РПС 15К+;количество слов: 37639
автор: Уйка

Обстоятельствам не поддаюсь

саммари: Если ты влюблен, то либо иди и признайся, либо плачь по ночам в подушку, как все нормальные люди.
примечания: Мудак!Дамиано. Страдающая!бусинка!Итан. ООС неба, солнца, Аллаха. Матчасть и обоснуй рождаются в больной головушке автора и не имеют никакого отношения к реальности. Санта-Барбара во все поля. Постоянные псевдопсихологические пиздострадания героев, непрекращающиеся рефлексии, ВОДА (литры, ГАЛЛОНЫ ее), а также обилие сюжетных линий, ведущих в никуда. Оставь надежду, всяк сюда входящий.
Вик


Это было... ужасно. Просто ужасно. Невыносимо.

Словно дорожная авария. Нет, хуже: дорожная авария, которая еще не произошла, но ты точно знаешь, что произойдет. Да, именно. Вик чувствовала себя так, словно перед ней раскрыли вкладку с видео, где машина на бешеной скорости несется в стену. Очень знакомая машина. В которой сидит член ее семьи. Два члена.

Или нет никакой вкладки? Она ведь ничего не видит и не слышит. Если следовать метафоре, Итан просто сказал ей: слушай, я пойду, сяду в машину и въеду в стену, окей? Хотел, чтобы ты знала. Нет, отговаривать не нужно, он уже все для себя решил. Он больше так не может, это нездорово и нечестно.

Нечестно, спешите видеть! А ставить ее в такое положение – честно? Господи, даже новый сезон «Рассказа служанки» не посмотреть, мысли носятся в голове, словно у них вечеринка.

Не-вы-но-си-мо. Тискать Чили не помогало, и, спинав одеяло, Викки спустила ноги с кровати и ринулась к двери, едва не запнувшись о чемодан. Надо было что-то делать. Двигаться. Отвлечься. Может, пожрать? Она перегнулась через перила и осмотрела гостиную. Никого. На экране телевизора, работающего без звука, неправдоподобно огромные парни играли в баскетбол.

На кухне обнаружился Томас. Раскрыв дверцу холодильника, он задумчиво взирал в его недра остановившимся взглядом. Вик поняла, что он стоит так уже какое-то время.

- Лишь бы пожрать! – с удовольствием рявкнула она у него за спиной.

Том вздрогнул всем телом и на несколько секунд прикрыл глаза, словно ожидая, когда же его сердце вернется из трусов обратно в грудную клетку.

- Ебанутая, - грустно констатировал он. – Тоже не спится?

- Да уж какой тут спится. – Вик подвинула его бедром и принялась вытаскивать из холодильника ингредиенты для ночного перекуса на всех. Так, хлеб, майонез, колбаска... Заблаговременно нарезанные по-бутербродному овощи... Чеддер? Почему бы и да... – Завтра у нас, может, больше не будет солиста. Или барабанщика. Или и солиста, и барабанщика. Вернемся домой к родителям, в свои детские спаленки. Вот там и отоспимся!

- Тьфу на тебя! – Том осторожно вынул у нее из зубов упаковку латука. – Не говори так. Может, все будет хорошо.

Вик выпрямилась и посмотрела на него сквозь свешивающуюся на лицо челку. Том вздохнул.

- Да, ты права. Фигню несу. Все плохо и будет еще хуже.

В четыре руки они приготовили гору бутербродов, ничтоже сумняшеся использовав весь хлеб, который оставался в пакете. Они двигались слаженно и привычно. Томас намазывал куски майонезом и песто. Вик выкладывала на одну половинку бутербродную начинку и прихлопывала другой. Прижать, разрезать наискосок и повторить. Процесс, отточенный еще в детстве, когда они вместе готовили себе обеды в школу в дни, когда оставались друг у друга ночевать. В приступе беспричинного оптимизма Вик даже состряпала один бутерброд без мяса – для Дамиано. Ну как случится чудо, и он не рванет завтра с утра в Рим, к Джорджии, чтобы с порога удостовериться – и удостоверить всех предполагающих, сомневающихся, смевших задуматься – в своей непоколебимой гетеросексуальности.

Стараясь не слишком вертеть головой, она скосила глаза на окно. Снаружи было темно, как в гробу, но Вик показалось, что она заметила два оранжевых огонька рядом с бассейном. Курят! Это ведь хорошо, разве нет? По крайней мере, никто еще не психанул и не ушел. И не ревет. Ведь нельзя же курить, когда ревешь. Или можно?

Томас проследил за ее взглядом.

- Долго сидят. Это хорошо или наоборот? Как считаешь?

Вик пожала плечами.

- Не знаю. Хочешь сходить, разведать обстановку?

- А-а-а! – Томас сделал такое лицо, будто она предложила ему сходить в ад и разведать обстановку там. – Просто, ну, блин... Вот правда... Он правильно поступил? Как ты считаешь?

Вик пожала плечами, сунула ему в руки тарелку с бутербродами (предварительно красиво разместив парочку «оптимистичных» на видном месте), надела на растопыренные пальцы два стакана, зажала под мышкой бутылку газировки и направилась обратно наверх. Том покорно топал следом. Ни Дамиано, ни Итан, конечно, не могли их услышать, но обсуждать происходящее в кухне, со двора похожей на большой подсвеченный аквариум, казалось неправильным.

Она и сама задавалась тем же вопросом, что и Том. Правильно ли это? Обязательно ли? Почему Итану так яростно приспичило признаться? Он ведь и сам знает, что там без шансов. Всегда знал и помалкивал. Так какого черта? Просто умри изнутри, и все. Или реви перед сном в подушку, как все нормальные люди. Вик ненавидела себя за подобные мысли, однако врожденная реалистичность не давала понять подобных высокодуховных порывов.

- Вот ты бы пошла признаваться? – спросил Том, когда они, подвинув раскиданные вещи, расположились на его кровати. – Я бы – ни за что. Я бы сдох.

- И я бы ни за что, - согласилась Вик. Откусила сразу половину сэндвичного треугольника, прожевала, подпихивая вылезающие ингредиенты обратно в рот, сделала мощное глотательное движение. – Не когда шансов ноль. И не гетеро, у которого девушка сто миллионов лет!

- И не другу, - поддакнул Том и передал ей стакан с колой.

- Вот! Не другу! Не человеку, которого потом придется видеть каждый день. Нам-то теперь что делать? Как себя вести?

Раджи вытащил из бутерброда соленый огурчик и зажевал отдельно.

- Ну, для начала – поменяться с одним из них комнатами.

Тьфу! Вик совсем не подумала об этом. Спальни в Доме Монескин располагались рядом, и в каждой стояли по две старомодных одноместных кровати. Полагать, что после сегодняшних откровений Дамиано захочет и дальше соседствовать с Торкио, было в высшей степени наивным. Конечно, он ни за что не скажет этого вслух, но она содрогнулась, представив уровень неловкости, который поселится теперь в пространстве между этими двумя.

- Перетащим Итана ко мне? Быстренько, пока есть время.

Томас покачал кудлатой головой.

- Он не любит, когда трогают его вещи. Я махнусь с Дамиано.

Закончив перекус, они оперативно дислоцировали вещи Томаса в западную спальню. Пока Раджи перестилал постели, Вик ходила по комнате, подбирала разбросанные шмотки Дамиано и бросала в его распотрошенный чемодан. Никакая сила не могла заставить этого человека пользоваться шкафом по назначению – даже когда они приезжали в студию надолго. Впрочем, Вик и сама была не лучше.

- Это чье? – Она показала Тому черную майку-сеточку.

Тот пожал плечами:

- Я давно уже не в курсе, что у них там со шмотками. Половину оба таскают. Реально как женатая парочка.

- Воу-воу! Шуточки на эту тему в ближайшее время стоит прикрутить.

- Нда. Господи, ну какой же пиздец...

Прежде, чем она успела согласиться, внизу вдруг послышался щелчок. Ведущая в сад стеклянная дверь уехала в сторону, и кто-то пересек гостиную, направляясь к лестнице. Быстро переглянувшись, Вик и Том бросились каждый в свою сторону, как всегда поняв друг друга без слов.

Они двигались, как две ошалелые мартышки. Нет, как ниндзя! Вик побросала последние шмотки в чемодан, захлопнула крышку, уперлась в него руками и побежала. По коридорному паркету чемодан скользил отлично. Она припарковала его у кровати, схватила другой, серый, и ринулась обратно – только дробно простучали голые пятки. Тем временем Том, отрастив дополнительную пару рук, умудрился одновременно подоткнуть простыню, вдеть подушку в наволочку и даже плюхнуться сверху в скучающе-непринужденной позе. Так что, когда Итан появился на пороге своей комнаты, подозрительной деятельностью и не пахло.

Торкио выглядел... Как обычно. Абсолютно спокойным интровертом, который считает, что «эмоция» - это кто-то из героев комиксов Марвел, или, возможно, название конфет. Он оглядел комнату.

- Зачем было так носиться? – спросил он нечитаемым тоном. – Я бы, по-вашему, подумал, что вещи Томаса сами сюда переползли?

Вик и Том проигнорировали вопрос.

- Ты как? Ну, чего там? Где Дамиано? Как все прошло? Ты как?! Говори!!!

- М-м. Вообще-то, я бы хотел побыть один. Можно?

«Нет!» - хотелось закричать Виктории. Они заслуживают знать! Они – группа! Они друг другу должны! Многое, и в том числе – объяснять, что будет дальше, теперь, когда один из слаженного, отточенного, работающего, как часы механизма под названием Монескин решил признаться другому в чувствах, ставя тем самым на кон все, чего они добились. Она имеет право знать!

- Конечно, бро, - быстро сказал Томас, безошибочно распознав опасный блеск в ее глазах, и, ухватив под локоть, потеснил Вик к двери. – Если что, мы тут, рядом. Если, ну. Если захочешь.

Итан кивнул, и последнее, что Вик удалось увидеть, прежде чем ее весьма настойчиво вытолкали за дверь – как он растянулся на своей постели и уткнулся лицом в подушку.

- Где Дамиано? Где он? - зашипела она, едва они снова оказались в ее спальне. – Я ему звоню.

- Может, не стоит... – начал было Томас, но она шикнула на него и затыкала в экран смартфона.

Давид не отвечал. Вик слушала длинные гудки, яростно выкручивая угол одеяла. Пусть только посмеет ей не ответить! Пусть только попробует сбросить, она его... Она его!..

- Да? – донеслось наконец.

Вик немедленно поставила его на громкую связь.

- Ты где?!

- В машине.

- Дамиано! Не смей сбегать! Немедленно разворачивай обратно, я тебе яйца оторву! У нас завтра куча работы. Ты же самый взрослый, подай ему пример!

Молчание.

- То есть, ты в курсе, о чем мы говорили?

- Ну да.

- И ты знала?

- Естественно!

- И Том?

- И Том.

- А я как же?

- И ты знал!

- Я не знал.

- Не ври!

- Я не вру! – по голосу Дамиано становилось понятно, что этот обмен сенсациями начинает его раздражать. – Блин, Вик, поговорим завтра, ладно? Мне надо немного побыть одному. Намотаю пару кругов и вернусь. Я встану вовремя, обещаю. Все... В общем, не дрейфь, попустись, выпей водички!

И, не дожидаясь ответа, Дамиано отключился. Из динамика понеслись короткие гудки.

Вик несколько раз открыла и закрыла рот. Нет, каков нахал! Сейчас она ему...

Том выхватил у нее телефон и спрятал в ящик тумбочки.

- Так, перестань! Вик, серьезно, успокойся немного. Это правда не наше дело, нам никто не обязан отчитываться.

- Ты сам веришь в то, что сказал?

Раджи ухмыльнулся.

- Ну, на самом деле не особо. Но я думаю, можно дать им хотя бы немного времени, как ты считаешь? Если и завтра с нами никто не захочет разговаривать – вот тогда в ход пойдет тяжелая артиллерия, я и сам тебе помогу.

- Обещаешь?

- Слово Левого. – Он протянул ей руку. Не так, как протягивают для рукопожатия, а по-особенному. По-их. – А ты обещаешь не бузить?

- Уф-ф! Черт с тобой. – Она обхватила протянутую руку выше локтя, так, чтобы пальцы сомкнулись на пронзенном стрелой сердечке - точной копией ее татуировки, которой касался Томас.

- Слово Правой?

- Слово Правой.

Они посидели так некоторое время, а потом взгляд Томаса упал на тарелку с недоеденными бутербродами, и символичные плечепожатия как-то вылетели у него из головы.

Вик есть больше не хотелось. Ей хотелось, чтобы кто-нибудь объяснил ей, что теперь будет. Ей хотелось, чтобы оба – и Итан, и Дамиано – были здесь, вместе с ней и Томасом. Чтобы они могли обо всем поговорить. Чтобы она могла удостовериться, что каждый из них понимает, что что бы ни произошло – между ними все должно остаться по-прежнему. Может, не сразу, но в конечном итоге – обязательно. Они – единое целое. Это должно - и будет! - стоять превыше всего.

Она как раз придумывала, чего бы такого сказать завтра за завтраком, чтобы разбить напряженную атмосферу, которая наверняка – наверняка! – будет витать в доме с самого утра. Можно наврать, что ей не нравится, как работает усилок. Проверенное средство. Стоит ей лишь упомянуть о траблах с аппаратурой – Итан и Том тут же бросаются на поиски того, что ей не нравится, дабы найти это и уничтожить. Копаются в проводах, словно два ошалевших кота в клубке ниток, шатают розетки, дуют в пазы. А Дамиано ходит вокруг с умным видом, нагибается, упираясь ладонями в колени, и изредка вякает что-нибудь вроде «Слышь, а тут, по-моему... вон там... нет?» и «Вот здесь еще проверь...» Или, нет, Евро! Это еще лучше! Можно просто вбросить что-нибудь про Евро, и Дамиано с Томасом тут же заведутся. Будут трындеть о своем глупом футболе до самого обеда, и никакой напряженности, никакой давящей, страшной тишины...

Она как раз думала обо всем этом, когда на пороге комнаты появился Итан.

Он пришел мягко и бесшумно, как и всегда. Осторожно прислонился к косяку, будто вампир, которому, чтобы переступить порог, требуется приглашение. Вик вскинула взгляд... а в следующее мгновение уже кинулась к нему, крепко прижалась и обняла его голову руками.

Итан вцепился в нее, спрятал заплаканное лицо ей в шею. Судорожно вдохнул раз, другой, и вдруг расслабился в ее руках, обмяк, словно тряпичная кукла... И заревел по-настоящему. Было видно, что он изо всех сил старается сдерживаться, но получалось не очень. Рядом материализовался Том, обхватил его за дрожащие плечи, сунул нос в ухо. Они постояли так некоторое время, а потом, когда Итан, отпустивший от их близости тормоза, разошелся по-настоящему, осторожно подвели его к кровати.

Разместиться втроем на полутороспальном матрасе было непросто, но они справились. Прижались к нему с обеих сторон, гладили волосы, плечи, крепко оплетали руками. Итана между ними потряхивало.

- И-извини, - умудрился вставить он между подвываниями. Вик не поняла, за что именно он извиняется, но на всякий случай легонько хлопнула его по затылку, как делала всегда, когда хотела назвать его придурком, не используя слов.

Ее сердце... разрывалось. Виктория чувствовала, как оно пухнет в груди, как будто слезы Итана вливались прямо в него, распирая и заставляя больно трещать по швам. Они сто раз плакали друг перед другом, все они. После выступлений, после побед, на эмоциях, от волнения, обидевшись, загрустив... Она помнила, как тихо плакал Томас, когда у него болел зуб. Помнила, как сама ревела, навернувшись со скейта, а Дамиано носился вокруг с бутылкой воды, порванной на бинты футболкой и квадратными глазами. Но никогда это не было – так. Никогда – от всеобъемлющей, разрывающей душу боли.

Том гладил Итану спину. Теплые ладони с длинными, привыкшими к гитаре пальцами двигались широкими кругами. Вик перебирала его гриву – черную, густую и блестящую, словно у лошади. Разве можно, чтобы человек так плакал? Разве можно, чтобы такой человек плакал вот так?

Итан что-то прогнусавил ей в грудь.

- Что, солнышко?

- Т-ты была права, - сумел выдавить он со второй попытки. – Надо было тебя слушать.

- Нет. – Вик обняла его крепче и уткнулась подбородком в его макушку. – Ты сделал так, как считал нужным. Это самое главное.

Итан помотал головой.

- Лучше не знать.

- Но ведь ты и так знал, разве нет? Мы ведь говорили об этом. Ты понимал, что он, скорее всего, не... не захочет...

- Да. И я сказал не поэтому. Но, понимаешь... где-то глубоко... было это чувство... – Он несколько раз судорожно втянул воздух, как будто чтобы сдержать новый приступ. - Что – а вдруг? Ну вот просто, ну а вдруг, понимаешь?

- Я тебя понимаю, - сказал Томас. Обнял его покрепче, потерся головой о голову, словно щенок. – Ты молодец. Наверно, правда лучше знать точно. А то вот женится он на Джорджии, настрогают они десять детей, и думай потом до старости – а могло бы быть по-другому, если б я...

- Том.

Раджи наткнулся на ее угрожающий взгляд, ойкнул и, слава богу, заткнулся.

Они лежали молча, слушая стрекот цикад в саду и мерное посапывание Чили, примостившейся в ногах. Постепенно всхлипы Итана сошли на нет, дыхание выровнялось. Вик собралась было встать, чтобы сходить за водой и бумажными салфетками, как вдруг он сказал – абсолютно безэмоциональным, неживым голосом:

- Не волнуйся. Я уйду из группы.

- А? Совсем охренел?!

Итан перевернулся на спину, оттер с мокрого лица прилипшие волосы.

- Так будет правильно. Лучше для группы.

- Мне похер, что будет лучше для группы! – воскликнула Вик, и с удивлением осознала, что это правда. – Никто никуда не уходит.

Торкио покачал головой.

- Я все это заварил, я виноват. Это... нехорошо. Если я останусь, будет напряжение, драма...

- Хуяма! Повторяю для альтернативно одаренных. Никто. Никуда. Не уходит!

- Вик. Я серьезно.

- И я серьезно. – Она поднырнула головой под тяжелую смуглую руку и снова прижалась к нему, для верности зацепив ногой за ногу, как если бы он собирался сбегать прямо сейчас. – Итан, все будет нормально. А если какое-то время будет хреново – значит, будет. Побудет и пройдет. Мы это переживем, все вместе. Включая Дамиано.

- Пережили же мы как-то те твои уебищные усики, - на пробу вставил Том.

Итан невесело дернул уголком рта.

- И брекеты Томаса, - включилась Вик.

- И тот факт, что Вик считает, что это ее группа.

- Эй!

- И психи Дамиано. Это херово, но мы с этим живем, разве нет?

- Ребята, я благодарен вам, но это совсем не...

- Итан, ради бога, заткнись, - прервала его Вик. – Никто тебе не позволит никуда уйти.

- Точно. Вик не разрешает тебе уходить из ее группы.

- Не отдам паспорт.

- И ноги сломает.

- Хм-м, а это мысль. Барабанщику же не нужны ноги?

- Одна вроде нужна.

- Прям сильно нужна?

- Ну, как тебе сказать...

Чили, словно почуяв перемену настроения, подняла голову с лап и заинтересованно тявкнула. Том поманил ее, и собачка взбежала прямо на них. Завертелась, неистово виляя маленьким хвостиком и наступая на сплетенные в тугой клубок руки, ноги, бока и головы. Итан возвел очи горе и спросил, зачем он вообще пришел, если ему не дают раз в жизни всласть погрустить. Томас фыркнул, перегнулся через него и дотянулся до тарелки с остатками бутербродов...

Позже, когда парни спустились в гостиную, чтобы покурить (и, возможно, погонять немного в Call of Duty), Вик лежала на кровати, раскинув руки, и думала о том, что впервые в жизни боится завтрашнего дня. С тех пор, как родился Монескин, страх перед будущим стал в ее сердце редким гостем. Санремо? Пф-ф! Играючи! Евровидение? И не такое видали! Даты, которые выкупают за считанные часы, нечеловеческое расписание туров? Это то, для чего она была рождена! Твердокаменная уверенность в успехе группы, которую радировал Дамиано, передалась ей и въелась в подкорку настолько, что она давно уже не отдавала себе в этом отчета. Сомнения, опасения и боязнь лажануть исчезли, как класс. Они – звери! Они – лучшие! А у любого, кто с этим не согласен, просто-напросто плохой вкус, и достоин он в лучшем случае сочувствия.

У каждого человека есть чутье. У кого-то – сильное, у кого-то - не очень, но каждому хоть раз в жизни приходилось переживать приступ почти болезненного знания. Как в школе, когда учительница наугад выбирает учеников, которым предстоит вслух зачитать домашнее задание, а ты откуда-то точно знаешь, что на этот раз тебя не вызовут. Или когда вспоминаешь человека, с которым не общался несколько лет, и почти не удивляешься, когда на следующий день от него вдруг приходит сообщение. Или когда понимаешь, какое настроение будет сегодня у твоего лучшего друга еще до того, как он проснулся.

Вик знала, что им по зубам что угодно. Что им – конкретно им четверым – не страшны ни скандалы, ни сплетни в желтой прессе, ни контракты-капканы, ни усталость, выгорание, звездочка. До тех пор, пока они по-настоящему вместе. Уверенность, что единственное, что может развалить Монескин – это они сами, уже давно взялась неизвестно откуда и к сегодняшнему дню затвердела, словно бетон.

- Ноги сломаю, - пробормотала Вик. Подняла руку и мазнула двумя пальцами по щекам, как будто нанося на них невидимую боевую раскраску.

Нет уж. Никто из этих троих придурков не посмеет развалить ее группу. Ее странную, нетипичную, не укладывающуюся ни в какие каноны, любимую стаю.

Том


Я люблю играть.
Люблю все свои гитары. У меня их три штуки. Самая любимая – которая ободранная. Многие музыканты дают своим инструментам имена, но я не даю. Как-то не придумываются подходящие. Хотя у каждой из них, безусловно, имеется свой характер.
Люблю твердые мозоли на кончиках пальцев и когда болят колени, потому что я грохался на них во время выступления. В моменте боль не ощущается, а потом – очень даже, но мне нравится. Боль напоминает, что было офигенно! (Если не офигенно, я не грохаюсь.)
Люблю танцевать. Лучше всего – с Вик, потому что мы давно друг дружку знаем и у нас почти всегда одно настроение. В голове у Вик я ориентируюсь, как у себя дома. Со стороны, наверное, кажется, что там дикий бардак, но я всегда в курсе, где что лежит. Так что завалиться с Вик на один, два, три гига за вечер – это прям мое любимое!
Люблю хорошую музыку.
Еще люблю карбонару. Пармезана не жалеть! Можно с горкой.
Светлое пиво люблю! Больше всего – чешское. Хотя однажды выцепил классное темное с колбасным послевкусием. Было ощущение, как будто глотнул холодненького, а потом закусил копченой колбаской. Жаль, протупил и не сфоткал название, теперь его хрен найдешь.
Люблю ЛАЦИО! Оле-оле!
Люблю, когда мне дают ПОСПАТЬ. И нет, если я отрубился в десять вечера, а сейчас уже восемь утра, совершенно не значит, что меня надо будить, потому что я уже «поспал нужное». Я сам решу, когда я поспал нужное.
Люблю, когда Вик насмотрится ужастиков, а потом ее коротит. Однажды мы ехали из Милана в Рим мимо кукурузного поля, и она упрашивала Лео поддать газу, потому что кукуруза притягивает инопланетян. Когда мы отдышались (Лео чуть не съехал на обочину. У меня аж слезы выступили!), Дамиано и Итан на заднем сидении уже вовсю пререкались про парадокс Ферми, постоянно перебивая друг друга.
Это я тоже люблю. Когда Дамиано и Итан на своей пидороволне. Как в тот раз, когда мы ходили в океанариум. Я как раз сдал последний экзамен, выпитые пару часов назад энергетики не отпускали, и мы с Вик стояли на ушах. А Дамиано таскал Итана по залу, ухватив за свитер на боку, высматривал самых страшных рыб, тыкал в них пальцем и говорил – «Это ты». Торкио послушно ходил и смотрел. В основном не на рыб. И улыбался. И свитер свой не высвобождал. Хотя ему точно гораздо больше хотелось почитать занудные таблички с мелким текстом, в которых все про этих рыб написано, я-то этого задрота знаю! Но, видимо, таскаться с Дамиано было важнее. Помню, я хотел было ткнуть Вик локтем и поделиться некоторыми соображениями на этот счет, но она как раз выцепила тигровую акулу и принялась громко выражать свое возмущение. Мол, акула выглядит совсем не так, как Вик думала! Не знаю, что именно рисовало ее воображение при словосочетании «тигровая акула». Хотя, кажется, могу догадаться.
Люблю рубашки на клепках. Клепки рулят, не то, что пуговицы! Не понимаю, почему их так мало делают.
Люблю пиджаки.
Люблю дразнить Итана на тему картавости.
Люблю говорить Вик, что она вонючка.
Люблю прицельно смешить Дамиано, когда он что-нибудь пьет, чтобы это что-нибудь пошло у него носом. Пока получилось всего четыре раза, и все эти четыре раза у нас с Вик записаны на видео и хранятся в специальной шантажировочной папке. Там вообще много хорошего.
Люблю Лео, он классный. Он мне кого-то сильно напоминает, какого-то диснеевского персонажа, но я никак не могу понять, какого. Чип и Дейл? Даффи Дак? Может, какой-то заяц? Надеюсь, однажды вспомню.
Еще люблю Марту. И скучаю по ней.
Люблю поезда, но не люблю самолеты, у меня там носоглотка сохнет. Зато в самолетах дают поесть. Люблю раздербанивать герметичную упаковку с обедом, мысленно гадая, что там за гарниры. Угадываю редко.
Люблю прыгать в бассейн с разгона.
Люблю тусить в Доме Монескин.
Люблю курить!
Люблю, когда Лео так ржет, что аж хрюкает.
Люблю, когда Вик спит с приоткрытым ртом. У нее еще иногда пальцы дергаются, как будто она играет во сне. Звери во сне охотятся, а она играет.
Люблю забитые под завязку залы. Чтоб все орали, ревели, пищали и визжали. Чтобы энергия, которую источает толпа, хлестала в нас электрическими волнами.
Люблю запилить такой рифф, чтобы все охренели.
Люблю пойти к Итану и запилить рифф рядом с ним.
Люблю, когда Дамиано бегает к нему на соло ударных, некоторое время примеривается, как бы лапнуть, быстро вспоминает, что никак (Итан в этот момент похож на ведьму, волосы летают вокруг, как живые), и убегает обратно.
Люблю, когда Дамиано цепляет локтем за шею и орет в микрофон прямо рядом с моим ухом, повиснув всем телом.
Но, конечно, пилить риффы лицом к лицу с Вик люблю больше всего.
Люблю, когда она скачет ко мне с гитарой через всю сцену, словно взбесившаяся коза.
А! Еще люблю Чили. Забыл.

