматься этим здесь.

Кажется, чтобы это произнести, ему приходится сделать невероятное усилие, но Пифас понимает. И ничего не говорит. Десятый делает шаг назад и вытирает рот тыльной стороной ладони. Может, как-нибудь в другой раз. Но не когда восемь других одногруппников могут войти и разрушить единственную прочную связь, которая есть у них обоих, и Пифас знает, что за ними постоянно наблюдают.

Иногда он сомневается: стоит ли все это того, чтобы всерьез беспокоиться? Может, проще бросить? Но нет, это не вариант и никогда им не было.

Десятый трясет головой и шагает обратно под душ. Но когда его пылающий взгляд падает на Пифаса, тот понимает: ничто не будет забыто. Он возвращается под душ и смывает все свидетельства.

В конечном счете Десятый бормочет:

— Элим, — и Пифас оборачивается к нему, не понимая.

— Элим Гарак. Мое имя.

Он глядит на Пифаса — выжидающе, с вызовом, — но тот не реагирует, пусть даже и очень дорожит этим доверием и никому не расскажет об этом.

— Пифас Лок.

Десятый — Элим — наклоняет голову. Они сделали первый шаг к пониманию друг друга: это взаимная уязвимость.

И это слабость. Пифас не может взять слова обратно. Он глядит перед собой до конца мытья и старается не слишком зацикливаться на тех чертах в Элиме, которые считает привлекательными. Пифас говорит себе: когда спустя несколько лет он покинет Бамаррен, то не станет наводить об Элиме справки, не будет пытаться выведать все, что сможет. Возможно, и не придется — к тому моменту он и сам узнает гораздо больше.

По каждому рассеянному движению Элима он понимает: тот снова хочет поцеловать его.

Это только начало. Пифас наконец выключает воду и выходит за дверь, не говоря ни слова.

Глава 2: Кровати Бамаррена

В полудреме Пифас дрейфует по воспоминаниям о доме. Когда он закончит здесь, домом то место быть перестанет — больше нет, — но порой ночами по сравнению с Бамарреном оно кажется таким свободным, и Пифас смутно тоскует по единственной кровати на спальню. Он слышит громкий храп Четвертого: тонкая ниточка, связывающая его с реальностью, заставляющая оставаться настороже. Сон нужен, чтобы нормально действовать, но Пифас обойдется как можно меньшим.

Пружины стонут: кто-то переворачивается. Пифас все так же спокойно дышит, сосредоточившись. Вряд ли это угроза — не здесь, — но зато неплохая практика. Что-то касается пола — легко и стараясь еще незаметнее. Новое касание. Нога? Кровать снова скрипит, и теперь слышатся шаги, скрытые настолько хорошо, что если бы Пифас не настраивался бы специально на этот звук, никогда бы его не заметил.

Фигура подбирается ближе, но Пифас уже знает, кто это. Никто другой не сможет прокрасться так неслышно. На миг ему хочется прошипеть Десятому, что тот — идиот, ведь они ни за что не сумеют выкрутиться. Но Пифас не решается. Придется делать это в абсолютной тишине.

Рука из темноты нащупывает край одеяла, и Пифас слегка приподнимает его, обозначая, что не спит. Сдвигается назад, давая Элиму место забраться к нему. Тот заползает на постель, словно скользящий по дюнам регнар, устраивается под одеялом и прижимается к Пифасу: кровати слишком узкие для чего-то еще. Пифас чувствует каждую его часть — от босых ступней и пижамы до тепла ладоней. Одной из них Элим проводит вдоль плеча Пифаса, словно не веря в происходящее, пускай он сам это все и начал.

Пифас обхватывает его за талию и подтягивает ближе, обнимает так крепко, что дыхание Элима срывается. Дышать трудно. Они замирают, чтобы еще раз со всем совладать, и Пифас сдвигает их к центру матраса. Пожалуй, разумнее было бы одному из них лечь сверху, использовать вертикальное пространство. Но сейчас не место для потасовки в стиле Ямы, и они остаются лежать как лежат, выпрямившись, и Элим всего на долю выше, на долю крупнее, его колено вжимается Пифасу между ног. Пифас перебрасывает ногу через его бедро и обхватывает Элима поперек туловища, вцепившись в лопатки. Его присутствие ощущается так приглушенно, что Пифас едва осознает происходящее, и это одновременно впечатляюще и слегка обидно. В каком-то смысле навыки Элима влекут его. Если Пифас станет Первым, Элим будет превосходным Вторым. Если Первым станет Элим, Пифас будет служить ему с той же радостью.

