РПС 15К+;количество слов: 19084
автор: Эйя

Ближе к тебе

саммари: У некоторых желаний нет границ. Однажды Ван Ибо захотел - и уже не смог остановиться.
предупреждения: Персонажи вымышленные, совпадения с реальными людьми случайны. ООС всего и всех.







— Хочу быть поближе к тебе, — смеётся Ван Ибо. Он ныряет к Сяо Чжаню под купол зонта, в спасительную тень. Это, конечно, нахальство, но он рискует — и раз уж рискует, то вместо какого-нибудь шитого белыми нитками предлога честно выкладывает всё, как есть. Они даже толком не общались до этого дня, но на его стороне — только что положенное начало совместным съёмкам, красиво отснятая первая сцена, где Ванцзи преклонял колени перед дядей, а ещё совместно запоротые дубли и атмосфера веселья на площадке. По идее, этого хватит. Ведь Ибо и правда хочет всего лишь подойти поближе — наконец-то познакомиться нормально.

— О! Мой Лань Чжань! — Сяо Чжань тоже смеется, с удовольствием переступая так, чтоб Ибо поместился рядом. И, покусав губы, протягивает к нему руку с зонтом: — Вот, держи меня за зонтик. Не то я, чего доброго, ещё потеряюсь среди этих костюмов и париков.

Ого. Ван Ибо пристально смотрит ему в лицо. Одно нахальство против другого, так, значит?.. — а потом с ухмылкой забирает ручку зонта из ладони. Ну, что же, он подержит его над ними обоими. Так даже интереснее.

— Как ты здесь потеряешься? — хмыкает он, следя за тем, чтоб лицо оставалось серьёзным. — С такими длинными волосами. И в таком белом платье.

Сяо Чжань недоуменно смотрит на него, а потом прыскает.

— Да, и ещё, глянь, какие рукава! — хитро прищуривается в ответ. — Как ни у кого. Меня точно ни с кем здесь не перепутать.

— Ни за что, — кивает Ибо. — Сяо-лаоши такой один.

— Эй, Ван-лаоши — тоже такой один, — хмурится Сяо Чжань. — У него ленточка на лбу!

— Правда? А я как будто у кого-то видел похожую, — Ибо выразительно крутит головой; вокруг них полклана Лань щёлкает селфи в гриме. — Показалось, наверное.

— Мы не будем рисковать, — решается Сяо Чжань. И кладёт руку Ибо на локоть, улыбаясь солнечно и сладко. — Я за тебя тоже уцеплюсь, так что никто не потеряется, даже если захочет. Ты не против?

— И только финальная сцена разлучит нас?

— И ещё обеденный перерыв.

— Замётано, — Ибо хохочет, причем смех — тот самый дурной, лающий, который он никому не показывает — вместо этого он красиво и беззвучно подёргивает плечами на камеру. Сяо Чжань тоже выглядит довольным собой. И когда он разжимает руку, оборачиваясь на оклик режиссёра, Ван Ибо хочется выпалить: «Эй, куда, а уговор?» — и положить её обратно.

Впереди лето. Им бы очень выгодно подружиться месяца эдак на четыре. И хорошо, что у Сяо Чжаня нет возражений и особых требований, потому что руку с зонтом, ухмылку и дурные шутки Ван Ибо готов предоставлять с утра до ночи.

А ещё Сяо Чжань красивый.

Но это пока к делу не относится.

***


«Ближе к тебе», — Ван Ибо подсаживается к Сяо Чжаню, едва отключается камера: в пятый раз и в десятый, а потом — и в сотый, снова и снова. Сяо Чжань у них, как центр галактики: вокруг него крутится не только весь съёмочный процесс, но и вся движуха в перерывах. Хотя кажется, будто он для этого вообще ничего не делает, будто каждого к нему притягивает само собой — кого по рабочим поводам, а кого и без. И будто отличное настроение у всех вокруг — тоже просто так, хотя разноголосый смех и оживлённая болтовня двигаются вслед за Сяо Чжанем, а не наоборот.

Ван Ибо тоже в зоне притяжения. Ищет общие точки: Сяо Чжань тоже кое во что режется на приставке, Сяо Чжань тоже мечтает о еде, как голодающий грызун. А ещё Сяо Чжань напевает между делом всякую западную попсу, и когда на очередную строчку Рианны Ван Ибо бросает реплику Джокера — в центре галактики происходит взрыв. Сяо Чжань азартно меряется с Ибо языками целый день, а вечером в затянувшейся съёмочной паузе они тихонько сидят вдвоем среди декораций и от нечего делать развлекаются разговорным корейским — который у Ибо ну очень разговорный, просто до неприличия. Сяо Чжань повторяет долгоиграющие ругательства полушёпотом: со вкусом и почти нежно; глаза у него любопытные и ни капельки, вот ни капельки не пристыженные. А Ибо держит каменное лицо, стараясь выговаривать максимально эффектно — то есть, дерзко и равнодушно — и не справляется, то и дело срывается на смех, глядя прямо в эти лукавые глаза: да не на лбу же! во рту, Чжань-гэ — хотя знаешь, твоя версия даже жестче.

Когда в очередные пять минут между сценами их разводят в стороны костюмеры: нужно поправить и ханьфу, и волосы, и слои пудры — краем глаза Ибо видит, как Сяо Чжань ищет его взглядом. И как целое мгновение по-детски дует губы, поняв, что нет, не в этот раз.

***


«Ближе к тебе», — Ван Ибо распыляет на руки Сяо Чжаня свой репеллент. «Ближе к тебе», — скачивает все игры, в которые Сяо Чжань не прочь был порубиться вдвоём. «Ближе к тебе», — закидывает свой отрывок сценария в корзину для мусора в холле отеля. Две односложных реплики Лань Чжаня он посмотрит и завтра, на площадке — найдёт в сплошь исчерканной цветным маркером распечатке Чжань-гэ; зато как же уморительно тот будет изображать возмущение, когда у него непочтительно отберут листы, а потом станет притворно жаловаться на несправедливость, считая строчки, а закончит, в итоге, заигрывая с камерой чьего-нибудь мобильника: забавно сощурив глаза, будет расписывать, какой тут у некоторых детский сад, штаны на лямках. Только всё это — маленькие спектакли по мотивам роли. На самом деле, листов Сяо Чжаню не жалко, и на работе ему не до почтения, и своего болтливого персонажа он не променял бы ни на какого другого. А во взгляде, который достаётся Ибо после непочтительных выходок, всегда есть что-то… С чем смотрят вовсе не на детей.

Ему нравится этот взгляд.

***


«Можно мне ещё ближе к тебе, Чжань-гэ?» — Ибо слегка замахивается и вскользь шлёпает Сяо Чжаня длинным шёлковым рукавом. Сяо Чжань вопросительно смотрит поверх маленького вентилятора, оторвавшись от перечитывания реплик, и Ибо шлёпает снова. И снова. Вот всё, что ему было нужно: взгляд Чжань-гэ, физический контакт и ещё немножко демонстративной бесцеремонности.

На пятый или десятый шлепок Сяо Чжань легонько бьёт Ибо в ответ своими исчерканными листами — даже не бьёт, просит угомониться.

Но это не «нет».

Это в худшем случае «подожди».

А значит, Ибо шлёпнет снова, как только опять захочет прикоснуться.

«Ещё ближе», — просит он своего помощника забронировать в отеле номер с Чжань-гэ по соседству. «Ещё», — забивается вместе с ним на пробежку на рассвете. «Ещё!» — пишет ему в чат из аэропорта, как будто мало было им вчерашнего дня. И самое весомое «ещё»: он договаривается с режиссёром «Produce 101» об участии Сяо Чжаня в следующем выпуске. Это и эфирное время в прайм-тайм на центральном канале, и деньги; смех — смехом, но он действительно не ребёнок, и быть ближе к нему означает совсем не только веселый дурдом.

***


— Чжань-Чжань, подвинься к нему чуть ближе! — с «берега» кричит помощник режиссёра.

И Чжань-Чжань осторожно сдвигается: осторожно — потому что это неловкий момент, и он в курсе, на чём лежит. Они — в лодке-плоскодонке посреди бассейна, изображающего лотосовый пруд: живые стебли, искусственный лунный свет; Лань Чжань сидит, согнув колени и устроив Вэй Ина у себя на бедре. Фактически — между разведённых ног, и если сцена должна показать, как он готов в любую секунду обхватить его не только руками, но и ногами — то да, лучшей позы не придумать. А вот Ибо бы так не сел. Из этого положения ему открывается ужасно трогательный вид: на смеженные ресницы Чжань-гэ, его висок, линию щеки, расслабленные губы, а ещё — на ямку между ключицами в вырезе ханьфу. И Ибо созерцает всё это с самым заботливым выражением на лице — и катастрофическим стояком в штанах. Член пульсирует под плечом Чжань-гэ, как часы, как таймер на мине замедленного действия, а от каждого движения ещё крепче твердеет и упирается. И даже не то, чтобы Ибо стеснялся — чего? что у него член есть? или что он может встать? — но так можно и кончить, и очень хорошо, что Сяо Чжань, наконец, милосердно замирает. Он как будто даже дышать перестаёт. Ибо потихоньку переводит дух, а потом склоняется, чтобы заглянуть Чжань-гэ в лицо — и беспокойство тут же сменяется желанием придушить, потому что этот засранец из последних сил пытается не смеяться.

***


«А как насчёт ещё ближе?» — Ибо сбрасывает одежду и заходит в холодный источник, с огромным удовольствием наблюдая, как Чжань-гэ замирает на месте и смотрит. «Я имею в виду, совсем ближе», — облизывает губы. «Ты же понимаешь меня, Чжань-гэ?» — отжимается и держит планку, пока Сяо Чжань не оказывается рядом и, поколебавшись, не кладёт между голых лопаток горячую ладонь. Он понимает. Он точно понимает, и Ибо потом ещё долго стоит с ним рядом в незавязанной рубашке, открывающей грудь, чтобы дать рассмотреть себя как следует.

Он тоже красивый. И теперь это уже относится к делу напрямую.

***


«Отвечай: да или нет!» — Ибо размахивается снова и хлещет рукавом по мягкому месту. Чжань-гэ тут же разворачивается и замахивается в ответ — но не тут-то было: Ибо быстрее, Ибо сильнее, он перехватывает его руки и тянет крест-накрест, крепко стиснув запястья. Лето в разгаре, солнце в зените, Чжань-гэ — в ловушке. Он дёргается и пробует хватку Ибо на прочность; потом толкается; потом — налегает всем телом, вынуждая Ибо в поиске равновесия сделать шаг назад — и Ибо делает, но ровно один, а потом наступает сам, и теперь уже Сяо Чжаню приходится пятиться. Ибо ведёт его через площадку, как в танце, спиной вперёд, обмирая от собственной дерзости, и держит, держит, неумолимо держит пойманные руки — не так жёстко, чтобы оставить синяки, но достаточно, чтобы нельзя было вырваться. Чтобы ясно было, что Чжань-гэ — добыча. Чтобы ясно было, что Чжань-гэ — его. Тот не сдаётся, тот пытается отвлекать и забалтывать — но Ибо даже не слушает, у него шумит в ушах, и он только молча смотрит в упор. Это очень опасно, по глазам должно быть ясно всё до донышка, и хотя сейчас у него — больше стихийный выброс эмоций, чем конкретное предложение, Сяо Чжань не может понять неверно. И когда Ибо разжимает хватку, когда они расцепляются, запыхавшиеся и раскрасневшиеся — взгляд у Чжань-гэ смущённый.

Но всё-таки не обескураженный. Не испуганный. И не сердитый.

— Ай-я-я, ты опять за своё, Бо-ди? — говорит он точно таким же тоном, каким вчера сокрушался над сладостями перед тем, как начать запихивать их в рот. И бесстрашно поворачивается спиной.

За что тут же получает по заднице снова.

Это — извращённое тактильное пиршество. И оно уже не кончается: Ибо шлёпает и хватает Чжань-гэ почём зря, он просто не может удержать при себе руки. Иногда плохо контролирует силу, иногда еле успевает дождаться выкрика: «Снято!» Эти игры видит вся съемочная группа, и за спиной понимающе шушукаются даже каскадёры. Ибо знает, что его считают кем-то вроде распоясавшегося мальчишки, который отжал себе самую красивую игрушку в песочнице и теперь забавляется с ней по-детски глупо и грубо. Но это не так.

Ещё большой вопрос — кто тут кому игрушка.

***


«Хочу быть ближе к тебе», — стучит у Ибо в груди всё то время, что Чжань-гэ находится на сцене «Produce 101». Он в боевом режиме приятного гостя — ужасно скромный и ужасно обаятельный, и Ибо волнуется за него ровно тридцать секунд — а дальше только ревнует, жарко и страшно. Для всех они друг с другом не знакомы: так, знают о существовании — и эту видимость поддерживают даже в перерывах. Если бы они заканчивали порознь, думает Ибо, Сяо Чжань бы с ним даже не попрощался.

Но у них общий финальный номер, и Ибо успевает поймать Чжань-гэ за локоть на пороге гостевой гримёрки. Чтобы хотя бы уехать вместе.

Вместе — это значит всемером: очень кстати, что с Сяо Чжанем только один помощник и нет ни визажиста, ни телохранителя. Они загружаются в минивэн вместе с командой Ибо; тот падает на сиденье рядом с Чжань-гэ и надёжно пристёгивает его ремнём безопасности. Пытается ухмыляться, но щекам горячо: видишь, я утащил тебя, я забрал тебя, я увезу тебя к себе.

В отель они тоже заселяются все вместе: у Сяо Чжаня была куда-то бронь, но он ещё в дороге её отменяет. И там же, в дороге, на всех заказывает ужин; его всемером съедают в номере, который оказывается самым просторным: в нём предстоит ночевать водителю Ибо и двум охранникам. Ибо еле удерживается от того, чтобы сказать Чжань-гэ: «Давай ты будешь спать у меня?», он говорит: «Приходи, поговорим, я допоздна не ложусь». Утром у него вылет в Пекин, а сразу после — на два дня в Чанша, а потом — опять сюда, так что они расстаются на целую неделю. Но этого он тоже не говорит, потому что понимает: для Сяо Чжаня оно может не значить совсем ничего.

Сяо Чжань стучится к нему через полчаса, начисто отмытый от стайлинга и косметики. Падает рядом на диванчик перед телеком, и Ибо немедленно берёт его за руку.

Ну, то есть, как берет — на экране идёт реклама с Ибо, и он хочет её выключить, а Сяо Чжань просит оставить и даже перехватывает пульт, так что в первые пару секунд они привычно дерутся: Ибо пытается отобрать, а Сяо Чжань — увернуться и сделать погромче. И ему это даже удаётся — правую руку с пультом он отводит подальше и настраивает звук, как хочет. Зато левая остаётся у Ибо. И тот осторожно берёт её покрепче, переплетает пальцы со своими и, как будто так и надо, опускает себе на колено.

И вот теперь он смотрит на собственное лицо по телеку так, будто ничего интереснее в жизни не видел. Сосредоточенно и пристально, не отводя взгляда ни на секунду — потому что иначе он в то же мгновение покраснеет и спалится. Сяо Чжань поворачивается к нему ошарашенно. Ибо видит его движение краем глаза, но не делает в ответ ничего — как будто за руку Чжань-гэ держит не он, как будто это случайность, как будто он просто забылся. Может, так и придётся врать — что забылся — если Сяо Чжань возмутится, если решит, что это наглость, если всё между ними окажется скандальной ошибкой. Но Ибо вслушивается в Чжань-гэ всем телом — и не слышит ошибки. Тот растерянно отворачивается к экрану и почти тут же поворачивается к Ибо снова; хочет что-то сказать — и ничего не говорит; Ибо улавливает только беспомощный выдох и чувствует, как подрагивают пальцы. У него колотится сердце. Время тянется со звоном — может, минуту, может, две, реклама давно кончилась — а потом Сяо Чжань всё же решается. И пробует вытащить руку из хватки Ибо так же осторожно и незаметно, как тот её взял. Будто вовсе ничего и не было.

И Ибо тоже решается. Он не отпускает. Он разворачивается к Чжань-гэ всем телом и сам себя сдаёт: поднимает сплетённые руки к лицу и вжимается в ладонь Сяо Чжаня щекой. И только после этого заставляет себя посмотреть.

— Чжань-гэ, — голос совсем охрип и не слушается. — Прости. Я хочу быть ближе к тебе.