Что не люблю?
Туфли с острыми носами.
Когда заусенец не обкусывается.
Когда в зубах что-то застряло и не достается.
Не люблю, когда нас далеко селят и приходится бегать друг к другу через несколько номеров. Лучше бы уже давали совместный. Правда, теперь, когда мы с Сони, такого больше не случается. Эти чуваки размещают нас в каких-то прям царских покоях. Не знаю, зачем. Лично мне много не надо. Честно! Ей-богу, я сейчас не выпендриваюсь, мол, смотрите все, какой я тру-рокер, презирающий буржуазный комфорт. Мне честно пофиг. Приятно, конечно. Тут вам и лепнина, и зеркала везде, и закачательный вид, и все что хочешь. Мыло в душе классно пахнет, не химически, а прям реально яблоком с ветки. Кровати, в которых можно спать хоть наискосок, хоть поперек. Здоровенная ванна прямо в комнате. Расстарались на славу. И это круто, но, вот честно, мне правда совсем нет разницы, где спать. А если быть СОВСЕМ откровенным, то больше всего мне нравилось ночевать на полках в том нашем трейлере. Ну, где было четыре таких вроде как дырки в стене – две с одной стороны, две с другой. Там мне больше всего нравилось, потому что эта дырка – она была как норка, туда залез – и сразу отрубает.
Не люблю жареное во фритюре.
Не люблю джаз. Вообще я готов дать шанс любому музыкальному стилю, потому что годнота есть везде – и в блюзе, и в регги, и в металле, и в чем угодно. В джазе тоже есть годнота, но это если говорить объективно. А если субъективно – терпеть его не могу! Как только слышу этот занудный визгливый саксофон, сразу аж трясусь весь. Как говорит Вик – «есть музыка из души, а есть музыка из жопы».
Ненавижу бриться. Честное слово, лучше бы один раз родил.
Не люблю, когда надо рано вставать. Даже если я выспался – не люблю просыпаться. Вик говорит, что, если бы на Олимпиаде были соревнования по лежу лежа, я бы там взял все медали.
Не люблю онлайн-гиги без публики. Вообще не то.
Не люблю, когда кто-то ссорится. Мне сразу становится хреново.
Ооо, а эти глупые интервью! Как же я их ненавижу! Неужели Фредди, Брайан, Роджер и Джон столько же отсиживали? Трудно поверить. А даже если и да, у них, по крайней мере, брали интервью на их родном языке. Я только успею привыкнуть к произношению очередного дядечки, как – хоп! – новый перелет, и акцент приходится разбирать уже другой. Хотя, чего там разбирать-то? Все равно вопросы вечно одни и те же. Нас еще ни разу не спросили, где и как мы учились играть. Есть ли у нас талисманы, традиции или счастливые шмотки (а ведь могли бы услышать много интересного!). Кто и при каких обстоятельствах подарил мне первую гитару. Была ли Вик популярна в школе, или, наоборот, все считали ее чокнутой. Почему Итан иногда держит палочки к верху ногами. Как Дамиано развивает голос. Не-е-ет, лучше по сотому разу докопаться до обвинений в нюх-нюх. Когда-то давно в одной документалке про Боуи рассказывали, как Игги в пьяном угаре с воплем «Хороший рокер – мертвый рокер!» разбил о свою голову бутылку пива и потерял сознание. Мне уже на третьем интервью захотелось так сделать. Хорошо, что у нас есть свой Фредди, который с удовольствием берет на себя большую половину болтологии. Правда, глотка у него человеческая, а не Мариинская впадина звука. Да и по мальчикам он, как выяснилось, тоже не особо.
Не люблю, когда фаны плачут от волнения. Я все понимаю, это мило и даже приятно, но мне всегда жутко неловко и я не знаю, что сказать или сделать, чтобы им помочь. Поэтому просто оставляю автограф.
Не люблю кофе с сахаром.
Не люблю сдавать гитары в багаж.
Не люблю, когда Джорджия присоединяется к туру. Ничего против нее не имею, но не люблю, когда Дамиано выгрызает время из и без того людоедского графика, чтобы заночевать у нее, а утром возвращается с уставшим лицом и синяками под глазами, совершенно непохожий на человека, который только что классно потрахался.
Не люблю, когда Итан строит Стену. Это не то же самое, как когда он уходит в свои итаномир, на какое-то время выпадая из реальности. Стена – холодная и неприятная, как в Игре Престолов. Он воздвигает ее вокруг себя, когда ему по-настоящему хреново. Бывает это редко.
Не люблю, когда Дамиано психует.
Не люблю, когда Итан строит Стену, а Дамиано психует.
Не люблю то, что происходит между ними сейчас. Торкио, если не приглядываться, ведет себя как обычно. Если приглядываться, становится заметно, что он поставил себя на автопилот, а сам где-то не здесь. Дамиано... Вик говорит, что у нее такое впечатление, будто у него в животе оборвался провод под высоким напряжением, который теперь болтается, сыплет искрами и хлещет его изнутри. А Дамиано не знает, что делать, поэтому ходит сумрачный и дергается от каждой глупости. По-моему, очень точное определение.
Не люблю, что Дамиано вместо того, чтобы заставлять Итана купить кофе и ему (каждый раз, когда тот неосторожно посмотрит в сторону Старбакса), теперь ходит за ним сам.
Не люблю смотреть, сколько усилий Итан прилагает к тому, чтобы ни дай боженька к нему не притронуться. Даже случайно. Даже на фотосетах.
Не люблю, что теперь не посидишь с Вик в самолете или поезде, залипая в фильмец и делясь наушниками. Верх идиотизма был, когда этим двоим волей рандома все-таки выпали смежные кресла. Итан спокойно сел в свое, а Дамиано застыл посреди прохода соляным столбом и выдал ошибку 404. Не скажешь же – эй, поменяйтесь со мной кто-нибудь! В конце концов Итан сжалился над ним и позвал к себе Вик, чтобы «кое-что обсудить». Разместившись, они тут же заткнули уши наушниками и отрубились, втиснув между собой надувную подушку. Блондинистая макушка касалась черной. Дамиано все четыре часа тупил в окно на облака остановившимся взглядом. Даже футбол не захотел посмотреть. А я загадал, что гарниром к рыбе будет рис, но было пюре и зеленый горошек.
Отдельно не люблю тот факт, что Дамиано строит из себя жертву обстоятельств. Как будто Итан запал на него сам по себе, а он ни при чем, просто стоял красивый. Это, ясное дело, херня. В том, что случилось с Итаном, Дамиано принимал самое активное участие. Я ругаю себя за такие мысли, но иногда мне кажется, что он делал это специально. Зачем? Чтобы проверить, как далеко все может зайти? Захотелось прогуляться по тонкой струне? Это казалось ему забавным? (Проверил. Прогулялся. Никому не забавно.)
Не люблю, когда люди скучают друг по другу, находясь в одной комнате.
Не люблю чувствовать себя беспомощным. Когда не знаю, что сделать и как помочь.

Не знаю, чего хочу.
Хочу винограда или мороженого. Или пиццу.
Хочу купаться, но и сидеть на песке с бутылкой ледяного пива тоже хочу. Чтобы солнце палило, как сумасшедшее. И чтобы можно было прижать бутылку Вик к плечу и слушать, угорая, как она визжит и ругается, стирая с плеча холодный конденсат. Или отодрать наклейку и пришлепнуть кому-нибудь на спину между лопаток.
Хочу пилить новый альбом. Хочу недели в студии, с перерывами на поспать, пожрать, побеситься и позадротить в приставку.
Хочу здоровенный концерт, с живыми людьми, которых так много, что самые дальние ряды смазываются в одно большое, штормящее, счастливое, ходящее волнами море.
Хочу влюбиться. Как Итан, до соплей. Громко и ярко, с искрами из глаз, или, как он – тихо и беспросветно. Но все это очень страшно.
Хочу, чтобы этих двоих отпустило. Чтобы можно было отмотать время назад, и не было бы ни признания, ни рева в подушку, ни последующей вереницы ужасно неловких дней. В то же время хочу, чтобы случилось чудо, и они... Не знаю. Что-нибудь.
Хочу, вернувшись в Италию, снять отдельную квартиру. Можно с Вик. Но и к маме тоже хочу.
Хочу приключений. Но и чтобы все оставалось по-старому – тоже.
Хочу, чтобы все было хорошо.

Дамиано


Зажигалка не зажигалась. Он потряс ею, чиркнул еще раз – с тем же результатом. Прокрутил колесико в противоположную сторону – иногда это помогало – и попробовал снова. Ноль эмоций. Искра есть, огня нету. Несмотря на раздражение, Дамиано хмыкнул. Неужели он дожил до момента, когда один из его клиперов закончился, а не потерялся? Сюрр какой-то.

Курить автоматически захотелось в сто раз больше.

Он скосил глаза на прозрачную раздвижную дверь, отделявшую узкий балкон, на котором он расположился, от комнаты. За дверью бродили всякие люди. Томас еще не вернулся. Две гримерши хлопотали над Вик, какой-то стремный чувак как раз заканчивал тянуть Итану патлы. Дамиано честно не понимал, почему им нельзя было взять с собой собственного парикмахера. Лучше, что ли, нанимать чужого человека в каждом городе, в каждой стране? А вдруг он плохо сделает? А вдруг он просто стремный? Вон как Торкио морщится – видать, дергают его здорово. Дамиано поморщился тоже. Его очередь шла следом, и давать какому-то левому мужику шуровать лапами у себя в шевелюре дико не хотелось. В следующий тур – Мартину на привязи, железно! Он скажет Лео, чтобы всем сказал. Они не какой-то там сельский коллектив песни и пляски. Они могут ставить условия.

Покурить перед подобной экзекуцией следовало обязательно. Дамиано подумал о том, как еще две недели назад просто подошел бы к Итану, и даже не попросил – самолично обшарил бы его карманы. Вытащил бы зажигалку из переднего, не обращая внимания на укоризненный взгляд, а если бы Торкио уже был в сценическом образе, где карманы не предназначены во избежание – вытащил бы из-за пояса. Даже глазом бы не моргнул.

Он куснул себя за губу. Это вот такая вот фигня, да? Из-за такой фигни все это и случилось. Такой и сотни ей подобных. Но ведь он не хотел, честно! Не планировал, не строил коварных планов, не пытался никого соблазнить, даже не сказать, чтоб особо флиртовал...

«Брехня», безапелляционно заявила его внутренняя Вик. «Что-то у Томассито и Лелло ты по карманам не лазишь. И девушка твоя тебе зажигалку нормально в руки передает или кладет перед тобой на стол. Ага?»

Дамиано аккуратно приложился затылком о витиеватую балконную решетку. Блядство. И все равно это Торкио виноват! Как будто человеку нельзя немножечко полапать собственного барабанщика, не вляпавшись при этом в драму. Мадонна, что за мир!

Томас не возвращался, просить зажигалку у гримеров при живом Итане было неудобно. Дамиано совсем надулся было, как вдруг беспорядочно шарящий по комнате взгляд наткнулся на сокровище. Вот она, родимая! Валяется на столике у зеркала рядом с чьими-то ключами. Дешевенькая, центовая, с желтеньким пластиковым корпусом. Она – его спасение! Подскочив с корточек, Дамиано скользнул в дверь и направился к жертве. Замусоленная сигарета свисала из уголка рта.

Полностью сконцентрировавшийся на цели, он не заметил, что оказался не единственным охотником. Итан – с уже уложенными, вычесанными волосами – потянулся за зажигалкой в тот же момент, что и он. И так же, как и он, моментально отдернул руку.

- М-м. – Торкио на мгновение встретился с ним взглядом и тут же увел в сторону, словно обжегшись. – Бери. Я думал, ты уже все.

- Моя сломалась. Иди, ты же, наверное, задолбался в этом кресле.

- А тебе предстоит в нем задолбаться. Я могу потом.

- Да ладно, мне не срочно, просто иди и...

Унизительный и неловкий обмен картонными любезностями продлился бы, наверное, до скончания веков, если бы Дамиано не наткнулся на любопытный взгляд пришлого парикмахера. Тот возился со своими расческами, зажимами, фенами и спреями, то и дело на них посматривая. Явно грел уши. Злость всколыхнулась в Дамиано новой волной. Он сцапал зажигалку, ухватил Итана за локоть и потащил за собой к балкону. Только сплетен в твиттере про «странные взаимоотношения солиста и барабанщика известной итальянской рок-группы» ему для полного счастья не хватало.

Звуконепроницаемая дверь отгородила их от комнаты, и Дамиано тут же захотелось сдохнуть. Прикурив, они разбрелись по разным углам, однако из-за микроскопических размеров балкона он все равно мог бы, не сходя с места, дотянуться до Итана, если бы захотел. Дамиано выдыхал вкусный дым, широко открывая рот, и стряхивал пепел прямо на улицу. Итан выдыхал через нос и стряхивал в пепельницу. Неловкое молчание пухло и расползалось вокруг, словно нашпигованное дрожжами тесто.

- Тебе еще мейк, и все, да? – выдавил наконец Дамиано, просто чтобы сказать хоть что-то.

Итан повернул к нему лицо. Немного серого дыма запуталось в свежеуложенных прядях у его лица, но быстро выветрилось.

- Да.

- Ага.

Молчание. Из-за двери слышался приглушенный голос Вик. Одна из гримерш ей что-то отвечала.

- А мне сейчас волосы, а потом мейк. – Каждое глупое, натужное слово доставляло физическую боль. – И Томасу еще.

Торкио хмыкнул и с силой затушил недокуренную сигарету в пепельнице.

- Слушай, это совершенно не обязательно.

- Что?

- Можно просто помолчать. Тут нет камер, не надо себя насиловать.

Дамиано почувствовал, как внутри вскипает. Как педаль газа решительно и неотвратимо вминается в пол, придавленная усталостью, напряжением последних дней, и вот этим... Этим, с-сука...

- Я пытаюсь вести цивилизованную беседу, - процедил он сквозь зубы.

- Выглядит, как будто ты пытаешься поговорить с легковозбудимым сумасшедшим.

- Я хотя бы пытаюсь! – вызверился Дамиано. Внутри клокотало. – А не дуюсь, как принцесса!

- Я не дуюсь. Ты мне ничего не должен. С моей стороны все в порядке.

- И с моей в порядке! Все охуенно вообще!

- Оно и видно.

- Да блядь! – Дамиано вспомнил о сигарете. Сунул фильтр между губ и затянулся так, что глаза на лоб полезли. – Ты можешь просто нормально разговаривать, а не бесить меня?

- Я тебя не бешу. По крайней мере, не специально. Ты сам бесишься. Я, честно говоря, не очень понимаю, почему. Тебе что, никто никогда такого не говорил? Странно, я предполагал, что...

- Да блядь, Итан! – Дамиано со злостью потыкал сигаретой в перила и выщелкнул окурок мимо пепельницы. – Все, наобщались, блядь. Иди красься!

Торкио пожал плечами и просочился в комнату. Дамиано выбил из пачки еще одну сигарету, обнаружил, что зажигалку эта кара господня унесла с собой, и с неподдельным чувством выматерился себе под нос.

Больше всего Дамиано фрустрировал тот факт, что когда он пребывал в таких разодранных чувствах, то успокаивался всегда именно об Итана. И даже не особо отдавал себе в этом отчет, пока успокаиваться вдруг стало не обо что. Нет, хуже – успокоительное разгуливало рядом, красивое, нужное и привычное, но трогать его в обозримом будущем возбранялось. Не только потому, что Вик оторвала бы ему руки, а Том приласкал грифом в табло. Просто динамика изменилась, и человек, чья твердокаменная невозмутимость, граничащая с безэмоциональностью, всегда служила для него тихой гаванью, вдруг сам стал основной причиной его раздрая.

«- Я люблю тебя. Хотел, чтобы ты знал.

Вокруг стрекочут цикады. Ветер покачивает черную крону бука. Огонек сигареты в чужих пальцах дрожит, как и произносящий эти дикие слова голос.

- Так, еще раз. Это правда не подъеб? Я... Все еще не понимаю...

- Я знаю. Пусть все остается, как раньше, ладно? Я ни на что не претендую, просто не хочу больше тебя обманывать. Это нечестно.»


Что за незамутненный человек. Он что, ожидал, что Дамиано просто примет информацию к сведению и они продолжат жить каждый своей жизнью, словно ничего не произошло? Или что ему бросятся на шею? Дамиано даже не знал, какое предположение было бы наиболее странным. Спустя пять лет знакомства ему казалось, что он научился хорошо понимать этого человека, однако Торкио всегда удавалось продемонстрировать, что раньше были цветочки. Итан был обезоруживающе, оголенно откровенен. Все время. Без перерывов. С этим было... сложно. Дамиано, артист до мозга костей, часто находил эту неестественную искренность в лучшем случае излишней. Неуютной. Итана хотелось прикрыть, словно голую девицу, прогуливающуюся в центре людной площади. И Дамиано честно пытался. Сводил в шутку его слишком серьезные, слишком вдумчивые излияния, изо всех сил разряжал атмосферу на интервью. Иногда получалось. Однако оказаться с этой обезоруживающей искренностью один на один он оказался не готов.

*

Концерт прошел... Так, как проходят онлайн-концерты. Выложиться нужно, как для многотысячной публики, а энергетической отдачи – пара ползающих вокруг операторов и три престарелых ведущих, которые вежливо покачивают лысинами под песни, которые им ровным счетом ни о чем не говорят. Тлен какой-то. Дамиано чувствовал себя обманщиком. Он еще на саундчеке понял, насколько трудно ему будет раскачаться на сцене (если этот пятачок можно так назвать). Группа, как всегда отлично почувствовав его настроение, вытягивала, как могла. Вик и Том изо всех сил старались раззадорить его, поделиться своей энергией. Тщетно. Он лажал. Не выкладывался так, как нужно было. Два раза сбился с безупречного ритма, которым Итан твердо держал их троих, а потом и вовсе не попал в ноты. Голос съехал. И хотя Дамиано тут же взял себя в руки, выровнялся, зацепившись за въевшийся в подкорку гитарный перебор, и со следующего аккорда больше не ошибался, чувствовал он себя все равно так, будто по нему прошлись катком. Чертовы лайвы. Чертовы ежедневные перелеты, тупые лицемеры-ведущие и безликие гостиницы.

Интервью, последовавшее за пятнадцатиминутным выступлением, он помнил плохо. Вела Вик, сзади что-то помуркивал Итан. Томас по недоступным причинам постоянно вертелся, а сам Дамиано как будто впал в ступор. Кажется, он даже ответил на несколько вопросов, ответы на которые до того кристаллизировались в голове, что задействовать мозг, озвучивая их, не было никакой надобности. Совершенно точно – он улыбался. Но вместе с этим все происходило словно во сне, как бывает, когда накопившаяся за долгое время усталость вдруг обрушивается на тебя, словно плотное тяжелое одеяло.

- Завтра можно спать хоть до обеда, - сказал Томас, когда они наконец оказались в машине. Забросив руки за голову, он потянулся – от души, до хруста в пояснице. Длиннющие ноги в черных лакированных ботинках уехали под противоположное сидение. – Самолет только вечером. Если какая-нибудь сволочь будет шуметь у меня в комнате раньше полудня, ей не жить.

Желтоволосая сволочь, которую Томас имел в виду (и которая завтра сто пудов запрыгнет к нему на кровать еще до того, как почистит зубы), захихикала и сладенько ему улыбнулась. Машина тронулась, и Дамиано почувствовал, как резко и без предупреждения закружилась вдруг голова.

- Эй, - кто-то тронул его за зажатую между коленей ладонь. – Поменяйся со мной.

Дамиано сфокусировал взгляд. Итан и Лео белели перед ним в полутьме пахнущего кожей салона. Первый – рубашкой, второй – лицом и натянутым прямо на кепку светло-серым капюшоном худи. Вдвоем они оперативно дислоцировали его на противоположное сидение. Кто-то сунул ему в руку початую бутылку воды. Дамиано задышал через нос и жадно присосался к горлышку.

- Ты что-нибудь ел сегодня? – Пахнущие теплым камнем волосы Торкио мазнули его по щеке.

- Сядь, пока я на тебя не сблевал.

Итан убрался. Вода и правильное, не спиной к движению сидение немного помогли ему прийти в себя, и Дамиано смотрел, как эти двое инспектируют собственные карманы на предмет чего-нибудь, что можно ему скормить. Он милостиво согласился зажевать батончик, бог знает сколько времени провалявшийся в переднем кенгуру-кармане толстовки Лео (помимо остатков еды в этом бездонном пространстве обитали также мелочь, отельные карточки, автографные маркеры, смятые бумажки, запасные маски, три рабочих телефона и почему-то рация), и заполировал жвачкой.

У отеля ждали фанаты. Не то безграничное людское море, которое встречало их в Берлине и Амстердаме, но все же гораздо больше того, что Дамиано смог бы сейчас вытянуть. Быстрая пробежка до дверей, и вот они уже в вестибюле, за надежными стеклянными дверьми.

- Так, ты – марш наверх! – Лео едва не за шкирку запихал его в лифт. – Сейчас закажу тебе доставку, постарайся не отрубаться хотя бы минут пятнадцать. Раджи, будь другом, проследи, чтобы он пожрал. Кто еще голодный?

Голодными оказались все, и, проводив их до номера (Дамиано понятия не имел, откуда в его друге детства столько кудахтанья, но смутно подозревал, что Марта успела покусать его на прощание), Лео пошел третировать ресепшен.

Номер Вик встретил их запахом сирени и разбросанными всюду вещами. Дамиано с порога споткнулся о собственный ботинок и от греха подальше пристроился полежать на диванчик, подозрительно напоминающий кушетку психолога. Итан и Томас примостились было у окна, но Вик сделала страшные глаза и наставила на них палец, и оба с неохотой попрятали пачки и зажигалки обратно в карманы.

- Мне их жалко, - протянул Торкио, глядя вниз сквозь щелку в плотных серых шторах. – Они, наверное, расстроились.

Том согласно кивнул.

- Если б я караулил францов у гостиницы, а они бы сразу проскакали внутрь, я бы приуныл.

- Надо спуститься.

- Куда-а-а? – Вик, уже успевшая поснимать с себя все, кроме трусов, остановилась на полпути к ванной. – Дамиано полутруп.

- Эй, - невнятно возмутился Дамиано.

- А мы вдвоем, - пожал плечами Томас.

- Погодите, пока вернется Лео. Надо, чтобы с вами спустился кто-нибудь из охраны.

- Ой, зануда, не занудь! Там человек двадцать. Вернемся раньше, чем жратва приедет. Заодно и покурим.

- Смотрите мне. Херни не болтать, в губы не целоваться.

- А с фанатками?

Вик кинула в него лифчиком. Раджи радостно заржал, схватил Итана за отворот пиджака, и они ушли. Дамиано слышал, как они смеются и разговаривают о чем-то, как их удаляющиеся голоса и шаги тонут в коврах бесчисленных коридоров.

- Я быстренько в душ. Подождешь минут пять? – Вик присела перед ним на корточки и погладила по зализанным назад волосам. – Только не отрубайся. Правда надо поесть.

- Хорошо, мамочка.

- Бу-бу-бу.

Она ушла. Дамиано некоторое время слушал, как плещется вода в душе, потом поднялся (тело весило раза в два больше привычного и на приказы мозга реагировало неохотно) и подошел к окну. Осторожно тронул штору.

Он успел вовремя. Толпа внизу (двадцать человек? Пф-ф. Разве что на каждого) как раз заволновалась, загудела, а потом вдруг разразилась радостными выкриками. Скосив глаза, Дамиано увидел, как Том и Итан, перепрыгивая через две ступеньки, ссыпались с крыльца и направились к бордюру, разграничивающему территорию отеля и тротуар у проезжей части, где топтались поклонники. Их встречали счастливыми улыбками, ором, визгом и писком.

Дамиано наблюдал, как они здороваются, как подписывают вручаемые постеры, диски, винилы и футболки. Как склоняются к девушкам, чтобы те могли щелкнуть с ними селфи, как улыбаются и кивают, отвечая на поздравления, признания, вопросы и комплименты. Кто-то врубил Arctic Monkeys, и Томас тут же бросился в пляс, в мгновение ока стирая языковой барьер между собой и окружающими. Девчонка с сиреневыми волосами и андеркатом втирала что-то Итану, взволнованно прижимая руки к груди. Тот мусолил во рту сигарету и выглядел так, будто крайне внимательно слушает. И, будучи собой, наверняка и в самом деле слушал.

«Он любит меня», подумал Дамиано. Подумал осторожно, на пробу. В последние две недели он старался избегать этой формулировки даже мысленно – слишком неуютно становилось внутри: то ли в душе, то ли в животе. «Он в меня влюблен.» Бред какой-то, разве так выглядят влюбленные в тебя люди? Так... привычно. Повседневно. Это же просто Итан. Дамиано давно его знает, видит без малого каждый день. Они сыграли вместе столько песен, выступали на стольких сценах, выкурили столько сигарет, столько раз смеялись вместе, рявкали друг на друга, делали друг другу кофе, жили вместе, разговаривали, подкалывали, молчали... Как такое возможно, чтобы обычный Итан вдруг превратился в человека, который его любит? Разве бывает так, чтобы две эти вещи вдруг оказывались одной?

Дамиано переступил с ноги на ногу, чуть тронул штору, увеличивая зазор. Странное чувство. «Неудобно, да?» снова подняла голову его внутренняя Вик. Проклятый глас нелицеприятной правды. «Ты-то хотел по-другому. Ты-то хотел и дальше творить с ним, что захочется, и чтоб он молчал и сглатывал, да? Захотел – облапал у всех на глазах. Захотел – рыкнул и высмеял. Захотел – снова подгреб к себе, уложился щекой на плечо, он ведь никогда не оттолкнет тебя. Беспроигрышный вариант, и такой безопасный, правда? Мудак, вот ты кто. Ничего, пришла пора осознать, что не всегда все идет так, как тебе бы хотелось...»

Усталый мозг буксовал, словно грузовик в песке, и Дамиано не сразу осознал, что толпа, на которую он пялился невидящим взором, в какой-то момент стала пялиться на него в ответ. Сиреневоволосая девчонка Итана запрыгала, вытянув в его сторону палец, и вскоре все тротуарное собрание уже радостно махало ему и слало воздушные поцелуи. До него донеслось многоголосое «Выходи-и-и!». Отдернув штору, Дамиано с улыбкой помахал в ответ, потом сложил руки у щеки и состроил грустную рожицу – я устал, отправляюсь баиньки. Фанаты перешли в ультразвук. Он принял было это на свой счет, но оказалось, что свежепомытая Вик, завернутая в огромный махровый халат, подкралась сзади и состроила ему рожки.

Он подвинулся, давая ей место у окна, и закинул руку ей на плечи.

- Ждем завтра постов про «Дамиано Давид и Виктория де Анджелис выгнали остальных участников группы из комнаты, чтобы потрахаться».

Вик заржала.

- И не говори. Смотри, они нас снимают! Скучные, наверно, фотки получатся... Поправим?