Элим наклоняет голову и касается его губ своими; Пифас чувствует вкус его дыхания. Губы у Элима обветренные и слегка потрескались, но такие приятные — так хорошо. Пифас мечтал об этом, но никогда не думал претворить мечту в жизнь. Не решался. Телесность всего этого ошеломительна. Едва ли зная, что делать, Элим проводит губами по щеке Пифаса, вдоль гребней, к уху. Пифас едва успевает подавить дрожь — приходится делать усилие, чтобы не шевелиться. Он чувствует каждое сомнение Элима, каждый страх и старается не подпитывать их своими собственными. Зарывается лицом в его теплую щеку и ведет ладонями вдоль позвоночника, нащупывая его сквозь ткань. Элим выгибает навстречу касаниям спину, и Пифас экспериментирует, надавливая в разных местах, сминая плоть в разные формы, а Элим водит губами по его лицу, обдавая теплым дыханием. Пифас чувствует себя куда более живым, чем когда-либо в этом величественном и несгибаемом месте. Трется бедрами о бедра Элима в медленном, плавном ритме, прижимаясь к нему как можно крепче.

В паху горит. Словно вся кровь в его теле перетекла вниз, чтобы наполнить ствол, и голова теперь кружится. А это опасно. На полсекунды Пифас замирает, прислушиваясь к дыханию Элима, но все остальное в комнате без движения. Слишком темно, чтобы что-то разглядеть. Элим ждет его оценки ситуации.

Но затем он внезапно переворачивается, путаясь в одеяле, таща Пифаса за собой, и оказывается на нем сверху. Вытягивается всем телом, и Пифас, чтобы не зашипеть, прикусывает язык, преодолевает импульс столкнуть Элима и побороться за первенство. Не здесь. Элим продолжает исследовать его лицо, а Пифас блуждает ладонями по всему его телу, куда дотянется. Колено Элима все еще между его ног, и когда тот снова трется о Пифаса, сквозь брючную ткань ощущается небольшой бугорок. Это до странного обнадеживает. Доказательство их общего провала. Пифас трется своим прикрытым одеждой членом о член Элима и в миллионный раз задается вопросом: как же будет — ощутить это тело как подобает, без преград, засоряющих их жизни?

Сможет ли он хоть раз почувствовать Элима в себе — без страха, что кто-то проснется и застанет их? Или ощутить его изнутри, тем же образом? Пифас жмурится, соскальзывая на полсекунды в грезы, а затем возвращается в мир пробужденных и поворачивает лицо к Элиму. Пощипывает губами кожу, пока их рты снова не запечатываются поцелуем: лучший способ скрыть звуки дыхания. Нужно быть поосторожнее с бедрами, чтобы кровать не скрипела. Элим слабо стонет ему в рот — всего раз, — и Пифас глотает стон, чтобы сохранить его в тайне.

Элим восхитителен на вкус. Пифас целует его, жадно поглощает и в полной тишине трется об него в медленном, ровном темпе. Член наполняется на всю длину, полностью выбирается из укрытия; твердый, он пульсирует, когда прижимается к члену Элима, при движении их гребни цепляются друг за друга, и в какой-то момент Пифас обнимает ладонями лицо Элима, разворачивает вниз и облизывает округлую выемку на лбу — тот вздрагивает в объятиях и шипит. В этом можно захлебнуться. Пифас навеки остался бы так, невзирая на страх и осторожность. Даже думает: если их поймают, если его завтра исключат, оно все равно того стоило — ничто в сером будущем не сияет так красочно, как этот конкретный момент.

Затем губы Элима пробираются вдоль шеи, и он прикусывает его правый гребень. Пифас понимает. Запускает пальцы ему в волосы и толкает лицом в подушку, прикрывая рот. Он не шевелит бедрами и спускает в штаны, не в силах скрыть слабый, влажный, чавкающий звук, с которым жидкость впитывается в ткань. По запаху понятно, что Элим сдался вслед за ним, и Пифасу хочется отбросить всю осторожность, сорвать с себя и Элима одежду, чтобы смешать запахи, но улик остаться не должно. Следы от пальцев, зубов и даже слюны могут сохраниться после Ямы, но это — нет. Придется им, как и остальным соседям по комнате, списать это на юношеские сны и избегать взглядов друг друга.

Кончив, Элим становится тяжелее. Прижимается к Пифасу, растеряв на долю секунды все навыки: живой человек, а не секретный агент, не тень, не крадущийся регнар. Человек, нашедший взаимное удовольствие в его объятиях, и Пифас прижимается к нему, чувствуя себя до странного защищенным — пускай это и неразумно.

Элим целует его ниже щеки, в челюсть. Пифас поворачивает голову и прижимается губами к его уху, собираясь что-то сказать, но не может подобрать правильных слов и потому молчит. Элим все равно должен понять.