Он знает, что надо ждать ответа. И не может. Он зарывается в ладонь и целует её: один раз, другой, третий. Жадно касается горячими губами прохладной кожи — и едва не отключается, когда его подхватывают под подбородок и подставляют такой же горячий рот. Он замирает. И Сяо Чжань тоже замирает. Целую секунду они просто касаются друг друга разомкнутыми губами, одна ладонь Чжань-гэ у Ибо на щеке, другая — у горла, Ибо ловит встречный взгляд сквозь ресницы и еле дышит. Это как стоять над водой на трепещущем трамплине.

А потом он медленно поворачивает голову, ища самое удобное положение. Закрывает глаза — и взлетает.

Он сразу начинает с языка. И кусается. Он целует, не соображая, он не может себя сдерживать, он влезает Чжань-гэ на колени и вжимает его в спинку дивана, заставляя запрокинуть голову. Он пробует его на вкус и на ощупь, пытается запомнить, пытается не умереть. Целует подбородок, шею, бьющуюся жилку, уходящую вниз, к ключице, он шепчет: «Пожалуйста, не останавливай, не сейчас, я не могу больше!» — и ведёт ладонями под одеждой, по голой коже. Прижимается весь: всем телом ко всему телу. Сползает на пол между колен Сяо Чжаня, проезжаясь животом и грудью по вздыбленному члену; одной рукой сжимает себя через штаны, а другой дергает завязки на шортах Чжань-гэ — тянет их вниз за резинку, наскоро облизываясь, чтобы…

— Стой! — ахает Сяо Чжань. Накрывает руку Ибо своей — даже не прижимая к члену, а просто удерживая на месте. И весь содрогается, подаваясь к ней бёдрами. И смотрит в лицо жарко, жадно, невидяще. Ибо впитывает этот взгляд всем телом. Упирается лбом Чжань-гэ в колено — и тоже кончает.

— Ай-я-я, — обессиленно шепчет Сяо Чжань, уронив голову на спинку дивана. Ибо чувствует, как в волосы зарываются его пальцы. — Дурной ты мальчишка, как же с тобой горячо.

***


— Можно, я тебя раздену? — ему по-прежнему хочется ещё ближе, хотя желание теперь не отчаянное, а больше любопытное. Он раскладывает Сяо Чжаня на своей постели и ложится сверху, устраивая голову у него на животе. Некоторое время валяется так, на всякий случай давая к себе привыкнуть. А потом приподнимается, прихватывает зубами нижний край футболки — и начинает медленно тянуть её вверх по животу.

— Поверить не могу, — Сяо Чжань берёт его лицо в ладони. Улыбка у него, как у сытой кошки, и разве что самую малость — хитрая. — Я думал, тебе просто нравится меня бить.

Ибо закашливается. Отпускает футболку и вскидывает подбородок.

— Каким же местом Чжань-гэ мог такое думать, — с чувством говорит он. — Вся съёмочная группа знает, что он мне нравится. По-моему, он просто дразнит меня. Не понимает очевидных вещей. И смотрит, как я мучаюсь.

Он немножко перегибает, но Чжань-гэ отбивает всю его подачу одним щелчком.

— Не льсти мне, — сощуривает глаза, и становится смешно. — Мне вот, знаешь ли, было совсем не очевидно.

— Даже обидно, блин, — надувается Ибо. И ласкается щекой к голой коже под слегка собравшейся футболкой у Чжань-гэ на животе. — Значит, ты совсем обо мне не думал?

— Я думал о тебе всё время, — сознаётся Сяо Чжань неожиданно хрипло. — Так часто, что боялся навоображать лишнего. Как-то раз мне даже приснилось: как будто у нас он-стейдж интервью, и меня спрашивают: «О чём вы подумали, когда впервые увидели Ван Ибо?» — а я на полном серьёзе отвечаю: «О сексе». Это были самые неловкие минуты в моей жизни, слава небесам, потом я проснулся.

Ибо довольно усмехается:

— Я надеюсь, ты имел в виду секс со мной?

И слышит в ответ:

— Ну конечно же, нет. Где ты — и где мой секс?..

Больше Сяо Чжань ничего сказать не может, потому что Ибо задирает футболку ему на голову. И кусает без пощады: живот, рёбра, мышцы груди; он поднимается вверх к беззащитному горлу, между делом привычно ловя и обездвиживая руки, но в последний момент передумывает — и цапает зубами сосок. Сяо Чжань беспорядочно вскрикивает, мечется под ним и ёрзает. Член твердеет до звона за считаные секунды, сердце колотится. Удерживая сосок в заложниках, Ибо разжимает руки и стаскивает до колен влажные шорты Чжань-гэ вместе с бельем. Но тот даже не вырывается. Он отшвыривает свою футболку и лихорадочно пытается задрать майку на Ибо.

— Снимай всё, Бо-ди. — Ибо мотает головой и не собирается слушаться, и Чжань-гэ без стеснения начинает упрашивать: — Пожалуйста, я тоже хочу на тебя посмотреть! Ну, пожалуйста, я… Я хочу обнимать тебя ногами.

— Небо, да что ж такое! — Ибо выпускает сосок изо рта с влажным звуком, от которого у самого на секунду темнеет в глазах. — Чжань-гэ, это просто нечестно!

Он позволяет Сяо Чжаню опрокинуть себя навзничь и в два счёта стянуть и майку, и штаны. И шорты свои — тоже сбросить; а потом неожиданно тяжело навалиться сверху и придавить собой к постели. Уже ясно, что обнимать ногами в этот раз Сяо Чжаню не грозит: из-за того, что он такой провокатор, ничего долгого у них опять не получится. Ибо уже сейчас дрожит всем телом. Он даже поцеловать тянется, заранее сжимая себя у основания.

Чжань-гэ тоже себя сжимает. А потом приподнимается над Ибо, опираясь на постель одной рукой, и проводит головкой по его животу. Добирается до члена. Невесомо скользит вдоль перевитого тугими венами ствола. У Ибо как будто останавливается сердце. Он судорожно ахает и перестаёт дышать, а Чжань-гэ притирается, ласкается, касается самого нежного: обводит складку уздечки, прижимается головкой к головке. Перед глазами бело, как в городе И. Ибо вытягивается в тугую струну и смотрит, смотрит, забыв себя: на груди Чжань-гэ дрожат капли пота, он такой красивый, что можно сдохнуть, и он чуть сдвигается, упираясь в пальцы Ибо, крепко стиснувшие основание — толкается в них, прося убрать. И когда Ибо повинуется — поддевает член своим, проскальзывает по всей длине, приподнимает над животом.

— Привет, — шепчет так, как будто их члены знакомятся на улице. — Какой ты большой. Я тебе нравлюсь?..

И всё. Ибо роняет Чжань-гэ на себя и вжимается в шею лицом, жарко стонет и мучительно всхлипывает. Сяо Чжань обхватывает его ладонью, обхватывает их вместе; Ибо стискивает его в объятиях, бьётся об него всем телом, он хочет быть в нём, хочет быть с ним, Чжань-гэ — его, и, кажется, он говорит это вслух, потому что Сяо Чжань, содрогаясь, отвечает: «Да, да!..» — и за эти долгие сладкие секунды Ибо прощает ему всё на свете.

Потом, в душевой кабине, пока он разбирается с кнопками переключателя, Сяо Чжань влажными от спермы пальцами молча рисует на его спине иероглифы вдоль позвоночника. И Ибо со сладким трепетом читает кожей, сердцем, всем собой: «Это моё».

***


Он так охренительно счастлив, что не с чем сравнить. Он не ходит, а летает, он светится, как лампочка, и от переполняющих чувств рискует однажды лопнуть.

Он почти каждую ночь засыпает в одной постели с Сяо Чжанем, со слипающимися глазами обещая ему убраться восвояси сейчас, вот прямо сейчас, в эту самую секунду. И почти каждое утро просыпается, обнимая его затёкшими руками. Разумеется, у них разные номера, и для видимости приличия Ибо всегда стучится к Чжань-гэ с джойстиком. А на рассвете, если что, всегда можно сказать, будто он заходил за другом для пробежки.

Они вместе бегают по утрам. Вместе едят в съёмочных перерывах. Вместе отрубаются в автобусе, перевозящем актёров между локациями. Ибо осторожно подкладывает под шею Чжань-гэ дорожную подушку и с волнением думает: да ведь тот скоро ничего не захочет, если платой за секс будет спасительный отдых. Это дёргает его весь день, и когда под вечер Чжань-гэ со вздохом вспоминает, что к утру ему снова учить стотыщ реплик на десяти листах — Ибо совершенно серьёзно обещает сегодня не приходить и не отвлекать. И до чего же головокружительно его отпускает, когда Сяо Чжань говорит: «как?!»; когда говорит: «что?», когда говорит: «ай-я-я, прости, ты устал», — а потом обещает массаж, любой спортивный канал и молча шуршать в углу страницами, если Ибо всё-таки решит заглянуть.

Ибо заглядывает в нормальных штанах, а не любимой джинсовой рванине, прорехи в которой так и просят запустить в себя руки. И не в расстёгнутой рубашке на голое тело, а в по-школьному целомудренной мешковатой белой футболке. «Мы сегодня без джойстика», — клянётся Сяо Чжань, нежно целуя его в щёку. Но без джойстика всё равно не получается. Получается без презерватива.

Летние ночи прозрачные, короткие и проносятся быстро, как взмахи ресниц. В конце июля съёмки дорамы прерывают на несколько дней для переброски в другой конец страны. Сяо Чжань занимает это время коротенькой ролью в другом сериале и на один день успевает слетать домой. А Ибо снимается в большом рекламном проекте в Японии, и ему приходится провернуть целую наступательную операцию: он отрабатывает съёмку, прилетает в Пекин, опережает Чжань-гэ на полдня, заказывает клининг, доставку еды, успевает поспать — и заманивает Сяо Чжаня к себе прямо из аэропорта. «Хочешь посмотреть, где я живу? У меня свежий сок и выпечка», — а кроме них, ещё крутая аудиосистема, экран с проектором, платформа для тренировок и прачечная в подвале. Так что домой Чжань-гэ так и не попадает.

Он действует на Ибо наркотически. Он вскрывает палетки с косметикой — которой Ибо отсыпали в зверином количестве, поскольку у него всё-таки будет, будет долгосрочный контракт с токийским брендом — и придирчиво отбирает несколько кистей. Ибо совсем забыл, что он рисует. Помнил только, что совсем не любит макияж на мужчинах. Но теперь Чжань-гэ раздевает его и укладывает на спину, а Ибо даже ничего не спрашивает, он в изменённом состоянии сознания; он смеётся, когда Сяо Чжань рисует на его груди голову быка, а потом нетерпеливо стонет, когда кисть начинает выводить произвольные, беспорядочные знаки по всему телу — ласкает соски, шею, губы, разрисовывает живот, бёдра, член. Члену достаётся больше всего: в руках у Сяо Чжаня — помада, и он проверяет её на стойкость, раз за разом расписывая подрагивающий ствол иероглифами и раз за разом смазывая их ладонью. Он делает это так сосредоточенно, так увлечённо, так долго, что Ибо уже боится — вдруг это всё, чего он хочет? вдруг Ибо умирает у него в руках совсем невзаимно и без надежды? — но вслед за самым отчаянным его стоном Чжань-гэ, наконец, склоняется, и берёт в рот, и помада отпечатывается у него на губах, и Ибо кончает, расставаясь с душой и забывая обо всём на свете.

Сяо Чжань меняет билет, чтобы полететь в Гуйчжоу с ним вместе. Сяо Чжань спит в его постели и ходит в его одежде. Наверно, это самое важное, что Ибо сделал за весь месяц: потому что теперь у них, как ни крути, уже не просто «переспали на съёмках», и он больше не сопливый мальчишка, никому не подходящий для отношений.

Они с Чжань-гэ живут в одном городе, вообще-то.

У Ибо есть план. Он хочет быть ещё ближе.

***


— Я тоже тебя люблю, — грустно говорит Сяо Чжань. И смотрит в пол. И как-то так безжалостно покусывает свою нижнюю губу, что Ибо хочется прижать к ней пальцы, чтобы не повредил. — Очень люблю, Бо-ди. Но ты же и сам всё понимаешь.

— Нет, — хмурится Ибо. — Ничего я не понимаю. Почему ты со мной расстаёшься?

Съёмки, по сути, уже закончены, впереди — только общие фото на память, и они оба ждут их на задворках павильона уже переодетыми. В руках у Ибо — второй ключ от его пекинской квартиры. Это его предложение, на которое Чжань-гэ ответил встречным.

Он считает, что им лучше больше не видеться.

— К этому всё равно придёт, Бо-ди, — говорит он. И смотрит своими большими глазищами так искренне, что хочется взбеситься. — Это только вопрос времени, причём, боюсь, самого скорого. Сразу будет легче, чем потом.

— Это не причина.

— Бо-ди.

— Называй, — Ибо вскидывает подбородок.

Он ждёт, что Чжань-гэ скажет: я не хочу рисковать, встречаясь с мужчиной. Или: ты слишком зелен, а я ищу кого-то посерьёзней и повзрослее. Или: прости, я на постоянной основе сплю с директором своего агентства. Ибо готов. Он знает, что предлагает Чжань-гэ не пуд золота в мешке — правда, знает! — и продумывал возможный отказ с разных сторон. Ему есть, что пообещать по всем пунктам.

Сяо Чжань на секунду отводит взгляд.

— Ты будешь большой звездой, Ибо, — говорит он. И задевает кроссовок Ибо носком своего кроссовка. — И ты очень польстил мне. Я никогда этого не забуду.

— Да что ж за хрень-то! — вспыхивает Ибо. — Чжань-гэ, ты бросаешь меня — и даже не объяснишь, за что?

Сяо Чжань отрицательно мотает головой.

— Я ни за что тебя не бросаю, — говорит он. — Просто моё время рядом с тобой закончилось.

— …Чжань-Чжань! — зовут их откуда-то издалека. — Ван Ибо-о!..

— Пойдём, — кивает в ту сторону Чжань-гэ.

Ибо стоит неподвижно ещё целую секунду. А потом срывается за ним следом:

— Подожди! Давай без ключей, раз они тебе не нужны! — он хватает Сяо Чжаня за локоть и разворачивает к себе. — Давай я буду в Пекине, и мы просто увидимся!

— Когда? — мягко спрашивает Чжань-гэ. — Ты видел своё расписание?

— Ну, в августе — допустим, жопа, — запальчиво говорит Ибо, — но в сентябре — однозначно буду! У меня свободных три дня в начале месяца и потом ещё два — в конце!

— Это если не прибавится рекламных контрактов, — смотрит на него Сяо Чжань. — А они обязательно будут ещё, Бо-ди. Ты не вернёшься.

Они встраиваются в один ряд к операторской группе и постановщикам трюков. Вместе делают последний общий снимок — на ступенях гипсокартонного поместья, на краю лета, на выходе из счастья — и в последний раз под смех окружающих ссорятся и лупят друг друга. Коротко, зато зло и по-настоящему: потому что Чжань-гэ ведёт себя так, будто всё в порядке, и Ибо не может простить ему этого лицемерия.

Себе он тоже не может простить своей глупости. Он прокручивает в уме весь сегодняшний день, всю вчерашнюю ночь, всю минувшую неделю, весь август, весь июль, весь июнь. Как так вышло, что он так влип в человека, который с самого начала собирался его бросить и даже знал точную дату? Почему он этого не понял, почему чувствовал себя любимым, почему был так счастлив? Что он пропустил, в чём Сяо Чжань его обманывал?

В самолёте он садится у иллюминатора и, отвернувшись от ассистентки, два часа смотрит в никуда. Внизу застыли облака, по щекам течёт, но Ибо старается дышать беззвучно и ровно. Вся команда молчит.

Не то, чтобы у него был большой опыт, но вот такого дерьма он себе даже не мог представить.

И хуже всего то, что нет ни одного ответа.

Это загадка без решения.

***


У него новая дорама, совершенно не похожая на ту. Новые коллеги. Стотыщ ивентов для компенсации небольшого застоя, который случился в июле и августе, и перелётов — по самый Лондон. И да, два новых рекламных контракта. «Produce 101» вывел Ибо на новую орбиту.

Но расписание он упрямо не меняет: впихивает новые планы в уже забитые даты, чтобы дважды за сентябрь всё-таки приехать домой. Чтобы встреча с Сяо Чжанем была возможной, и то, что она раз за разом не случается, оставалось целиком и полностью на совести Чжань-гэ. Ибо хочет обидеться на него посильнее. Как-нибудь совсем, совсем ужасно. Может, хоть тогда его отпустит.