И, не дожидаясь ответа, она прижалась носом к стеклу и состроила фанатам рожицу. Дамиано некоторое время наблюдал за ней, а потом присоединился, и они долгое время кривлялись у окна, показывая людям внизу языки, дурацкую пантомиму и даже разыгрывая сценки.

*

Позже, у себя в номере, он долго не мог уснуть. Иногда так бывает – пригибающая к земле усталость как будто минует какую-то критическую точку, за которой становится такой тяжелой и плотной, что мозг отказывается успокаиваться. Он выдрал заправленное под матрас одеяло (господи, гостиничные горничные – какие-то извращенки. Неужели есть люди, которые и в самом деле так спят? Настоящие живые люди, которые не в тюрьме и не в психушке?), утрамбовал слишком мягкую подушку в комок, отбросил, подтянул к себе другую. Перевернул холодной стороной раз, потом другой. Извертевшись, сдался и достал телефон.

Чат с Итаном открылся сам по себе. Тот тоже был онлайн. Треплется с кем-нибудь? Дамиано, ясное дело, не собирался ему писать. Что писать-то? Ты меня бесишь, или не бесишь, а, нет, опять бесишь? Зачем ты все это выдумал, давай признавайся, что пошутил? Ты все испортил? Я по тебе скучаю? Тьфу, пропасть. Он прокрутил переписку вверх. Последнее сообщение – почти две недели назад. Еще до... всего этого. В тот раз Итан скинул ему что-то из длиннющих баллад Боба Дилана с нарезкой из какого-то артхаусного фильма в качестве клипа. Дамиано не прореагировал, и, кажется, не досмотрел даже до середины.

Так, а раньше там что? Всякие «опоздаю на пятнадцать минут», «кто тусить?», «мне скучнааааа» и «заедь за мной» все они обычно кидали в общую группу, и переписки один на один было мало. Хм-м... Мемы, на которые он либо не отвечал, либо слал ржущий смайлик... «Все в порядке? Почему ты не приедешь? Можем перенести» - это когда он не захотел ехать с остальными на пляж, потому что уже договорился провести время с семьей. Голосовые, преимущественно с разными музыкальными отрывками, которые, по мнению Итана, могли бы ему понравиться. Фотка двух стаканчиков кофе в картонной держалке и бумажного, даже на вид теплого пакета (расшифровывается как «жди, несу завтрак и тебе»). Курица на барабанной установке с подписью «доброе утро» и фейспалмом. «Приезжай» в комплекте с фоткой микрофонной стойки в Доме Монескин... Все их переписки начинались с подачи Торкио, а заканчивались тем, что Дамиано, ответив пару раз, сливался.

Лаконичное «онлайн» рядом с именем Итана вдруг сменилось на «печатает...». Дамиано от неожиданности уронил телефон себе на лицо.

Чертыхаясь, схватил его снова, перевернулся на бок и вперился в слишком яркий экран воспаленными глазами. «Печатает...» исчезло. Потом появилось снова, продержалось подольше, и пропало опять. Что это? Это что? Что он ему пишет? Дамиано погасил экран, внезапно почувствовав себя вуайеристом. Было что-то непереносимо, царапающе личное в том, чтобы смотреть, как Итан ему пишет. Или собирается написать. Что, что?

Так, черт побери. Что за глупое волнение? Ему что, пять лет? С этим пора заканчивать. Снова решительно схватив телефон, Дамиано прокрутил вниз список контактов и нашел нужного абонента. Вот так. Он все делает правильно. Он не малолетка, чтобы пыриться, как другой человек сочиняет ему сообщение. Его такая херня не интересует, он на эту херню не подписывался и подписываться не собирается.

В ухо понеслись длинные гудки. Дамиано прикрыл глаза и вытянулся на постели.

- Привет, - наконец донесся из динамика голос Джорджии.

- Привет, - ответил Дамиано. Длинно выдохнул и закинул одну руку за голову. – Приве-е-е-ет...

Итан


Они не впервые устраивали вечеринки в Доме Монескин, но впервые подобные ивенты имели настолько монструозный размах.

Итан давно оставил попытки прикинуть, сколько именно людей набилось на участок. Он смутно помнил, что Дамиано и Лео планировали устроить на входе некое подобие фейс-контроля, задача которого заключалась в отсеивании несовершеннолетних и откровенно отрицательных социальных элементов. И, кажется, даже какое-то время наблюдал этот фейс-контроль в действии, но вовсе не был уверен, что тот фунциклирует до сих пор. По крайней мере, он точно помнил, что видел Грилло за барной стойкой, где тот с умным видом тряс над плечом впечатляющих размеров шейкером. Дамиано же уже давно надирался у бассейна в компании баскетболистов и им сочувствующих, так что о его исполнительности в качестве радушного хоста можно было с чистой совестью забыть.

Ладно. В конце концов, у них тут не разнузданные оргии. Никакой херни, кроме травки, и даже соседи предупреждены. Все почти чинно и почти цивильно.

Вышагнув из тени огромного бука, Итан направился к дому. Путь до входной двери был коротким, но ужасно трудным. Полным препятствий. Препятствия выпрыгивали на него справа и слева, здоровались, радостно смеялись, лезли обниматься, спрашивали о туре, о Европе, об успехе последнего альбома в мировых чартах и о сроках выхода нового, с чем-то поздравляли, представляли пришедших с ними друзей... Итан здоровался, улыбался, жал руки, отвечал на объятья, желал хорошо повеселиться, благодарил и изо всех сил старался запоминать имена. Получалось плохо. Он старался успокоить себя тем, что дом и прилегающая к нему территория совершенно точно имеет четко установленные размеры, растягиваться в пространстве не умеет, а потому не может вместить больше, чем фиксированное количество гостей. Не канало. Уверенность, что у них в гостях собралась вся Италия, прочно обосновалась на подкорке. Он вечно будет барахтаться в этом горячем человеческом супе, вечно будет чувствовать, как его цепляют плечами, локтями, задевают пальцами, прижимаются боками. Лужайка никогда не кончится, а стеклянная дверь, виднеющаяся впереди – лишь оазис, который будет отдаляться от него на столько же шагов, сколько Итан к нему сделает.

- Эдгар-р-р-р!

Плечи обвила тонкая сильная рука. Сбитый с толку и слегка дезориентированный, Итан узнал ее хозяина не столько по голосу или виду, сколько подспудным чутьем, которое много лет назад скачалось и самоустановилось в его организме безо всякого его участия.

- Ты как, веселишься? Здорово, да? Столько народу! – Томас рассекал в гавайском ожерелье из пластиковых цветов и в шортах - настолько мокрых, что становилось понятно, что последний заплыв произошел хорошо, если пять минут назад. – Дай огоньку!

По крайней мере три зажигалки материализовались перед их лицами еще до того, как Итан успел сунуть руку в карман.

- Хо-хо! Спасибо, спасибо. – Раджи прикурил от ближайшей и крепче ухватился за его плечи. – Пошли музон поменяем. Я просто жопой чую, что это Вик до своих плейлистов времен восьмого класса добралась.

Итан неопределенно кивнул. Поддерживая друг друга, словно пьяные докеры во время качки, они направились к дому. С Томасом рядом путь стал попроще. Желающих пообщаться людей меньше не сделалось, но каким-то непостижимым образом это все-таки было так. Итану всегда становилось лучше, когда один из них оказывался рядом. Когда рядом оказывались все трое, он ощущал себя так, будто все и всегда теперь будет хорошо.

На террасе какие-то девчонки в купальниках играли в бир-понг. Итан смутно припомнил двоих – кажется, подружки Виктории и Томаса из школы. Не самые близкие, но достаточно, чтобы прийти сегодня. Никки, облокотившись о перила с бокалом вина в руке, разговаривала с высоким смуглым парнем, похожим на цыгана. Ночную темень рассеивали гирлянды цветных огоньков и красные китайские фонарики. Из динамиков, установленных по всему периметру сада, завывала Эми Ли.

- Пиздец, хоть челку набок зачесывай, - возмутился Томас. – Алло, Де Анджелис! А чего не сразу Токио Хотел?

Вик, расположившаяся за присоединенным к колонкам ноутбуком, показала ему средний палец.

- Так, это что за дела! Совсем от рук отбилась? А ну давай обратно тяж! Перед людьми неудобно!

Вик сделала вид, что ее средний палец – это помада, сняла с него воображаемый колпачок и накрасила губы. Такого Раджи стерпеть не мог: отлипнув от Итана, он издал боевой клич и бросился в атаку. Вик завизжала, захлопнула ноутбук и легла на него сверху. Чили иногда делала так, когда ей вступало в мозг, что кто-то собрался отобрать у нее любимый мячик. Итан зажевал улыбку. Они повозятся минут десять, тыча друг другу в лицо пальцами и эмоционально пререкаясь, а потом сойдутся на хитах семидесятых. Он видел эту сцену столько же раз, сколько у них было вечеринок.

Он зачесал волосы пятерней, вошел в дом и осторожно оглянулся по сторонам. Знакомая гостиная выглядела, словно подпольный клуб неформалов, или, может, эпизод модного Нетфликсовского сериала. На придвинутых к стенам диванах сидели и лежали люди, никого из которых у Итана не получилось бы причислить ни к одной известной ему субкультуре, даже если бы ему захотелось такое сделать. Двое бритоголовых парней в потертых косухах разбивали в настольный футбол тонюсенькую девчонку с золотистым ирокезом и ее напарника – взрослого мужчину, покрытого татуировками в прямом смысле с ног до головы. Марко, почему-то в чалме, раскуривал кальян в компании трех циркачек. Гомон голосов, приправленный музыкой, разливался вокруг, путаясь в густом ароматном дыму. Итан знал, что любая компания этих полузнакомых ему людей будет очень рада, если он решит к ней присоединиться, но ему этого не хотелось. Ему хотелось найти кого-нибудь, рядом с кем он мог чувствовать себя спокойно и уютно.

Не то, чтобы он до сих пор чурался людных сборищ. Дни, когда на вечеринках он сливался со стеной, завешивался волосами и тянул один безалкогольный мохито за другим, ожидая, когда все это наконец закончится, остались в прошлом. Он был на своем месте, в своем доме. Любовь и признание – не фанатов, чартов или телеведущих, а Вик, Томаса и Дамиано – давно укрепили когда-то шаткую самооценку. Однако на вечеринках таких масштабов он до сих пор инстинктивно тянулся к самым близким, и только оказавшись рядом с подобными людьми, чувствовал себя по-настоящему на своем месте.

Оценив обстановку, Итан направился в сторону кухни. И не прогадал: за мраморной стойкой, из-за обилия бутылок, банок и бутылочек похожей скорее на химическую лабораторию, хозяйничала Аврора. Еще несколько человек, сопровождавших их в туре, терлись рядом, ожидая своей порции выпивки, а справа, облокотившись о холодильник, потягивала коктейль...

- Ты пришла! – Итан распахнул объятья, и сестра, отставив в сторону руку с бокалом, прижалась к нему и чмокнула в щеку. – Я так рад! А где Лукреция? Тоже здесь?

- Привет, – вторая близняшка подкралась сзади и ткнула его пальцами в бока.

Итан с неподдельной радостью обнял и ее.

- Почему вы ничего не сказали? Нужно было написать. Я бы вас встретил.

- Пф-ф-ф! Мы объездили всю Италию автостопом еще тогда, когда ты учился складывать в столбик. С тем, чтобы добраться от поезда до твоего нового дома, пока справляемся.

- Я и не думал, что вы не справитесь. Дело не в этом! Человек не всегда должен... И это не мой новый дом, зачем ты так говоришь? То, что я провожу здесь много времени, не значит...

- Мамма мия, началось! – Элеонора закатила глаза. – Аврора, я отчетливо вижу, что наш зануда-братец до сих пор очень далек от состояния духа, приличествующего вечеринке. Нельзя ли с этим что-нибудь сделать?

*

Расстались они далеко за полночь. Один из баскетболистов согласился подбросить их до поезда, откуда Лукреция и Элеонора планировали двинуться западнее – на этих выходных в лесах близ Монтары происходила средневековая ярмарка. Итан и сам был бы не прочь провести день или два в окружении ролевиков, наряженных в самодельные кольчуги и средневековые одежды – все "странноватое", как выражался Дамиано, всегда притягивало его, словно магнит – однако впереди ждали недели упорного труда и нескончаемых репетиций.

К двум ночи вечеринка и не думала сходить на нет. Рок-хиты семидесятых – компромисс Викки и Тома, продержавшийся на удивление долго – сменились хаусом, от которого у Итана ныли зубы. Люди танцевали повсюду – на террасе, на траве, у бассейна, в бассейне... Бар, за которым ранее хозяйничал Лео, давным-давно опустел, и гости брали себе выпивку сами. Просканировав пространство взглядом, Итан засек Грилло в воде: на шею к нему взобралась тоненькая симпатичная блондинка в микроскопическом бикини, и вдвоем они давали бой Томасу, который держал на плечах радостно орущую Вик. Болельщики, расположившиеся вокруг, во всю подбадривали всех без разбора участников этой сомнительной авантюры.

Спать ему не хотелось, но тишины – да, и сильно. Коктейль, который смешала ему Аврора, давным-давно кончился, как и два или три пластиковых стаканчика джина с тоником, которые он отправил следом. Итан не чувствовал себя захмелевшим, но ощущал, что близок к этой грани: все вокруг стало неудержимо быстрым, как будто для остальных людей существовала другая гравитация, отличная от той, которой подчинялся он. Можно было, конечно, отправиться отдохнуть в спальню, которую он делил с Томасом. До того, как начали прибывать гости, Вик предусмотрительно заперла все двери на втором этаже, чтобы «никто не подумал, что тут вечеринка американского колледж-братства, и можно хлестать пиво из шланга, стоя на голове, и кувыркаться по чужим комнатам». Однако звуки веселья, доносящиеся снаружи, всегда заставляли его грустить, даже если абстрагироваться от происходящего было его собственным, осознанным выбором. Поэтому Итан пошел туда, где чувствовал себя хорошо всегда.

К двери в студию вел небольшой предбанник. Приглушенное освещение гостиной сюда не доплескивало, и Итан некоторое время вслепую шарил по стене ладонью, разыскивая гвоздик, на котором они обычно оставляли ключи. Под пальцами звякнуло, он сгреб связку и уже совсем было собрался заняться замком, как вдруг заметил, что больше не один.

Страшная черная тень стояла совсем рядом с ним. Итан шагнул было в сторону, уступая путь, но тень отзеркалила его движения и шагнула тоже.

- Привет.

- Привет, - осторожно поздоровался Итан.

Тень покачнулась, выбросила руку и крепко сжала его плечо рядом с шеей, больно зацепив волосы. У Итана моментально пересохло во рту.

По непонятным ему причинам Дамиано систематически надирался с самого начала вечера. Сначала они вчетвером опрокинули по текиле в честь окончания тура и того, «как сегодня будет огого!». Потом пошли гости, с каждым из которых следовало чокнуться пластиковым стаканчиком, и если он, Вик и Том догонялись слабоалкогольными напитками и растягивали свои стаканчики минут на сорок, Дамиано хлебал виски, причем в таких темпах, умение в которые в нем трудно было заподозрить. Он никогда особенно не привечал алкоголь, а по-настоящему набравшимся Итан видел его всего два или три раза. В памяти отложилась выкрученная на максимум эмоциональность и настойчивое, почти назойливое любвеобилие.

- С тобой все нормально? – осторожно спросил Итан. – Выглядишь не очень.

Он, конечно, врал. Дамиано всегда выглядел... очень. Он не знал, для всех ли, но для него – всегда.

- Все охуенно. – Тень шагнула к нему. Пошатнулась. Облизнулась. - А сейчас и у тебя будет.

И прежде, чем Итан успел спросить, что он имеет в виду, Дамиано толкнул его в грудь, заставляя завалиться на вешалку, прижался сверху и в прямом смысле засунул язык ему в рот.

Он... как будто немного умер. Окаменел. Замер, словно кролик, не в силах отодвинуться, не в силах даже пошевелиться. В голове было абсолютно пусто, в груди – наоборот, слишком много всего. Чужой язык грубо раздвинул его губы, вторгся внутрь. Цепкие пальцы продрали его по боку, спустились на пояс, зацепились за ремень и потянули. От Дамиано несло перегаром и сигаретами, и потом, несколько недель спустя, Итан станет думать, что, пожалуй, именно это помогло ему сфокусироваться, отлагать и наконец выйти из оглушающего и отупляющего, полностью парализующего ступора.

Уперев ладони в грудь Дамиано, он настойчиво попытался его отодвинуть. Безрезультатно. Тогда Итан отвернул лицо и попробовал уползти по стеночке вбок, но его крепче прижали горячим телом, с силой схватили за челюсть и заставили повернуться обратно.

- Чего ломаешься? – прошипел ему в лицо злой голос, знакомый и незнакомый одновременно. – Цветов и свиданок не будет. Давай скорей раздупляйся, пока меня не отпустило.

- Дамиано, - позвал Итан, стараясь вложить в свой голос максимум спокойствия. Получилось не очень. - Прекрати.

- Почему? Ты же сам хотел. – Дамиано тесно прижался к нему бедрами, как будто предлагая оценить масштабы своей щедрости.

Итан оценил. Задержал дыхание и с силой укусил себя за губу.

- Отстань от меня. Ты пьян.

- Вот и отлично. Давай, пользуйся моментом. Вы ведь все, - выплюнул Дамиано с ненавистью и какой-то отчаянной горечью, - только и ждете. Только этого и ждете.

Злые слова больно хлестнули по нервам.

- Совсем охренел? Я сказал – отстань! - рявкнул Итан и со всей силы пихнул его в грудь.

Он честно хотел всего лишь высвободиться, прекратить этот цирк, но, видно, не рассчитал силы, и вместо того, чтобы отшатнуться от него, Дамиано отлетел в противоположную стену, здорово приложился о нее плечом и затылком и, разом растеряв весь свой напор, стек на пол.

Собственная растерянность, злость и обида тут же отступили на второй план, и Итан упал перед ним на колени.

- Эй. Дамиано. Эй! Посмотри на меня. Что с тобой? Что это за херня? Эй! – Итан заставил его поднять голову, встретил пьяный, совершенно расфокусированный взгляд и тихо выругался. – Так. А ну, поднимайся. Давай, быстро.

В тесном закутке перед студией было достаточно темно, голосов поблизости не слышалось, но Итан понимал, что в любую секунду кто-нибудь может вырулить из-за угла и стать свидетелем этой более чем двусмысленной сцены. Отчаявшись добиться от Дамиано вменяемого взаимодействия, он поднырнул под его руку, кое-как взвалил на себя, схватил ключи и повел эту полубесчувственную конструкцию в самое укромное место в доме.

*

Щелкнул выключатель, и студия встретила их привычным приглушенным желтым светом. Даже запах этого помещения всегда представлялся Итану желтым. И уютным: как пламя свечи, пшеничные поля или ленивый летний полдень, полный стрекота цикад. Он захлопнул дверь ногой, и шум вечеринки остался снаружи.

Он попытался было сгрузить Дамиано на низкий кожаный диван у стены, но тот вывернулся и что-то неразборчиво рыкнул. Сбросив с себя чужие поддерживающие руки, он сделал пару вполне уверенных шагов, но тут его повело. Итан дернулся было на помощь, однако первой успела стена. Дамиано, путаясь в конечностях, прижался к ней, как к родной, и снова сполз на пол – с такой осторожностью, будто тот был не горизонтальным, а наклонным, и мог в любой момент опрокинуться. Выглядело это довольно забавно – как наблюдать за новорожденным теленком. При других обстоятельствах Итан бы, наверное, даже улыбнулся.

Он присел перед Дамиано на корточки. Тот сидел, вытянув ноги и свесив голову на грудь, и зачем-то держался за один из проводов, змеившихся рядом, как если бы тот мог помочь ему не упасть с пола.

По-хорошему, надо было отвести его в туалет и заставить сунуть два пальца в глотку. А лучше сразу в душ – запихать под тугие холодные струи прямо в одежде, подпереть с другой стороны дверцу душевой кабинки и не выпускать, пока вся дурь не выполощется из него и не утечет в слив. Однако рассчитывать на то, что в набитом под завязку доме никто не станет свидетелем происходящего, было в высшей степени наивно. Меньше всего на свете Итану хотелось, чтобы кто-нибудь видел Дамиано в таком состоянии. Предлагал помощь. Хихикал. Снимал на видео. Делал фотки. Умом он понимал, что, помимо близких друзей, большая часть приглашенных – это «одобренные и отобранные люди», ждать от которых подлянки скорее всего не следует. Однако инстинкты такую точку зрения не разделяли и хором орали, что единственными, кого он пустил бы сейчас в студию, были Том и Вик, да и то со скрипом.

Несмотря на то, что из тура они вернулись совсем недавно, студия уже была обжитой. Дотянувшись до валяющейся поблизости бутылки с водой, он свинтил крышку, вылил немного себе на ладонь и прижал к лицу Дамиано. Провел ладонью вверх, зачесывая свешивающиеся на горячий лоб волосы.

- Тебя тошнит?

- Ос-с-стань! Бесишь, - Дамиано брыкнул ногой. Шумно переглотнул. – Нет. Да.

- Так. Иди-ка на ручки.

Он попытался было помочь ему подняться, но Дамиано отодвинулся и замотал головой. В его нынешнем состоянии выглядело это довольно угрожающе – как будто у шарнирной куклы здорово ослабились крепления.

- Не могу.

- Ясно. Тогда... Дыши носом. Три медленных вдоха, два быстрых. Выдыхай через рот. Понял меня? А ну-ка, давай вместе, - он с силой втянул в себя воздух, подавая пример. Дамиано, устав сопротивляться, послушно повторил.

Не прекращая показательных вдохов и выдохов, Итан плеснул еще немного воды в ладонь и снова огладил его лицо. Отдельные капли стекли на шею, миновали нитку жемчуга и впитались в вырез серой майки, делая ее темнее. Итан подумал, что в другое время и в другом месте обязательно залип бы на такое зрелище. Возможно, когда был моложе. В те благословенные времена, когда увлеченность Дамиано еще можно было утрамбовать в коробку под названием «юношеский краш, с кем не бывает. Скоро пройдет». С известными усилиями, но можно было.

Оглядевшись по сторонам, Итан подтянул к ним за лямку валявшийся поблизости рюкзак и одним движением вывалил на пол все его немногочисленное содержимое.

Несмотря на то, что чувствовал он себя, надо полагать, преотвратно, Дамиано с горем пополам ухмыльнулся.

- Хочешь, чтоб я сблевал в сумку Тома?

- Я вообще не хочу, чтобы ты сблевал, - ответил Итан. - Но если придется – лучше так, чем на ковер. Держи, попей.

Дамиано отвернул голову от бутылочного горлышка.

- Не надо.

- Надо. Ну давай, хотя бы один глоток. Попробуй немного запрокинуть голову...

Подсев рядом, Итан придержал его за плечи – осторожно, словно сестра милосердия спеленанного психбольного. Дамиано с неохотой, явно делая над собой усилие, глотнул из бутылки раз, другой... Потом распробовал и присосался как следует.

- Медленнее, - попросил Итан. Погладил его по волосам, не отдавая себе в этом особого отчета. – Не забывай дышать носом. Глоток – вдох-выдох, глоток – вдох-выдох, хорошо?

Фишке с дыханием его научила Элеонора. Продемонстрировала, когда он, еще мальчишка, держался за стену после двух порций виски и прямо-таки мечтал расстаться с содержимым своего желудка, истово веря, что, исторгнув из себя алкоголь, сразу почувствует себя лучше. Дыша вместе с ним, сестра приговаривала, что это специальный, всегда работающий метод дыхания, которому ее научил друг с медицинского. Для Итана, едва начавшего среднюю школу, «друг с медицинского» звучало примерно как «господь бог». Разве Друг С Медицинского может ошибаться? Лишь много лет спустя он понял, что Нора всего-навсего отвлекала его, заставляла сконцентрироваться на дыхании и на своем присутствии, а не на завертывающимся спиралью мире вокруг.

Дамиано, в кои-то веки послушный, пил и дышал, дышал и пил. Итан подумал, что невольно стал свидетелем одного из этих моментов. Моментов, в которые Дамиано находился в таком разодранном состоянии, что всем своим существом радировал: позаботься обо мне. Не знаю, как и что, просто сделай все за меня, я тебе доверяю. Он иногда наблюдал такое в турах. Поздний вечер, полубесчувственное тело их солиста на застеленной кровати, и Вик, с умиленным воркованием стягивающая с него ботинки. Дамиано и тогда пытался было брыкаться и вяло возражать, но никто особо не воспринимал его всерьез.

В отличие от Вик, Итану это никогда не казалось милым. Он прекрасно понимал периодическое желание Дамиано окуклиться, прикрыть голову руками и выставить табличку с надписью «Я не хочу ничего решать» или «Меня нет дома». Любой из них без вопросов подхватывал вожжи. Но он очень хотел бы, чтобы однажды Дамиано научился просто просить их об этом, а не загонять себя до состояния, когда желание превращалось из желания в острую необходимость.

Итан не знал, сколько времени прошло, но в конце концов вода, размеренное дыхание и – он был в этом уверен – знакомое, безопасное окружение студии сделали свое дело. Лицо Дамиано снова приобрело цвет, напоминающий человеческий, а взгляд из расфокусированного и мутного стал немного более осмысленным.

Отставив ополовиненную бутылку в сторону, Дамиано подтянул колени к груди и уперся затылком в стену.

- Чего ты со мной возишься?

- М-м. – Вопрос показался Итану странным. Он попытался было проинспектировать его на предмет скрытых смыслов, которые в силу природной откровенности часто ускользали от него в полутонах разговора, но не преуспел. – Я не понял вопроса.

Дамиано досадливо поморщился и несильно приложился затылком о стену.

- Чего ты не понял, дятел? Я же веду себя, как мудак, - развернул он. - Я же тебя только что засосал. Тебя!

- М-м. Ты просто слишком много выпил.

- Нажрался, как сволочь.

- Да.

- А тебе нормально.

- Это неприятно. Но такое случается. Ты все еще мой друг.

- И ты меня любишь.

- Ну да. - Итан пожал плечами. Смысл этого обмена фактами все еще от него ускользал. -
И это тоже.

Дамиано скосил на него непонятный взгляд.

- И чего тогда не завалил? Эх, Покахонтас, проебал такую возможность! Я же готовенький был. Назавтра бы, может, даже не вспомнил!

- Дамиано, помолчи, пожалуйста.

- А чего? Мне правда интересно!

- Прекрати.

- Да блядь! Хватит уже притворяться незамутненным ангелочком! Типа ты выше этого всего! – Дамиано раздраженно дернул плечом и куснул себя за губу. - Тоже хочешь меня нагнуть, как и все.

- Зачем ты такое говоришь?

- Потому что это правда! Всем только этого и надо. За член подержаться! И ты такой же.