Тот отстраняется. Пифас остается — опустошенный, но и втянувший в себя столько же, — и устраивает после его ухода одеяло так, словно малейшая морщинка могла бы выдать их с головой. Он внимательно прислушивается к беззвучным шагам Элима весь его путь, пока тот не оказывается в безопасности своей койки.

Теперь Пифас снова один — по крайней мере, телесно.

Глава 3: Старый кабинет Тейна

Для Элима есть в этой комнате что-то священное, хотя Пифас понятия не имеет, что именно и откуда оно взялось. Знает только о проблеске веселья в глазах Элима, о грусти, об иронии и легком изгибе губ. Пифас давным-давно научился отличать настоящие его улыбки от тех, которые Элим использует, чтобы потрепать кому-то нервы или выслужиться. Он не злится, что Пифас как преемник Энабрана Тейна получил этот кабинет, эту работу, это место, на которое у Элима были все права. Когда они во второй раз оказались в этой крохотной комнатке, Элим отодвинул Пифаса в сторону и сказал: «Рад, что это был ты».

Порой это все еще кажется странным. Элим ерзает на диване — вытянутые ноги скрещены, ступни лежат на столике в торце. Голова на коленях у Пифаса, в поднятых руках — датапад, на экране — полотнище очередной кардассианской классики. Элим придает этим книгам слишком много значения, считает Пифас; сам он находит их скучными и однообразными, но они вдвоем все равно их читают. В его пальцах — не тех, которые нежно перебирают Элиму волосы — заметки, написанные от руки: такие записи гораздо легче уничтожить. Следующее задание, которое он сможет поручить Элиму, должно быть более продуманным. То, что Элим не получил эту должность, означает только одно: провал. И немилость. Каким образом это случилось, Пифас не знает и спрашивать не хочет. Сентиментальность, думает он, но, пытаясь узнать секреты друг друга, они разрушили бы безопасность их отношений. Они смогли зайти так далеко только благодаря осторожности, уму и уважению к незыблемым границам кардассианца, порабощенного государством. И все же Пифасу не хочется, чтобы Элим уезжал слишком надолго.

Тот фыркает: редкая реакция на события книги, — и Пифас не задает вопросов. Его взгляд обращен к заметкам, хотя все внимание сосредоточено на лице Элима, руках Элима, его теле, вытянувшемся вдоль дивана. Волосы Элима под пальцами невероятно мягкие, и чем дольше Пифас поглаживает их, тем сильнее задается вопросом, зачем они вообще тратят время на эти шарады. Гораздо проще было бы украсть корабль и сбежать далеко-далеко: Вулкан, или Андор, или любой другой низкосортный мирок на задворках — там они могли бы заниматься этим днями напролет. А может, всему виной гулкие вулканские напевы из его компьютера — чуждая, обволакивающая музыка, уносящая в другую плоскость. Пифасу нравится быть не таким, как все, когда есть возможность. Когда он один. Но Элим любит Кардассию, и Пифас уверен: он никогда не улетит отсюда.

Должно быть, Элим знает, что на него смотрят, но он — умница, притворяется, что продолжает читать. Пифас наблюдает за ним, пока минута за минутой утекают прочь, пока низкие голоса вулканцев не убаюкивают их до полусна, пока свет за шторами не сереет. Уже не впервые Пифас задается вопросом: неужели Элиму не хватает слов, неужели он только притворяется, но задать его — значит, разрушить созданный ими мираж.

В конце концов тяжести Элима на коленях, недостатка еды и мелодичных напевов становится слишком, и Пифас комкает записи, бросает на стол, чтобы потом сжечь. Элим никак не реагирует, пусть даже рука Пифаса замерла у него в волосах. Они становятся старше, годы прокладывают борозды у их костей, но сейчас Элим столь же красив, как и когда впервые выбрал Пифаса для путешествия по залам Бамаррена. Пифас снова гладит его лоб ладонью и наклоняется провести языком вдоль «ложки», за которую их так дразнят баджорцы. Элим, прижавшись к его щеке, морщит нос, но Пифас не отстраняется, продолжает пробовать своего любовника на вкус. Вероятно, у Элима есть и другие, но Пифас не может заставить себя обнажить кого-то еще. Он никогда не откроется перед кем-то другим.

Элим опускает датапад, и его рука тянется погладить Пифасу гребни. Пифас вздрагивает от удовольствия и прокладывает новые дорожки поцелуев вдоль его лица, не желая прекращать.

Еле слышно — пусть он и позаботился о звуконепроницаемости кабинета, пусть тихие слова и тонут в гулкой музыке — Пифас шепчет:

— Пора домой.