Но его не отпускает, и обида только тянет за собой долгие медитации над заглохшим в день окончания съёмок вичатом. Мучительно хочется, чтобы Чжань-гэ написал и попросил прощения. А лучше — постучал в дверь и сказал, что любит, что тоже страдает, что невыносимо жалеет о своей чёрствости и не знает, как загладить вину. В конце концов, доходит до смешного: Ибо мысленно выслушивает Сяо Чжаня столько раз, что чувствует себя готовым простить его, даже если просто случайно встретит где-нибудь на улице. За один взмах ресницами, за одну улыбку.

С этого момента он запрещает себе о нём думать. Но тут подача прилетает извне. В один прекрасный день ему пишет шицзе: «Ван Ибо, ты ведь снова в Хэндяне? Я тоже недалеко, снимаюсь в Нинбо. Не хочешь вместе доехать до Чжань-Чжаня в его день рождения? У них с группой концерт в Ханчжоу послезавтра».

Ибо удаляет сообщение, едва пробежав глазами.

И поэтому нигде не может найти её номер, когда послезавтра вечером понимает, что да, хочет. Пиздец как хочет. И хуже того — он себе разрешит. Ему нужно, физически нужно посмотреть Сяо Чжаню в глаза и спросить, хорошо ли ему живётся, рад ли он тому, что сделал. Увидеть его равнодушие, его холодность, может быть — самодовольство или даже пренебрежение. Вот тогда всё станет окончательно ясно, и Ибо наконец вычеркнет его из памяти.

Он снова себя накручивает, но иначе уже нельзя: Ибо нужна ярость и нужен гнев, иначе он просто не доедет. Он отработал целый съёмочный день, а теперь ещё двести километров летит по ночной междугородной трассе. И у него даже нет в контактах номера шицзе. Ну, то есть, Лу-Лу.

— Не дрейфь, — говорит Янь-гэ, его телохранитель. — Щас всё найдём.

Он открывает вейбо и ищет по фанатским темам. И действительно, вот оно: X-NINE прилетели в Ханчжоу вчера в таком-то часу, по пути на репетицию перекусывали в таком-то кафе, а ночевали в таком-то отеле. Сегодняшнее шоу тоже уже выкладывают: концерт закончился, и Сяо Чжаня поздравляют с днём рождения. Зал горит алыми признаниями в любви и пожеланиями счастья, и Чжань-гэ так тронут, что в глазах у него дрожат слёзы; «Не всё ли тебе равно, — отчаянно думает Ибо, — тебе же побоку чужая любовь, наигрался — и выкидываешь». Но вот члены группы выкатывают на сцену большой торт, вручают Сяо Чжаню ножик, и накал эмоций спадает, начинается веселье. Он режет истерически огромные куски для своих друзей и коллег. Начинает новый год жизни с теми, с кем делает общее дело.

Идеальный день рождения. Ван Ибо скрипит зубами в пробке на мосту через реку Цяньтан.

Но в какой-то момент затор обрывается, Ибо вкатывается в окраинный район Ханчжоу и движется в сторону концертного комплекса. Тем временем шоу кончается; особо рьяные фанаты полчаса провожают X-NINE по ночному городу — и теряют на подземной парковке, откуда есть выход к нескольким отелям сразу. Ибо открывает карту, и у него ёкает сердце. Там в двух шагах — тот отель, где они ночевали вместе после съёмок «Produce 101». Где целовались под дурацкую рекламу по телеку. Где в первый раз переспали. Если Сяо Чжань действительно там, то Ибо, может быть, даже знает, в каком именно сьюте.

Он просит Янь-гэ забронировать им всё равно что, лишь бы там же, и прибавляет газу.

«Ближе к тебе», — снова стучит у него в груди, и это какое-то сумасшествие.

***


— Ну, входи, мой ящик пива. — Дверь открывает почему-то Чжочэн. И улыбается застенчиво, даже скромно. — Я им говорил, что это Ван Ибо. А они не верили.

— Я не «не верила»! — доносится из комнаты голос шицзе. — Я сказала, что предлагала ему приехать, и он мне не ответил.

— Значит, ящик с одного Чжань-Чжаня, — пожимает плечами Чжочэн. — Он два раза сказал: «Не может этого быть!»

— А ты? — с мрачной ухмылкой поднимает брови Ибо. — Откуда ты мог знать, что я приду?

У Чжочэна поразительная улыбка: как будто растрескивается камень, из которого высечены жесткие, резкие черты лица. Улыбаться ему, должно быть, запрещено даже строже, чем Ван Ибо. Но некоторые люди без улыбки просто не могут. И по невероятному стечению обстоятельств, гранитный Чжочэн — как раз из этих людей.

— Я не знал, — мягко говорит он. — Я услышал шаги в коридоре и по звуку понял, что это ты. У тебя очень характерная походка.

Они по очереди хлопают друг друга по плечам; Ибо шутит про крадущегося слона, а Чжочэн — про слепую летучую мышь, и оба ржут. Пока у Ибо не перехватывает горло — от того, что из комнаты выскакивает Сяо Чжань. И смотрит прямо на Ибо. И взгляд у него такой, будто он и растерян, и не очень-то себе верит, а вообще охренительно счастлив, и разве что на самом донышке ему больно.

Ибо ему тоже не верит, но дышать становится нечем.

— Лао Ван! — говорит Чжань-гэ.

— Лао Сяо, — чужим голосом отвечает Ибо. И кашляет. — С днём рождения. Или, постой, может, ещё рано?

— Уже можно, уже начало второго. Хочешь торт? А мяса?

— Нет, я только хочу поздравить. — Ван Ибо открывает рот, но Чжочэн тут же просит его притормозить. Он затаскивает Ибо в комнату, которая кажется чудовищно маленькой, потому что в неё набился весь состав X-NINE и ещё несколько посторонних — возможно, ассистентов или менеджеров — а сверх того, Сюань Лу, Ван Чжочэн, и вот теперь — Ван Ибо. Сесть некуда, Ибо устраивается на последнем свободном подоконнике, ему вручают безалкогольное пиво, и он наконец поднимает тост. Под смех и выкрики он рассказывает, как они с Сяо Чжанем познакомились и как Чжань-гэ перевернул его представления об актёрстве: какую огромную работу он проделал, как жил своей ролью даже за пределами площадки, как не выходил из придуманного образа ни днём, ни ночью, даже в гримерке или столовой — так что лишь после съёмок ясно стало, что настоящего Чжань-гэ Ибо не знал. Никто не улавливает его сарказма, все смеются и хлопают, а потом — пьют. И Ибо тоже прикладывается к бутылке, и один только Сяо Чжань качает головой, глядя на него через всю комнату понимающе. И почему-то — с нежностью.

Ибо приходится собрать все силы, чтобы не отвернуться. Нежности он не выдержит, от неё ему больно.

Его спасает шицзе:

— Там вообще непонятно было, когда играть, а когда нет, — со смехом заявляет она. — Мне казалось, нас снимают всё время: не камерой, так на телефоны. А помните, сколько было закадровых интервью? «Сяо Чжань?» — она меняет интонацию, протягивая Чжань-гэ руку будто бы с микрофоном. — «О чём ты подумал, когда впервые увидел Ван Ибо?»

Сяо Чжань давится пивом и начинает беспомощно кашлять. Его парни хохочут в голос.

— Я подумал, что мы никогда не сработаемся! — Чжань-гэ пытается ответить, еле справляясь с дыханием. И даже руку поднимает, требуя внимания, потому что никто его уже не слушает. — Потому что он слишком красивый, невозможно красивый, таких не бывает!

Ибо хочется уйти. Он уже понимает, что не получит того, на что рассчитывал, а получит ещё одну рваную рану поперёк сердца. Но он не хочет, чтобы Сяо Чжань видел его слабость. Он остаётся на месте до конца собирушки; молчит и заинтересованно смотрит мимо источника боли. А ещё у него есть самоубийственная надежда: вдруг тот, с кем Чжань-гэ теперь спит, тоже сейчас здесь, вдруг они делят их с Ибо номер прямо сегодня. Он ждёт от кого-нибудь из гостей того взгляда, или того слова, или даже касания, которое их выдаст, а его — освободит. Но народ начинает расходиться, всё-таки это не вечеринка, а нарушение рабочего режима — и Сяо Чжань каждого выпроваживает за дверь с одной и той же солнечной улыбкой. И в конце концов, они так и остаются вчетвером: Сюань Лу, Ван Чжочэн, Сяо Чжань и Ван Ибо.

— Идём, шицзе, — Чжочэн укладывает голову Лу-Лу на плечо. — Я завтра глаз не разлеплю, а мне ещё везти тебя назад в Нинбо.

— С кем это говорит мой брат? — она тут же закрывает глаза и прижимается виском к его макушке. — Я уже давно сплю.

— Оставайтесь прямо тут, — смотрит на них Сяо Чжань. — Господи, как же я рад, что вы приехали.

— Давай сделаем фоточку, — открывает Лу-Лу один глаз. — И когда-нибудь потом, когда кто-то из вас троих прославится, я буду показывать её своим детям.

Чжань-гэ падает к ним на диван. Ибо на немой вопрос отрицательно мотает головой.

— Меня здесь не было, — достаёт он телефон. — Но я с радостью избавлю ваш клан от пухлых щёк на селфи.

Он снимает их с двух метров. Получается красиво. Сюань Лу — модель, и Чжочэн — модель, а про Сяо Чжаня и говорить нечего.

— Надо завести традицию, — хихикает Лу-Лу, снова закрывая глаза. — Следующий день рождения — мой, в январе. Я рассчитываю увидеть как минимум обоих своих братьев.

Оба брата с жаром кивают, и сестра подаёт им руки, чтобы её подняли с дивана. Ибо открывает им дверь и выходит первым; Чжочэн так и вываливается наружу, продолжая обнимать Лу-Лу. И Сяо Чжань почему-то не отстаёт: он запирает дверь снаружи и подхватывает шицзе с другой стороны.

— Я иду всех провожать, — объявляет он с лисьей улыбкой. — Именинник я или кто, не хочу с вами расставаться.

Продолжая хихикать, они погружаются в лифт. Ван Ибо рассылает те фото, что сделал, снова не находя Лу-Лу в контактах. У двери в свой номер она расцеловывает милых А-Сяня и А-Чэна основательно почти до неприличия, и Чжочэн тут же пожимает Ибо руку: они с шицзе ночуют рядом, через стенку, он тоже уже пришёл.

— Меня ты можешь не провожать, — говорит Ибо, когда дверь за ним закрывается, и они с Сяо Чжанем остаются только вдвоём.

— А ты меня? — смотрит на него Чжань-гэ.

И больше не улыбается.

И Ибо тоже не улыбается.

Они молча идут рядом. В лифте Ибо отворачивается, приваливаясь виском к холодной зеркальной стене. Внутри у него всё горит.

В номер он вносит Чжань-гэ на руках. Не красиво, как принцессу — это ему не по силам — а на плече задницей вперёд. Этой же задницей он отпирает замок, потому что ключ у Сяо Чжаня — в заднем кармане брюк; от касания в номере автоматически включается свет, и Ибо его сразу же гасит. А потом ставит Чжань-гэ на ноги, прислоняя к двери, и закрывает её, толкаясь к нему всем телом. Вжимаясь в него распалённым и твёрдым, живым и горячим.

Он боится быть один в темноте, но сейчас он не один. Он дышит в шею Чжань-гэ и чувствует, как того не держат ноги, как медленно, по миллиметру, он сползает вниз по двери, и только нажим Ибо его тормозит. Ибо вклинивается коленом между его ног, а руками подхватывает под бёдра.

Ему хочется сделать с ним что-нибудь страшное.

— Не уходи, — шепчет Сяо Чжань. И прижимается щекой к виску. А членом — к животу. И ещё гнётся, как будто хочет крепче, как будто хочет ближе, хочет его в себе.

Ибо тащит его к кровати под гул в ушах и опрокидывает на неё, теряя равновесие. В окно зло и отчаянно светит луна, он на ощупь расправляется с пуговицами и молниями, он слышит только тяжёлое, срывающееся дыхание и жаркий шёпот — своё имя, он ведёт ладонями по разведённым бёдрам Чжань-гэ, надеясь оставить на них синяки. Он уйдёт, как только кончит, он хочет бросить его так, без разрядки — но этот план срывается сразу же: Чжань-гэ кончает, едва Ибо к нему прикасается. Он вздрагивает под ним, не сдерживая стонов, всхлипывает и тянет Ибо к себе, обнимает и зарывается в волосы, и шепчет на ухо что-то обжигающе бессвязное — как он думал о нём, как хотел, как ждал его — и всё содрогается и содрогается, и Ибо просто охреневает от его бесстыдства.

— Скажи, что не любишь меня! — требует он, усилием воли отрывая себя от него и откатываясь на колени. Получается почему-то умоляюще.

— Люблю, — потерянно выдыхает Сяо Чжань. И тянется. И склоняется. И берёт в рот.

И с этим ничего уже нельзя сделать. Ван Ибо глушит крик ладонью и даёт Чжань-гэ сто очков вперёд в скоростном спуске.

***


— Тоже мне, ни резинок, ни смазки, — он тащит Сяо Чжаня из ванной. Он всё ещё злится, но по-прежнему не может выпустить его из рук. — Чжань-гэ не планировал трахаться в свой день рождения?

Это глупый вопрос, Ибо сам это понимает, он не заденет им Сяо Чжаня, а себя задевает просто ужасно.

— Я же не знал, что ты придёшь, — отвечает Чжань-гэ. И гладит его по голове. Как будто чувствует, какая она больная.

— А они тебе для меня, что ли? — вскидывает подбородок Ибо. — Мы полтора месяца не вместе. Я даже представить боюсь, сколько раз ты… за это время... И с кем.

Это мучительно. Он хочет наговорить Чжань-гэ гадостей, а произнести их не может. И больно делает опять себе. Он сбрасывает Сяо Чжаня на постель и садится с краю. И закрывает лицо ладонями, когда чувствует, как тот притирается виском к голой спине.

— Если я скажу, что никого не было, ты будешь разочарован?

— Я тебе не поверю, — бурчит Ибо. — Ты бросил меня и хотел поскорее забыть. Будешь делать вид, что тебе не приходил в голову самый простой способ?

Чжань-гэ выдыхает ему в спину, и вдоль позвоночника предательски бегут мурашки. Помоги мне простить тебя, мысленно умоляет Ибо, ну, пожалуйста, помоги. Ты же видишь, я с ума схожу, я не знаю, как это сделать самому, и я сейчас умру. Почему ты не просишь прощения?

— Он совсем не простой, — глухо говорит Чжань-гэ, вжимаясь лбом между лопаток. — Я ни с кем не хотел. И не хотел себя заставлять. Я так вляпался в тебя, Бо-ди… — Ибо дёргает плечами, пытаясь его стряхнуть, но не выходит, он чувствует на боках горячие ладони, и они прожигают в его броне дыры размером со вселенную, и в груди свистит ветер. — Я и боялся, что тем всё кончится: ты не по плечу мне, малыш, и не по карману, а я так люблю тебя, что даже начать не могу ни с кем…

— Вот врёшь-то, — не выдерживает Ибо. — Восемь, блядь, человек в группе — и все кружат рядом с тобой, и все трогают, и все облизываются! И каждый — красивее меня!

Сяо Чжань мотает головой.

— Никто не красивее тебя, — говорит он тихо. — И ты — огонь. С тобой горячо.

Почему-то этого хватает. Ибо больше не может. Он разворачивается к нему сразу и весь.

***


Он выспится когда-нибудь потом, на заднем сиденье машины, которую обратно в Хэндянь придётся вести Янь-гэ. И что-нибудь сочинит в оправдание задержке съёмок. А сейчас он разводит бёдра Чжань-гэ ещё шире, ещё удобнее — и, слегка придерживая свой член, направляет его внутрь. Это каждый раз кажется дикой дичью: дырочка маленькая и аккуратная, а член у него, прости господи, как орудие для тяжёлых сельхозработ; Ибо боится спешить, и вжимается очень плавно, и задерживает дыхание, едва головка медленно начинает погружаться, а когда всё входит целиком, у него уже цветные пятна перед глазами. Он роняет голову Чжань-гэ на грудь, а тот начинает дрожать. И нежно целует в висок. И еле слышно стонет.

В нём так упруго и тесно, что хочется молиться и ругаться. Ибо выходит полностью, давая заднице сжаться снова. И повторяет всё сначала.

— Я не стою того, чтобы меня ждать, да? — спрашивает пересохшими губами.

— Ты всего на свете стоишь, Ибо, — шёпот у Сяо Чжаня горячечный. А руки — нежные, и глаза — тоже, и вот как с ним бороться, это же просто нечестно.