Господи, что за бред. Неужели он на самом деле так думает? Некоторые люди по-пьяни несут несусветные глупости, другие – изливают то, во что в глубине души и в самом деле верят. К какой категории относился Дамиано, Итан не знал, но понял, что и дальше спускать на тормозах этот словесный понос выше его сил. Он сел напротив, поймал чужое лицо в ладони и заставил посмотреть на себя. И сказал, придав голосу всю твердость, на которую был способен:

- Я не знаю, что на тебя нашло и зачем ты несешь эту чушь. Я совершенно уверен, что ты не веришь ни во что из того, что только что выдал, но скажу на случай, если существует хотя бы малейший шанс, что где-то глубоко ты и в самом деле так считаешь. Мне ничего такого от тебя не надо. Я... не поэтому. Я бы любил тебя, даже если бы ты выглядел, как Волдеморт.

Дамиано прищурился:

- В каком фильме?

Итан отпустил его, закатил глаза и улыбнулся. Дамиано осторожно, словно на пробу, улыбнулся в ответ.

- Тебя самого не кринджит говорить такие вещи? – спросил он тихо. - Так откровенно?

- Бывает, - признался Итан. – Но это легче, чем не говорить.

Дамиано внимательно смотрел на него из-за свешивающихся на лицо прядей.

- Тогда хорошо. А то иногда мне кажется, что тебя вот-вот разорвет изнутри.

- Иногда мне самому так кажется.

Он снова устроился у стены, и они некоторое время сидели в тишине, которая бывает только между очень хорошо знающими друг друга людьми в очень особенные моменты. Взгляд Итана блуждал по студии, цепляясь то за стойку с «красотками» Томаса, то за микрофонную стойку, то за собственную любимую, знакомую до малейшей царапины на тарелках кухню. Пальцы сами собой принялись выбивать по колену простенький, медленный ритм. Итан думал о том, что Дамиано, все-таки, бесконечно мудрее него. Даже пьяный вусмерть, он чувствовал, что им двоим, надолго застрявшим в неловкости и непонимании, необходим некий переломный момент, который взрежет скопившееся напряжение и недоговоренность. Вернет возможность сидеть вот так рядом, прижимаясь друг к другу плечами, и ощущать себя на своем месте. Итан думал о глубинных уровнях обреченности, которые год за годом наслаивались на его чувства к сидящему рядом человеку, и о том, что сегодня к ним добавился еще один. Итан думал о том, как полчаса назад в темноте коридора в него грязно и грубо врезался чужой рот. Итан думал о том, что, наверное, никогда не поймет, как люди живут с этим чувством.

О чем думал Дамиано, Итан не знал.

За стенами студии грохотали остатки праздника. Дамиано, зацепившись за ритм его пальцев, что-то едва слышно мурлыкал себе под нос. В какой-то момент в кармане завибрировало, а телефон Дамиано ожил его коронным «Ммм, аха!». Смысла извлекать на свет божий оба смартфона не было. Дамиано достал свой, открыл окошко вотсапа и повернул экран так, чтобы и ему тоже было видно.

ГД ВЫ, писала Вик в общий чат. ТМАС СЧС ПРЫГНИТ В БАССИИН С ГИТАРОЙ ПАМАГИТИ СКРЕЙ.

Уже на выходе из комнаты, когда Итан прикрыл и запер за ними дверь, Дамиано вдруг резко обернулся к нему. В полутьме коридора выражения его лица было не разобрать.

- Ты очень странный. Ты в курсе? С тобой... так сложно! Но... – Он сглотнул. В горле сухо щелкнуло, и Итан ощутил этот звук всем телом. – Но без тебя прям вообще невыносимо.

- Тогда не надо без меня.

Молчание. И потом – крепкая ладонь на его плече.

- Хорошо.

Вик


- Господи боже мой, - сказала Вик. - Я не могу на это смотреть.

И тут же, противореча своим словам, достала телефон, включила камеру и приблизила на максимум, чтобы рассмотреть как можно лучше.

Томас рассмеялся. Пригладил волосы, торчащие дыбом с одной стороны и примятые к голове с другой. Помятый и растрепанный со сна, он как бы и наблюдал, и не наблюдал за происходящим в бассейне. Строго говоря, он наблюдал за тем, как наблюдает она. Вик давно просекла эту его привычку. Он и сериалы иной раз смотрел как будто через нее, а уж во взаимоотношениях с людьми (и с отдельным подвидом человеческой расы – журналистами) такое и вовсе происходило сплошь и рядом.

- Завтракать будешь? – спросил Том и спрыгнул с кухонной стойки. – А то смотри, я остатки вчерашней доставки могу и сам умять.

- Я не могу есть, когда такое творится!

- А я могу. – Том почесал ногой Чили, развалившуюся перед холодильником. – Кроме того, ничего особенного и не творится. Он же ничего не делает. Они договорились!

Пф-ф-ф! Вик закатила глаза. Мужчины! Даже лучшим из них никогда не прочувствовать всех полутонов и оттенков человеческих взаимоотношений. Единственным членом их группы, на которого в этом смысле можно было положиться, был Итан, потому что он вырос под крылышком у двух сестер, и сам, как иногда казалось Вик, был немного женщиной. Однако в последние дни его хваленая чувствительность к едва ощутимым подводным течениям давала сбой. Учитывая сложившуюся ситуацию, Вик не могла его винить. Зато могла винить Дамиано. Винить, осуждать и перманентно желать уебать лопатой.

Вик посмотрела на экран смартфона. Пиксельный Дамиано, сложив руки на кромке бассейна, улыбался и что-то говорил пиксельному Итану, который разлегся в шезлонге с книжкой. Тот улыбался в ответ. В теории – обычное утро. Один выполз на солнышко почитать в тишине и спокойствии, другой решил окунуться.

На деле Дамиано бросил недопитый кофе и рванул «купаться» пятнадцать секунд спустя после того, как засек Торкио во дворе. Сделал один-единственный, строго показательный заплыв, а потом прилип к бортику рядом с Итаном, который – Вик могла в этом поклясться! – до сих пор перевернул страницы своего чтива ровно ноль раз.

О чем они говорили, она не знала. Ее это и не интересовало. Ее интересовало, кто будет помогать ей организовывать похороны.

- Будешь помогать мне организовывать похороны?

- Не вопрос, - кивнул Томас. Он уже добыл из холодильника некоторое количество картонных коробочек с разнообразными логотипами и теперь фигурно выкладывал их содержимое на тарелке, перед тем как отправить всю эту красоту греться в микроволновку. – А чьи?

- Как – чьи? Нашего солиста! Который совращает нашего ударника!

- А-а-а. Нет, этого не буду. Он и после смерти кого хочешь достанет. Будет являться и предъявлять, что на поминках не ту музыку играли.

- И еду не ту подавали. И гроб почему без кружев и жемчугов?

- И «вы похоронили меня НЕ В ГУЧЧИ?!»

Они дружно похрюкали. Очень уж отчетливый образ всем возмущенного призрака-Дамиано предстал перед внутренним взором. Том достал нагретую тарелку, поставил перед Вик на стол и подсел сбоку. Этот человек знал ее достаточно долго и достаточно хорошо, чтобы никогда не воспринимать ее «я не голодна» за чистую монету.

- А если серьезно, - сказал Том, передавая ей вилку, - заканчивай с этим. Чего ты хочешь? Чтобы они и дальше вели себя друг с другом, как дальние родственники? Чтобы Дамиано его за километр обходил?

- Нет, конечно. Пусть ведут себя нормально. Как раньше! Как мы с тобой.

Томас выгнул бровь.

- Мы с тобой сидим бок о бок за совершенно пустым столом и едим из одной тарелки.

- Уф-ф-ф... – Вик мстительно пихнула его вилку своей, так, чтобы тщательно сконструированный ансамбль из кусочка курицы и спаржи, который Том уже тащил ко рту, шлепнулся обратно. - Не передергивай, ты меня понял!

- Честно говоря – не особо. Дамиано его всегда лапал к месту и не к месту, как и всех вокруг. Хочешь, чтобы он хватал нас за разные места, а с Итаном здоровался за руку?

Вик дернула плечом – так нервно, что со стороны могло показаться, будто она пытается вправить себе сустав.

- Ладно, не важно. Я все равно не смогу объяснить так, чтобы тебе не показалось, что мне пора в больничку для мозгов.

- Ну-ну, не расстраивайся, - Томас подгреб к себе немного острой морковки. – Я в любом случае всегда буду думать, что тебе там самое место.

Вик показала ему язык с остатками непрожеванной еды и бросила последний взгляд наружу. Сцена «Джульетта на балконе» сменилась на «Леду и лебедя»: Дамиано, бросив притворяться, что пришел поплавать, вылез из воды, подтащил соседний шезлонг поближе к Итану и что-то втирал ему, подперев щеку ладонью. Торкио слушал, заинтересованно склонив голову на бок.

Ладно. Пусть творят, что хотят. Она умывает руки.

Говоря откровенно, вялые попытки Томаса заверить ее, что «ничего такого не происходит», изрядно подбешивали. Потому что такое происходило, и если Раджи в силу легкого, неконфликтного характера было трудно это заметить, то Вик все видела отлично.

Начались эти брачные танцы а-ля Давид несколько дней назад. Если точнее – в понедельник, когда они немного отошли от легендарной вечеринки, подробности которой Вик наутро вспоминала обрывками. Дамиано, пролежавший пластом до обеда, держался за голову и явно ловил вьетнамские флэшбеки. Обычно, когда он чувствовал себя не очень хорошо, не очень хорошо начинало чувствовать себя все живое в радиусе километра, однако в то утро спасение пришло, откуда не ждали. Итан, оскорбительно свежий и выспавшийся, тронул пальцами его плечо, и тихо спросил – кофе? Дамиано осторожно кивнул тяжелой головой и посмотрел на него с благодарностью. Торкио ушел исполнять, а Вик поняла, что что-то изменилось. На той вечеринке между этими двумя произошло что-то, благодаря чему напряжение и натянутость наконец лопнули, и они снова стали взаимодействовать как нормальные люди, а не как две невоспитанные собаки в приемной у ветеринара.

То есть – это Итан стал взаимодействовать, как нормальный человек. Дамиано, как выяснилось позднее, медленно сносило течением в какой-то доселе невиданный, но крайне подозрительный омут.

Он залипал. Бесхитростно, наивно, едва ли отдавая себе в этом отчет. Не далее как вчера утром Вик попросила его посмотреть, на какое время забронированы их пятничные билеты, и Дамиано честно достал телефон, чтобы проверить, но тут через гостиную продефилировал Итан – сонный, в пижамных штанах, с растрепанной после сна косичкой – и Дамиано в прямом смысле пришлось пихать локтем.

- А? – очнулся он. – А! Да. Полдесятого.

- Это сейчас полдесятого, - сказала Вик. – Я тебя про рейс в Вену спрашиваю. Отлагай уже!

Дамиано тряхнул головой, послушно раздуплился, зарылся в телефон и даже извлек из него требуемую информацию. А потом, немного помаявшись на низком старте, бросил мобильник на диван и выперся на террасу следом за Торкио – по всей видимости, проверять, хорошо ли тот спал, готов ли к новому дню, и не слишком ли сильно на него светит солнце. Учитывая то, что расстались они вчера в первом часу ночи (без малого проводив друг друга до дверей спален), придумать других причин у Вик не получалось.

Поначалу она думала, что Дамиано просто соскучился. Связь между ними – всеми ними! – всегда была очень крепкой, и мелкие размолвки, без которых в жизни, увы, не обходится, давались им тяжело. Не потому, что их было так уж трудно разрешить, а потому, что дуться на кого-нибудь из Монескин было невыносимо. Вик прекрасно понимала это чувство. Однажды она не разговаривала с Томасом целых два дня, потому что он и Лео решили, что ей пора расстаться со своим пагубным пристрастием к разного вида газировкам, заныкали специально купленную на выходные бутылку кока-колы и наотрез отказались отдавать. Вик ругалась и угрожала минут двадцать, а потом всерьез надулась. Мальчишки тут же перепугались – страшнее ее искренней обиды были лишь вечерние новости – и оперативно выдали заложников. Даже наполнили ее любимый стакан льдом, украсили ломтиком лимона и подобострастно подпихнули к ней поближе, но Вик была непреклонна. И сломалась лишь тогда, когда поняла, что без Раджи под боком чувствует себя так, будто ей ампутировали конечность. За двухдневным радиомолчанием последовало бурное примирение. И - целые сутки, на протяжении которых они смотрели видосы, прижавшись друг к другу, резались в приставку, сочиняли кавер на Джолин (вернее, кавер на кавер, потому что сошлись во мнении, что Дамиано в этом плане утрет Джека Уайта, особо не напрягаясь), танцевали, бесились и в общем и целом стояли на ушах. Период интенсивного примирения после самой незначительной размолвки – это то, что всегда требовалось им, как воздух. Так что, если бы дело было лишь в этом, она бы особо не напрягалась. Почти три недели – это вам не баран чихнул. Она бы, наверное, тоже ходила за любым из них хвостиком после настолько долгого эмоционального дефицита.

Но Дамиано и Итан не ссорились. Дамиано и Итан разбрелись по разным углам, потому что один из них в приступе помутнения рассудка признался другому в любви, а тот испугался и сквикнулся. А потом что-то произошло, и теперь Дамиано вел себя так, будто решил приударить за горячей девчонкой, которая по чистой случайности оказалась его ударником. И если все это – такая дофига остроумная шуточка, то Вик юмора не разделяла. Она считала, что люди, которые так шутят, попадают в ад, причем задолго до смерти.

Отдает ли он себе отчет в том, что делает? Вик бросила последний взгляд в окно. Ей хотелось верить, что нет. Иногда многое из того, что кажется очевидным со стороны, вблизи рассмотреть гораздо труднее. Как старые зернистые фотографии – поднеси такую к глазам, и ничего не будет понятно, но стоит немного отдалить ее, как картинка складывается куда более отчетливая. Возможно, Дамиано просто не видит себя со стороны и не понимает, насколько двусмысленным кажется его поведение. И если это так – она ему скажет. Потому что одно дело – играючи флиртовать с другим человеком, не подозревая о его чувствах к тебе, и совсем другое – делать то же самое, осознавая, что своими действиями роешь для его доверчивого сердца могилу.

*

Некоторые люди называли их отношения созависимостью.

Люди вообще любят все как-нибудь называть. Категоризация – естественная потребность, она упрощает жизнь, делает ее более предсказуемой, а оттого – менее пугающей. Точно так же, как если рассортировать все свое барахло по кучкам, аккуратненько сложить и рассовать по соответствующим ящикам, коробочкам и полкам, ты всегда будешь знать, что увидишь, заглянув в определенный отдел. Никаких сюрпризов.

Вик любила хаос. Любила бардак. Ей нравилось разгуливать среди полыхающих руин общественного мнения и ошметков ханжества, периодически попинывая обломки. Это они сделали. Они смогли! Сильные, красивые и страшные, они пронеслись по миру, словно четыре всадника апокалипсиса. Это - то, что имело значение. Ярлыки, навешиваемые публикой, значения не имели.

Если бы Вик задумалась об этом глубже, то, наверное, согласилась бы с тем, что их дружба сильно отличается от обычной в общепринятом смысле этого слова. Несмотря на то, что они всегда были окружены весьма разноцветной и неформальной богемой, ей редко приходилось видеть примеры настолько сильного погружения друг в друга – даже среди близкой к ним по возрасту и мировоззрению молодежи. Она не знала ни одной девушки, которая, оставшись наедине с тремя взрослыми парнями, разгуливала бы перед ними топлесс, не испытывая по этому поводу абсолютно никакого дискомфорта. А также не знала парней, которые относились бы к этому настолько спокойно, ведь «ну мы же шляемся без верха, почему тебе нельзя?».

Исключая женатые парочки, она не знала людей, которые проводили бы вместе столько времени. Туры, перелеты, гостиницы, студия – ей страшно было представить, как трудно, должно быть, вытягивать все это тем, у кого нет той эмоциональной поддержки, которую бесперебойно поставляли друг другу они. Может, это и называется созависимостью – энергетическая подпитка, невозможность и нежелание проводить больше суток порознь? Господи, да они ведь даже после недели в студии, на головах друг у друга, ездили потусить в какой-нибудь клуб вместе. А случись одному из них отлучиться больше, чем на день, общий чат превращался в такую вакханалию, что становилось непонятно, зачем этому кому-то потребовалось уезжать, раз он все равно только тем и занят, что переписывается с ними.

Паб, в который они завалились сегодня, был забит под завязку. «Трезубец», гласила ободранная вывеска над дверью. Хотя Итан и объяснил ей, что место, скорее всего, зовется так в честь одной из крупнейших рек Вестероса, Вик придерживалась мнения, что Торкио просто умничает, а на самом деле владелец банально дрочит на морскую тематику. Это и в самом деле было вероятно: обитые дубовыми панелями стены паба украшали картины, на которых кракены сминали своими огромными щупальцами рыбацкие шхуны, а сирены заманивали корабли на рифы сладкоголосым пением. Над стойкой из темного дерева красовался штурвал – до того здоровенный, что Вик поначалу волновалась, как бы он не сорвался со штырей и не грохнулся бармену на голову. Штурвал, судя по торчащим внизу щепкам, был настоящий.

«Трезубец» был странным местом. Помимо внушительной барной стойки и парочки столиков, примостившихся у стены, в нем имелось также обширное пространство для танцев, бильярдный стол, музыкальный автомат с выборкой старого американского кантри, и даже допотопные игровые автоматы. Складывалось впечатление, что хозяева паба решили напихать в него побольше приятностей, не особо заморачиваясь о том, чтобы сохранить концепцию и единый стиль. Вик пронзительно вскрикнула, рассмотрев на двери туалета намалеванный черной краской английский алфавит. Цветная рождественская гирлянда змеилась поверх и подсвечивала буквы R, U и N.

- Йу-ху! – Томас немного попрыгал на месте, словно бегун, разогревающийся перед спринтом. – Ну что, зажжем?

Вик стянула джинсовую куртку, в которой пришла, завязала рукава вокруг пояса, схватила его за руку, и они вместе ринулись в толпу.

Как же здорово было просто танцевать! Музыка хлестала в нее со всех сторон, распущенные волосы метли по лицу и плечам, люди вокруг смазывались и превращались в калейдоскоп движений, вспышек света и красок. Вик специально надела сегодня свободные, домашние штаны, и даже почти не красилась, потому что пришла оторваться, а не светиться перед камерами. Том, бесящийся рядом, отдавался музыке и движению с таким же самозабвением, как и она. Было немного странно скакать, не чувствуя на себе веса бас-гитары. Ощущение свободы – рук, пальцев, всего тела – подзабытое в бесконечных выступлениях и разъездах, пьянило и пузырилось восторгом где-то в горле. Чтобы по-настоящему дать ему выход, Вик издала боевой клич и прыгнула на Раджи. Тот, как всегда, поймал. Подхватил ее на руки, словно обезьянку, подбросил, перехватывая поудобнее, и, хохоча, что-то прокричал ей в лицо. Что именно, Вик не расслышала, но это было и не важно: танцевальный микс вдруг сменился вступительными аккордами White Stripes, и они, обнявшись, ошалело заревели в унисон.

Ей почему-то казалось, что в месте, полном людей, странное поведение Дамиано, не дававшее ей покоя в последнюю неделю, должно сгладиться. Ведь легко напридумывать себе невесть чего, когда два человека все время у тебя перед глазами, и кроме как друг на друга, смотреть особо и некуда. Однако вышло все с точностью до наоборот.

Происходила какая-то инфернальная хрень. По всем параметрам. Стоило какой-нибудь симпатичной девушке оказаться рядом с Итаном, или – не приведи Господь! – обменяться с ним парой дружелюбных фраз, как Дамиано активировался рядом, словно демон, призванный из небытия. Он даже не говорил ничего – просто проходил рядом, задевая Итана плечом, и бросал на него короткий острый взгляд. Большего и не требовалось. Торкио мгновенно терял концентрацию, и, как бы очередная красотка не пыталась снова завладеть его искренним вниманием, сделать этого у нее так и не получалось. Итан что-то мямлил в ответ на ее слова, а сам наблюдал поверх чужой макушки за растворяющейся в толпе спиной в красной кожанке с яростным Maneskin на лопатках.

А потом случился парень.

В тот момент, когда он случился, она и Дамиано как раз догонялись текилой. Вик сидела на высоком стуле, давая отдых напрыгавшимся ногам перед очередным заходом на танцпол. Дамиано стоял рядом, облокотившись о барную стойку с довольным видом хозяина помещения. Они с улыбкой наблюдали за Томасом, который отплясывал в кругу визжащих девчонок. Лео – тоже в кругу и тоже визжащий – снимал всю эту прелесть на камеру.

Вик не могла с точностью сказать, когда именно это произошло. В один момент Итан стоял у бильярдного стола в компании Авроры и ребят из съемочной группы и дожидался своей очереди, сложив ладони на кие, а в другой он уже обменивался любезностями с симпатичным, слегка хлыщеватым блондином. Блондин придерживал на плечах серебристый пиджак, мелко улыбался и – ого, вот это новости! – периодически осторожно трогал Итану волосы. Торкио улыбался в ответ. Серебристый пиджак сунул ладонь в задний карман джинсов, извлек оттуда пачку Лаки Страйк и дернул головой – мол, пошли? Итан прислонил кий к стене, кивнул, и вместе они принялись пробираться сквозь толпу в сторону выхода.

- Пойду покурю, - проговорил Дамиано раздельно. Выглядел он так, будто пытается причинить серебристому пиджаку вред силой мысли.

Вик отработанным движением выбросила руку и ухватила его за воротник куртки.

- Покури здесь.

- Нет, я хочу на улице.

- Дамиано. Не смей.

Дамиано поднял брови.

- Чего не сметь?

Вик почувствовала, как тщательно утрамбовываемое все это время бешенство рвануло наружу, словно вода из трещины в дамбе.

- Не смей строить из меня дуру! И не смей ходить за ним! Дай человеку двигаться дальше! Ты же не хочешь его? Вот и не смей!

- Ты что, с концами уже...

- Если ты сейчас попытаешься задвинуть мне про «ты все не так поняла», я тебе въебу. Клянусь, что въебу, Дамиано!

Некоторое время они яростно пялились друг на друга. Глаза в глаза, словно две ощерившиеся кошки. Музыка и гомон голосов вокруг будто поблекли. Виктория чувствовала, как дергается верхняя губа – всегда, когда она злилась, ей в силу какого-то не до конца атрофировавшегося атавизма хотелось показать зубы. На скулах у Дамиано ходили желваки.

Наконец он опустил взгляд. Сунул руку в карман, вытащил непочатую пачку, демонстративно содрал с нее прозрачную упаковочную пленку... Отвернулся от двери, влез на барный стул, сжал губами сигарету и принялся остервенело щелкать зажигалкой.

Домой они в тот вечер возвращались втроем.

Том


Мне 20 лет.
Скоро будет 21.
Ну, не так уж скоро, ждать еще больше четырех месяцев. Но мне все равно кажется, что хоть я и самый младший среди всего этого цирка, я нормально в некоторых вещах секу.
Виктория, может, и думает, что я по части проницательности и чуткости по отношению к окружающему миру недалеко ушел от Чили, но Чили-то тоже все видит и понимает, так что – три ха-ха!

Я знаю, как открыть бутылку вина без штопора. Нужны только стена и ботинок. И я это не на ютьюбе подсмотрел, а сам придумал. Методом, так сказать, проб и ошибок. Потом и кровью!
Еще, если поблизости нет стены, могу ключами.
Нормально секу в машинах. Я, конечно, не какой-то автомобильный бог, но колесо могу поменять, не залезая предварительно в гугл, и капот открываю не только для того, чтобы озадаченно туда таращиться. Это Дамиано у нас думает, что масло – значит оливковое. А Вик, если б могла, вообще покупала бы новую тачку каждый раз, как старая начинает себя подозрительно вести. Может, однажды и будет.
Знаю, как нагнуть любого в покер.
Знаю, как просидеть за Фифой всю ночь, хоть утром и надо рано вставать. Практикую.
Знаю, как пройти из точки А в точку Б, один раз взглянув на карту. С навигацией у меня все в порядке. Это Вик с Итаном могут полчаса тупить в Вэйз, а потом уверенно пойти в противоположную от нужной сторону. А Вик, если ее поправить – еще и начать спорить!
Знаю, что хочу мотоцикл. Харли! Но не с уебищной низкой посадкой, а нормальный.
Знаю, что надо учить английский. Дамиано говорит, что мне надо не втыкать на Дуолинго, а просто разговаривать, как умею. Что, мол, в первый день все будут считать, что я недоразвитый, во второй, пятый, десятый – тоже, но в конце концов я научусь, и все будет круто. Практика в таких делах – единственный путь. Знаю, что он прав, но пока стесняюсь.
Знаю, что должен больше времени проводить с семьей. Но не знаю, как. Родители скучают по мне, и я по ним тоже. Мама – моя самая большая фанатка. Отец от нее не особо отстает. Если бы в сутки можно было впихнуть 48 часов, а в месяц – 60 дней, я бы бывал дома чаще.
Знаю, что хочу учиться. Не как в школе, где в тебя пихают науки, совершенно неприменимые в жизни, которую ты себе выбрал, а – музыке. Чем больше я узнаю, тем отчетливее понимаю, что этот вид искусства – айсберг, высоко возносящийся над гладью океана. А я сижу на самой его верхушке, ма-а-а-аленький, почти невидимый снизу, и самоуверенно лижу кончик, воображая себе, будто чего-то достиг.
Еще знаю, что развиваться стоит разносторонне. Я уже много раз встречал людей, с которыми можно поговорить о двух вещах: о них самих и о их работе, и это удовольствие ниже среднего, доложу я вам. Но дело даже не в том, что кому-то будет скучно с тобой разговаривать, а в том, что, углубляясь только в какую-то одну сферу жизни, ты вырастешь кривой и непропорциональный. Как спортсмен, который качал только одну руку. С мозгом тоже так. Никакая сила на земле не заставит меня интересоваться точными науками, и Итан может хоть двести раз подкатывать ко мне со своим занудством на тему «каждое настоящее искусство имеет свою теорию, которую можно выразить в терминах математики», но я все равно буду слышать только «бла-бла-бла, бла-бла-а-а-а, бла-бла!». Хотя исторические паблики, как он, с удовольствием бы почитал.
Знаю, в каком настроении проснулся каждый из моих друзей еще до того, как они открывают рот. Просто по движениям, выражению лица и необъяснимым настроенческим флюидам как-то получается.
Про Итана тоже много чего знаю. Мне кажется, между нами четырьмя вообще так: все общее, все поровну, но все равно есть вещи, которые друг о друге знают лишь двое. Про Итана я, к примеру, знаю, что он очень редко с кем-то спит. Хотя и Вик, и Дамиано уверены в обратном. Но они ошибаются. Конечно, случается иногда, но мне всегда кажется, что он потом сам об этом жалеет. Или по каким-то другим причинам чувствует себя неуютно. На прошлых выходных, когда мы возвращались из клуба втроем, без него, все думали, что он с кем-то уехал. А я, войдя в комнату, которую мы с ним теперь делим, обнаружил, что он уже давно там – лежит на застеленной кровати одетый, и спит, отвернувшись к стене. Вернулся на такси.
Это - что-то о нем, что в целом мире знаю только я.
О Дамиано тоже знаю эксклюзив. Знаю, что его в последнее время всерьез коротит. И я не про то, что все и так видят: как он скрипит зубами и сощуривает глаза, стоит кому-то из посетительниц Дома Монескин попытаться распластаться по Итану. Это другое. Однажды, еще до признания, мы с ним делили косячок и разговаривали о девчонках. Не в смысле сисек и жоп, а по-настоящему. И в какой-то момент он сказал, что, наверное, никогда не бросит Джорджию, потому что «она же была со мной, еще когда мы были никем. До Санремо, до Евро. Где еще я найду человека, насчет которого смогу быть полностью уверен, что он правда любит, и правда меня, а не хайпит с задранной над столом ноги, понимаешь?»
Я сказал, что понимаю. Хотя на самом деле уже тогда мог назвать ему человека, который любил его, еще когда у нашей группы не было даже названия. Но, конечно, не стал. Дамиано тогда выглядел, как человек, который сморозил лишнего и теперь жалеет, что дал такой неромантичной откровенности просочиться наружу. Я сказал ему взглядом, что никому не расскажу.
Знаю Вик лучше всех.
Знаю, что она мне не пара. Я люблю ее больше всех людей на свете, но знаю, что, если бы в какой-то альтернативной вселенной между нами завязался роман, мы бы друг друга поубивали, развалили бы группу, и вообще пол-Италии лежало бы в руинах.
Несмотря на это, знаю, что если когда-нибудь женюсь, то только на ней.
Знаю, что нам очень повезло. Дамиано и Вик вечно орут на каждом углу, что всегда были уверены в нашем успехе, и это правда. Они были. «Кто крут и упорен – у того все получится» - отличная установка, на самом деле так бывает только в одном случае на многие тысячи. Нам повезло стать этим случаем.