— Хочу тебя на столе. — Голос Элима грубоватый и ровный. Пифас выпрямляется, чтобы Элим смог увидеть его улыбку, чтобы можно было бы ласкать его гребни, пока Элим лениво лежит у Пифаса на коленях и довольно ухмыляется в ответ. Пифас постоянно представляет, как трахает его в каждом из уголков своего кабинета, но они слишком стары для таких долгих игр. Его взгляд скользит по скудной меблировке, по доске для котры, стоящей в углу, на шкафу.

— Если ты победишь меня в котре, — решает Пифас. Радость Элима не гаснет; он никогда не возражал против необходимости заслужить это.

Он приподнимается на локтях, и Пифасу тут же начинает не хватать его веса, его жара, следа его присутствия на бедрах, но зрелище того стоит: Элим осторожно потягивается и бредет через комнату за доской для игры. Пифас убирает со стола, готовясь к очередному полуночничанью, о котором Тейну до смерти хотелось бы узнать.
Natalia12021.09.12 01:29
Мне очень нравится, что этот текст можно читать по-разному – не только через призму канона, но и какоридж из жизни закрытой военной школы, и как историю первого недоверчивого и острого юношеского секса (очень, кстати, эмоционально и технически верибельного), и как лав-стори, растянувшуюся от первого влечения до привязанности и верности на всю жизнь – причем не столько в сексуальном, сколько в общечеловеческом смысле.

Что самое интересноеЧто самое интересное – хотя этот текст написан больше как PWP, история читается как рассказ об очень взрослых отношениях. У героев есть общий "кокон" с объединенными эмоциями, интересами, музыкой, игрой в котру, сексом на всех доступных поверхностях, глубоким доверием и чувственностью – но они не заходят за ту грань, которая могла бы поставить другого под удар. Их не сумели разъединить ни служебные амбиции, ни опасные задания, ни иерархия – при этом один из них находится в ведомственном подчинении другого, хотя исходно сам с полным правом претендовал на этот пост. И это в мире, где на первом месте всегда служебный долг, а о взаимной иерархии задумываются еще до первого поцелуя.

При этом герои не растворяются друг в друге – у каждого есть интересы, которые партнер может не разделять, но всегда уважает (как с той же кардассианской классикой Гарака, которую Пифас считает скучной), свой взгляд на мир и на будущее – и собственная ответственность за то, как сохранить это будущее общим. Вот это, пожалуй, самое пронзительное что есть в этом казалось бы простом тексте. Особенно если знать канон и представлять, насколько сложно все то, через что прошли герои, на какой грани они балансировали (и балансируют), чтобы прийти к такой теплой и почти оптимистичной финальной сцене.


Огромное спасибо за перевод этого замечательного текста!
troyachka2021.09.12 13:29
Natalia1 ох, спасибо за такой чудесный отзыв! Очень люблю Пифаса и очень люблю их пейринг с Гараком (он в моем хэде никак не ругается ни с гараширом, ни с Гарак/Паландин - наверное, отчасти как раз из-за характера Пифаса, ему все равно, есть ли у Гарака другие любовники или любовницы). Авторский текст о них - такая редкость, а этот еще и настолько здорово написан. Пифас очень в характере, Гарак тоже, а в короткой форме автор сумел дать долгую историю пунктиром)
Red_Box2021.10.11 12:18
Поэтично, чувственно так и хрупко.
Интересный сеттинг и персонажи. + Кинково! Как в осторожные (и рискованные) моменты юности Ггероев, так и после таймскипа, в их зрелые годы... додали по всем фронтам прост! Красивая динамика, привлекательные характеры 😋 читать дальшеЧитала как оридж, прониклась историей пары👌
А в именах слышится даже что-то античное...
Одним словом, красивое тут у вас, спасибо за перевод 😍 Буду болеть за вас в номинации 🏆
Кстати. А почему орхидеи?.. Не пронзила эту деталь = в названии это отсылка к чему-то канонному?
troyachka2021.10.11 15:58
Red_Box, спасибо! ❤ очень люблю оригинальный текст и автора, хотелось поделиться этим всем)
А почему орхидеи?..
О, это отсылка к канону. У Гарака (Десятого) приемный отец был известным садовником, который выращивал редкие орхидеи. Сам Гарак в результате стал шпионом, работал под прикрытием на другой планете и выращивал там орхидеи - но только смертоносные, с их помощью был убит сенатор. А тут у автора в качестве "цветов" - персонажи с двойным дном. Пифас так-то стал главой разведывательного управления, а Гарак - его подчиненным.
Red_Box2021.10.11 20:23
troyachka, понятно! Шикарная отсылка ^ ^
цитировать