— И ты не хочешь быть только со мной? — нажимает Ибо ещё. Чжань-гэ снова стонет, и это одуряюще сладко.

— Бо-ди, я так кончу прямо сейчас.

— Ты не кончишь, — для этого у Ибо есть свободная рука. — Ты не кончишь, пока не дашь мне слово, что ты мой.

— Твой, — Чжань-гэ накрывает его пальцы на своём члене. — Ещё бы не твой. О, господи, Ибо, я дам тебе что хочешь…

Ибо тянется к его губам. Он весь мокрый от пота, и у него сейчас остановится сердце. Он дрочит Чжань-гэ быстро и крепко, а потом вжимается в него всем телом — и толкается так, чтобы раз за разом проезжаться по члену животом. Сяо Чжань ахает и подаётся навстречу, он хватается за плечи и кончает сразу же, как и обещал. И Ибо тоже вбивается в него судорожно и неуправляемо. Он не издаёт ни звука, но внутри долгим стоном расходится: «мой, мой!», и, скатываясь с Чжань-гэ, Ибо чувствует себя обессилевшим и удовлетворённым жадным монстром.

Сяо Чжань бездумно гладит его спину кончиками пальцев. Ближайшие десять дней он свободен. Он приедет к Ибо сразу после ужина с родителями. И останется. А дальше лучше не заглядывать: у него начинаются четырнадцать недель непрерывной работы, новое нефритовое фэнтези по маршруту Пекин-Сычуань-Хэнань.

Утром Ибо всё-таки оставляет ему свои пекинские ключи. «Ну, что ты пристал, — ворчит Чжань-гэ, целуя его на прощание, — ты же их захочешь назад через месяц или два». Ибо предлагает пари со сроком в три раза больше. Чжань-гэ рискует без колебаний.

Ничему-то его жизнь не учит.

***


Предел близости находится очень быстро.

Ибо спрашивает:

— Подогнать вам моего юриста, господин Сяо? — и укладывает голову на стол. И закрывает глаза. Потому что Чжань-гэ всё-таки бросает строчить на ноутбуке свои письмена, чтобы зарыться пальцами в его волосы.

— Господин Ван думает, юристу мало работы на него? — мягко отказывается он.

— Я же не бесплатно, — поясняет Ибо. — За тебя ему будет отдельное вознаграждение.

Сяо Чжань вздыхает и целует Ван Ибо в лоб. Его переписка с агентством затянулась на весь вечер. Они объявляют недействительным рекламный контракт Сяо Чжаня с производителем йогурта. Производитель йогурта не понимает, с какой стати у них такие полномочия. Сяо Чжань пытается мирно договориться.

— По-моему, тебе давно пора написать им: «Идите на хуй», — всё-таки подсказывает Ибо. — И если у господина Сяо не поднимается рука — вот ему моя. Она не постесняется послать куда угодно.

— Боюсь, так не пойдёт, — серьёзно говорит Чжань-гэ. — Надо хотя бы понять, что им нужно.

— Губозакаточная машинка? — Ибо надувает губы и крутит в воздухе кистью, изображая, как недобросовестное агентство Сяо Чжаня должно поумерить свои аппетиты. Но Чжань-гэ немедленно целует его снова и смазывает всю пантомиму. — Ты и так делаешь их работу, когда сам находишь себе предложения. А они ещё будут палки в колёса вставлять. Уроды.

— Мне надо срочно найти свой контракт. Не может быть, чтобы у них в самом деле было такое право.

Ибо внимательно на него смотрит.

— Ну, поехали тогда. Всё равно ты спать не можешь.

Сяо Чжань кивает. Но не ему, а своим мыслям.

— Наверно, придётся. Только, Бо-ди, ты подождёшь меня здесь?

— Не хочешь, чтобы я ехал с тобой? — хмурится Ибо. — Боишься, что увижу этот злополучный контракт и куда-нибудь солью ценную инфу?

— Нет, просто не хочу, чтобы ты знал, какой я неудачник. И расплачиваться за свою глупость при тебе мне стыдно.

— Я глаза закрою, — делает Ибо последнюю попытку. И тут же сам ухмыляется, переводя её в шутку. — Но ты возвращайся хотя бы. Я буду греть для Чжань-гэ место в мягкой постели. И сделаю ему завтрак… хотя нет, это будет подстава.

Чжань-гэ смотрит на него ужасно благодарно, но Ибо не обольщается. Вот она, черта, за которой Чжань-гэ хочет быть без него. А благодарен он за то, что Ибо не выносит ему мозги.

Он полночи не находит себе места. Он чувствует себя уязвлённым; может, это всё и нормально, но ему совсем, совсем не нравится.

***

— Вот за что Бо-ди такой красивый, даже когда не выспится? — извиняется Чжань-гэ утром, когда Ибо ни свет ни заря выходит на кухню, ероша мокрые волосы. Ещё Чжань-гэ задумчивый и нежный, и у него есть овощная запеканка, и он даже не шлёпает Ибо по заднице, когда тот привычно утаскивает кусок руками — а целует в щёку. Видимо, дела очень плохи. — Я всё думаю: как же так случилось, что ты не с исполнительным директором какой-нибудь огромной корпорации, типа Sina или Tencent? И не с главой азиатского представительства какого-нибудь модного дома. И не…

— Да ты циник, — поднимает бровь Ибо. — А как же любовь?

— И любовь, обязательно. Думаю, они были бы от тебя без ума.

— А я думаю, давай-ка ты сам, — Ибо приподнимает Сяо Чжаня и усаживает на стол — но только чтобы припугнуть. Чтобы встряхнулся и не смотрел так грустно. Себе Ибо придвигает стул и кладёт подбородок Чжань-гэ на колено. — Отделаться от меня хочешь? Можно не без ума, я согласен тебе просто нравиться.

Сяо Чжань то качает головой, то кивает, и это превращается в хаос.

— Не отдавай меня в Tencent, ладно? — Ибо просит почти жалобно — ну, хоть это-то должно быть смешно? — Я снизу быть не люблю. А сверху я там никому не упал, и член у меня по свистку не встаёт, и обманывать его тяжело — он дурак без мозга…

Сяо Чжань наконец слабо улыбается. И берёт лицо Ибо в ладони.

— И чего ты вообще заговорил об этом? — спрашивает Ибо подозрительно. — Эти уроды в твоём агентстве прямым текстом сказали, что ты должен сделать, чтобы они хоть пальцем начали шевелить в твою пользу? Так, что ли?

— Нет, — быстро отвечает Сяо Чжань, — нет. — А Ибо слышит «да», и Чжань-гэ ещё глаза отводит так, что жадный монстр внутри вскидывается и стегает себя хвостом. — У меня с ними давно уже… разногласия.

Ибо кладёт локти под голову, чтобы Сяо Чжаню удобнее было держать его вместе с его монстром.

— Можно я всё-таки позову юриста, — говорит он очень спокойно. — Я хочу, чтобы они больше никогда тебя не увидели. И чтобы ещё должны тебе остались за свою типа работу.

Сяо Чжань опять смотрит на него ужасно благодарно. И опять качает головой отрицательно.

— Оставь мне хоть немного гордости, — говорит он. — Я же не кусок золота, Бо-ди, и в суде они будут упирать на то, что я ни черта не умею и никуда не гожусь, так что применения мне не было обоснованно.

— И ничего, что факты говорят другое?

— Знаешь же, — выпрямляется Сяо Чжань. — Ещё как «чего». И как раз фактами я и хочу заниматься дальше. У агентства действительно нет полномочий мне мешать, и значит, будет мне и йогурт, и «Династия», а если к весне я опять найду, где сниматься, то буду сниматься дальше. — Он вздыхает и серьёзнеет. — Но тебе в самом деле стоит подумать про любовника с нормальными перспективами, Бо-ди.

— Вот прицепился-то, — фыркает Ван Ибо. — Всё в порядке с моим любовником. И знаешь, Чжань-гэ, — он молчит пару секунд, собираясь с мыслями; он не знает, как выразить то, что хочет, но ему открыли больное и ранимое, и теперь это вопрос доверия. — Это ведь не так работает. В нашей профессии ты либо умеешь в себя влюбить — и тогда неважно всё остальное. Либо не умеешь, и тогда — тоже неважно: хоть обложись сертификатами, что ты оперный певец, танцор балета, актёр и блогер. Я же вырос на корейском конвейере, я столько людей видел, которые годы положили на то, чтобы стать айдолами, а сами даже кому-нибудь одному толком понравиться не могли. И смотреть на них было неинтересно. Я и сам очень боюсь, что дороги назад уже нет, а вперёд я не потяну. Что из каких-нибудь задворок Хэндяня выйдешь ты, и все сердца вокруг будут твои, потому что такая у тебя природа.

— Ибо…

— Ты родился, чтобы стать айдолом, и наплевать, в каком универе тебя учили. — Сяо Чжань пытается приложить пальцы к губам Ибо, чтобы остановился. А когда тот слегка клацает зубами, заставляя его отдёрнуться — закрывает себе уши. Ибо смотрит на него и смеётся.

— Ты ещё увидишь, на что способен мой любовник, — обещает он, дерзко склоняя голову набок. Но тут Сяо Чжань вспоминает про запеканку. От первой попытки запихнуть себе в рот кусок Ибо уворачивается, а от второй — уже нет.

А ещё Чжань-гэ его обнимает.

И это кажется самым главным.

***


Сяо Чжань действительно справляется без помощи агентства. С апреля он опять три месяца будет занят на съёмках дорамы, на этот раз — в Нинбо. Ван Ибо планирует на это время перебазироваться в Шанхай. Поближе. Ему, как обычно, очень надо, и он даже уже привык.

Чжань-гэ оставляет на нём следы. Ван Ибо говорят, что он стал выразительнее и интереснее как актёр — оно и понятно, Сяо Чжань не щадит его сердца и играет с ним, как кошка с фантиком. А ещё вечно либо снимается, либо готовится к роли, и это ещё хуже, чем сниматься самому — на свою подготовку Ибо забивал, а с Чжань-гэ втягивается даже в чужую. Но Сяо Чжань тоже носит на себе его отпечатки: Ибо влезает в его тренировки и особенно — хореографию и, прости господи, растяжку; у него роман с телом Чжань-гэ, и у тела Чжань-гэ от этого другая осанка и другая пластика.

У тел всё вообще настолько честно и просто, что шеф охраны предупреждает Ван Ибо не касаться Сяо Чжаня руками, когда ведёт мимо шеренги фанатов на официально согласованную запись песни. Ибо сосредотачивается и не касается. Но что-то, очевидно, всё равно есть, потому что после записи менеджер Ибо отводит его в сторону, чтобы задать прямой вопрос. Врать Ибо не умеет, но на этот случай у него есть давно заготовленная полуправда: они с Чжань-гэ — друзья с привилегиями, скрашивающие друг другу рабочий запрет на личную жизнь. Менеджер едким шёпотом костерит его в хвост и гриву, но Ибо по глазам видит, что формулировка зашла. И разнос, на который его вызывают вечером, втрое мягче того, к чему он готов. Ибо не первый и не последний, это понятно; отсутствие у айдолов личной жизни — такая же фикция, как их идеально ровная матовая кожа. А в его случае компания в какой-то мере даже одобряет то, что Сяо Чжань — мужчина и более-менее публичная фигура. При таком раскладе они с Ибо — сообщники в идиотской авантюре, где ради ерунды оба рискуют всем; и, конечно, лучше бы её не было, этой их обоюдной дури, но можно хотя бы не опасаться удара в спину от напарника.

Ту часть правды, которая про реальный масштаб своего бедствия, Ибо скромно оставляет при себе.

И Сяо Чжаню про разнос тоже ничего не говорит. Он говорит ему другое: что всего ничего остаётся до эпичного проигрыша пари. Через неделю будет полгода, как он отдал Чжань-гэ свои ключи, и назад их не попросит, хоть ты тресни. «Ай-я-я, как же я мог так попасться? — спрашивает Сяо Чжань у космоса. — И ты, конечно, за это что-нибудь хочешь?» О, да, Ибо хочет, он ухмыляется так, что устаёт щека: он выберет для Чжань-гэ какое-нибудь невыносимо развратное бельё, и Чжань-гэ придётся его надеть, чтобы неповадно было отказываться от Ибо в следующий раз. Сяо Чжань смотрит на него немножко испуганно, но всё-таки любопытно; а потом долго думает, покусывая губы; и когда Ибо уже готов сказать, что пошутил, Чжань-гэ бросает на него острый взгляд и говорит: «Да». И Ибо думает, что за все эти выкрутасы над своим сердцем мог бы потребовать и больше.

Вечером он тратит целый час, зависая в сети над обжигающе порнографичными подвязками, чулками, ремешками и портупеями. Рассматривает даже юбки из чёрного винила. Всё это, конечно, огонь, и тело Чжань-гэ — тоже огонь, Ибо даже успевает кончить, мысленно соединяя одно с другим и самую малость помогая себе руками. Но когда ему остаётся только сделать заказ и попросить помощника за ним съездить, настроение неожиданно портится совсем, и непонятно даже, что не так. Ибо листает ремешки и портупеи снова, по кругу, но ничего не может выбрать и с каждым заходом мрачнеет больше и больше, пока не бросает всё к чертям: у него слишком много дел. На следующий день с утра повторяется та же история, и на следующий, в съёмочном перерыве — тоже. Ибо сам себя не понимает. Только чувствует: что-то не то, и затею, кажется, надо бросать.

Но пятого числа в его расписании — встреча со стилистом, подготовка к надвигающемуся ивенту Cool Cool People. Они встречаются в Chanel: концепция ни разу не менялась, в планах — красиво обыграть что-нибудь номинально женское. Ибо пробегает глазами варианты, и в голове у него включается свет.

Невыносимо развратное бельё для Чжань-гэ он покупает сам, без подставных лиц, за спиной у менеджера, отвлекшегося на важный звонок, и манекены в Шанель укоризненно смотрят ему вслед сквозь стекло. Это сорочка Miss Dior: жемчужно-белая, длинная, невесомая, из какого-то такого невъебенного шёлка и кружева, что свободных денег после этой покупки у Ибо на ближайшее время остаётся ноль. Ну, и пусть. Так надо.

Он звонит Сяо Чжаню сразу же, как только освобождается, и едет домой с гулко бьющимся сердцем и подрагивающим членом. Так торопится, что рассыпает коробки, вытаскивая из машины. В лифте член прекращает сомневаться и встаёт так, что Ибо никак не может найти ключи, и беспомощно звонит в собственную дверь, и Сяо Чжаня целует в щёку отчаянно и жарко. Чжань-гэ смотрит на него взволнованно, он наверняка готовил какой-нибудь ужин и точно не рассчитывал трахаться с порога, но, кажется, по глазам всё понимает. Он тянет ленточку с картонной коробки прямо в руках у Ибо. И открывает её.

— Бо-ди, — после секундного молчания говорит с нервным смешком. — Как-то не так я представлял себе ужасный разврат.

А у Ибо дрожат руки.

И Чжань-гэ не говорит больше ничего. Он торопливо расстёгивает свою рубашку и набрасывает сорочку через голову, и Ибо в это время на секунду даже прикрывает глаза. Белое, нежное, тонкое течёт по телу, и оно, наверное, прохладное, а он, Ибо, горячий, как в лихорадке. Сяо Чжань переступает через штаны и шагает к нему. И осторожно дотрагивается.

— Поцелуешь меня? — просит Ибо почему-то шёпотом. И Чжань-гэ целует, еле касаясь. Нерешительно пробует на вкус.

И от этого в Ибо взрывается всё. Как будто его Чжань-Чжаня никто раньше не трогал руками. И не тянул ткань с плеча, и не вёл по шее ртом, и не стискивал в объятиях. Ибо собирает шёлк вверх по бёдрам, и скольжение ладоней по голой коже кажется верхом бесстыдства. Чжань-гэ прерывисто дышит и как будто не знает, что Ибо сделает дальше.

— Я люблю тебя, — шепчет Ибо, задирая сорочку ещё чуть-чуть. — Не бойся.

Он опять в полёте. Он всегда в полёте, когда с ним Чжань-гэ. Сяо Чжань несмело кладёт ладонь ему на щёку и пытается поцеловать, и Ибо учит его, как приоткрыть рот, как впустить чужой язык, как ласкать его своим. Господи, он сейчас с ума сойдёт от жадности.

Он ведёт Чжань-гэ к спальне спиной вперёд через всю квартиру. И гладит, гладит обнажённые бёдра — просто не может остановиться. Усаживает на кровать и сдирает с себя всю одежду секунд за десять; Сяо Чжань невольно улыбается этому, как стотыщ солнц, но тут же опускает взгляд на член — и опять смотрит растерянно.