Вещи, которых я НЕ знаю, не поддаются исчислению.
Не знаю химию. И не хочу знать.
Не знаю, как люди быстро подсчитывают сдачу в уме. Считаю, что некоторым (мне) эта абилка не доступна на генетическом уровне.
Не знаю литературу совсем. Каждый раз, когда пытаюсь начать читать книжку, глаза сами собой закрываются. Не понимаю, как Итан может заниматься этим извращением так часто и с таким удовольствием. Если спрашивают, говорю, что люблю Стивена Кинга, потому что смотрел все фильмы, а «Побег из Шоушенка», говорят, так и вообще лучше книги.
Не знаю, как все успеть.
Не знаю, как делать скриншоты. В смысле, знаю, но получается только раза с четвертого. Во всех остальных случаях случайно выключаю экран.
Не знаю, где буду через пять лет. Бросил даже загадывать.
Не знаю, почему про людей говорят «он умеет готовить» или «он не умеет готовить», когда готовка – это, в сущности, следование этапам рецепта. Так что, получается, нет на свете никого, кто не умеет готовить. Только те, кто не хотят (как я).
Не знаю, как люди мотивируются деньгами. Бабушка говорит, что это оттого, что они у нас всегда были. Но я так не думаю. Я со своими гитарами и Вик и под мостом был бы счастлив. Ну ладно, не под мостом – под мостом нет розетки – но вы поняли.
Не знаю, как можно задротить по качалке. Ходить туда каждый день. С ума сойти! Мяч с пацанами могу погонять, это ладно, но все эти систематические занятия и упражнения – не для меня. Скучно, хоть вой.
Не знаю, зачем спать под одеялом с включенным кондиционером.
Не знаю, как взломать замок проволокой. Но очень хочу узнать.
Не знаю, чего всем так дались наркотики. Мне не вставляет. То есть, я и не пробовал никогда ничего сильнее травки, но не вставляет как идея. Рокеры золотого века вывозили на них туры, и в этом есть какое-то очарование, какая-то романтика, но она абстрактна и неприменима ко мне.
Не знаю, как слушать песню целиком, не разбирая ее в голове на отдельные элементы. Вик и Итан говорят, что раньше могли. До того, как они начали заниматься музыкой всерьез, песни как будто были у них в головах одним куском. Как суп-пюре, где все ингредиенты перемолоты вместе в равномерную кашу. Я такого почти не помню. Для меня музыка распадается на составляющие настолько давно, что я почти забыл, каково это – не выделять отдельно бас, ритм-гитару, клавиши, ударные.
Сколько я всего не знаю, хе!
Не знаю, как кто-то может в здравом уме и твердой памяти предпочесть мужиков девушкам. Я все понимаю, одобряю и поддерживаю, но глубоко в душе все равно тайно недоумеваю. Девушки – они же такие... Красивые, мягкие, завораживающие! Как будто немного потусторонние. Волшебные. Не знаю, как объяснить. Ну вот просто – раздень любую, даже самую непримечательную девчонку – и у тебя перехватит дыхание, потому что женщины – они все как будто немного богини. А раздень любого, даже самого красивого на свете пацана – будет красивый пацан с хуем.
(Хотя, когда Дамиа и Итан целовались для клипа, мне было приятно на это смотреть. Внутри было такое ощущение - как будто меня под завязку залили теплой водичкой, и стоит немного наклониться, как она расплещется через край, и я начну улыбаться, как идиот. Но это потому, что это Дамиано и Итан.)
Не знаю, переживем ли мы весенний тур. И насчет декабрьских фестивалей тоже в больших сомнениях. В смысле, я понимаю, что все будет классно, потому что мы вместе и это именно то, о чем мы всегда мечтали. Но иногда мне кажется, что, грезя о жизни рок-звезд, ни один из нас до конца не осознавал, насколько велика в этом бизнесе доля... бизнеса.
Не знаю, где буду праздновать Рождество. Хотелось бы сказать, что с семьей или с этими придурками, но впервые в жизни, честно – не знаю.
Что происходит, не знаю. До сих пор пытаюсь уложить в голове идею того, что следующим летом буду скакать по одним подмосткам с Deep Purple и разогревать монстров из Iron Maiden. У меня, ради всего святого, их футболка есть.
Не знаю, удастся ли нам когда-нибудь посмотреть в толпу фанатов с по-настоящему знаменитых сцен. С тех сцен, с которых взирали на беснующееся людское море такие легендарные люди, как Боуи, Джаггер, Фредди, Джим Моррисон, Кобейн, Хэндрикс.
Не знаю, но искренне верю.

Итан


Угрюмые тучи затянули небо с самого утра.

«В тот день нечего было и думать о прогулке», говорила о такой погоде Лукреция – верная поклонница творчества всех без исключения сестер Бронте. В депрессивные периоды она спала со старым томиком «Джейн Эйр» под подушкой, в маниакальные – говорила Итану, что если ему когда-нибудь покажется, что он увлечен чем-то слишком сильно, то пусть вспомнит о том, что Александр Македонский еженочно брал с собой в постель зачитанную до дыр «Иллиаду». А также клинок: предположительно, для того, чтобы пырнуть любого, кто попытается «Иллиаду» похитить.

Дождь то крепчал, то превращался в еле ощутимую морось, от которой тяжелели веки и пушились волосы. Итан обожал летний дождь. В детстве, прошедшем среди холмов, наводящих на мысли об ухоженной староанглийской глубинке, он всегда встречал летние грозы запрокинутым к бездонному свинцовому небу лицом и широко раскинутыми руками. Тугие холодные капли хлестали по щекам, лбу, закрытым векам, затекали в смеющийся рот и в мгновение ока пропитывали собой одежду. Сестры выбегали следом, и вместе они носились по мокрой траве, радостно визжа, словно три маленьких, не наживших пока солидности друида. Мама, вместо того, чтобы загонять их в дом, стояла на веранде и прижимала к груди охапку свежих простыней, в спешке сдернутых с бельевых веревок. А иногда – Итан помнил – выходила под дождь вместе с ними.

Детская привычка давно отмерла. Рим не особо располагал к подобного рода ребячеству. Временами Итан выходил встречать первый дождь на крышу – обязательно с сигаретой и телефоном. Но больше не запрокидывал лицо и уж тем более не выходил из-под карниза. Отголоски той первобытной радости порой настигали его лишь здесь, в Доме Монескин. Возможно, из-за обилия зелени, которой в городе отчаянно не хватало, а может, оттого, что тут его душа чувствовала себя и лучше, и уязвимее всего.

Впрочем, сегодня дождь не особо его радовал. Невыносимая августовская духота сломалась вчера вечером, и именно это резкое, коварное предгрозовое похолодание свалило с ног Дамиано. Всегда чувствительный к переменам погоды, он весь вечер маялся головой, а сегодня утром проснулся совершенно разбитым. Градусник, засунутый в рот и прижатый языком к небу, показал 37,5. К полудню температура выросла, а в обед Дамиано, для виду повозив вилкой по тарелке, отчалил спать. И спал до сих пор, выныривая из горячечной дремы лишь тогда, когда Вик присаживалась к нему на постель, чтобы ласково уговорить выпить немного чая и очередную порцию лекарств. Итан, стоя в дверном проеме, держался за косяк и смотрел, как она отводит мокрую челку от его покрытого испариной лба. Прикроватная лампа разгоняла зеленоватые сумерки, и Итану было видно, как болезненно поблескивают в полутьме чужие воспаленные глаза. Ему очень хотелось чем-то помочь, но помощников хватало и без него, и, беспокойный и муторный, он провел почти весь день в студии в компании Томаса. Вместе они пытались довести до ума окончание готовящегося сингла, но без соответствующего настроя раз за разом безбожно лажали, и возвращались обратно к началу не солоно хлебавши.

Снаружи давно стемнело. Дом успокоился – то ли уснул, то ли замер в вечернем оцепенении. Развалившись на диване, Итан лениво щелкал пультом. На его памяти они никогда не использовали кабельное, предпочитая подключать к плазме ноутбук или плейстейшн, однако сейчас ему не хотелось ни того, ни другого. Он не знал, чего ему хотелось, и надеялся, что великий рандом подсобит ему в этой беде, разбавив чем-нибудь приятным еще одну бессонную ночь.

Спортивные передачи его не интересовали, новости, реалити-шоу и телевикторины тоже сразу могли отправляться подальше. Прошвырнувшись по всем каналам, он почти отчаялся, как вдруг в кадре мелькнуло бесконечно выразительное лицо молодого Ричарда Гранта. Уитнэйл, одетый лишь в пальто и трусы, с безумным видом вопрошал Марвуда, есть ли у того антифриз. Марвуд отвечал ему, что он идиот и не следует смешивать напитки. Итан улыбнулся. Отец всегда очень высоко ценил британскую классику и с детства приучал их к Хичкоку, Дэвиду Лину, Шлезингеру. Он подтянул к себе пепельницу, сунул в рот сигарету. «Уитнэйл и Я» был создан для длинных дождливых вечеров.

Двое насквозь промокших актеров-неудачников, кое-как пережив ночь в покосившемся каменном домишке, как раз сообщали мужику в тракторе, что «приехали сюда в отпуск по ошибке», когда на лестнице, ведущей на второй этаж, вдруг наметилось какое-то шевеление. Итан поднял глаза. Фигура, с ног до головы замотанная в одеяло, нетвердой походкой спускалась вниз, тщательно ощупывая ногой каждую ступеньку, чтобы не навернуться в окружающей темноте и не переломать себе конечности.

- Привет. - Итан мгновенно выпрямился, будто в гостиную пожаловала королева-мать, а не одеяльное буррито с начинкой из простывшего Дамиано. - Как ты себя чувствуешь? Тебе чего-нибудь принести?

Дамиано неуклюже завалился на диван рядом с ним и издал страдальческий вздох, как будто шел сюда как минимум из Вероны.

- Хочешь чаю? – спросил Итан. - Воды? Таблетку?

- Все тащи, - вяло кивнул Дамиано.

Он немедленно отправился исполнять.

В корзине с фруктами, воспринимал которые за перекус только он (Вик и Том пробавлялись чипсами, сладостями и газировкой), обнаружился затесавшийся лимон. Мед – он помнил – обитал на полке с кофе, у самой стены. Итан даже нашел в морозилке корень имбиря. Насквозь промерзший и скукоженный, он явно провел там не один месяц, а, возможно, и год, но Итан все равно отпилил от него кусочек, очистил и отправил в кружку. Залив все это кипятком, он некоторое время стоял, упершись ладонями в кухонную стойку, и слушал, как дождь барабанит по листьям живой изгороди, как шумят высоко над ними черные кроны деревьев.

Вернувшись в гостиную, он выщелкнул из блистера таблетку, скормил ее Дамиано, заставил запить целым стаканом минералки, и лишь потом отдал ему чай. Тот некоторое время грел руки о кружку, отхлебывая осторожно и понемногу. В окружающей темноте были видно, как пар вьется над ободком, лаская его усталый римский профиль, освещенный зеленовато-серым сиянием телевизора.

- Спасибо, - сказал Дамиано. Голос у него сел до хриплого шепота. О том, чтобы орать в микрофон, в ближайшее время не могло быть и речи. – Что ты смотришь?

- Фильм про двух безработных актеров-алкоголиков. Смешной.

- Я тоже буду.

- Может, хочешь поесть? Я бы тебе что-нибудь сделал.

- Не-е-е. Подвинься.

Итан послушно подвинулся, полагая, что он хочет лечь, но Дамиано подполз к нему, прижался к боку и устроил голову у него на плече. Попытался было обнять поперек живота, но руки все еще были спеленаты одеялом, поэтому у него ничего не вышло. Быстро переглотнув, Итан осторожно устроил руку у него на плече. Дамиано удовлетворенно вздохнул и сунул макушку ему под подбородок.

На экране Уитнэйл заливал вусмерть пьяному бармену о том, как воевал с ирландцами. Из приоткрытого окна тянуло дождливой свежестью и озоном. Растекшись по мягким диванным подушкам, Итан уговаривал свое глупое сердце перестать биться так быстро. Это он, приболев, уползает подальше от людей и обмазывается соплями в гордом одиночестве, терпеливо ожидая, когда отпустит. Дамиано не такой. Он - самый тактильный человек из всех, кого Итан знает, а сейчас ему плохо, и он хочет, чтобы кто-нибудь его пожалел. Если бы на месте Итана была, к примеру, Вик, картина выглядела бы также. С той лишь разницей, что объятья Виктории были бы более естественными. У нее-то, когда усталый Дамиано лезет к ней за поглаживаниями, в голове всю проводку не коротит. Дурея от собственной смелости, он опустил лицо в чужие встрепанные волосы и осторожно вдохнул. Господи...

Почему Дамиано не поехал домой? Когда они снимали эту виллу, то планировали, что она будет предназначена для репетиций и работы над альбомом, а не для того, чтобы сидеть здесь безвылазно, как они делают в последнее время, стоит лишь выдаться возможности. Понятие «дом» мутировало, менялось. Если раньше Томас в телефонных разговорах с мамой говорил «я останусь тут на пару дней», то теперь само построение фразы стало другим, и Итан все чаще слышал «я приеду к вам в следующие выходные». Как будто его домом теперь стал Дом Монескин, и нахождение в нем стало данностью, а о визитах к родным, наоборот, приходилось сообщать отдельно. Итан и сам замечал, что проводит с семьей все меньше времени. Каждый раз, когда из аэропорта он ехал в Милан, а не в Рим, ему хотелось извиниться, как если бы он что-то делал неправильно. Однако мама, ласково улыбаясь ему с экрана смартфона, говорила, что все в порядке, а Элеонора в соседнем окошке загребала волосы назад пятерней, совсем как он, и пожимала плечами – «это естественный порядок вещей». Вик, хоть и выбиралась в отчий дом чаще остальных, делала это без прежнего нетерпения, а об ощущениях Дамиано на этот счет легко можно было судить по количеству его шмоток, заполонивших шкафы: если бы кто-нибудь сказал Итану, что в однушке, которую их солист делил с Джорджией, до сих пор остались его вещи, он бы сильно удивился.

Мысли дрейфовали, словно обломки разбившегося о рифы корабля в пенных волнах. Итан следил за приключениями героев на экране, как смотрят за перипетиями сюжета хорошо знакомого фильма – не столько погружаясь в происходящее, сколько предвкушая любимые сцены и чувство родства и ностальгии, которые они с собой приносят. Голова Дамиано у него на плече потяжелела, мерное тепло согревало бок, и Итан осторожно погладил кончиками пальцев выглядывающее из одеяла, обтянутое домашней футболкой плечо. Дождь снаружи убаюкивал, глаза слипались... Осторожно вывернувшись из-под распластанного по нему тела, он вытянул ноги, и Дамиано, не просыпаясь, вытянулся рядом – здоровенный одеяльный кокон между ним и спинкой дивана.

В сумраке комнаты, освещенной лишь светом телевизионного экрана, тени у него под глазами казались черными. «Это конец величайшего десятилетия в истории человечества», задвигал откуда-то издалека дружок Уитнэйла, Дэнни. «И, как неоднократно замечал Умник Эд, нам не удалось испортить о нем впечатление!» Фильм близился к концу, и давно пора было встать, принести Дамиано подушку, устроить его поудобнее и уйти наверх. Выкурить сигарету в приоткрытое окно, почистить зубы, влезть под одеяло... Но Итан малодушничал и никак не мог заставить себя исполнить хотя бы первый пункт из этого нерадостного списка. Здесь, в этом удивительном отрезке пространства и времени, где Дамиано спал рядом с ним, ему было так хорошо, что даже почти не больно.

Он ведь не делает ничего плохого, правда? Никому не причиняет вреда, кроме себя. Разве будет так уж ужасно, если он тоже уснет? Придвинется немного ближе, уткнется лбом в горячий лоб и закроет глаза. Будет вдыхать чужие выдохи, слушая, на миг замерев от нежности, сонное дыхание в темной комнате. Возможно, Дамиано, разметав во сне одеяло, даже обнимет его. Возможно, его пробьет озноб, и ему понадобится кто-нибудь, кто поможет ему согреться. При температуре такое бывает, Итан знает. Трясешься, как припадочный, зуб на зуб не попадает, и совершенно не важно, как тепло ты одет и сколько слоев одеял на себя намотал, потому что знобит у тебя внутри.

Он бы согрел. Он бы оплел его всем собою, просто так, без какой-либо задней мысли. Поделился бы теплом. Он-то всегда горячий, как печка, еще с детства. Особенно, почему-то, бока и поясница. И это – Итан свел брови к переносице и закусил щеку изнутри – было бы чем-то, что можно было бы вспоминать. О чем можно было бы думать перед сном в те дни, когда камни, отягощающие его душу, становятся особенно тяжелы.

Порыв ветра швырнул в окно дождь, ослепительной вспышкой полыхнула молния, и Итан начал считать. Гром ударил на пять. Долгий, раскатистый грохот высоко в поднебесье. Он никогда не боялся грома. Ребенком, лежа в кровати и слушая грозу, он представлял себе, что это дерутся два каменных великана. Огромные, размером с гору, они обрушивают один на другого мощные удары и высекают молнии, а мелкие осколки скал, из которых они состоят, разлетаются вокруг, и так рождаются камни. Однажды, проснувшись утром, он увидел, что ночное побоище не прошло бесследно: молния попала в старую узловатую яблоню, росшую у амбара, и расколола ее надвое. Отец спилил ее и порубил на дрова. Итан помогал ему: собирал мелкие веточки, очищал их от остатков листьев и ломал на растопку. Дрова из старой яблони получились замечательные: растопленный ими камин горел ровно и жарко, не дымя и не постреливая, как иной раз случалось с хвойным деревом, богатым смолой. Итан помнил, как сидел на полу у огня, крепко зажмурившись, и пытался понять, правда ли от дров пахнет яблоками, или это ему просто кажется.

Интересно, понравилось бы там Дамиано? Итану казалось, что да. Он бы очень хотел показать ему – показать им троим! – мягкие холмы, которые, казалось, можно погладить ладонью. Кромку черного леса, начинающегося за ручьем, и как полная луна обливает серебром уснувшие поля. Заросли кружевных папоротников, полупрозрачные выводки колокольчиков, притаившиеся в тени трухлявой коряги. Бурый лисий хвост, мелькнувший среди кустов вызревшего шиповника, и тугие шапки грибов, приподнимающие листву – прошлогоднюю и новую.

Ему казалось, что они поймут. Что стоит им только оказаться там, как они влюбятся в это место также, как он. Он почти видел перед внутренним взором Дамиано, сидящего на ступеньках крыльца. Домашнего, в джинсах и свитере, с сигаретой в зубах и протянутой вперед ладонью. Вокруг сгущались бы фиолетовые сумерки, и светлячки – желтые, зеленоватые, белые и голубые – мигали бы в воздухе перед ним, словно маленькие, напоенные магией звезды.

Путешествие в собственной голове мягко перетекало в грезы, грезы – в сладкую, теплую дрему. Итан не понял, долго ли проспал, да и спал ли вообще. Когда он снова открыл глаза, по черному экрану медленно ползли заключительные титры, а Дамиано смотрел на него мутными, больными глазами.

- Ты мне снился, - тихо сказал он, разлепив пересохшие губы.

- Да?

- Да. Мы смотрели фильм.

- Мы и правда смотрели фильм.

- А... Ты меня целовал?

- Что? - Итан почувствовал, как сердце прыгнуло в горло, а по загривку поползли мурашки. - Нет. Нет.

- А... ладно.

Его глаза поблескивали в темноте напротив. Слышать его шепот было... странно. Итан миллион раз слышал, как Дамиано кричит, поет, смеется, рявкает, просто говорит – но ни разу не слышал, как он шепчет.

- Тебе снилось, что я тебя целовал? – спросил он, обмирая от волнения.

- Да.

- И... как это было?

Дамиано прихватил нижнюю губу зубами. Потом медленно выпустил.

- Тепло. Медленно... Вкусно. А твои волосы были живые.

- Да?

- Да. Тянулись ко мне, гладили меня...

Не вполне отдавая себе отчет в том, что делает, Итан взял одну прядку и провел Дамиано по щеке, словно кисточкой по холсту.

- Так?

- Да...

Он снова температурил. Лицо его пылало. Итан ощутил это, когда осторожно погладил чужую щеку костяшками пальцев. В груди бесновалось, все внутренние сигнализации заходились в истерике, сердце упаковало все свои пожитки, окончательно переехало из грудной клетки в глотку и теперь билось там, не давая ему как следует вдохнуть. Словно привороженный, он скользнул подушечкой большого пальца по чужому рту. Дамиано выбрал именно этот момент, чтобы облизнуть потрескавшиеся губы. На секунду мелькнул язык, по коже прошлось горячее, влажное, и Итан, словно обжегшись, отдернул руку и сунул палец себе в рот.

Снаружи снова полыхнуло, и на мгновение ослепительный белый свет залил всю комнату. По тому, какой яркой была молния, можно было предвидеть и мощь грома, но Итан не слышал и не видел ничего. Грохот обрушился на него, словно лавина, отдал гулкой вибрацией в груди. Дамиано рядом дернулся, неожиданно цепко для температурящего человека схватил его за плечо и разлепил губы. Что он собирался сказать или сделать, узнать Итану не удалось: в тот же момент гром ударил снова, еще сильнее, и в прихожей что-то бахнуло, сверкнуло снопом искр, затрещало и осыпалось на пол. На втором этаже громко вскрикнули. Завыла Чили. Прямо над их головой послышался дробный перестук босых пяток и испуганный голос Виктории. В мгновение ока подорвавшись с дивана, они бросились к лестнице. Итан едва не убился, споткнувшись о подвернувшегося под ноги кота, но вовремя уцепился за перила и сохранил равновесие. Дамиано, чертыхаясь, путался в своей одеяльной тоге.

Взлетев по ступенькам, он тут же поймал в объятья Вик. Испуганная и зареванная, она ухватилась за его шею и влезла по нему вверх, словно коала по эвкалипту. Итан подхватил ее одной рукой под задницу, а второй прижал к своему плечу растрепанную блондинистую макушку.

- Все хорошо, - шептал он, пока Дамиано гладил ей спину. – Все хорошо, не бойся. Мы здесь. Это всего лишь два железных великана дерутся друг с другом. Они высекают друг из друга искры и скальную крошку, и так рождаются камни. Ты не знала?

В окружающей темени Дамиано забрал края одеяла в кулаки, распахнул руки, словно птица крылья, и укрыл их обоих.

*

В конце концов свет вернулся. Успешно проспавший все на свете Томас, подсвечивая себе телефоном, щелкнул переключателем на щитке. Сначала он хотел сделать это голыми пальцами, но, испугавшись их дружного матерного воя, все-таки взялся за швабру с деревянной ручкой. Сразу ожил холодильник. На микроволновке высветились белые цифры - 23:48. Вик, потерев кулаком глаза, подхватила на руки Чили и поплелась обратно наверх – досыпать. Дамиано замотался в одеяло, вернулся на диван и подгреб к себе один из джойстиков. Том некоторое время слонялся, не зная, чьему примеру последовать, но в конце концов плюхнулся в кресло, вытянул ноги на кофейный столик и подгреб к себе второй.

Итан чистил зубы в общей ванной, стараясь не смотреть на свое отражение в огромном, во всю стену, зеркале. У человека, который обитал в этом зеркале и повторял за ним все его движения, были искусанные губы, мазки нездорового румянца на скулах, слишком взволнованное лицо и слишком больные глаза.

Позже, лежа в кровати, он представлял, что было бы, если. Это было очень странно – предполагать, пусть даже в шутку, пусть даже лишь вечерним полусном-полумечтанием, что «если» имеет место. Не на сцене, в адреналиновом угаре выступления, и не для клипа, на глазах у целой комнаты внимательно смотрящих людей, а просто... дома. Наедине, в полутьме пустой комнаты, под крылом у свежей летней грозы. Как, наверное, бывает у нормальных людей.

Такие мысли – скользкая дорожка. Это все знают. Он тоже это знал, и даже не в теории. Раньше – в самом начале, годы назад, когда детское восхищение Дамиано только начало преображаться во что-то другое – он часто это делал. Путешествовал в мирах, где Дамиано выбирал его. Где ему было интересно, что происходит у Итана внутри головы, и он настойчиво, по собственной инициативе лез туда, словно лиса в курятник. А Итан позволял. И Дамиано не пугался. Ему не было противно. Ему нравилось. В этих мирах Дамиано целовал его душу через рот, трогал его сердце, трогал его между ног, трогал его всего, и Итан, представляя это, задыхался, кусал свое плечо и сходил с ума.

«Пожалуйста, не надо», уговаривал он себя, лежа тем вечером в постели. Не надо снова так сильно. Он ведь уже почти привык.

Слушая уползающую западнее грозу, он уговаривал себя превратить свое сердце в сталь.

Дамиано


Две серые галочки рядом с фоткой окрасились синим. Дамиано тут же решил, что селфача недостаточно, выронил гренку изо рта обратно на тарелку и быстро натыкал следом:

ну гдеееее тыыы

вставааааай

аллоооооо


Он оглядел дело рук своих. Выглядело как-то бедновато. Дамиано добавил три смайлика с ножом, которые следовало интерпретировать как угрозу, и еще три с кофе, под которыми подразумевалось просто кофе. Подумал и вкатал еще одно селфи: на этот раз с чашкой кофе.

Прошли семь невыносимо скучных секунд. Экран телефона пару раз собрался было погаснуть, но Дамиано ему не давал – гонял переписку пальцем вверх-вниз, чтобы сразу увидеть то, что ему пришлют в ответ. Если пришлют. Пришлют ведь? Если не пришлют, он такой скандал закатит!

Наконец ответка прилетела. Итан, наполовину лицом в подушке, ухмылялся уголком рта и показывал ему средний палец.

Дамиано радостно оскалился, послал ему селфач с аналогичным жестом и застрочил:

выгребайся давай пока я добрый

я сделал гренки

а ты все валяешься

НЕБЛАГОДАРНАЯ СКОТИНА

не ценишь меня

ДАЖЕ ТОМАС УЖЕ ВСТАЛ

А У НЕГО НАРКОЛЕПСИЯ

ОН БОЛЬНОЙ ЧЕЛОВЕК БОЛЬНОЙ ИТАН ПОНИМАЕШЬ


Торкио – дьявол во плоти! – вместо того, чтобы, как воспитанный человек, написать в ответ, прислал голосовое сообщение. Дамиано куснул себя за губу и огляделся. Том тупил в соцсети с ноутбука Вик, сама де Анджелис чем-то шуршала на кухне. Идти за наушниками было далеко и лениво, и Дамиано уменьшил звук и приблизил динамик к уху.

«Сам ты больной», - лизнул ухо глубокий, чуть хрипловатый со сна голос. «Я сейчас спущусь. И я...», голос упал еще на октаву, «ценю».

три минуты, настучал Дамиано, ерзая на стуле. а то сам приду тебя будить пожалеешь ты ПОЖАЛЕЕШЬ

В ответ прилетело еще одно селфи. Итан с улыбкой смотрел в камеру, вокруг расплывалось море смятых, хрустких и свежих на вид простыней, а на правой стороне его лица лежал солнечный луч, из-за которого радужка горела темным янтарем.

Не думаю, гласила подпись.

что не думаешь????

Итан начал печатать. Остановился. Начал опять. Наконец разродился:

Что пожалею.

Дамиано мощным волевым усилием заставил себя остаться сидеть. Нерастраченная энергия клокотала внутри, словно вода в кипящем чайнике. Хотелось вскочить со стула и начать носиться по дому, натыкаясь на элементы меблировки. Он положил телефон на столешницу экраном вниз. Водрузил на него яблоко. Уцепил зубами чешуйку отслоившейся кожи на нижней губе, отодрал и съел. Убрал яблоко, схватил телефон и принялся сочинять ответ.

- Джорджии привет, - сказала Вик, проходя мимо с тарелкой хлопьев и пакетом молока.

- А? А. Это не Джо.

- В смы-ы-ысле? – Вик, изогнувшись, заглянула ему в телефон. – Э-э-э. Это что, Итан?

- Да.

- Тот Итан, который в соседней комнате?

Дамиано пожал плечами.

- Ну... в соседней же, не в этой!

На самом деле, он немного лукавил. Находясь в одной комнате, они тоже переписывались. А еще – находясь в одной машине и по разные края одного бассейна.

Он сам не заметил, когда это началось. Кажется, примерно тогда, когда его скосило простудой. Дамиано тогда потемпературил пару дней, постоянно находясь где-то между явью и дремой. В памяти отложились таблетки, которые было больно глотать, прохладная рука Вик на лбу, желтый свет настольной лампы, коты в ногах, шум дождя и запах Итана. Когда кризис миновал, а в голове прояснилось, он обнаружил, что о репетициях можно забыть: горло саднило, словно все эти дни он жрал песок. Как, впрочем, и о любых других занятиях, ради которых нужно было вставать с дивана и предпринимать какие-либо активные движения. Ослабленный болезнью организм мгновенно уставал от самой незначительной деятельности, и, хотя Дамиано понимал, что в скором времени это пройдет, чувствовать себя столетним дедом было отвратительно. Итан, Вик и Томас большую часть дня играли, оттачивая шершавости ведущих композиций грядущего альбома, и выползали из студии лишь под вечер. Но Торкио даже оттуда исправно развлекал его видосами с разнообразными симпатичными зверятами, твиттерскими мемами про них в целом и Дамиано в частности, и ссылками на гифоподборки из серии «а вы знали, что тигры тоже любят картонные коробки?». Дамиано показывал тигров в коробках Леголасу. Тот послушно смотрел, хоть и не разделял энтузиазма хозяина.

Дамиано выставлял поставляемому контенту оценки, записывал длинные голосовухи, стремясь увековечить для истории свой постпростудный голос с хрипотцой. Итан отвечал. И как-то само собой получилось, что их почти пустая ранее переписка теперь не прекращалась весь день, заканчивалась глубокой ночью, а начиналась еще до того, как оба вылезали из постели. Смысловой нагрузки она почти не несла. Зато эмоциональную – очень даже.

Открылась и закрылась дверь ванной, и на лестнице обозначилось движение. Дамиано незаметно прогнал с соседнего стула мирно спавшую Чили, чтобы Итан мог сесть рядом с ним. Собачка печально тявкнула. Вик посмотрела на него так, будто он только что прямо на ее глазах убил и расчленил младенца.

Промычав невербальное приветствие, Торкио сделал себе кофе и в самом деле устроился рядом. Помятый со сна, в футболке из позапрошлой коллекции мерча, он подпер голову ладонью и зевнул, не разжимая челюстей.

- Никто не хочет собрать мой чемодан? – поинтересовался расплывшийся по столу Томас. – Могу взамен посуду помыть.

- Сегодня и так твоя очередь ее мыть, - заржала Вик. – Но попытка хорошая, мне понравилось.

- Ну вот почему ты такая, а? Могло бы и прокатить. Слушай, возьмем твой ноут? Мой грузится тридцать лет, пора чистить. Какой фильм будем смотреть?

- О! Хорошо, что ты мне напомнил. Там несколько вариантов. Один про машины... это сразу нафиг. Еще третий Тор... Про Элтона Джона, ну и про Квинов с Рами Малеком, ты же вроде не смотрел? Дамиано тоже надо глянуть, в образовательных целях... Блин, Итан! Не корми ее этим!

Итан быстро отдернул палец и вытер его о валяющееся на столе полотенце. Чили, не убирая передних лапок с его колена, быстро облизывала налипшие вокруг пасти сливки.

- Я немножко.

- Ей станет плохо в самолете!

- Извини. – Торкио выглядел несчастным. – Я не знал. Я ей совсем чуть-чуть дал.

Пока Виктория пыхтела, что с ее собакой обращаются так, словно она не человек, и как бы кое-кому не пришлось в скором времени искать другую группу, чтобы устраиваться туда солистом и ударником, Дамиано пихнул Итана локтем в бок. Дождался, пока тот повернется, и демонстративно облизнулся.

- Можешь меня покормить. Мне не станет плохо в самолете.

- У тебя есть противопоставленные пальцы, - попенял ему Итан.

- И язык! – Дамиано еще раз продемонстрировал ему сабж на случай, если Итан плохо рассмотрел.

- М-м. – Взгляд Итана упал на его губы, но мгновенно вернулся обратно к глазам. Вот это сила воли! - Я в курсе.

- Хватит ебаться за столом, - возмутился Томас. – Я ревную!

Дамиано, чувствуя, как изнутри распирает неуемная энергия, вскочил, перегнулся через стол и лизнул его в ухо. Томас заржал и чуть не опрокинул свой кофе. Вик, уклонившись от этой возни до грустного привычным движением, читала что-то в своем телефоне.

- Эй, придурки, - позвала она. – Лео пишет, что за аппаратурой приедут только в четыре. Ну, и за нами, ясно, не раньше. Я считаю, надо прогнать от начала до конца еще раза два. Кто за?

«За» были все.

*

По дому слонялось какое-то невообразимое количество людей. В студии под чутким руководством Томаса шла упаковка аппаратуры. Было весьма забавно наблюдать, как долговязый и нескладный Раджи, в шортах и футболке похожий на едва начавшего бриться школьника, сурово командует двумя здоровыми бородатыми мужиками. Дамиано сунулся было на кухню. Стилисты и ребята из сопровождения играли в покер за кухонным столом. Он позубоскалил с желающими, отпустил пару шуток, приветственно облапал всех подвернувшихся и слинял. Вик нигде не было видно. Лелло, усевшись по-турецки на ее застеленной кровати, сосредоточенно возился со своими тремя телефонами и грыз антенну рации.

Итан нашелся в соседней комнате. Одетый в джинсы и черный свитер, будто на дворе глубокий ноябрь, а не начало сентября, он расхаживал по комнате, цеплял из шкафа и с настенных полок самые непредсказуемые вещи и укладывал их в свой полупустой чемодан. Из подключенного к переносному динамику телефона негромко вещал очередной подкаст про искусство архитектуры, архитектуру искусства или что-то в подобном занудном роде.

- А я уже собрался, - похвастался Дамиано. Примерился было к кровати, но Торкио разложил на ней кучки аккуратно сложенной одежды, двигать их было страшно, так что он пристроился на пол.

- Молодец, - ответил Итан. – Значит ли это, что ты упаковал достаточно одежды и не будешь таскать мою?

Дамиано послал ему сладкую улыбочку.

- Я таскаю твою одежду не потому, что у меня нет своей.

- Ах, вот как.

- Да, вот как.

Итан ухмыльнулся. Незажженная сигарета, свисающая из уголка рта, дернулась вверх-вниз.

Дамиано подтащил к себе его чемодан. Большая часть костюмов для интервью и выступлений путешествовала в багаже, упакованная в плотные серые чехлы, наводящие его на мысли о химчистке (а Томаса – на мысли о личинках Иных, развешанных стройными гроздьями). Смысла брать много одежды в тур не было, поэтому помимо личных мелочей они заполняли чемоданы в основном тем, в чем спали, ходили в гостинице и шлялись по городу.

Или, если ты Итан – книгами, истрепанным блокнотом для записей, ванными принадлежностями (и он, и Вик наотрез отказывались воспринимать гостиничные шампуни и гели для душа, как пригодные к употреблению человеком), ручками и карандашами, и папкой с рисунками разной степени законченности.

Он приподнял картонный уголок и осторожно вытянул из папки верхний набросок. По листу плотной бумаги змеился частично заштрихованный карандашом лабиринт. Извилистые ходы петляли, расходились, ныряли друг за друга и встречались снова. Дамиано попытался проследить взглядом ходя бы один ход, но почти сразу сбился.

- Похоже на карту катакомб у тебя в голове, - прокомментировал он.

Итан пожал плечами.

- На самом деле там все довольно просто.

- В голове или на рисунке? А, не важно, я все равно не поверю. Твое "просто" и "просто" обычных людей отличаются друг от друга, чтоб ты знал. – Дамиано повертелся, вытащил из переднего кармана смятую пачку сигарет, выбил одну и сунул в рот. – Иди сюда, покурим. Я потом помогу тебе собраться.

По выражению лица Итана достаточно хорошо знакомому с ним человеку стало бы ясно, что он сильно сомневается в том, что помощь Дамиано пойдет процессу на пользу, но Дамиано решил великодушно это проигнорировать. Поддернув джинсы, Итан устроился рядом с ним на полу и облокотился спиной о кровать. Он сел достаточно близко, чтобы можно было прижаться плечом к его плечу. Дамиано немедленно так и сделал.

- А если бы дом горел, ты бы тоже потащил с собой книги?

Итан покачал головой.

- Нет, это бессмысленно. Их ведь можно купить снова. Когда горит дом, надо первым делом хватать документы.

- Документы? А как же любимые согруппники?!

- Это очевидно.

- Смотри мне! А если бы дом загорелся, и ты мог спасти только одного человека, кто бы это был?

Торкио одарил его печальным взглядом.

- Тебе что, пять лет?

- Отвечай!

- Всех.

- Нет, можно только одного! Признайся, что меня!

- Точно не тебя.

Дамиано возмущенно боднул его лбом в плечо.

Через открытую дверь виднелся коридор и немного перила. Мимо то и дело сновали люди. Томас, со смотанным проводом на плече, прошел в комнату Вик, обнимая зачехленную гитару, словно любимую женщину. Лео, спешащий в другую сторону, громко материл некоего «хитровыебанного хуесоса» по одному из своих телефонов и яростно строчил что-то в другом.

Дамиано чувствовал ровное тепло от чужого бока, прижатого к его. Оно впитывалось в него, распространялось по телу, достигало самого сердца, и то ныло, беспокоилось, словно пес, соскучившийся по хозяину. Дамиано хотелось положить голову на обтянутое свитером плечо. Хотелось, чтобы что-нибудь произошло.

Это чувство не давало ему покоя. Как мягкая щекотка невесомым перышком, после которой хочется яростно расчесать кожу. Оно дразнило, сводило с ума, не давало уснуть по ночам, а когда он наконец засыпал – проникало в сны и настигало его там. Что именно ему снилось, Дамиано не помнил. В памяти откладывались лишь размазанные тени и ускользающие образы. Чужое быстрое дыхание. Горячий рот, размыкающий его губы. Сильная рука в волосах, на боку, на мокром от пота бедре. Крепко сжимает.

После таких снов он просыпался с колотящимся сердцем и с каменным членом, прижатым к животу. И долгое время пялился в потолок, уговаривая себя, что все в порядке.

Ничто не было в порядке.

От него фонило, словно от неисправной аппаратуры. Дамиано честно не понимал, как рядом с ним еще не начали перегорать розетки и переходить на белый шум динамики. Он не знал, кого благодарить за то, что сбои в его до этого безукоризненно гетеросексуальном организме пока не просек никто, кроме самых близких, так что на всякий случай благодарил всех одновременно – начиная Девой Марией и заканчивая сатаной из ада. Зато в том, кого проклинать, двух мнений быть не могло.

Во всем был виноват Итан. Он, со своей ведьминской красотой, со своим вечным спокойствием, которое Дамиано черпал из него полными ладонями. Со своим тихим и умиротворяющим присутствием рядом. Со своим плечом, на которое с каждым днем становилось все труднее не улечься щекой. Со своими волосами, про которые с каждым днем становилось все труднее не думать – как бы они выглядели, размазанные по подушке? Прилипшие к влажной спине? Зажатые в кулаке? Со своими скромными улыбочками, в которые его хотелось целовать, с прищуренными глазами, со своими душераздирающими признаниями... Дамиано и под дулом пистолета не сумел бы воссоздать логическую цепочку, за неполных два месяца приведшую его от недоумения и отторжения к... Как называется, когда сидишь на полу плечом к плечу с другим человеком, он что-то говорит, а ты смотришь на его рот, ничего не слышишь и думаешь лишь о том, каким он окажется на вкус? Вот к такому.

Он честно не знал, как так вышло. Казалось, еще вчера они курили у бассейна, и холод расползался у него в животе, пока он слушал то, в чем сбивчиво, но уверенно признавался ему Итан. Дальше – недели отдаления, за ними – его пьяная попытка запихать Итану в рот собственный язык, за которую до сих пор было стыдно, но благодаря которой что-то надломилось и треснуло. И обновилось. А потом... Чувство абсолютной эйфории от того, что ему снова можно было обнимать, виснуть, звать, шептать на ухо.

Оказалось, что чтобы сделать его счастливым, надо было просто на некоторое время отобрать у него то, что он любил, но не особо замечал, а потом отдать обратно.

- Эдгар, - позвал он, и не выдержал: все-таки уложил голову на его плечо. Стряхнул пепел в стоящую между ними пепельницу, потерся виском, прикрывая глаза. – Ты меня простил?

Итан скосил на него глаза.

- За что?

- За то, как я... отреагировал. Я был мудаком. Не знал, как себя вести, что говорить. И поэтому избегал тебя. А когда не избегал, то из меня постоянно лезло что-то странное. Плохое... – Дамиано сглотнул и повторил: - Я не знал, что делать.

Плечо под его щекой коротко дернулось вверх-вниз.

- Эта не та ситуация, в которой есть правильное или неправильное поведение. Ты был честен, и это самое главное. Если бы ты притворялся, обманывал меня... Даже из лучших побуждений... Тогда мне было бы, за что тебя прощать.

- То есть, бычить и психовать на тебя – это, на твой взгляд, было нормально?

- Если это то, что тебе в тот момент требовалось, то – да. Если бы ты выбирал слова и, знаешь, «старался ради группы», получилось бы гораздо хуже. И сейчас мы – Итан снова пошевелил плечом и улыбнулся – здесь бы не сидели.

- Ты очень странный, - сообщил ему Дамиано. - Ты в курсе?

- Ага. – Итан затушил сигарету в пепельнице. – Спасибо. Ты тоже.

С первого этажа донесся грохот. Томас, уже без гитары, зато в худи, выскочил на лестницу и перевесился через перила. Послышался зычный голос Фабрицио. Все что-то делали, согласовывали, организовывали и решали. Куда-то спешили. Надо было подниматься и вливаться во всю эту движуху. Вылет был назначен на три часа ночи, а это означало, что уже завтра на рассвете они прибудут в Финляндию. Вихрем вспышек, микрофонов, сцен, экранов, аппаратуры и динамиков закрутится новый тур.

- Если не хочешь прощать меня за мудачизм, извини хотя бы за тот случай на вечеринке, - сказал Дамиано. – Я... не хотел. Это надо было сделать не так.

Последнее предложение вырвалось само по себе. Прыгнуло на язык, забыв посоветоваться с мозгом.

В комнате воцарилось молчание. Какое-то время Дамиано казалось, что Итан вот-вот спросит – «А как?». И он уже знал, что ответит.

Но Итан не спросил.

Ну и ладно, подумал Дамиано. Это не страшно.

Он все равно расскажет, покажет и всесторонне объяснит.

*

- Рис, - сказал Томас.

- Пюре, - сказала Вик.

Зашуршали отгибаемые уголки герметичных упаковок.

- Йес! – Томас выбросил кулаки вверх в победном жесте.

Дамиано улыбнулся, не открывая глаз.

Ему есть не хотелось. Поглощение самолетной еды и в лучшие дни представлялось ему сомнительной авантюрой, а уж теперь, когда перелеты стали неотъемлемой частью их жизни, он и вовсе смотреть на нее не мог. Но каждый раз радовался, когда Томасу удавалось развлечь себя своей маленькой игрой.

Свет погасили почти сразу после того, как закончилась демонстрация техники безопасности. Дамиано был этому рад – хоть как следует поспать в самолетах ему удавалось редко, ночные перелеты с включенным светом все равно нервировали его и напрочь сбивали внутренние часы. Рядом, через пустое сидение от него, вертелся Итан. Он то вытягивал ноги под переднее сидение, то предпринимал попытку скрючиться в кресле в позе эмбриона, то подкладывал под голову скомканный самолетный плед, то сдавался и некоторое время лупал по сторонам усталыми глазами. Дамиано наблюдал за его попытками устроиться поудобнее, закусив губу в предвкушении. Решение, учитывая свободное кресло между ними, было очевидным. Он отщелкнул вверх оба мешающихся подлокотника, устроил за собой сразу две жиденькие подушки, оперся спиной о стенку с закрытым иллюминатором и поманил Итана рукой.

- Кис-кис.

- М? - Торкио посмотрел на него с непониманием.

- Иди сюда.

На протяжении нескольких бесконечных секунд Дамиано казалось, что он откажется. Что все это было одним большим недоразумением, и он каким-то образом умудрился все не так понять. «А если и нет, то он уже передумал», вдруг понял Дамиано, и это внезапное озарение подкатило к горлу тошнотой. Все, уже поздно. Ему уже не надо. Раньше было надо. А теперь уже нет. А он сидит тут как дурак с вытянутыми руками, и думает, что Итану больше заняться нечем, кроме как... ждать его. Что скомканное извинение, парочка двусмысленных фраз и полупрозрачных намеков волшебным образом аннулируют весь мудачизм, который Итану пришлось от него...

Итан подался навстречу и лег в его объятья. Прижался спиной к груди и откинул голову на его плечо так легко и просто, будто делал это миллион раз. Он сбросил ботинки, цепляя носком за задник, и вытянул ноги на два свободных сидения. Дамиано отмер, обнял его поперек груди, прижал к себе, спрятал лицо в волосы и как следует вдохнул. Сердце заколотилось, как сумасшедшее.

- Заделись музыкой, - попросил он. И, не дожидаясь ответа, потянул за черный проводок, змеившийся по чужой шее, выудил один наушник и сунул себе в ухо. Итан не возражал.

Он ожидал услышать фолк или Вагнера, но вместо этого окунулся в дуэт Боуи и Брайана Молко. Потусторонние голоса этих великих солистов вливались друг в друга, распространялись в полутемном салоне самолета, словно тушь в воде. Дамиано растопырил пальцы, и его ладонь на черной футболке Торкио стала похожа на бледную морскую звезду. Итан выдохнул и чуть-чуть – едва заметно, на пробу, чтобы в случае чего можно было притвориться, что он ничего такого не имел в виду – повернул к нему лицо. Нос задел щеку, и Дамиано с готовностью подался навстречу, нашел в полутьме теплые, доверчиво приоткрытые губы.

Чужой удивленный вздох врезался в него, словно поезд. Он закрыл глаза, заломил брови и запустил ладонь в черные волосы. Поцеловал еще раз, медленно и сладко, и уперся лбом в лоб, пережидая острое, болезненно-прекрасное ощущение, которое стиснуло сердце, словно стальная перчатка.

- Не бойся, - выдохнул Итан. Ослепленный и оглушенный, Дамиано скорее почувствовал его тихие слова, чем услышал.

- Хорошо, - шепнул он в ответ и снова подался ему навстречу.

Дуэт Placebo и Боуи сменил кавер Sonic Youth на Карпентеров. Вслед за ними запела Кэт Пауэр. Тихие, как будто из другого мира песни сменяли друг друга, и это означало, что проходит время, но у Дамиано не получалось этого осознать. Осторожные, медленные касания губ заглушили все вокруг. Где-то внизу, под ними, проползали города и страны. Рядом – невидимые облака, подсвеченные розовым рассветом. Дамиано мягко целовал чужой сладкий рот, умирая от нежности. У него тянуло в груди и кружилась голова.

Дамиано целовал его, надеясь, что эти поцелуи перевесят все прошлые: постановочные, неправильные... ненастоящие. Целовал за все те разы, когда был с ним груб. Отстранялся, чтобы немного успокоить заходящееся сердце и потереться носом о его нос. Чтобы позволить Итану проехаться влажным ртом по его скуле и удобнее устроиться в его руках. Чтобы посмотреть на него. И целовал снова.

Целовал, пока все вокруг спали. Целовал, когда зажглась табличка «пристегните ремни». Целовал бы и дальше, но в конце концов в салоне загорелся свет, шасси мягко встретилось с посадочной полосой, и люди вокруг начали возиться, зевать, переговариваться и шариться по верхним полкам в поисках своей ручной клади.

Он будто очнулся в другом мире. Стоя в узком проходе прямо за Вик, Дамиано водил по ярким, зацелованным губам кончиками пальцев. Он смотрел поверх ее макушки, но ничего не видел. И очнулся лишь тогда, когда Итан молча обнял его сзади, сцепил руки на его животе и уместил подбородок на плече.

Вик


- Я очень гетеросексуальный человек. Самый гетеросексуальный! - вещал Дамиано, разбросав ноги по бортикам ванны. Кроме сапог на платформе, достойной ярчайших представителей джей-рока, на нем были лишь боксеры и лохмотья порванной во время концерта футболки, так что Вик он живо напоминал пациентку гинеколога, забывшую снять трусы. – Ты понимаешь?

Вик послушно кивнула.

- Понимаю.

- Сиськи! Я обожаю сиськи. Я могу просто лечь в сиськи лицом и лежать. Вообще ничего не делать, просто весь день лежать лицом в сиськах. До такой степени я их люблю.

- Поддерживаю, - сказала Вик заплетающимся языком и приложилась к горлышку бутылки с шампанским. Бутылка была почти полная и оттого тяжелая. Вик пристроила ее донышком на край ванны и наклонила голову, чтобы шампанское текло в рот, подчиняясь силе гравитации. Шампанское, естественно, немедленно полилось мимо рта прямо на ее блузку.

- Девушки вообще офигенные. Девушки! Женщины! Я их обожаю! Господи, эти ноги. Бедра. Шеи! Маленькие ушки. И кожа у них такая мягкая, нежная... никакой щетины, понимаешь? Мужик, даже если он гладко выбрит, никогда не будет таким гладким, потому что щетина сидит там и только и ждет, как бы выпрыгнуть. Вот, к примеру, я – утром побрился, через три часа уже опять морда синяя. Де Анджелис, ты слушаешь?

- Да. - Вик от большой любви попыталась было протянуть бутылку и ему, но Дамиано был слишком занят своими переживаниями и ее порыва не заметил и не оценил.

- Вот! Ты понимаешь! Девушки, это... А-а-а-ах! А парни, даже самые охуенно красивые – это э-э-э. Нет, это офигенно, все круто, я очень за, ты же знаешь. Просто не стоит у меня на них, ну вот совсем!

Дамиано набрал в легкие побольше воздуха. Вик знала, что за этим последует, но все равно растеклась в умиленной улыбке, когда он, схватившись одной рукой за сердце, а другой за бортик ванны, картинно закатил глаза:

- Но ОН!!!

- Ы-ы-ы-ы!

- Да!!!

Он несколько раз открыл и закрыл рот, тараща глаза и размахивая руками.

- Скажи мне, что это за херня?! Что это за пидорская магия? Я вообще ни о чем думать не могу! А ведь у него даже сисек нет! Это что? Это как?! Это, блядь, Итан! Мы его на улице подобрали! И У НЕГО ЧЛЕН!!

Вся ее рассудительность на данный момент плавала в соусе из шампанского, выпитого за кулисами, но Вик все равно пнула его задранную на бортик ногу, чтобы не распускался.

- Не кричи «член» посреди гостиницы! Ты не у себя дома!

- Член!!! – тут же радостно заорал Дамиано. – Кто нас услышит? Торкио? Думаешь, он не знает, что у него член? Поверь мне, он знает!

Вик хрюкнула и глотнула из горлышка, удерживая бутылку обеими руками.

- А теперь и ты знаешь.

- Да! То есть, я и раньше догадывался... В смысле, был уверен... Боже мой, Вик... – Он перегруппировался, подтянулся, и перед ней вдруг оказались его густо подведенные глаза. – Я ему отсосал. Вчера. Просто взял и отсосал, сам не знаю, что на меня нашло. Вик, это было...

Дамиано закусил губу и закатил глаза. Вик вытаращилась на него и зажала себе рот ладошкой. Она чувствовала, как полыхают раскрасневшиеся щеки. Господи, это по всем параметрам ебучая катастрофа, почему же ей хочется петь и танцевать?

- Вик. Это... Я чуть в трусы не кончил. Это было... Вик, он держал меня за волосы. Издавал такие звуки...

- А-а-а-а! Слишком много подробностей!

Дамиано мечтательно облизнулся.

- Это я еще сдерживаюсь.