Ибо целует его соски прямо через невесомую ткань. Прихватывает кружево губами, заставляя проезжаться по самому нежному. Слушает тихие вздохи. Ничего прохладного больше нет: Чжань-гэ — тёплый, и шёлк на нём — тоже тёплый, Ибо сминает его всем собой, возвращая губы к губам, и разводит Сяо Чжаню колени.

Он кончает, едва успев вставить:
втискивается в нежное и жаркое, тугое и податливое — и срывается, а Чжань-гэ ещё и обхватывает его ногами, позволяя с каждым спазмом вжиматься чуть глубже. Он готовился, он ждал Ибо с какими-нибудь убойными чулками и огненным платьем в сетку, он сделал всё, чтобы отыметь можно было с ходу — просто время уже прошло, и мышцы собрались, им даже чуть-чуть не хватает пробы пальцами, чтобы расслабиться. Получается невыносимо тесно и сладко, а Сяо Чжань ещё пытается сжиматься и тихо ахает. Но потом, когда Ибо его отпускает — лежит в руках по-прежнему невинный и нежный. Только губы слегка припухли и блестят.

— Прости, я резинку забыл, — шепчет Ибо.

— Ничего, — тоже шепчет Чжань-гэ. — Пробовать, так всё.

И это немножко поджигает снова. Ибо переворачивает Сяо Чжаня на живот и, не раздевая, начинает целовать выступающие позвонки, и, когда добирается до задницы, у него опять стоит. И вот теперь он берёт Чжань-гэ так, чтобы распробовал действительно всё: то мелкими толчками, то размашистыми, то полностью вынимая член, то вталкивая до упора и оставаясь внутри, пока тянется поцеловать. Чжань-гэ дрожит и постанывает больше удивлённо, чем жарко, а Ибо шепчет ему на ухо разные глупости и гладит, до чего только может дотянуться — шёлк, кружево, влажную от испарины кожу. Наконец, его ладонь смыкается на члене, и Чжань-гэ начинает двигаться вместе с ним, и стонет с каждым толчком, и надолго никого из них уже не хватает.

Но Ибо всё равно мало. Он затаскивает Сяо Чжаня верхом к себе на колени, как игрушку, и пользуется правом владения по полной программе: ласкается, кусается, разглядывает вымокшее кружево во всех подробностях, водит по нему кончиком языка, задирает, гладит, дразнит — пока Сяо Чжань не заводится опять. Тогда Ибо дрочит ему, подставляя плечи, чтобы опереться, а губы — чтобы целовать. И Чжань-гэ кончает, глядя ему в глаза. А потом, когда Ибо тоже уже на самом краю — испепеляет его, вставляя член в себя, чтобы опять кончил внутри.

Ибо стягивает с него сорочку вымокшей до нитки от пота и спермы. Забрызганы даже бретельки.

— Ты как? — спрашивает шёпотом. Вытирает Чжань-гэ этим же шёлком и укладывает на подушку. А потом обнимает. Небо, как же ему сладко.

— Всё хорошо, — с закрытыми глазами отвечает Сяо Чжань. И улыбается. — Но как будто ещё немножко девственности где-то есть. Если найдёшь — будет твоя.

Ибо пока ещё ничего не может, но сразу понимает, что да. Он найдёт.

— Я думал, ты нарядишь меня, как в борделе, — говорит Чжань-гэ. — Перехотел?

— Ага, — Ибо поглаживает пальцами родинку у него на подбородке. — Выбрать не смог. И потом, я подумал: ты полгода со мной, как-то странно будет. К тому же, это было на спор, а так-то ты, по-моему, не особо обрадовался.

— Нет, я хочу, — Чжань-гэ открывает глаза и приподнимается. — Правда, хочу. Я просто сразу не понял, как настроиться. А вообще, я хочу с тобой всё. Даже то, чего не знаю.

— Значит, сделаем, — смеётся Ибо. — На ещё какую-нибудь большую серьёзную дату. Через полгода. Или лучше — через полтора.

— Бо-ди!

— У нас же будет большая серьёзная дата, Чжань-гэ?

Чжань-гэ по-детски дует губы. И Ибо сразу же понимает, где у него остался кусок невинности. И как он его сейчас отберёт.

А платье в сетку он мысленно вносит в планы на праздник Циси. Это и не так далеко, как он пригрозил, и не так близко, чтобы не успеть потомиться, и у Чжань-гэ как раз уже кончится «Континент», а у Ибо — скейтерское шоу, и это будет лето, они смогут выкроить не меньше недели вместе. Ну и потом, само по себе хорошо, что Циси — сразу про любовь. Лишние смыслы никуда не напросятся и ничего не испортят.

Правильно ведь?

***


— Ты со мной! — пишет Ибо Сяо Чжаню. И сбрасывает рабочий график на месяц: он такой общий, каким ещё ни разу не был. В поддержку их дорамы, наконец выходящей в трансляцию, им согласовали целую кучу совместных интервью, а ещё два фанмитинга, развлекательное мероприятие с сотрудниками Sina в их центральном офисе, поход на Happy Camp с большой актёрской компанией, и вот теперь — самое главное: Ибо добился разрешения взять Сяо Чжаня с собой на юбилейный выпуск шоу «Day Day Up». Хорошо, что Чжань-гэ просто на всё согласен и ни о чём не спрашивает, потому что Ибо трудно выразить, насколько это важно. Это личное, дорама тут, вообще-то — всего лишь хороший повод, да и юбилей — тоже. А правда в том, что Ибо ужасно хочется привести Чжань-гэ в студию и встать рядом: «Смотрите, кто у меня есть!» Продвинуть его своим шоу не украдкой, как было на «Produce 101», а открыто и с удовольствием. И познакомить со всеми своими — ничего крамольного, он, конечно, никому не скажет, но им и не понадобится: они всё прошлое лето расспрашивали, под каким таким счастливым порошком Ибо прилетает со съёмок, пока однажды он не прилетел в слезах.

— Да, мой капитан, — отвечает Сяо Чжань.

И всё, это последний этап затянувшихся многосторонних переговоров. Менеджер Ибо, конечно, сразу послал его в задницу и держал оборону две недели — но Ибо ведь налегал не один, он заранее заручился поддержкой режиссёрской группы «Day Day Up» и правильно настроил студию, выпускающую дораму. Общим фронтом они своего добились. Менеджер только что написал Ибо прямым текстом: можешь дать мне слово, что не спалишься? а себе — что не пожалеешь об этом, когда вы с грохотом расстанетесь? — И да. Ибо пообещал ему всё.


***


— Может, помнишь, у меня был любовник без перспектив? — Ибо пытается шутить. Они валяются в постели в одноместном номере отеля в Уси. В окне — ночь, внутри — сытая тишина, постель пахнет сексом и Сяо Чжанем, Ибо дышит и не может надышаться. Он открывает рейтинг популярности актёров дорам и поворачивает телефон к Чжань-гэ. — А я ещё с ума по нему сходил и доказывал тебе, что это не его потолок?

Рейтинг Чжань-гэ топовый. Но тот даже не смотрит на экран. Он склоняется к губам Ибо и целует его, целует, целует.

— Хорошо, что ты недолго с ним был, — говорит он.

Дорама, как выяснилось, не нуждалась в поддержке. Она сама поддержала их обоих, у неё звериный рейтинг на Доубане, бешеное количество просмотров на Tencent и какие-то невменяемые миллионы юаней прибыли за разблокировку последних серий. Имя Ван Ибо всё лето не выходит из топа горячего поиска, у него огромный прирост по хэштегам, по числу подписчиков и по влиянию на продажи товаров. Большие рекламные контракты теперь ищут его сами. Это успех. Он выстрелил, он прорвался, теперь надо поймать волну и встать. Но это — ничто по сравнению с тем, как выстрелил Чжань-гэ.

Так взрываются сверхновые. Сяо Чжань прошёл на первое место звёздного топа меньше, чем за месяц, с полного нуля. Ещё вчера в его фандоме было тыщ десять человек по всему Китаю, и то — считая маму с бабушкой. А теперь о нём пишут, как о феномене, он появился, как будто из ниоткуда — человек совершенно невозможной и очень естественной красоты, впечатляюще талантливый актёр, интересный певец, трудолюбивый и скромный выходец из самого большого рабочего города. Его хотят видеть везде, на всех экранах и во всех изданиях, а он ещё и успел наработать за годы безвестности немало того, что можно показать: осенью с ним выходит фильм, а из новых дорам одна готова, одна отснята и одна подписана в производство. Все четыре проекта бьют рекорды в списках зрительских ожиданий. А доходами от рекламы за одно это лето можно нормально подстраховаться от нехватки работы года на три.

Сяо Чжань и есть феномен. Ван Ибо просто повезло первым найти его на задворках декораций в Хэндяне, вот и всё. И у Ибо ноет сердце. Ничего масштабно полезного для Чжань-гэ он больше не предложит, потому что уже не по силам. А без этого чувствует себя беспомощным. И беззащитным.

— У меня для тебя кое-что есть, — говорит Чжань-гэ. И нежно улыбается, напоследок тронув припухшие губы Ибо пальцами.

Ибо ошарашенно замирает, когда Сяо Чжань склоняется и осторожно достаёт из-под кровати подарок: коллекционный скейт стоимостью с половину хорошего мотоцикла. Всё внутри холодеет, Ибо так не хочет, ему вполне хватит дорогущей безделушки на шею, которую Сяо Чжань подарил ему вроде бы и не так давно, но ещё по уши в долгах — вот она нравится Ибо просто без меры, а это… это… Но Сяо Чжань совершенно не понимает его отчаяния, он светится и целует Ибо снова и снова, упрашивая глазами, упрашивая улыбкой, и противиться новым обстоятельствам действительно бесполезно. Они просто есть, и точка.

Чжань-гэ находит имя Ибо на соседней строчке топа. И, пристраивая голову ему на плечо, говорит, что вот, наконец-то стал ближе.

Небо, какой же глупый.

Но то, что ему это важно, немножко скрашивает Ибо его обиду и растерянность.

***


Среди новых обстоятельств есть ещё плотный, как БДСМ-простыня, график работы Сяо Чжаня. Он снимается в Абу-Даби и едет моделью от дома Гуччи на Неделю моды; он прилетает на премьеру «Нефритовой династии» прямо со съёмок новой дорамы и сразу же улетает обратно; он подписывается на новое вокальное шоу и несколько масштабных фотосессий для глянца; он даже отзывает судебный иск к своему горе-агентству и объявляет о создании собственной студии. С какой же нежностью и тоской Ван Ибо вспоминает его свободное расписание. Ну, хотя бы от съёмок до съёмок. Теперь оно в прошлом, а в свете того, что график Ибо тоже рассчитан на пот и кровь, это значит, что у них с Чжань-гэ больше нет времени быть вместе. Они видятся урывками два-три раза в месяц. И звонят друг другу по видеосвязи поздними ночами.

Ещё из новенького есть безумное количество сасэнов. И столько же — чёрных фотографов. И жучки в машинах, и подкуп персонала в гостиницах, и угроза физической безопасности. Охрана теперь сопровождает обоих от двери до двери, а за спинами телохранителей из каждых кустов всё равно кто-то следит. И хорошо, если с камерой, а не ножницами. Особенно трудно перестраиваться Сяо Чжаню — у него нет такой профессиональной команды, как у Ибо. Однажды ночью он пишет, что не может попасть в отель, который осаждают расторможенные фанаты, и Ибо просит свою охрану за любые деньги отправить к нему кого-нибудь на машине. В следующий раз толпа блокирует Чжань-гэ в аэропорту, едва не срывая посадку на рейс, а в следующий — кто-то и вовсе отменяет его регистрацию после долгих махинаций с местами в салоне, и Сяо Чжань остаётся в зоне вылета один. Ибо за него банально очень боится.

А ещё есть данмей-фандом, который ведёт свою собственную охоту — на каждый проблеск их близости. На каждый вопросительный взгляд на сцене, на каждый ободряющий жест и даже поворот головы. Читает слова по губам, сличает расписания по минутам и выслеживает каждую возможную точку пересечения.

Ибо пропускает момент, когда всего этого становится слишком много. Он до последнего надеется, что это — временные трудности. И что они ничего не изменят.

Но меняется всё.

В августе Чжань-гэ перестаёт ночевать у него дома. Больше этот номер не проходит из-за постоянной слежки — и нет смысла даже пересекать в Пекине рабочие графики. Легче и безопаснее встретиться в каком угодно отеле Шанхая или Уси.

В сентябре Ибо собирает и передаёт Чжань-гэ его вещи. Беда приходит, откуда не ждали: кто-то в сети замечает очевидное сходство джинсовой рванины на их фотографиях, сделанных в разное время. И едва фанаты начинают копаться, как из бездонных бездн начинают угрожающе всплывать одинаковые спортивные штаны, дизайнерская рубашка, худи, свитера одной марки, и невозможно уже вспомнить, какие ещё тряпки они могли засветить за целый год, пока на Сяо Чжаня никто не смотрел. В Ибо как будто умирает что-то, пока он методично вытряхивает вещи Чжань-гэ из своих шкафов. В этом есть что-то невыносимое. А сделать ничего нельзя.

В октябре Сяо Чжань возвращает Ибо те самые ключи: он боится оставлять их у себя, потому что в очередном отеле в его дорожной сумке, кажется, кто-то порылся.

А в ноябре приходится сменить и саму квартиру.

И всё.

Эти этапы их близости — в прошлом. А что приходит им на смену, Ван Ибо не совсем понимает.

Иногда кажется: одни только хэштэги в вейбо и совместно выигранные награды.

***


— Привет, — говорит Сяо Чжань с экрана. — Я тебя разбудил?

— Ты чего, — Ибо запрещает себе улыбаться, но из этого всё равно ничего не получается. — Рано ведь ещё. Ну, в смысле — кто помоложе, тем рано.

— Просто ты обычно мне звонил. А тут тишина.

— Может, я лежу с телефоном и мучаюсь, — ухмыляется Ибо. — Может, меня терзает вопрос: вспомнишь ли ты обо мне, если я сам тебе не позвоню? Или даже надеяться глупо?

— А ещё, может, ты сидишь в баре со своими новыми коллегами? — парирует Чжань-гэ.

— Нет-нет. Вот мой номер, а вот я: лежу смирно и ни с кем никуда не хочу. — Ибо обводит камерой комнату с лаконичными бежевыми шторами, осенняя ночь в окне грязно-розовая от мутного городского света, взгляд у луны — немного больной.

— Как же так? — недоверчиво прищуривается Чжань-гэ. — Они-то наверняка очень хотят с тобой.

— Про это я ничего не знаю. В моём сердце — только работа.

— И всё?

— Она одна меня любит в ответ.

— И громадный кровоподтёк у тебя на руке тоже от неё?

— Этот? — Ибо поднимает к экрану предплечье. — А, это коллеги тянули в бар. Я шучу. Об стол рассадил, когда крутили на лонже.

— На столе?

— Не надо, Чжань-гэ, — качает головой Ибо. — Я же знаю, что на самом деле тебе всё равно.

— Мне совсем не всё равно. Но ты рассказывай, рассказывай ещё.

— Что рассказывать? Вот этот — об дверь, а этот, жёлтый — ещё с той недели остался, я даже не понял, где ударился. И вот ещё ссадина есть — она вообще смешная, сам себя ножнами в пируэте зацепил. У меня тут вся трагическая история полётов. Этот Се Юнь не носит наручей, придурок.

— Я бы дал тебе свои, Бо-ди. Если бы снимался в сянься-дораме. Но ты переводишь тему: так что там было на столе?

— Зачем Чжань-гэ дразнит меня? — надувает губы Ибо. — Я очень хорошо себя веду. Так хорошо, что заслужил подарок аж два раза. А ты хочешь уличить меня не знаю в чём, чтобы… чтобы не знаю что. Не приезжать ко мне ещё неделю, вот что.

— Просто ты слишком красивый, — мягко говорит Сяо Чжань. — И наверняка ведёшь себя плохо. И какой же подарок ты хочешь?

— Не буду говорить. Чжань-гэ всё равно не сделает.

— Жаль.

— Эй.

— Очень жаль.

— Чжань-гэ! Ты должен пообещать, и тогда я скажу!

— Вообще-то, ты меня совсем не убедил.

— Я хочу, чтобы ты снял рубашку! И штаны тоже. Вдруг у тебя вся шея в синяках и все бёдра, а отчитываюсь я! Как ты хочешь, чтобы я тебя убеждал?