Он уставился куда-то в стену над ее плечом. По его затуманенному взгляду и весьма однозначной улыбочке становилось ясно, что перед его внутренним взором прямо сейчас разворачиваются такие картины, билеты на которые детям не продают.

- А ты бы под него лег? – спросила Вик шепотом.

- Да, - не задумываясь, ответил Дамиано. - Да-а-а...

- А под кого-нибудь другого? Мауро? Лоренцо?

- Фублядь, Де Анжелис! Нет, конечно!

- Тогда это весна, Маугли! Дело не в члене, а в том, кто к нему с другой стороны прицеплен.

Вик обняла бутылку обеими руками, прижала к груди, как обычно прижимала Чили, и издала счастливый вздох. Она честно помнила, что не одобряет поведение Дамиано, но в своем нынешнем состоянии никак не могла вспомнить, почему. Эйфория после удачного, драйвового концерта, подпитанная приятными пузырьками низкопроцентного, но очень качественного алкоголя, никак не отпускала. Ей хотелось любить весь мир, и чтобы весь мир любил друг друга. Возмущение, нравоучения и праведный гнев застряли в пробке.

- Джо в курсе?

- М-м-м. В общих чертах.

- В общих чертах – это без информации о сосании членов?

- С. Без подробностей. И... – Дамиано взъерошил себе волосы. Челка, закостенелая от мусса, встала дыбом. – И пока без информации про весну, Маугли.

Вик глубокомысленно кивнула. Ей никогда особенно не нравилась Джорджия. Как человек, любящий находиться в центре внимания окружающих, Вик ревновала, когда та появлялась в Доме Монескин и вполне закономерно перетягивала внимание Дамиано на себя. Умом она понимала, что это абсолютно логично и правильно, и что Джорджия именно для того и приезжает – чтобы побыть с ним. Однако ее присутствие как будто нарушало какой-то баланс, в котором пребывали они четверо, и на который не влияли ни Лелло, ни прочие друзья, родственники, приятели и потенциальные партнеры, которых каждый из них иногда таскал в гости. Возможно, это ощущение бытовало лишь в голове Вик и основывалось на несхожести их интересов. С Джо можно было поговорить о Джо и о том, чем Джо занимается и увлекается, то есть на темы, находившиеся очень низко в списке интересов Вик. Однако, хоть они и не лобызались в десна (а в те дни, когда Джо присоединялась к туру, Вик даже могла назвать ее «Йоко» - чаще всего в своей голове, но иногда и перед Томасом), Виктории всегда очень нравилось нестандартность отношений, которые связывали ее и Дамиано.

Даже если бы ей захотелось начать вешать ярлыки, она вряд ли смогла бы найти подходящий. Эти двое просто проводили время вместе тогда, когда могли и хотели, не ограничивая себя в потенциальных связях с другими людьми. В Риме они практически жили вместе, и хоть на каждый день, когда в квартире оказывались оба, приходилось десять, в которые один из них прибывал в разъездах, Вик считала, что дом – там, где у тебя зубная щетка. Постоянная, а не гостиничная одноразовая. Зубные щетки Дамиано обитали в общем стакане в их вилле, в доме его родителей и у Джорджии. И поэтому Вик с ней считалась.

Зубная щетка – это серьезно. Это уже аргумент.

Личная жизнь Джорджии ее не интересовала, зато она знала, что Дамиано, клинический однолюб (качество, которое Вик за поведенческой мишурой пронзила в нем далеко не сразу), практически не пользовался своей официальной свободой.

До Итана.

- Тебе надо это разрулить.

Дамиано кивнул.

- Я в курсе.

- Что ты собираешься делать?

- Разруливать.

- Как именно?

- Это уже мое дело. Я разберусь.

Вик пожала плечами.

- Твое, кто же спорит. Но если после твоих разборок кто-нибудь опять будет реветь в подушку...

- «Опять»? – подобрался Дамиано. - В смысле?

- М-м-м... Я образно. Ладно, давай о более важных вещах. Так ты говоришь, вы с ним...

Не успела она собрать мысли в кучу, чтобы сформулировать свой следующий вопрос, как в комнате вдруг послышались голоса. Провернулась круглая ручка двери, и на пороге ванной появился Томас.

- Пиздец! – сказал он. - Иди сюда, посмотри на это!

За его плечом возник Итан. Как и Раджи – до сих пор в сценическом образе и при полном макияже.

- Мы в ванне! – завизжала Вик и сделала вид, что прикрывается. – Не видите, что ли! Тут занято!

- Видим, видим. – Томас опустил крышку унитаза, уселся на него, взял ее за подбородок, по одному приподнял веки и тщательно рассмотрел зрачки. Вик радостно уставилась на него в ответ. Глаза у Томаса были красивые: один с черным кошачьим уголком, другой – с огромной пятиконечной звездой на пол-лица, как у Пола Стэнли. Звезда переливалась из изумрудного в серебристый. – Когда вы успели наебениться?

- Я не наебенился, - воспротивился Дамиано и попытался было встать, но зацепился остатками футболки за кран и плюхнулся обратно.

Итан протянул ему руку. Дамиано, большой поклонник традиций, вместо того, чтобы ухватиться за нее и подняться, с хитрой улыбкой дернул его на себя. Итан покачнулся, удержал было равновесие, но Дамиано потянул сильнее, и внезапно в ванне их оказалось уже трое.

- Ну офигеть, - грустно протянул Томас. – А я?

Такой несправедливости нельзя было допускать. Стремясь уступить Томасу место, Вик подвинулась, выронила бутылку, полезла ее доставать...

- Осторожно! – крикнул Итан, но было уже поздно. Она со всего маха вписалась локтем в кран, и тугие холодные струи хлынули на них сверху, из начищенной до хромового блеска душевой насадки. Вик почувствовала, как чашки лифчика мгновенно заполнились ледяной водой.

Скромных размеров пространство гостиничной ванной огласилось диким ревом в три глотки.

Томас, согнувшись в три погибели, подыхал от ржача и радовался тому, что в этот раз они выкупили весь этаж.

*

Тур проходил настолько удачно, насколько может проходить тур, со всех сторон подпертый оговорками и ограничениями. Перед каждым выходом на сцену, целуя каждого из парней в щеку и до боли сжимая их пальцы, Вик думала, что вот сегодня-то и произойдет какая-нибудь херня. Однако херни не случалось, как если бы невыразимая, потусторонняя удача, несшая их в своих ладонях с тех самых пор, как они встретились, вопреки брюзжанию завистников вовсе не собиралась их ронять. А может, все дело было не в абстрактных понятиях, а в состоянии, в котором находился Дамиано.

Он искрил и переливался, словно елочная игрушка. Отжигал на сцене так, будто это был последний концерт в его жизни – или, как вариант, первый после долгого перерыва. Не то, чтобы Вик редко приходилось видеть всем довольного, откровенно счастливого Дамиано... Но ей совершенно точно редко доводилось видеть его в этом состоянии беспрерывно. Обычно его настроения менялись в зависимости от того, как легли его волосы, чешется ли у него левая пятка и насколько сильно светит солнце. Однако не в последнюю неделю. С самого начала тура ему было просто, упоительно, бесхитростно хорошо. Это состояние радировало наружу, заражало их, прорастало улыбками на лицах и сиянием в глазах – неважно, насколько усталых после выматывающих переездов.

Финляндия встретила их накрапывающим дождем и группой Blind Channel в полном составе. Судя по удивленному лицу Фабрицио, такая теплая встреча не была спланирована – или, по крайней мере, была спланирована не им. Пока они обнимались, хлопали друг друга по спинам и отбивали друг другу ладони, неподалеку, за ограждением зала ожидания, визжали и пищали сотни фанатов. «Их» ребята в чокерах, жемчугах, провокационной одежде, с разноцветными волосами и густо подведенными глазами весьма гармонично смотрелись рядом с несколько более хардкорными поклонниками финнов. Вик и Йоэль немедленно сошлись во мнении, что это весьма романтично, а Томас даже сфотографировал такую очевидно разную толпу фанатов, чем вызвал у фотографируемых новую волну восторга.

Машины ждали, как и плотный график. Переглянувшись с остальными, Томас с улыбкой согласился на предложение Йоонаса «замутить джемчик, пока вы тут», схватил подсунутый предусмотрительным Лео маркер и оставил у финна на предплечье свой номер телефона. Что, как выяснилось в последствии, было невероятно удачным решением: их небольшой спонтанный коллаб, и вправду скорее похожий на джем-сейшен или квартирник, чем на полноценное выступление, разошелся по музыкальной Европе куда большими волнами, чем любой из запланированных концертов и сопутствующих им занудных интервью. Ненакрашенные, в повседневной одежде, они часа четыре бренчали на гитарах в андерграунд-пабе с фиговой акустикой, но отличным пивом. Перепев все классические рок-баллады, слова которых знали оба, Дамиано и Йоэль вытащили телефоны и принялись без зазрения совести гуглить тексты. Ударник финнов задавал ритм, оседлав кахон. Итан изредка подменял Томаса, когда тому приспичивало попрыгать и пофальшивить в микрофон, но по большей части отсиживался рядом с ней: умостив голову на валике дивана с потертой бордовой обивкой, он наблюдал за происходящим с умиротворенной полуулыбкой, и со своими распущенными волосами напоминал сытого вампира. Вик иногда протягивала руку, чтобы украсть глоток из его стакана или погладить его по голове. Она думала, что такие места идут им, как розе красный, а небу голубой. И еще – о том, что они делают Blind Channel одолжение, но делают его с удовольствием. Также, как Игги Поп сделал одолжение им. Не то, чтобы она ставила себя на одну ступень с Игги! Просто, если у тебя миллион – ты можешь дать ближнему тысячу. Если у тебя сотня - дай хотя бы цент.

В Чехии с ними случился концерт на открытом воздухе. Вымощенная булыжниками старемястская площадь давно привыкла к походным сценам, которые воздвигали за несколько часов и за несколько же часов разбирали. Что-то подсказывало Вик, что обычно с таких сцен поют рождественские хоралы, и она с огромным наслаждением рушила скрепы, расхаживая по сцене из конца в конец в тяжеленных ботинках, колготках в сеточку и шортах, больше похожих на трусы. Girls bite back, алела яростная надпись на басу, и Вик радостно скалила в беснующуюся толпу зубы и вываливала язык, оперевшись спиной о спину Томаса, пока Дамиано на заднем плане орал в микрофон и нарезал круги перед барабанной установкой, дабы удостовериться, что Итан точно хорошо разглядел его маленькое черное платье со всех сторон.

Он сам выцепил его со стенда. Пражский гардероб подразумевал четыре готических фрака с длинными фалдами - поверх бикини и шортов в ее случае, и поверх брюк с портупеями в случае парней. Дамиано, как и всем им, весьма понравились такие образы – до той самой секунды, как ему на глаза не попалась эта мечта элитной секретарши. Прямое строгое платье на широких бретельках село, как влитое. Подол заканчивался на середине бедра, по правому боку шел аккуратный, скромный разрез. Дамиано, ничтоже сумняшеся, разодрал его чуть не до пояса, приосанился перед зеркалом и заявил, что пойдет так на сцену, а кому не нравится, тот уже может идти басисткой в другую группу. Вик, которая как раз собиралась восхищенно завизжать и похвалить его выбор, тут же заявила, что он похож на шлюховатую Мэри Поппинс, и пусть на ее сторону сцены сегодня не приходит. Томас заржал и предложил повесить на Дамиано гитару, чтобы получился совсем Брайан Молко. Вик выразила мнение, что вешать на Дамиано гитару – все равно что вешать на слепого очки с диоптриями: абсолютно бессмысленно и даже не смешно. Дамиано бросился в атаку. Итан, на которого с самого момента переодевания было жалко смотреть, с совершенно стеклянным взглядом грыз ноготь и явно повторял в уме таблицу умножения.

По нему вообще трудно было отслеживать происходящее. Вик честно пыталась. Она отмечала, как Итан молча улыбается, когда разошедшийся Дамиано устраивает в гримерке один из своих перформансов. Обращала внимание на то, через какие промежутки один после другого они отчаливают спать. Ловила в объектив смартфона тычки и подначки, взгляды и объятья. Замечала прикосновения: осторожные и как будто опасливые – Итана, нахальные и собственнические – Дамиано. Однако ничто из этого не было новым. Исключая период отдаления, Итан всегда смотрел на него, а Дамиано всегда перед ним красовался. Чтобы понять, что конкретно происходит в этой заминированной голове (и, важнее – в нежном, отзывчивом сердце), Вик решила использовать первый же свободный вечер, чтобы вытащить Торкио на прогулку и потолковать по душам.

Случай представился в Осло. Отгремел последний из двух концертов, запланированное на вечер интервью благодаря удачному стечению обстоятельств удалось отбарабанить еще накануне, и после позднего подъема и неторопливого завтрака вдруг оказалось, что впереди у них – абсолютно свободный день и такой же вечер. Встав из-за стола, Вик потянулась, вкусно хрустнув косточками, и опустила ладони Итану на плечи.

- Пойдешь со мной по магазинам, - сказала она и принялась делить его гриву на три части, чтобы заплести косичку.

Лео, допивавший второй энергетик, изогнул бровь.

- Куда собралась?

- Прикупить прикольных норвежских свитеров с оленями.

- Возьмите с собой кого-то из охраны.

- Лелло, не нуди!

Тот развел руками.

- Вам в даунтауне шагу ступить не дадут. Там просто эпицентр хипстерни.

- Мы замаскируемся! Дай. – Она, не церемонясь, стянула с него серую спортивную шапку, напялила на Итана и упрятала под нее свернутую бубликом свежезаплетенную косу. Томас с Дамиано заржали, хватая друг друга за плечи. Торкио невозмутило доедал свой завтрак и не реагировал на внешние раздражители.

- Вот! Еще джинсы и твою худи, и его мать родная не узнает.

- Классический стиль а-ля Грилло, - кивнул Томас. – Одобряю.

Дамиано хрюкнул в апельсиновый сок.

- Это когда по человеку непонятно – то ли на пробежку вышел, то ли мобилы отжимать.

- Алло! Не борзеть!

- Слушай, не пей ты эту херню. У меня как-то банка энергетика на стол пролилась, так вот, пока я ходил за салфетками, чтобы все вытереть, оно немного разъело столешницу.

- Ой, не пизди!

- Честное слово! Вернемся в Гарласко, я тебе покажу...

Воспользовавшись тем, что беседа свернула в другую степь, Вик обняла Итана за шею и навалилась всем телом.

- Так что? Пойдешь со мной гулять? Только мы с тобой.

Итан улыбнулся.

- Конечно. А как, - он отложил вилку и поправил волосы под шапкой, - ты будешь маскироваться?

На самом деле, до этого момента Вик совсем об этом не думала. Но на всякий случай состроила таинственную мину и многозначительно провозгласила:

- Узнаешь!

*

Улочка, на которой теснились магазины винтажной одежды и секонд-хенды, располагалась в двадцати минутах езды на автобусе. В силу врожденного географического кретинизма они перепутали сначала направление линий, потом – остановку, но Вик ничего не имела против. Ей нравилось бродить по улицам чужого, незнакомого города, спрятав ладошку у Итана в кармане худи. Там было тепло и уютно и обитали чеки за проезд, мелочь и початая пачка жвачки.

Беспокоиться о том, что их станут узнавать, не стоило: даже без нетипичной одежды и черного парика, как у Матильды из Леона, на них вряд ли кто-нибудь обратил внимание. Вик много раз слышала, что люди в северной Европе гораздо более замкнуты и неприветливы, чем в Италии, Испании и прочих «горячих» странах, однако впервые ощутила это на своей шкуре.

Она поняла, что на месте, когда заметила в давно не мытой витрине черный мундир с эполетами. Явно не новый, но (а может, именно благодаря этому) умопомрачительно красивый, он выглядел так, будто кто-то снял его с молодого Джерарда Уэйя.

- Ва-а-а! Глянь! Томассито душу за такой продаст!

Зацепив Итана за рукав, она потащила его внутрь. Тот не сопротивлялся.

Не найдя в магазинчике продавцов, они без зазрения совести самостоятельно ободрали мундир с ветхого манекена (помимо этого на нем красовались лишь золотые трусы и тяжелые мотоциклетные ботинки, что, по мнению Вик, само по себе являлось отличным ансамблем). По очереди сфотографировались в нем, скинули фотки в общий чат и дождались восторженных воплей «Мне! МНЕ!!!» от Раджи. Дамиано прислал кучу злобных смайлов, потом злобное селфи, потом капсом поинтересовался, собираются ли они что-то купить и ему, или ему менять замки. Итан сфотографировал ему коробочку с бусами, стенд с сережками и свое лицо. Дамиано в ответ прислал три строчки сердечек.

Майки, футболки, кружевные блузки, пиджаки невероятных расцветок, отличного пошива брюки и миллион других вещей выпрыгивали на нее отовсюду – знай успевай хватать. Виктория хватала, на глаз определяла размер, вешала на сгиб локтя... В конце концов в руках кончилось место, и она стала вешать добычу на Итана. Тот послушно закидывал ее трофеи на плечо и перебирал кончиками пальцев пластинки в большой картонной коробке.

Нагруженные горой пакетов, усталые, но довольные, они оккупировали столик одного из многочисленных кафе, густо натыканных по округе. Мебель в этом месте была разномастной и обшарпанной, в окне красовался радужный флаг, а на кресле в дальнем конце помещения почивала кошка. Вик жестами, улыбками и богатой пантомимой объяснила не понимающему ни слова английского официанту, что они будут заказывать, и весьма удивилась, когда он принес именно то, что она имела в виду. Как будто чтобы просигнализировать им, что выбор они сделали правильный, звучащую из динамиков Аланис Мориссетт вдруг сменили вступительные аккорды их Beggin.

- Господи! – Итан рассмеялся и прикрыл лицо рукой. – Честное слово, я скоро ее возненавижу.

- Прекрасно тебя понимаю. Не могу дождаться, когда уже из каждой консервной банки зазвучит что-нибудь из новенького.

- Да-а-а. Иногда мне кажется, что если Дамиано еще раз споет IWBYS, у него кровь из ушей пойдет.

- Ха! Он постоянно жалуется, что слышать ее больше не может, а через пятнадцать минут напевает в душе.

Они придушенно похихикали каждый в свой кофе.

- Как у тебя дела? – спросила Виктория.

Итан одарил ее теплым взглядом.

- А ты как думаешь?

- Я никак не думаю. Я тебя спрашиваю.

Он какое-то время ковырял ложечкой свой край творожного пирога, который красовался между ними на аккуратной бежевой тарелочке. Отламывал, подравнивал, отправлял в рот. И наконец произнес – таким тоном, словно делился с ней великой тайной:

- Очень. Хорошо.

Вик почувствовала, как сердце в груди надулось, словно воздушный шарик. «Я так рада!», хотелось закричать ей. Я так рада, рада, рада! Собственные надуманные переживания и мрачные прогнозы теряли смысл, когда Итан сидел напротив и смотрел теплыми, глубокими, счастливыми глазами. Однако она не была бы собой, если бы не заговорила о том, что упрямо вертелось в голове и никак не давало расслабиться.

- Ты не боишься?

- Чего?

«Что он разобьет тебе сердце».

- Что... То, что происходит между вами... Что для него это не то, что... Хм... Что он просто... И потом...

Она умолкла, не в силах выдавить из себя честные и правильные, но такие жестокие слова.

- Ты заботишься обо мне, - сказал Итан таким голосом, будто на него снизошло великое откровение.

- Что это еще за удивленный тон? Конечно, забочусь! Мне, если хочешь знать, страшно!

- За меня?

- Да! За твое глупое доверчивое сердце!

- Ты говоришь так, будто я не понимаю, что делаю.

- Я в курсе, что понимаешь. Но просто... просто...

Она понятия не имела, как выразить свои мысли достаточно деликатно.

- Могу я задать тебе один вопрос? – спросил Итан.

Вик пожала плечами.

- Давай.

- Если бы ты совершенно точно знала, что никогда не станешь известной... Что наши песни никогда никто не станет слушать, и никто никогда не захочет прийти на наш концерт... Ты бы ушла из группы? Перестала играть?

Она сморщила нос.

- Нет, конечно. Что за глупости. Успех – просто приятный бонус.

- А если бы ты совершенно точно знала, что однажды сломаешь ногу – перестала бы ты носиться, бегать, прыгать? Ходить?

- Итан! Это другое!

- Почему другое? – Казалось, он искренне удивлен. – Хотя да, ты права, немного другое. Я привел в примеры случаи, которые совершенно точно плохо кончатся.

- Хочешь сказать... Даже если кофе когда-нибудь кончится – что теперь, не пить его, что ли? Не жить, раз все равно умрем? Не влюбляться, раз нет гарантий?

- Ты очень мудрая, - улыбнулся Итан. - А гарантий все равно никогда нет. Может, ему надоест. Может, мне надоест. А может, не надоест никому. Может, это разрушит наши отношения. Или сделает их крепче, чем когда-либо.

- Может, вы разбежитесь через неделю, - медленно кивнула Вик, продолжая его мысль. - А может, и в пятьдесят лет он будет лапать тебя перед камерами и впадать в транс, когда ты расчесываешься.

- Да. Все может быть. – Он сделал аккуратный глоток. - Я не могу от этого отказаться. Не хочу отказываться. Зачем? Это – жизнь, самая ее суть.

Вик молча смотрела на него, болтая ложечкой в своем капучино. И пыталась вспомнить, когда и как случилось так, что нескладный мальчишка, пришедший к ним по объявлению, мальчишка, над которым они втихаря потешались, которого долгое время не понимали... Когда и как он успел превратился в человека, ближе и любимее которого ей теперь трудно представить. В единомышленника. В сообщника. В основу ее жизни, в одного из самых близких ее друзей.

Когда и как он успел превратиться в человека, счастье которого имеет для нее такое же значение, как и ее собственное. В человека, за которого она готова порвать и загрызть. В человека, которого она привыкла видеть влюбленным, но не привыкла – счастливым.

Но очень хотела привыкнуть.

Потому что это – жизнь. Самая ее суть.

Лео


Он пропустил симпатичную блондинку на зеленой мазде, выкрутил руль и плавно вписал ровер рядом с чьим-то фиатом, который был старым еще тогда, когда Лео пешком под стол ходил.

Дамиано схватил солнечные очки с приборной панели, отстегнул ремень безопасности и открыл дверцу. Обернулся к нему, уже стоя одной ногой на тротуаре.

- Я быстро.

- Не спеши, - пожал плечами Лео. – Мне есть, чем заняться.

Дамиано оскалился.

- Можешь, подождешь с этим? Я обожаю слушать, как ты издеваешься над людьми.

- Не над людьми, а над агентами и журналюгами, - поправил его Лео. – Иди, иди. Когда ты смотришь, у меня хуже получается.

- Тут нечего стесняться, котик. Такие вещи время от времени происходят с каждым мужчиной. Нужно всего лишь подождать минут десять, и…

- Вали давай! – Лео усмехнулся и показал ему средний палец.

Дамиано уронил солнечные очки со лба на нос, послал ему воздушный поцелуй и зашагал в сторону подъезда.

Лео заглушил мотор, приоткрыл окно и сунул между губ фильтр сигареты. Щелкнул зажигалкой, отстегнулся, втянул щеки. Хорошо! Дерьмовая, конечно, привычка. Давно пора бросать. Но, черт побери, как же не хочется... Он поджал под себя ногу, устроился поудобнее и принялся раскладывать на пассажирском сидении телефоны.

В «я быстро» Лео особо не верил. Он пока не слишком углубился в подробности, но по всему выходило, что сегодняшний визит Дамиано в римскую квартиру был связан с Торкио. А если так, то обойтись без разбора полетов у Давида не получится. Разве что только Джорджии нет дома? Или разбор полетов уже состоялся. В другое время, в другой день. Лео никогда не страдал ни отсутствием наблюдательности, ни неумением сложить два и два, однако знал, что некоторые вещи в жизни его лучшего друга проходили особый процесс обработки. Некоторым вещам было необходимо какое-то время повариться в маленькой кастрюльке под названием Монескин, и лишь потом это варево можно было попробовать простым смертным. Он не обижался – между Дамиано, Вик, Итаном и Томасом существовала своя, совершенно отдельная магия, и недооценивать ее было глупо. Не станешь же обижаться на автора песни, что он сначала написал ее, и лишь потом дал тебе послушать? Дамиано доверяет ему. А значит, рано или поздно расскажет. Лео, конечно, приоткроет рот и притворно округлит глаза. А Дамиано вздохнет, рассмеется и скажет: «Бля, вот чего ты гонишь? Я знаю, что ты знаешь! Хватит отыгрывать! Признавайся, когда ты выцепил? Раньше всех, да? Сто пудов раньше!»

Телефоны, вместо того, чтобы лежать нормально, соскальзывали по сидению к спинке. Коробка передач мешалась. Нет уж, так дело не пойдет. Снова собрав звонилки в охапку, Лео перелез назад, без зазрения совести протопав по водительскому сидению ровера пыльными кроссовками. Устроился на широком заднем сидении, сложив ноги по-турецки. Выложил телефоны перед собой, и по очереди вывел каждый из авиарежима. Затянулся и стряхнул пепел в картонный стаканчик, забытый кем-то в подстаканнике.

Вот так. Совсем другое дело.

Интересно, подумал Лео, наблюдая за тем, как дисплеи всех трех смартфонов обрастают количеством уведомлений, способным вогнать в тахикардию и куда более опытного человека. Интересно, как так получилось. Итан не был похож на человека, от которого у Дамиано могло так основательно рвануть кукуху.

Необычный парень. В повседневной жизни, заботах и разъездах это было почти незаметно, но в тех случаях, когда Лео случалось оставаться с ним наедине... Это было совсем не то, что чилить с Томасом, Дамиано, или, если на то пошло, любым другим человеком. В Итане было что-то... странноватое. Лео знал его уже много лет, но до сих пор не мог внятно сформулировать, что именно. Когда он был маленьким, его ни капли не впечатляли монстры, кровожадные оборотни и подгнившие зомби, которые обитали в телике, стоит только врубить его попозже, когда мама с папой уже ушли спать. Зато люди, в чертах лиц которых было что-то неуловимо неправильное... Немного слишком острые зубы. Зрачки разного размера. Волосы, которые шевелятся, словно от ветра, хотя никакого ветра нет. Едва уловимые мелочи, которые и заметишь-то не сразу. Пройдешь мимо такого на улице, мазнешь по нему взглядом, и вроде бы забыл, но потом весь день на душе неспокойно...