— Ты серьёзно?

— Ну, пожалуйста!

— Тогда — с тебя рассказ про сегодняшний день, — Сяо Чжань хлопает ладонью по постели перед своим телефоном. — Особенно про трюки, которые ты выделываешь на столе. И вообще. А я раздеваюсь, но имей в виду: если у тебя концы с концами не сойдутся — остановлюсь.

— Да, да, давай! — облизывает пересохшие губы Ибо. Устраивается поудобнее и смотрит: Сяо Чжань откидывает в сторону подушку и пристраивает телефон к изголовью кровати. Потом переворачивается перед ним на живот. Потом расстёгивает пуговицу на манжете рукава и вопросительно глядит в камеру.

Ибо как-то судорожно сглатывает.

И начинает.

Сначала — про свои долгие крученые перелёты на удочке: Чжань-гэ, должно быть, не помнит, что Ибо выполняет их сам («Помню», — перебивает тот, берясь за вторую манжету), а они в этой дораме сложнее всех, что приходилось делать раньше. Да ещё выполняются в помещении среди реквизита. Чжань-гэ не найдёт времени посмотреть даже трейлер («Найду», — обещает тот в опрокинутом изображении, перекатившись на спину и расстёгивая пуговицы), но может поверить на слово: если Ван Ибо всё это выдержит, то сможет смело начинать карьеру дублёра трюковых сцен. Когда Чжань-гэ тянет с плеч рубашку, Ибо переходит к коллегам. Он до сих пор не нашёл общего языка со своей напарницей, и, наверное, этого уже никогда не случится. Он чувствует, что чем-то сильно её раздражает: может, возрастом, или образом жизни, а иногда вообще кажется, что она недовольна всеми мужчинами на свете. («Ты ей точно не нравишься?» — запрокидывает Чжань-гэ голову, чтобы посмотреть в камеру снизу вверх. Он даёт себя рассматривать, он подставляет взгляду шею, на которой, к счастью, действительно нет никаких следов — но Ибо видит, где их нужно оставить, он уже знает, куда в следующий раз укусит, а куда присосётся). Про что он там говорил? Про Лиин, серьёзно?.. Да, она возвращается после долгого перерыва и из-за этого постоянно испытывает перенапряжение, а окружающих подталкивает к роли должников и саботажников: как будто в их руках успех её возвращения на экраны, а они то и дело собираются подвести. Ибо постоянно думает о Чжань-гэ: тот ведь тоже работал с ним в критический для карьеры момент, над своей первой главной ролью. Но Ибо этого даже не чувствовал. Чжань-гэ был лучше всех, и с ним было лучше всех, никакого нажима, никакого давления. Ну, кроме, конечно, давления в штанах: там-то с утра до ночи было так тесно, будто они каждую минуту на площадке были заняты бесконтактным сексом. Иногда Ибо даже приходилось передёрнуть где-нибудь по-быстрому, да простит его Чжань-гэ; и прямо сейчас, кстати, придётся прощать ещё раз, потому что Ибо делает то же самое. (Пока он говорит это, Сяо Чжань стягивает штаны с бельём и с таким стоном высвобождает стояк, что голова на секунду отключается). Он ужасно скучает и так же ужасно ревнует, его мысли возвращаются к Чжань-гэ по любому поводу, и даже Се Юнь, кажется, получится похожим не столько на Ибо, сколько на Сяо Чжаня. Только он, в отличие от Чжань-гэ, по-настоящему искренний и честный. Он не лукавил бы, не дразнился и не заставлял бы просить себя погладить собственный член, если бы словил такой стояк.

Сяо Чжань выдыхает так прерывисто, что у Ибо пальцы непроизвольно сжимаются под головкой.

— Но он бы тогда и послушаться не мог, если б его попросили, — говорит Чжань-гэ почти шёпотом, и глаза у него совсем чёрные.

— Тогда я прошу, — отвечает Ибо.

И Сяо Чжань слушается.

***


— Не бросай меня, ладно? — сонно шепчет он, не открывая глаз. — Хотя бы не сейчас.

Ибо завязывает презерватив и тянется за полотенцем. Стоит глубокая ночь, позади — девятичасовая церемония Tencent Starlight: оба награждены, да ещё и вместе, оба без приключений выступили, было алое море света в зале для Чжань-гэ и зелёное — для Ибо, а потом ночная дорога порознь и гостиничный номер на двоих. Утром им опять придётся улетать, они записываются для новогодних шоу в разных городах и для разных каналов. А прямо сейчас, после оргазма, Чжань-гэ просто отключается.

— У меня только один вопрос, — говорит Ибо. — Не сейчас-то почему?

— Сейчас я люблю тебя до потери пульса, — бормочет Чжань-гэ неразборчиво. — Я от этого просто умру.

И Ибо укладывается рядом, прижимая его к себе.

Всё остальное он выясняет утром, за завтраком. Нет, Чжань-гэ не переспал ни с кем в своём Уси. И его не требует в койку гендиректор Tencent Video. И не заманивает руководитель азиатского представительства Estée, для которой Сяо Чжань поставил мировой рекорд прироста продаж в пять миллионов долларов за минуту.

Но он не может поехать с Ибо в горнолыжный отпуск. Потому что прямо вчера ему предложили невозможно крутую съёмку в фантасмагорических декорациях для Bazaar. И она попадает на второй день их трёхдневного отпуска. Так что ему нужно выбирать.

Ибо отворачивается от него и молчит.

— Прости меня, — Сяо Чжань сидит напротив, виновато опустив глаза. — Я не знаю, как буду заслуживать твоё прощение, но пожалуйста. Это первый и последний раз. Я сделаю всё, что захочешь.

Ван Ибо с тяжким вздохом трёт лицо ладонью.

— Я помню, Бо-ди, мы договаривались ещё летом. И я пойму, если ты меня со всем этим выставишь за дверь, просто… Bazaar делает под это спецвыпуск и даже отзывает фотографа с другого проекта. Никогда больше не будет такого шанса. И… я же не могу сказать им настоящую причину. Получится, я отказываюсь из-за того, что у меня отпуск, и его нельзя сдвинуть на два дня.

Да, этого никто не поймёт.

И да. Ибо ради такого тоже много чего бы отложил.

— Ну, меня ты на два дня точно не сдвинешь, — выпрямляется он. — У меня их нет. А тебе, конечно, нет никакого смысла ехать ко мне после съёмки. Я отменю твой билет. Будем считать, что сноубордиста из тебя не вышло.

— Ван Ибо, — поднимает на него глаза Сяо Чжань. — Ты пошлёшь меня? Уже послал?

— Из-за отпуска? — дёргает плечом Ибо.

— Из-за всего, — угадывает Сяо Чжань. — Разлюбишь меня, а себе возьмёшь кого-то, кто ради трёх дней с тобой откажется от чего угодно.

— А Чжань-гэ правда есть до этого дело? — не выдерживает Ибо. — Он что, отменит съёмку, если я скажу «да»?

Сяо Чжань сползает с кровати на пол. Приваливается лбом к колену Ибо и как-то несчастно закрывает глаза. «Не трогай меня!» — вспыхивает у Ибо внутри. Он поссорится с Чжань-гэ по-настоящему, если тот вздумает хвататься за член: во-первых, это нечестно — а во-вторых, кем он его считает, чтобы вот так решать проблемы?

Но Сяо Чжань даже не пытается.

— Ну, давай я откажусь, — хрипло говорит он после долгого молчания. — Наверно, я правда потерял берега. Прости.

Он, не глядя, поднимает руку — нашарить телефон на кровати, и Ибо хватает её.

— Чжань-гэ! — шепчет сердито. — Ну как ты откажешься? И когда они ещё тебе такое предложат? Я уже всё решил. Проси, чтобы снимала Чэнь Мань. Раз уж ты отпуск из-за них прервал.

— Ты всё-таки хочешь бросить меня? — подозрительно смотрит Сяо Чжань одним глазом.

— Да уж лучше я тебя, — вскидывает подбородок Ибо. — Чем ты меня. За то, что заставил упустить такой шанс.

— Ван Ибо! — поднимает лицо Чжань-гэ. — Пожалуйста, давай никто не будет никого бросать! Я не поеду к родителям на праздничной неделе и буду выполнять все твои желания! Я отменю, что бы у меня ни было, как только у тебя будет пробел в расписании! Я придумаю, куда нам поехать вместе. Можно даже с лыжами: хоть в Японию, хоть в Россию, хоть в шенгенскую зону!

— Поздно, — выразительно зыркает Ибо. — Я уже никогда не забуду, что съёмки ты любишь больше, чем лыжи. И меня. А ещё ты снова врёшь.

— Ну, бросай тогда, — убито вздыхает Чжань-гэ, — раз я не нужен тебе такой.

И Ибо берёт его обеими руками за горло. И трясёт, как будто хочет оторвать голову. А потом, когда Сяо Чжань высовывает язык и закатывает глаза, изображая смерть — милосердно делает ему искусственное дыхание рот в рот. А потом ещё непрямой массаж сердца через штаны.

— Я серьёзно, — говорит Ибо на прощание. — Ты давал слово быть моим, помнишь?

— Помню, — смотрит на него Чжань-гэ. — Очень опрометчиво было не взять с тебя ответного обещания.

Ибо целую секунду довольно ухмыляется. И тут же серьёзнеет снова.

— Какая разница, если мы встречаемся только два раза в месяц на пару часов. А вся остальная жизнь проходит в других делах с другими людьми. Честнее сказать, что мы давно не вместе. И так не пойдёт, Чжань-гэ.

Сяо Чжань заматывается шарфом по самые очки.

— Это ненадолго, Бо-ди, я обещаю, — говорит он. — Моей популярности не на чем держаться: сейчас интерес спадёт, зажжётся чья-то другая звезда, и я вернусь к тому, что было. Всё станет, как раньше. Если, конечно, я всё ещё буду нужен тебе.

— А вдруг надолго? — Ибо укладывает его шарф поаккуратнее, чтобы не лез в глаза. — Ты самый настоящий айдол, я тебе уже рассказывал. Те, кто тебя любят, никогда не перестанут.

— Если так, — хмурится Чжань-гэ, — то я всё равно рассчитываю сбавить обороты сам. Максимально заявить о себе сейчас, пока это возможно, а спустя время отойти в тень и просто сниматься, без всей этой шумихи, без рекламы, без шоу. Рисовать в вейбо и, может быть, иногда записывать новые песни. Так что, Бо-ди? Есть у меня шанс всё ещё быть с тобой к тому времени?

— А это всё-таки когда? — не удерживается Ибо. — Как у твоей любимой Стефани Сан? В тридцать лет?

— Ван Ибо, — глаза Сяо Чжаня над шарфом вспыхивают улыбкой. — Это для тебя тридцать лет — жесть. А у меня они вот — раз, два, и уже.

— То есть, ещё несколько лет, — говорит Ибо, насупившись. — Долго, Чжань-гэ. Очень долго. Мне ужасно тебя мало, и… и… ты бы знал. Иди уже, а то взмокнешь в одежде.

Но Чжань-гэ не идёт, он дёргает вниз свой шарф и порывисто целует Ибо в губы — короткими, горячими, частыми касаниями. И то ли обещает что-то шёпотом прямо в рот, то ли о чем-то упрашивает. Ибо выталкивает его за дверь к охране, ответив напоследок жадно и требовательно, как Сяо Чжань любит: чтобы у того точно встало всё, что должно. Чтобы мучился в дороге. Чтобы думал о нём.

Он хочет сказать, что будет ждать Чжань-гэ сколько угодно. Но это слабость.

И это неправда.

***


— Тебе больше нельзя так неосторожно вести себя с ним на людях, — говорит ему менеджер по пути в аэропорт. — Можешь считать это приказом агентства. Ясно?

— Будет сделано, — немного оторопело отвечает Ибо. — А что не так?

— Вот, — протягивают ему телефон. — Сам посмотри.

Ибо смотрит. На экране — вейбо, посты по тэгу #BJYX. Фрагменты вчерашней церемонии: вот они с Сяо Чжанем сидят в зале перед выходом на сцену, а вот — бок о бок стоят с наградами в руках. Но они не сами так сели и не сами вышли — так распорядились организаторы шоу.

— Я его даже не трогал, — говорит Ибо вопросительно.

— Не трогал, — резко пожимает плечами менеджер. — Но всем было видно, какого труда тебе это стоило. Ты смотришь на него, как воспитанный щенок на пакет с сосисками: так и сожрал бы, но пока нельзя. Это очень опасно.

Ибо хмурится.

— Я думал, это… ну, вписывается? Нас со времён UNIQ учили продавать такие вещи?

— Этой прибыли с тебя уже хватит, напродавался, — отрезает менеджер. — Дальше заходить нельзя. И не путай тёплое с мягким: вас учили сколько угодно намекать на фантазии. А реальные отношения надо скрывать, отрицать и бояться выдать, понятно? Знаешь, как вот это всё рванет, если персонал отеля захочет выложить чек на завтрак для двоих в твой номер, когда вы с Сяо Чжанем оба останавливались у них на ночь? И можно не объяснять, к каким чертям тогда покатится твоя с третьей попытки взлетевшая карьера?

Ибо опускает глаза. На экране он в самом деле не делает ничего такого: только улыбается до ушей, когда Чжань-гэ пробирается у него за спиной. А потом каждые две минуты находит, что смешного ему пошептать, когда они сидят рядом. А потом не сводит с него глаз, пока стоит на сцене.

— А может, и до доказательств не дойдёт, — припечатывает менеджер. — Достаточно, если геем тебя будут считать голословно, зато все. Тебя вышвырнет профессиональная среда, ты перестанешь быть интересен подавляющей части своих фанатов. И даже из тех безумцев, кто сейчас шипперит вас двоих через дробь в одной постели — даже из них пятьдесят процентов перейдут к разочарованию и отвращению. Потому что для них это такая игра, а игрушки должны оставаться чистыми. Тебе понятно?

— Да, лаоши, — быстро кивает Ибо.

Он думает о Чжань-гэ, которого это тоже напрямую касается.

— Надо сделать несколько шагов назад, — веско говорит менеджер. — С сегодняшнего дня ты прекращаешь контактировать с ним на любых ивентах, где вы окажетесь вместе. И прекращаешь вспоминать о нём в интервью. И ради всего святого, таращиться на него тоже прекращаешь! Агентство запустит слухи об отношениях с девушкой, твоё дело — сдержанно отрицать. Если нового топлива для сплетен ты не подкинешь, то всё, что уже наделал, постфактум впишется в фансервис.

— Не подкину, — подтверждает Ибо.

— Я могу надеяться, что и реальные отношения с ним ты сведёшь к минимуму?

— Конечно, лаоши, — говорит Ибо. И натыкается на острый и недоверчивый взгляд.

— Ты лжёшь? — спрашивает менеджер после паузы. — Или что-то случилось?

— Они сами… свелись, — уклончиво отвечает Ибо. — Я не хочу об этом.

— Это проблема? — осторожно уточняет менеджер, помолчав ещё.

— Не думаю.

Ибо возвращает телефон и отворачивается к окну.

***


Он больше не звонит Сяо Чжаню и не пишет. Ни в январе, ни в феврале. Не отвечает на звонки весь первый день тишины, когда Чжань-гэ пытается выйти на связь. А потом тот понимает и перестаёт пытаться.

Ну, то есть, как перестаёт. Он пишет ему в вичат. Весь январь и весь февраль: утром, днём, вечером, иногда — ночью. Сначала Ибо не собирается открывать его сообщения и читает только превью с заблокированного экрана. Но это быстро проходит: Чжань-гэ ничего не выясняет. И не просит. И не обижается. Он шлёт Ибо как будто бы чепуху и как будто бы просто так: нарисованные приключения цзунцзы на ножках, мемы и смешные фото. Позже добавляется и текст, но это снова смешно и чаще всего неприлично, Ибо совсем забыл, что Сяо Чжань — блогер и что из-за цензуры он копил в себе непристойную ржачную хрень годами. А теперь она, похоже, вся для Ибо; а он, похоже, так ничего для себя и не закончил. Он так её ждёт. Он так её любит. Он так скучает и сердится, когда Чжань-гэ слишком долго молчит. И так отчаянно спотыкается на каждом: «Спокойной ночи, Ван Ибо», — когда раз за разом старается себя убедить, что всё это адресовано не ему, а как бы в космос.

Кроме «спокойных ночей» Сяо Чжань пишет, что скучает. Иногда в ворохе мемов отправляет что-нибудь нежное. А однажды ночью присылает себя — тоже в виде мема, с подписью «я на работе/я дома»: изящным, как статуэтка египетской кошки, в тотал блэк аутфите на фестивале китайской литературы — и растрёпанным, мокрым после душа, в полосатой пижаме на кровати. Над этой полосатой Ибо через десять секунд кончает. А ещё через минуту, наскоро умывшись в ванной, повторяет снова.

Чжань-гэ просто хочет остаться друзьями, напоминает он себе сурово. Чжань-гэ не заслуживает ответа. Ибо и не отвечает, хотя из-за карантина уже месяц зависает на паузе: только и делает, что тренируется, танцует и рубится в игры. Можно было бы и поговорить, и увидеться.

Но не нужно. Потому что Сяо Чжань сам променял Ибо на фестивали, скетч-комы, шоу — и никакие мемы этого не исправят. И своим непробиваемым молчанием Ибо лечит уязвлённую гордость: ему очень нравится, что в его мире теперь есть Сяо Чжань, который хочет писать ему ещё и ещё, а у Сяо Чжаня нет и не будет Ван Ибо, который хотел бы ответить.

Всё по-честному.

***


А потом Чжань-гэ исчезает из эфира — как-то внезапно и насовсем. Ибо милостиво отмеряет ему сутки, чтобы появиться снова, но выдерживает всего несколько часов. У него слишком дерьмовое предчувствие.

Или не предчувствие. Возможно, он уже мельком видел в вейбо какие-то мутные тэги, просто значения этому не придал. А теперь они в топе, и, начав просматривать посты, Ибо холодеет. Удивительно, как выдерживает сердце. Потому что первые три подряд оказываются о том, что Чжань-гэ умер. Спасибо, хоть все три раза — при разных обстоятельствах. Остальное Ибо закрывает после первого беглого взгляда: где-то жгут фото, где-то расчленяют ростовые картонные фигуры, где-то проклинают словами вместе с отцом и матерью.

Он звонит помощнице, которая занимается всеми фандомными вопросами в интернете. За Чжань-гэ она прицельно не следит, но что случилось, знает почти поминутно, и Ибо сразу просит собрать и записать ему всю хронологию катастрофы — потому что у Чжань-гэ такого человека нет, и информацией в нужном объёме он точно не владеет. От его студии до сих пор нет адекватной реакции на то, что происходит. И даже судя по переписке с Ибо, он отстаёт от событий на сутки.

Потом он набирает номер Чжань-гэ, чтобы закономерно узнать, что тот отключён. Не отвечает, вдобавок, ни один из сотрудников его студии и ни один личный помощник. Трубку берёт только телохранитель, и то — лишь когда ему звонит Янь-гэ. Сяо Чжаня даже нет в Пекине: он у родителей, у него сегодня умер дед, и семья занята похоронами. Это официальная информация, разрешённая к выдаче. Больше он ничего не скажет.

Следующие два дня Ибо просто разрывает. Ему страшно за Чжань-гэ, страшно за себя, он не знает, что должен сделать и что может, а ещё он виноват, и Сяо Чжань правильно делает, что ему не перезванивает. Зато звонит Ду Хуа, основательница и директор агентства Ибо. Она хочет убедиться, что Ибо понимает всю серьёзность происходящего и не собирается наделать глупостей. Теперь уже можно забыть о том, что был такой актёр и певец — Сяо Чжань. Но не всё так просто, как кажется. Блокировка сайта AO3 назревала давно, и обвинить в ней фанатов Сяо Чжаня, а потом и его самого выставить крайним за то, что не помешал — это очень тонкий и грамотный ход. Сяо Чжань слишком высоко взлетел в прошлом году и слишком много рекламных контрактов собрал. Но хуже того — он дискредитировал саму систему агентств, продвигающих артистов на рынке шоу-бизнеса. Ясно было, что его звезду закатят. А Ибо не помешает вспомнить, что он-то ещё популярнее Сяо Чжаня и контрактов у него за год собралось ещё больше, и в пресловутом фике, от которого начали раскручивать мясорубку, его имя тоже было. Легче лёгкого утопить его за компанию, и нет, Ду Хуа этого не допустит — не зря же она много лет соблюдала все гласные и негласные правила системы, так что из денег, которые отчислял ей Ибо, в её кармане не оставалась даже пятая часть — но он должен понимать, что любое слово в публичную поддержку этого несчастного перечеркнёт все её усилия. Он понимает?..

И ещё. Ясно ли ему, как легко сейчас Сяо Чжаню подставить его? Просто потому, что он может?

На первое Ибо отвечает однозначным «да». Он не планирует публичных высказываний ни в каком виде и даст обещание, если надо.

А на второе — извиняется. Он не может продолжать разговор, потому что ему звонит отец, а отец никогда не звонит просто так.

Хотя это давно уже неправда. У него всего лишь нет сил слушать такое про Чжань-гэ. Он и верить не хочет, и крыть — нечем, и что делать — непонятно.

Но отец ему действительно звонит. Как чувствует. Пару минут отвечает на вопросы о домашних, пару минут рассказывает про дела — он управляет всеми накоплениями Ибо, вложенными в три инвестиционных компании с отцом пополам — а потом как-то странно откашливается. И говорит: тот твой друг, Сяо Чжань — ему ведь нужен хороший юрист. И, может, даже не один.

И Ибо наконец хоть кому-то выкладывает то, что его мучает. Он не рассказывал отцу всей правды, не рассказывает и теперь. Но хотя бы — то, как два месяца назад он оборвал дружбу, всё это время вёл себя по-свински, и теперь на него, кажется, обижены и даже трубку не берут, а тут ещё Ду Хуа… Отец слушает молча. А потом говорит: обижаются только на близких. И ещё: ты будешь мучиться, если не попросишь прощения, и особенно стыдно будет за мысли о возможной подставе. И ещё: рисковать деньгами — безопаснее, чем правом себя уважать.

И Ибо успокаивается.

***


Он прикидывает, что Чжань-гэ вернётся через день после похорон. Не раньше, потому что матери нужна поддержка, и не позже, потому что собственные плачевные дела требуют внимания и присутствия в Пекине. Вот так Ибо к нему и едет: на пятый день скандала, поздним вечером, ориентируясь на расписание чунцинских рейсов. Долго ждёт на улице, пока кто-нибудь из жильцов случайным образом впустит его в подъезд; уже поздно, с неба накрапывает, мелкая морось рассеивает свет фонарей. Ибо стягивает капюшон худи, терпеливо названивая в дверь Чжань-гэ. И с замиранием сердца просит помощи у дождя, у света, у неба и ночи.

Сяо Чжань открывает не сразу. И в растерянности спрашивает, что Ибо нужно. И рад бы был не впускать, только не выходит: он невыспавшийся, уставший и путается в словах, а Ибо прямо с порога говорит, что виноват. И протискивается мимо Чжань-гэ в прихожую. И помогает ему сесть. И обнимает колени:

— Чжань-гэ может ругаться, как захочет, но я не уйду. Он написал мне столько посланий. Не может быть, что ему совсем наплевать.

— Ван Ибо! — Сяо Чжань морщится и пытается отмахнуться. Он изжелта-бледный, под глазами — тёмные круги, а уголки губ — такие суровые и горькие, каких Ибо еще ни разу у него не видел. — Так нельзя, это просто бессовестно.

— Чжань-гэ любил меня таким, без совести, — поднимает глаза Ибо. — Неужели он не помнит?

— Перестань.

— Я не могу. Не хочу, чтобы Чжань-гэ меня забывал.

— Почему это должно меня волновать?

— Потому что Чжань-гэ два месяца писал мне. Он хотел, чтобы я не забывал его. И я не забыл. Я пытался его разлюбить и не смог. А теперь не смогу отпустить.

Ибо прижимается ближе, вклиниваясь между колен, и обхватывает Чжань-гэ по-настоящему. Приникает всем телом и дышит, уткнувшись в грудь и закрыв глаза.

У Сяо Чжаня кольцо на цепочке под футболкой. Ибо его чувствует. А ещё чувствует руки — они осторожно ерошат ему волосы на затылке.

— Ты поздно пришёл, Бо-ди, — говорит Чжань-гэ чуть мягче. — Теперь всё изменилось. Для нас уже ничего не возможно.

— Если Чжань-гэ ещё любит меня, то не поздно. — Ибо слегка отодвигается и заглядывает в лицо. — Чжань-гэ должен сказать мне, что не любит. Иначе я буду считать, что да.

— А что тогда будет? — едва заметно улыбается Сяо Чжань.

— Тогда я приехал за тобой. Не надо, чтобы ты был здесь один. Без охраны и… вообще.

— Бо-ди, — Чжань-гэ гладит Ибо по щеке. — Я в порядке.

— Ну, тогда я — нет. Не надо, чтобы я был там один. Без тебя. Соглашайся, пожалуйста? У меня дома даже есть ужин.

— У тебя дома даже есть ты, — Сяо Чжань улыбается самой ласковой улыбкой на свете. И сразу же грустнеет. — Ибо, этого никто не позволит. Нельзя, чтобы ты виделся со мной. Оставайся до утра, если хочешь, у меня духу не хватит просить, чтобы ты ушёл. Но завтра — придётся.

— Завтра мы начнём с того, что позвоним юристу, — по-детски мотает головой Ибо. — Чжань-гэ, ты не избавишься от меня. Я понимаю, что ты этому, может, и не рад, и вообще сейчас не время — но ничего не поделаешь, я тебя люблю. Я без тебя не уеду. Я буду тебе помогать. Трудные времена надо переживать вместе. Пожалуйста?..

Чжань-гэ молчит и не смотрит. И как-то странно прикусывает как-то странно подрагивающие губы. Ибо снова кладёт голову ему на грудь и притирается виском.

Его обнимают так крепко, что трудно дышать.

А потом Сяо Чжань соглашается. Ибо привозит его к себе вместе с дорожной сумкой, которую тот так и не успел разобрать. Приводит в свой дом, одевает в свою одежду, укладывает в свою постель. Задергивает шторы, пряча от всех. И засыпает, обнимая обеими руками, как раньше.

Ночью он пару раз просыпается от того, что Сяо Чжань беспокойно вздрагивает в его объятиях и неосознанно прижимается ближе. И думает: чем бы ни пришлось за это заплатить, он готов.

***


— Рехнуться можно, Ван Ибо, как ты!.. Как ты это делаешь!

Сяо Чжань сидит на диване, сложив ноги по-турецки, и огромными глазами смотрит на то, как полураздетый Ибо размётывает по комнате все шмотки, что накопились в шанхайской квартире. Вот эта рубашка со строгим воротником-стойкой пойдёт в дело: она подходит к спортивной олимпийке и штанам с газетным принтом, а сверху можно пристроить пижонскую шляпу. Кожаные перчатки с голыми пальцами отлично смотрятся с чем угодно: можно с твидовым костюмом в клетку на голое тело, и сверху — три связки бус, а можно — с тонким кашемировым свитером, и чтобы поверх него — нейлоновая майка для бега с глубокими проймами и завязанная узлом маленькая кожаная сумка вместо галстука. На самом деле, ради огромных глаз Сяо Чжаня Ибо и старается: Чжань-гэ то смеётся, глядя на всё это, то хватается за голову, и ему нравится, хотя сначала он говорил, что художник в нём ослеп, а потом — что застрелился.

Он очень нежен с Ибо. Так нежен, как будто это у Ван Ибо — чернейшая полоса в жизни и это он нуждается в заботе и защите. Сяо Чжань ночует у него, тренируется с ним, каждый раз угощает так, словно пригласил на свидание. А когда Ибо пытается его развлекать — развлекается, оставив за дверью все свои рабочие катастрофы.

— Я соглашусь открыть Чжань-гэ свой секрет, — объявляет Ибо. — Но это будет дорого ему стоить. И он никогда не сможет им воспользоваться!

— Что ты хочешь? — прищуривается Сяо Чжань.

— Не могу сказать, — Ибо застенчиво склоняет голову к плечу. — Это непристойно.

— А хотеть того, что непристойно, ты значит, не стесняешься?

— Нет, — отвечает Ибо, подумав. И хлопает ресницами.

— Ну, тогда выкладывай, — Сяо Чжань легкомысленно покусывает нижнюю губу. И стреляет в Ибо глазами. И потягивается, укладываясь на бок в позу соблазнительно возлежащей распутницы. И спускает с одного плеча лямку своей спортивной майки.

Он такой красивый, что каждым движением завораживает. Даже когда валяет дурака.

— Сначала сделаем это, — говорит Ибо, непослушными пальцами развязывая на шее ремешок кожаной сумки. И опускается на колени. — Иначе потом ты откажешься от своих слов.

— Нет, малыш, — Чжань-гэ останавливает его, уперев указательный палец в грудь. — Я продаю своё тело — а значит, деньги вперёд.

И Ибо рассказывает, запустив ладони под эту самую майку. Что его лицо — дикая дичь, и единственное, что от него требуется в плане одежды — не нарушать концепцию.

— Ну, посмотри на меня, — ухмыляется он под непонимающим взглядом Сяо Чжаня, потихоньку задирая майку всё выше. — Какие у меня глаза и какие губы. Их же только по приколу можно было приделать к одному лицу. А ещё носище. И вокруг него — такая нежная овальная рамочка! Но и щёки тоже, чтобы все ржали. А под ними — шея, как у лебедя. С кадыком вроде кирпича. Что там твой слепой застрелившийся художник — не встаёт ещё от такой гармонии?

Чжань-гэ завороженно кладет ладонь на его щёку. И встаёт у него кое-что другое.

— Ты очень красивый, Бо-ди.

— Мне сказочно повезло. С таким-то набором.

— А я знал, — вдруг улыбается Сяо Чжань. — Я думал: в тебе есть и мужчина, и что-то от женщины, и даже от ребёнка — вот ты и можешь носить что угодно.

— Не что угодно, — строго поправляет Ибо. — А от каждого понемножку, и обязательно всё сразу. Хотел бы я военную форму носить так круто! Или бороду с усами! А вот фиг мне. И ты не отвертишься, Чжань-гэ. Я предупреждал, что платить придётся всё равно.

— Я поступлю, как честная сяоцзе, — Чжань-гэ показательно спускает лямку с плеча ещё ниже. И тут же пытается вскочить, чтобы смыться. Хорошо, что Ибо давно его знает: он вскакивает первым и наваливается сверху, и Сяо Чжань под ним сдавленно ахает, а потом со смехом врёт, что его не так поняли и должны отпустить, а уж он-то своё слово сдержит.

Но Ибо, конечно, не отпустит.

Чжань-гэ — его тайна. Её не знают ни директор Yuehua, ни менеджер; её удаётся скрывать от посторонних и сохранять в постоянных переездах. Рабочие маршруты Ибо этим летом всё время водят его из Куньмина в Шанхай, и бывают счастливые дни, когда там, в Шанхае, Сяо Чжань ждёт его, как в старые добрые времена. Он даже своё беспрецедентное дело передаёт от пекинской юридической компании в шанхайскую. И там же находит звукозаписывающую студию, с которой попадает в книгу рекордов, выпустив самый быстро продаваемый в истории цифровой сингл.

Чжань-гэ не жалуется. И принимает несправедливости, как данность. В конце мая он получает единственное предложение сняться в летнем шоу от Чжэцзян-ТВ, а спустя пару недель узнаёт, что из-за шквала угроз студии придётся вырезать все сцены с его участием. В тот день Ибо целое утро ругается матом и пинает диван. Он говорит: не оставляй это так, у вас, вообще-то, контракт с взаимными обязательствами! А Чжань-гэ долго лежит в гамаке и молчит. И когда встаёт — говорит: ну для чего их заставлять? И разрешает каналу резать что угодно. И даже присланную ими компенсацию сразу возвращает обратно. А подумав ещё, сам звонит режиссёру сериала про ковидные кварталы: если не убрать его имя из всех анонсов, от антифанатов хлынут угрозы, так что не сочтёт ли команда возможным…. Он избавляет их от необходимости говорить это самим. Скользкий момент становится как бы его собственной просьбой.

Ибо очень, очень хорошо понимает, почему все, кто работал с Чжань-гэ, так его любят. Но смотреть на это невыносимо.

Из таких же соображений Сяо Чжань берёт на себя огромные обязательства по благотворительности. Ибо как-то раз пытается намекнуть, что он никому не должен: даже если песня, допустим, и не заслуживает той сотни миллионов юаней, что за нее заплатили — значит, их заслужил сам Сяо Чжань, люди намеренно отдали эти деньги ему, чтобы знал об их поддержке. Но для Чжань-гэ это работает не так. Он говорит: понимаешь, отдавали в порыве, в запале. Когда-нибудь потом порыв пройдёт, запал потухнет. И останется чувство необдуманного поступка, который придётся прощать себе, как детскую глупость. Эти миллионы нужно срочно пустить на что-то вменяемое, чтобы люди могли вспоминать без неловкости. Это очень важно, когда за любовь к тебе не стыдно даже потом. В итоге одна из музыкальных платформ вообще не переводит Чжань-гэ отчисления с продаж: они целиком уходят на оборудование музыкальных классов, детских садов, школ и библиотек. К фанатам улетает просьба вместо песен Сяо Чжаня скидываться на помощь сёлам с дорогами и мостами, а сам Чжань-гэ после облома с шоу уезжает с благотворительной миссией в аграрный регион — привлекать внимание к проблемам производства то ли пакли, то ли льняного масла.

Если считать его карьеру главным соперником Ибо, то она подставилась по полной программе. Сама себя слила и уронила в глазах Чжань-гэ. «Я был таким глупцом», — говорит он однажды, удаляя из фотогалереи свой старый рабочий график. И целует Ибо в щёку.

Это до мурашек сладко. И немного страшно — словно мечту Ибо подслушала какая-то ведьма.

***


Он не выдержит собственного несправедливого счастья. Пока у Чжань-гэ есть только он, у самого Ибо всё хорошо и с Чжань-гэ, и с бешеным ростом популярности. Сегодня утром он уезжает на съёмки SDC3, а вернётся с записи только под утро. Постарается открыть дверь так, чтоб не разбудить — но нет, конечно, Сяо Чжань будет ждать наготове и, как обычно, всем велит оставаться. Он каждый раз заранее делает тёплую ванну с солью, чтоб не отваливались ноги, и у него есть гидрофильное масло, чтобы отмыть весь грим в один приём, а ещё он умеет вытирать Ибо спящим, и в случае чего ему хватит сил дотащить его до постели. Он никогда не ложится вместе с Ибо, если с ними ночуют телохранители и ассистенты, поэтому через пару часов Ибо, пошатываясь и разлепив один глаз, всегда идёт искать его в кухне на матрасе. Притворяет дверь, укладывается грудью на бёдра, а щекой — на член; голова спросонья тяжёлая, в ней нет ничего, кроме любви и благодарности, и, как только член отзывается, Ибо сразу забирает его в рот. В таком состоянии он сосёт просто самозабвенно: чтобы жарко, чтобы жадно, чтобы тесно и глубоко. Сяо Чжань тяжело дышит под ним, гнётся и зарывается в волосы одной рукой, другой зажимая себе рот: в соседних комнатах спят Янь-гэ и ещё трое. А Ибо ведёт его, как под музыку, без сознания и на чистом удовольствии — с влажным звуком выпускает головку и трахает ею себя по-всякому: водит по губам, ласкает языком, пару раз обхватывает покрепче, втягивая щёки — и снова насаживается, пропуская в горло, а потом пытается простонать — и глотает, глотает, глотает, пока пальцы в волосах не сжимаются судорожно, и Чжань-гэ не шепчет ему что-то жадное, выплёскиваясь глубоко и неуправляемо. Ибо засыпает, не слезая с него, и Сяо Чжаню приходится самому тихонько выбираться, чтобы их не нашли вместе. На завтрак он делает всем по ведру кофе, а персонально для Ибо — вид, что ничего не было. Но улыбка у него сытая, и глаза довольные.

Если бы ещё только Ибо не знал, как сильно Сяо Чжань любил эту свою вероломную работу. Как между ней и Ибо он выбрал её. Какая в его душе осталась рана, и как трудно быть с ней счастливым, и как заткнуть её собой Ибо не сможет.

Никто не сможет.

Но особенно — тот, чья карьера взлетела уже выше линии Кармана.

***


«Всё будет хорошо», — пишет Ибо на коробке, в которой подарит Чжань-гэ микрофон для осенних выступлений. Микрофон стоит полмиллиона юаней; Ван Ибо не знает, как ещё выразить, насколько он верит в Сяо Чжаня и его возвращение. Он прикладывает руку к подготовке всех шоу Сяо Чжаня: физически, финансово, морально и конспиративно. Настолько, что это заметно. Но Ибо наплевать.

Он бы, может, хотел ещё заметнее. Как Юнь Хао с China Radio International — тот раз за разом соглашается быть ведущим трансляций Сяо Чжаня, наплевав на хейт и на шутки; Ибо чувствует к нему невыносимую благодарность — и ни капли доверия. Или как красавица Ян Цзы с многомиллионной армией фанатов — она дерзко выкладывает в вейбо свои фото, сделанные Сяо Чжанем на съёмках в Уси. А есть ещё великолепная На Ин, значимая для старшего поколения — та сразу сказала, что выйдет с Чжань-гэ на любую сцену с любой песней, и пошли все в задницу; есть Лю Чжо, крутейший аранжировщик, помогающий Чжань-гэ не словами, а музыкой. Есть дирекция целых пяти торговых марок, которые не только не разорвали с Чжань-гэ контракты, но и горды этим. Есть даже откуда-то взявшийся режиссёр знаменитой театральной труппы — он ужасно злит Ибо своими непристойными публичными комплиментами: типа, мол, Сяо Чжань — живой сюжет, а его биография — драматургия.

Ибо завидует их прямоте. Ему-то доступны только намёки сквозь три слоя защиты. И это бесит.

Зато без слов он может помогать больше всех. И будет делать это до последнего.

***


— Только давай не повторять ту же ошибку, — говорит Ибо. — Мы расстанемся на неопределённый срок — не по твоей вине и не по моей, а просто потому, что такая работа. Как будто ты живёшь на орбитальной станции, а я — строю дороги, допустим, в Анголе. Я буду гордиться тобой. И согреваться от мысли, что ты есть. Но ни на что не рассчитывать.

Сяо Чжань неспокойно покусывает нижнюю губу.

— А любить? — смотрит он прямо в глаза. — Любить ты меня перестанешь? Это — уже не для тех, кто живёт на орбитальных станциях?

— Для тебя, может, и нет, — хмыкает Ибо. — А я-то куда денусь? — Чжань-гэ накрывает его руку своей, и Ибо тянет его через стол к себе поближе, как добычу. — План такой, что каждую неделю я буду отправлять тебе своё расписание. И это каждый раз будет приглашением для Чжань-гэ. Когда он захочет и сможет — пусть приедет. Его график будет значить то же самое. Если Чжань-гэ его мне сбросит, я буду знать, что он настроился и зовёт. Так что хорошо думай над тем, что отправляешь.

Сяо Чжань фыркает, как будто Ибо его насмешил.

— Мне, вообще-то, некуда деваться ещё больше, чем тебе, — улыбается он, прищурив глаза. — Бо-ди, я буду считать, что мы не расставались. Что мы вместе на расстоянии. И я буду тебе звонить. А ты должен отвечать.

— Нарисуешь мне ещё ходячих цзунцзы? — оживляется Ибо. — А я тебя мемами закидаю.

Вообще-то, неважно, кто и как будет считать. Как ни назови, они не увидятся почти два месяца, до конца апреля: знаменитая театральная труппа берёт Чжань-гэ на главную роль в самом амбициозном китайском спектакле всех времён. Вот такой засадой оборачивается маленький летний проект, в который Чжань-гэ пригласили как поп-айдола, способного поддержать разговор с большим драматургом. Как знать, может, всё потерянное в минувший год судьба забрала у Чжань-гэ в оплату того вечера. И последовавшего приглашения. Это выход на другой уровень, это искусство. А Ибо наивно думал: ведьма старалась для него. Он умирает от восторга и гордости. Но вообще, это больно.

Чжань-гэ придётся уехать. Репетиции будут идти две с половиной недели, и огромная труппа выезжает из Пекина в Таншань для максимальной концентрации на подготовке. Всё это время Ибо продолжит днём и ночью работать в Бэйхае, Цзяннане и Хэндяне, где у него на две попеременно чередующиеся дорамы накладываются съёмки очерка из истории революции. У Чжань-гэ дорама тоже будет: она стартует сразу после завершения репетиций спектакля, в промежутке между ними и премьерой. И, по закону подлости — Ибо к тому времени свою работу в Хэндяне уже закончит насовсем.

Это очень напоминает сумасшедшую осень, после которой всё кончилось.

Только сейчас весна.

— Я так люблю тебя, — говорит Сяо Чжань. И ложится грудью на стол, глядя на Ибо по-кошачьи: искоса и снизу вверх. — Я буду вспоминать тебя каждую свободную минуту. Ты — лучшее, что со мной случалось. Самое обжигающее. И самое сладкое.

— Что значит — самое? — на секунду вскидывается Ибо. — Я — единственное сладкое, которое тебе можно! — Сяо Чжань смеётся, и Ибо серьёзнеет мгновенно. — Я рассчитываю на твою верность, слышишь? И сделаю что-нибудь ужасное, если у Чжань-гэ её нет!

Сяо Чжань манит его к себе и шепчет обещания на ухо. Это невозможно выдержать, и Ибо тоже начинает смеяться. Поэтому приходится взять Чжань-гэ за горло и хорошенько потрясти, чтобы запомнил покрепче.

***


Ибо мрачно смотрит на кувыркающихся цзунцзы и готовится к временам, когда ничего другого от Сяо Чжаня у него не будет.

Кажется, у Чжань-гэ всё хорошо складывается там, на орбите. Вчера он закончил подготовительный этап перед премьерой. Было трудно, сложность его спектакля быстрее всего передаётся словом «восьмичасовой» — и это ещё не всё; но надо знать Сяо Чжаня, какой он трудолюбивый и талантливый. У него всё получится.

У него вообще всё получится. Не сглазить бы, но чёрная полоса, кажется, наконец-то осталась позади. Ошеломительная по итогам года популярность в соцсетях и грандиозный коммерческий успех брендов, сделавших ставку на рекламу с участием Чжань-гэ, перевешивают риски. С приходом весны предложения от торговых марок накатывают лавиной; их много, и становится всё больше. Перед началом репетиций Чжань-гэ успел снять ролик, за один день подчистую распродавший всё, что было в магазинах люксового производителя оправ. А сегодня, после окончания, снимет такой же для производителя бытовой техники. Он возвращается.

Ко всем. Кроме Ван Ибо.

Ибо весь месяц пишет ему только что-нибудь лёгкое. Вот, например, как выглядела в марте его гламурная айдольская жизнь: тут стилист стрижёт его почти налысо, тут он на скорость преодолевает полосу препятствий, а тут прилёг отдохнуть в ночи в луже грязи под искусственным дождём. Или вот ещё: с утра на его лицо наносят броский мейк для рекламы японской косметики, сочным цветом обводя губы — а вечером это же самое лицо используют для видеообращений к молодёжи армия и полиция. Тот случай, когда критически важно не перепутать, куда одеваешься.

К концу месяца Ибо ест кофе ложкой, без воды. Он будет в топе китайского списка Форбс с такой работоспособностью, и Чжань-гэ уже никогда не сможет уступить его ни гендиректору Tencent, ни Sina — никто не даст столько, сколько он стоит.

А про то, что скучает, Ибо не рассказывает.

И про свои неприятности — тоже.

***


Он уже почти заканчивает удалять из соцсетей старые посты о «Nike», когда водитель подвозит их с Янь-гэ к дому. Последним, в лифте, дочищает доинь — Ибо и не думал, что их было так много: в вейбо, оазисе, инсте и даже тут… Он удаляет почти удачный пролёт над скейтом и устало трёт лоб. Наверно, в лице что-то отражается, потому что взгляд у телохранителя обеспокоенный.

Это слишком трудно и долго объяснять — ну, контракт, мол, и контракт, расторг один, предложат другой. Янь-гэ далёк от скейтбординга, хип-хопа и уличного стиля. А Ибо никогда не забудет свои первые Air Jordan, они были его талисманом на удачу; и вторые тоже, и третьи: в бытность трейни кроссы служили ровно один тренировочный сезон, и на каждом заключительном видео с последней тренировки Ибо эффектно выносил из кадра вдребезги утоптанную пару. Были чёрные кеды, в которых он проходил самый жёсткий просмотр для дебюта. И ещё одни, тоже чёрные, в которых он в первый раз вместе с UNIQ попал в студию «Day Day Up». Были одни от Сынёна на память. И несколько оставшихся от «One more try», в них с риском для шеи столько всего получилось и не получилось. А как он орал над белыми кроссовками от Найджа Хьюстона, когда открыл коробку! Он дарил эйр-максы отцу, Ван Ханю и Фэн-гэ, он добыл четырнадцать пар из линейки ограниченного выпуска в подарок команде на SDC3… Одни боевые истории. И не то, чтобы какой-то особой силы требовал разрыв контракта с культовым брендом — всё ведь очень просто, когда нет выбора. Но какое же это опустошение. И как дерьмово придумывать, куда теперь деть…

Ибо открывает дверь и замирает на месте. Так резко, что Янь-гэ наступает ему на пятки. Внутри отключена сигнализация — а на полу стоят ботинки Сяо Чжаня. И его дорожная сумка.

— Чжань-гэ! — выкрикивает Ибо в глубь квартиры, не успевая думать. Получается как-то звонко и совсем беспомощно. И, бедное его сердце, Чжань-гэ сразу же выглядывает из комнаты в его махровом халате.

— Бо-ди? — говорит он.

И улыбается.

— Ты же сегодня снимался с пылесосами! — произносит Ибо почти обвиняюще. — А сразу после них должен был лететь в Ханчжоу и оттуда — ехать в Хэндянь!

— С пылесосами — было дело, — Сяо Чжань подходит совсем близко и снимает с Ибо маску, открывая его ухмылку и освобождая от резинок уставшие уши. Ибо оглядывается на Янь-гэ — но его нет, он даже дверь за собой закрыл. — А Хэндянь сдвинулся на завтра. Я сказал, у меня форс-мажор. Ты ведь не говорил, что разрываешь контракт с «Nike», Бо-ди. Я только из новостей узнал.

— И ты приехал из-за этого? — всё ещё недоверчиво смотрит Ибо. — Ты наврал режиссёру и подвинул начало съёмок дорамы?

— Я очень соскучился, — Сяо Чжань опускает глаза. — Я больше двух недель тебя не видел. Им не критично — сегодня начать или завтра, а я успею хоть немного побыть с тобой. И заберу твои кроссовки, пока ты их все не выкинул.

Ибо стискивает его в объятиях чуть крепче, чем надо. Он ничего не может с собой поделать. Он закрывает глаза, уткнувшись в шею лицом.

— Чжань-гэ совершил ошибку, — говорит шёпотом. — Вдруг я затащу его в постель? Вдруг не захочу отпускать?

— Боюсь, это не ошибка, — Чжань-гэ шепчет ещё тише. И водит плечами, разгоняя мурашки. — Боюсь, мне бы понравилось. Я так о тебе мечтал.

Он сам тянет Ибо к себе, вжимаясь теснее. И становится совсем хорошо. Ибо даже замирает, упиваясь этой секундой; стоило ждать целый месяц, чтобы это почувствовать: Чжань-гэ тоже хочет быть ближе. Очень хочет. Это единственное, что отвечает собственному желанию Ибо так, как надо.

Надо много.

Это бездна.

Но если Чжань-гэ тоже в ней, то Ибо согласен и на бездну.







Modric2021.09.11 15:51
Спасибо за чудесную работу!
Эйя2021.10.09 13:16
Modric, вам спасибо, что прочитали и отозвались!
2sven2021.10.10 12:41
Ооох, какое. Не помню уже когда последний раз заглатывала рпс вот так залпом! Редко удается совпасть с автором в своем представлении о реальности, скажем так))) Да чтобы ещё написано было хорошо и характеры верибельны. Но сегодня удалось, звезды сошлись, и я счастлива.

Это удивительно чувство, хочу сказать, читать взахлеб историю, все факты которой ты и так знаешь. Это должно быть скучно, а ты остановиться не можешь. Очень хорошо написано - плотно, ярко, с органичным, не вымученным юмором. Спасибо)))
ЦарьМорей2021.10.10 17:32
Спасибо-спасибо большое за ваши работы! Не устану повторять, какие живые и настоящие у вас Бочжани получаются, как сопереживаешь им, как интересно читать, и как веришь во всё, что происходит.
Эйя2021.10.11 21:47
2sven, спасибо! Я нашла эту историю, когда фактов в ней уже был вагон, и драматических поворотов — маленькая тележка. По-хорошему завидую тем, на кого факты падали в режиме реального времени, но думаю, мне тоже по-своему повезло ))

Очень рада, что понравилось.
Эйя2021.10.11 21:49
ЦарьМорей, это вам спасибо за отдачу и сопереживание!
цитировать