Зубы у Итана были нормальные, человеческие, хоть и безбожно кривые. Зрачки – симметричные. Волосы, правда, иногда выкидывали подозрительные фортели, но к этому все давно привыкли. Странность Итана была внутренней, подспудной. Что-то связанное с тем, как он периодически отключался от окружающего мира, словно нырял на большую глубину. Или, наоборот, иногда говорил что-нибудь настолько незамутненно-откровенное, что становилось неловко. А, может, с тем, что и в людной компании, смеясь вместе со всеми над чьей-нибудь шуткой, иногда казался существом из параллельной реальности, случайно забредшим в их мир и решившим остаться. Сильнее всего это становилось заметно, когда Итан терся рядом со своими завораживающе-угловатыми сестрами. Собранные воедино, эти трое даже за барной стойкой обычного римского паба умудрялись выглядеть так, будто живут в лесу и молятся колесу. Лео как-то попытался задеть эту тему в разговоре с Дамиано, но тот только выгнул бровь и сказал, что небо синее. «Причем тут небо?» - не врубился тогда Лео. «Ну не знаю», - ответил Дамиано, и Лео почудилась в его тоне некоторая резкость. «Я думал, мы тут типа обмениваемся рандомными фактами. Небо синее, розы красные, Итан с ебанцой».

Больше Лео эту тему не поднимал. Ни с ним, ни с кем-либо другим.

Первый телефон разразился вступительными аккордами Come as you are Нирваны, прерывая задумчивый дрейф его мыслей.

- Ну привет, уебок, - пробормотал Лео, сделал еще одну затяжку и помахал перед лицом ладонью, разгоняя дым.

Шоу начиналось.

- Алло?

- Доброго утречка, пацан, - поздоровался с ним хуесос, который мурыжил Лео уже вторую неделю.

По крайней мере, хуесосу так казалось. На самом деле шансы, что этот жирный мудак получит группу на свое частное мероприятие, не столько стремились к нулю, сколько уже давным-давно ушли в беспросветный минус. Это стало понятно в первые несколько минут их первой беседы. Однако Лео не спешил его посылать. Хуесос был полезным – на нем было очень удобно тестить аппликации по смене голоса.

- Ой, здрасьте, сеньор Романо, - затараторил он. – Я ждал, что вы п-позвоните. Я проверил с начальством насчет вашей просьбы относительно сцены, проблем быть не должно. Обычно группе требуется больше места для маневра, ну, вы з-знаете, все эти скачки и прыжки. Но раз такое дело, они готовы ужаться. Главное, чтобы гримерка была нормальная, тут компромисса быть не м-может. Скиньте мне свой мейл, и я вышлю вам контракт.

- Эй-эй, пацан, притормози, - усмехнулся хуесос. – Я не стану ничего подписывать с шестеркой. Ты же тот мальчишка, который за ними чемоданы таскает, да? Пиявочка?

Лео изобразил праведное возмущение.

- Я н-н-не... В сферу моих должностей в-входят разные вещи... Уверяю вас, я в-вполне компетентен...

- Да-да, все это очень интересно. Вели своему боссу связаться со мной. Я плачу достаточно денег для того, чтобы ко мне относились подобающе.

- Н-но менеджмент... Контракты... Я...

- Все, пацан, отбой. Жду звонка на этот номер в ближайшую четверть часа, потом закрываю кого-нибудь еще.

И он, весьма довольный собой, отключился.

Лео докурил, утопил окурок в стаканчике и взял в руки третий телефон. В отличие от первого, металлически-серебристого, этот был заключен в веселенький зеленый корпус. Вбив код, он свайпнул вверх – бесконечные уведомления, особого желания разбираться с которыми не было, улетели - и принялся прокручивать бесконечный список контактов. Нашел нужный и зажал значок записи.

- Привет, зайка! У меня хорошие новости. Стадиону на пятнадцатое число быть. Имелся один уебок, который пытался заарканить их на частник в то же время, тряс баблом, но Фабио уже послал его в жопу. Так что пятнадцатое ваше! Звякни мне вечерком, перетрем по поводу деталей. Транспорт у нас свой, но помощь с установкой, скорее всего, понадобится. Подсветка как мы обсуждали, и те ползучие камеры на рельсах, Дамиано очень понравилось в них орать. А, и Виктория хочет попробовать дым. Еще есть некоторые вопросы насчет доступа репортеров... Ладно, в общем, поговорим вечером! Чао!

Он проиграл запись, и, слушая собственный голос, рассматривал залитую солнцем улицу. Потом взял второй телефон. Разблокировал, ответил на пару сообщений в мессенджерах... Залогинился в ЭкзитМьюзик и пролайкал все посты Виво за последнее время. Сменил аккаунт на официальный, с синей галочкой, и загрузил заблаговременно отобранный пучок фоток с позавчерашнего концерта. «Спасибо, Осло!». Лео пошуршал в смайлах. Так, рокерская коза, молния и черное сердечко. Хе, и рыбина. Внушительным волевым усилием он заставил себя убрать рыбину, запостил, лишний раз тщательно проинспектировал пост на предмет опечаток в хэштегах. Лайки хлынули рекой. Лео зашел в комментарии и отметил царским сердечком парочку особо древних завсегдатаев.

Не особо торопясь, он нашел нужный значок и запустил аппликацию. Скинул себе с первого смарта на второй нужный номер и нажал вызов.

Хуесос ответил сразу.

- Да?

- Мне передали, что ты хочешь поговорить со мной.

Собственный измененный голос звучал глубже и проникновенней. Старше. Чем не голос акулы шоу-бизнеса? Лео отметил про себя, что такому голосу следует подобрать подходящий темп. Может, потянуть гласные?

Хуесос заволновался.

- Да! Да! Насчет пятнадцатого числа. Я хотел лично выразить свою радость по поводу того, что мы поняли друг друга. Ну и пообщаться наконец напрямую, без посредников. Я говорил с вашим представителем... Мы обсудили детали... Моя дочь – большая поклонница группы, и в этот важнейший для нее день я хотел бы...

- Я слышал, что у тебя есть определенные условия, - прервал его Лео.

- Ничего критичного. Просто я знаю, что ребята иногда... Хм-м... Это, конечно, ничего не значит, я ни на что не намекаю... Понятно, что на адреналине, в запале выступления... Но я плачу деньги, и мне, как доброму католику, важно, чтобы...

За стволом дерева мелькнула серая штанина, потом – знакомая белая майка. Потом показался весь Дамиано. Он стремительным шагом приблизился к машине, распахнул дверцу и забрался внутрь. Лео сделал большие глаза и приложил палец к губам.

- Значит, ты не хочешь, чтобы Дамиано Давид сосался с гитаристом?

Дамиано Давид на переднем сидении беззвучно заржал, зажал себе рот рукой и немного попрыгал на сидении, выражая восторг.

- Да. Да. Это именно то, что я хотел...

- Ладно, - покладисто согласился Лео. – С гитаристом не будет.

- Эй! – разволновался хуесос, явно пронзив в его голосе грядущую наебку. – Я же прошу – без этого! Я плачу деньги, и я желаю...

- Ладно, ты мне надоел, - ласково проворковал Лео в динамик. - Хочешь послушных гетеронормативных музыкантов, чтобы понтануться перед деловыми партнерами - откапывай Аббу.

И он отключился. Дамиано, таращившийся на него с переднего сидения восхищенным взглядом, издал победный вопль и разве что в ладоши не захлопал.

- Боже мой. Каждый раз обещаю себе записать эту хуету на видео, и каждый раз забываю. Обдрочиться можно.

Лео оскалился, подгреб к себе телефоны, распихал их по карманам и перелез обратно вперед. Дамиано занял водительское место, но он не имел ничего против.

- Заедем пожрать? Мне еще надо сделать пару звонков насчет интервью в британском Роллинг. Томаса удар хватит, когда он узнает. Не говори ему, я сам хочу, окей? А, и перетереть с Клемом.

- Это тот чувак из Виво?

- Ага. Говорит, от нормальных мест уже не осталось и половины. Голден перекупают с рук за какие-то ненормальные деньги.

Дамиано шумно выдохнул и сжал ладони на руле.

- Сколько было людей на Лайв Эйд? Сто пятьдесят тысяч, двести?

- Около того. Если считать и Лондон, и Калифорнию.

- Господи. - Он почесал лоб под челкой. – А Массимо вмещает еще больше. Ты не будешь ржать, если я скажу, что мне до сих пор не верится? Постоянно кажется, что вот-вот что-то случится, и все пойдет прахом.

- Мне тоже, - кивнул Лео.

- Не очень-то приятно слышать такое от человека, который держит в руках твои яйца.

- А? А, нет, в себе я уверен. Вот в вас, мудозвонах, не особо.

- Нахер иди!

- До сих пор недоумеваю, кто дал тебе микрофон. И почему до сих пор не отобрал.

- У Томаса в запароленой папке есть видос, как ты на гиге в Лондоне в первом ряду кипятком ссышь.

- Все мы когда-то были молодыми и делали ошибки, - притворно погрустнел Лео.

Они некоторое время поржали, возясь с ремнями безопасности. Потом Дамиано, все еще посмеиваясь, сдал назад и вырулил со стоянки.

- Ты и правда быстро, - сказал Лео. – Забыл чего?

- Не. – В салоне повисла тишина. Такая тишина бывает, когда кто-то из присутствующих хочет что-то сказать, но не знает, как это сформулировать. – Надо было кое-что забрать. Типа... Символичное.

Лео смерил его оценивающим взглядом. В руках у него ничего не было, карманы тоже не топорщились.

- Ключ? – осторожно спросил он.

- М-м. Вроде того. – Дамиано вытащил из-за пояса и показал ему зубную щетку. Смотрел он ровно на дорогу.

Лео тоже некоторое время на нее смотрел. Потом сказал:

- Подарок Итану из Лихолесья?

Он ожидал, что Дамиано рассмеется, психанет или пошлет его нахер, но никак не того, что он смутится.

Ух ты. Даже так? Лео немного сполз по сидению и уперся коленкой в бардачок. Задумчиво почесал кончик носа.

Хорошо, что это Итан, понял он вдруг. Каким бы странным он ни был, Лео знал, что уж на него-то совершенно точно может положиться. Он вспомнил Евровидение и абсолютно разъебанного Дамиано, который валялся на полу и ревел, закрывая лицо локтем. Вспомнил, кто первым бросился к нему. Послушно дал себя повалить и облапать, деликатно пресек настойчивые попытки поцеловать, обнял, закрыл собой... Правда, Лео до сих пор содрогался, представляя, какой вой поднялся бы, если бы видео для сториз длились не пятнадцать секунд, а дольше, и захватили бы продолжение. К счастью, единственными, кто увековечил эту порнуху с хватанием Торкио под бедро и перекатыванием, оказались девчонки из делегации финнов, договориться с которыми не представило никаких проблем.

Он вспомнил интервью в Чехии. Как Дамиано закинул руку на плечо сидевшей рядом Вик, дотянулся через нее до Итана и все двадцать минут кончиками пальцев гладил его загривок. То место, где за густой гривой черных волос обитало пронзенное стрелой сердечко. Торкио мужественно давил покерфейс, что-то отвечал, иногда даже впопад. Дамиано кусал губы, поминутно облизывался и в общем и целом выглядел так, что трущей коленкой о коленку журналистке после окончания интервью явно пришлось выжимать трусики.

- И что теперь? – нарушил тишину Дамиано. Тон у него был воинственный. – Скажешь не палиться?

Лео пожал плечами.

- Нет, почему? Делай, что хочешь. В контрактах об этом ничего нет. Сони могут у меня соснуть.

А если и есть, он с этим разберется.

- Я не о контрактах. А о твоем личном мнении.

- О-ля-ля! Неужели я дожил до того славного дня, когда Дамиано Давид наконец признал, что мое мнение имеет значение?

- Лелло, твою мать, ты итальянец или еврей? Хоть раз в жизни ответь на вопрос ртом, а не жопой!

- Так я и отвечаю ртом! Ты, конечно, конченный ебанавт, но я люблю тебя. И считаю, что если для счастья тебе надо подержать Торкио за хрен, то ради бога. Он же, вроде, тоже не против?

Дамиано ухмыльнулся. Облизнулся.

- Он очень даже за.

- Ну и прекрасно. Остальное как обычно. Баланс удерживать, с фансервисом ни в одну сторону не перегибать. Да ты сам все прекрасно знаешь, чего я тебе рассказываю?

Ровер затормозил перед красным светофором.

- Я думал, ты будешь сучиться.

- Да с какой, блядь, стати? Ты что, думаешь, что весь этот движ за «целуй, кого хочешь» для меня всего лишь повесточка?

- Нет, но...

- Сука! Как первый день знакомы!

- Лелло...

- Хуелло!

- Ты обиделся или гонишь? Я не понял.

- Конечно обиделся! Что за ебучая работа! – Он картинно закатил глаза, прижал тыльную сторону ладони ко лбу и притворился, что падает в обморок на приборную панель. - Рули давай! В то место рядом с фонтаном, будешь покупать мне извинятельный бургер!

Итан


Желтый свет лился из-под плотного картонного абажура, словно жидкий янтарь. Он растекался по письменному столу, облизывал подставку для ручек и аккуратную стопку книг и тетрадей, капал на пол и доплескивал до стены. Абажур сделала Элеонора, и Итану он очень нравился, потому что сверху в картонной полусфере имелись маленькие дырочки в виде звездочек. Сестра вырезала их не просто так, а в соответствии с реальной астрономической картой звездного неба. Он напоминал себе об этом каждый раз, когда ему становилось неловко от то, что у него, двадцатилетнего парня, на потолке светящиеся звездочки, словно у ребенка. Это же не просто так. Это, можно сказать, ежевечерний урок астрономии. Обогащает познания и расширяет кругозор.

Над абажуром вилась ночная бабочка. Пыльно-бежевая, с треугольными крыльями и мохнатой спинкой, она с отчаянным упорством пыталась добраться до лампочки, но пластиковый конус, предусмотрительно вставленный сестрой внутрь абажура, не позволял ей сделать этого. Встав с кровати, Итан подошел к столу, осторожно поймал бабочку в ладони, плечом открыл окно и выпустил ее наружу, в темную и прохладную осеннюю ночь. Призывно блеснула глянцевым боком пачка сигарет, припрятанная в нише с внешней стороны окна. Он мужественно поборол искушение. Мама до сих пор каким-то чудом покупалась на его честные глаза и тихое «я курю совсем немного, только за компанию с ребятами», и он собирался поддерживать эту шаткую иллюзию так долго, как только получится. Итан прикрыл раму, оставив лишь тонкую щелку для воздуха, вернулся обратно на сбитое покрывало, подгреб под грудь подушку и попытался сосредоточиться на книге.

Ему никогда не было скучно в одиночестве. Говорят, что дети, выросшие в многодетных семьях, всю жизнь ищут компании, однако с ним было не так. Во время карантина, когда ему, Лукреции и Элеоноре приходилось проводить долгие недели под одной крышей, они порой не разговаривали целыми днями. Не потому, что ссорились и не потому, что им нечего было сказать друг другу. Просто каждый погружался в свой мир. Близняшки читали, рисовали, сортировали или обрабатывали старые фотографии, до которых в обычное время не доходили руки. Он же путешествовал по страницам исторических романов, сочинял музыку, писал, а иногда даже пробовал сочинять стихи. Стихи получались наивными, неуклюжими и незрелыми. Совсем не похожими на те трогающие за душу шедевры, которые писал Дамиано. Но он пробовал еще и еще, не столько ради удобоваримого результата, сколько наслаждаясь процессом. Нырять в глубины собственного подсознания было страшно, волнующе и интересно.

Как человеку может быть плохо одному? Итан не знал. Зато прекрасно понимал, как может быть плохо без кого-то.

Они вернулись в Рим сегодня утром. Отгремел тур, закончились последние из запланированных интервью, и впереди ждала целая неделя отдыха. Полноценного, абсолютного! Не прерываемого ни записью в студии, ни встречами или съемками. Хочешь – езжай на озеро с палаткой. Хочешь – валяйся на диване с утра до ночи, смотри фильмы и поглощай тонны вредной еды. К следующим выходным они снова упакуют немного вещей, распрощаются с родными и соберутся вместе в доме Монескин, но до тех пор им следует немного отдохнуть друг от друга. Уделить внимание семье и друзьям. Уделить время себе, и, может быть, вспомнить, как это – существовать вне этого сумасшедшего, созависимого, напрочь вросшего друг в друга квартета.

Это – правильно. Правильное решение. Это очень хорошо!

Кроме того, это ведь ненадолго. Всего неделя. Неделя – это очень мало. Господи, да иногда, раздраженный закидонами Дамиано до крайности, он мечтал не то, что о неделе – месяцах подальше от него! А тут какие-то семь дней. Первый из которых – Итан ткнул пальцем в валяющийся рядом телефон – почти прошел. Да он и не считается особо, ведь они виделись еще сегодня утром. А в обед Дамиано скинул в общий чат селфи с котом на лице, и они некоторое время болтали, посылая друг другу короткие, не обремененные смыслом голосовые сообщения. И он в любой момент может ему написать. И Дамиано ответит. Так что все в порядке. Итан вполне в состоянии прожить без него и неделю, и уж конечно один чертов день.

Он отключил у телефона звук, отодвинул его подальше и для верности перевернул экраном вниз. На страницах раскрытой перед ним книги Роланд Чайлд шел к своей Башне. Черный Человек пересекал пустыню, а Стрелок следовал за ним, постепенно сокращая расстояние. Пепел в костре, который Стрелок нашел этим утром, был еще теплым. Возможно, в скором времени он наткнется и на теплящиеся угли. Это будет означать, что встреча близится. Если, конечно, до тех пор у Стрелка не иссякнут запасы воды...

Ночная бабочка – та же, которую он выпустил, а может, другая – со стуком ударилась о стекло. Итан вздохнул, лег на книгу щекой и закрыл глаза.

Следующие выходные. Лео, наверное, возьмет минивэн, чтобы поместились все вещи. Заедет прежде всего за Томасом, потому что тот живет рядом, а потом заберет и его. Они остановятся под домом Дамиано (и Джорджии. Домом Дамиано и Джорджии), посигналят, и тот ссыплется по ступенькам, улыбаясь и придерживая спортивную сумку на плече. Залезет назад, и, наверное, сядет рядом с ним. Поцелует его? Скорее всего, нет. Но это понятно. Не перед парнями. Это нормально. Но сейчас, поздним вечером в полутьме своей комнаты, под желтыми абажурными звездами, можно немного помечтать, что – да...

Щелк.

Неделя – это очень немного. Это вообще ничто. Зато он даст необходимый отдых руке, которая снова заныла после тура, проведет время с мамой и близняшками, и, может, даже вырвется на некоторое время к отцу. Вик сможет побыть с сестрой и папой, который наверняка ужасно скучает по «своей маленькой принцессе», Томас – со своими самыми преданными фанатами, родителями. Дамиано... Сводит куда-нибудь свою девушку. Джорджию. Или останется с ней дома, и они будут смотреть фильмы. Смеяться... Целоваться. Они закажут доставку...

Щелк!

Ничего. Это не важно. Важно, что на следующих выходных они снова уедут. И снова... если, конечно, Дамиано не передумал. Если передумал – значит, так тому и быть. Ничего. Ничего страшного. Жил же он как-то раньше. После всего, что произошло за эти последние несколько дней – начиная тем, как Дамиано поцеловал его в самолете, и заканчивая тем, как после гига в Норвегии они вытирали друг другом стенки в гримерке, физически не в состоянии остановиться – после всего этого, конечно, будет тяжелее, но он сможет. Он взрослый человек. Рациональный. Ему никто ничего не обещал. Ему никто не клялся в любви до гроба, и он...

ЩЕЛК!

- Дура! – Итан сорвался с постели и со злостью, испугавшей его самого, ринулся к окну. – Нельзя тебе сюда! Лампа горячая! Лети к другим бабочкам. Тебе нечего здесь де...

Он замер, сжав в кулаке тяжелую занавеску, которую собирался задернуть.

На тротуаре, задрав вверх улыбающееся лицо и перекатывая в горсти гравий из ближайшей клумбы, стоял Дамиано.

*

Пихаясь локтями и шикая друг на друга, они миновали прихожую, темную гостиную и два лестничных пролета, ведущие на второй этаж, стараясь ступать так тихо, как только возможно. В коридоре Дамиано, сама грация, споткнулся на ровном месте и едва не упал в фикус. Это вызвало у него приступ беспричинного веселья, он прыснул и зажал себе рот рукой, давя смех. В бутылке, зажатой у него подмышкой, плеснулось. Итан шикнул на него, нашел в темноте его ладонь и, во избежание дальнейших экзерсисов, повел дальше за руку.

Едва за ними закрылась дверь комнаты, как Дамиано поставил бутылку на первую попавшуюся горизонтальную поверхность, обнял его за шею и ткнулся носом в ухо. Поскреб ногтями по его плечам, вжался лицом в волосы и глубоко, шумно вздохнул. Так вздыхают люди, когда после долгого, полного невзгод и трудностей дня залезают, наконец, под одеяло и опускают голову на подушку.

- Привет, - пробормотал он Итану в шею. – Я пришел. К тебе.

- Привет, - ответил Итан и осторожно погладил его бок. – Я вижу.

- Ты рад?

- Очень. У тебя что, телефон сел?

Дамиано отстранился и закатил глаза.

- Этания, в тебе умер великий романтик! Разложился и воняет.

- Я думал, у нас отпуск. Что нам всем надо, ну... отдохнуть друг от друга.

Дамиано выпустил его и отступил на шаг. На его лице промелькнула обида.

- Не понял. Мне уйти?

- Нет! – Господи, что он несет? Собственная глупость вышла на новый уровень и причинила Итану физическую боль. Он на мгновение представил, как почувствовал бы себя, если бы тайком пробрался в гости к Дамиано, а тот спросил его, что он тут делает и не договорились ли они все провести какое-то время порознь. – Нет. Я не это имел в виду. Я просто думал...

- Я не хочу от тебя отдыхать. А ты?

Итан сглотнул комок в горле.

- Нет. Нет.

- Ну и все, и заткнись тогда.

С этими словами Дамиано взял его лицо в ладони и поцеловал. Коротко, но тепло и сладко. Итан почувствовал себя так, будто ему выстрелили в живот. К этому невозможно было привыкнуть. Большой палец, поглаживающий щеку, мягкие губы, до боли знакомый запах...

- Значит, это твоя комната? – Дамиано отпустил его и с интересом заозирался по сторонам. – Представляешь, я только по дороге сюда вдруг понял, что никогда у тебя не был. Как такое возможно? Почему ты меня никогда не звал?

Итан пожал плечами, отлепился от двери и влез на кровать.

- Встречаться у Вик всегда было удобнее. Огромный дом и все такое. К тому же, мне казалось, что ты не захочешь.

- Какие глупости! Признайся, на самом деле ты не хотел, чтобы кто-нибудь из нас узрел твою обитель занудства и узнал, какой ты на самом деле задрот.

Итан поджал под себя ногу и улыбнулся.

- Вы и так прекрасно это знаете. Кроме того, Томас часто бывает у меня.

- Что-о-о?! Возмутительно! Паршивцы!

Притворное возмущение Дамиано быстро сменилось любопытством. Остановившись возле стеллажа, он провел кончиками пальцев по корешкам живущих там книг. Выцепил одну, полистал, поставил на место. Деревянный ящик с немногочисленными, но любимыми пластинками получил больше внимания – Дамиано проинспектировал каждую, выражая свое одобрение либо недоумение, а некоторые даже понюхал. Добравшись до письменного стола, он, словно шкодливый кот, сдвинул пальцем идеально ровную стопку тетрадей, обычных и нотных, сложенных строго по размеру. Итан улыбнулся – стремление Дамиано привнести в его порядок немного своего хаоса было прекрасно знакомо ему еще с тех времен, когда они только познакомились, и давно перестало вызывать раздражение. Потом он выдвинул верхний ящик и с недоверием уставился на порядок, царивший и там.

- Ты страшный человек, - сказал Дамиано, словно вынося вердикт. – Классная лампа. Это что, настоящие созвездия? Круто!

«Я люблю тебя», подумал Итан.

Смотреть, как Дамиано, такой привычный и знакомый в сером худи и джинсах с ромашками, без косметики, с взлохмаченными как попало волосами, осматривается в его комнате, было странно. Странно оттого, что ничто в этой сюрреалистичной картине не вызывало в нем нареканий или диссонанса. За годы их знакомства Итан тысячу раз пытался представить его здесь – веселым или грустным, счастливым или злым, болтающим ногами на его подоконнике, поющим, задыхающимся от желания в его постели - но никогда не преуспевал. Такие фантазии казались слишком натянутыми, неловкими... нереальными.

Он бы никогда не поверил, что в реальности все будет иначе.

Закончив шататься по комнате, Дамиано подхватил початую бутылку, выдернул пробку, аккуратно приложился к содержимому и влез к нему на кровать.

- Будешь?

Что за глупые вопросы. Конечно, он будет.

Вино оказалось красным и безбожно сладким. Они пили его, передавая бутылку друг другу. Дамиано явно находился в прекрасном расположении духа. Прижимаясь плечом к его плечу, он рассказывал о том, как Лелло с помощью шантажа и физического насилия заставил его угостить себя чизбургером. Сцедив наболевшее, перешел к повести о том, как его кошка поймала, убила, зверски расчленила и употребила в еду ящерицу.

- Из этих мелких, полупрозрачных, знаешь? Гекконы. У которых весь желудок видно. Которые могут залипнуть на стене дня на три. Ну ты в курсе, дома, в смысле, на вилле таких полно! Она вообще безобидная, даже мух не ловит, но с этими у нее прям кровная вражда. Серьезно, как будто ящерицы сожгли ее дом и вырезали всю ее семью. Котячью деревню, в которой она родилась, хе. Она чудом спаслась и с тех пор ступила на тропу мести... Смотри, у меня и видос есть. Не бойся, там без жести, это другой геккон, которого я потом в сад выпустил. Этот живой, честно!

Он полез за телефоном и наткнулся пальцами на зубную щетку, почему-то торчащую из его заднего кармана. Чертыхнулся, отбросил ее в сторону и принялся разыскивать среди бесконечных видео с концертов последнего тура документалку кровной вендетты Биде.

- Что это? – спросил Итан.

- А? А. Это тебе. Подарок. Ну, не в буквальном смысле, конечно... Не отвлекайся.

- Подарок?

Дамиано оставил телефон в покое и поднял на него взгляд.

- Я бы привез тебе ключи, но от виллы у тебя уже есть. – Они некоторое время молча смотрели друг на друга. Потом Дамиано добавил - таким тоном, словно доверял ему большой секрет: - А больше мне не от чего.

Итан свел брови. Ситуация никак не желала обрастать смыслом.

- Не понимаю.

- Что тебе непонятно?

- Ты... Вы... переезжаете?

Дамиано закатил глаза.

- Мадонна! Ты как-то строго выборочно умный, ты в курсе? Я забрал вещи из квартиры на Борго, блядь. То есть, собирался забрать, но их там уже и так почти не осталось. Если мои коты потеряются в Гарласко, это будет лично твоя вина.

- А... Почему? – Дамиано набрал побольше воздуха, но Итан поднял ладонь: - Только давай не про котов.

Дамиано сдулся. Посерьезнел, сделал еще один глоток прямо из горлышка и вскинул на него взгляд.

- Ты дурак? Ты думаешь, я тебя поцеловал чтобы что? Поржать? Из любопытства?

- Наверное, нет. Но я правда не знаю.

- Блядь. Только не говори мне, что все эти твои эпичные признания были художественным преувеличением.

- Ты же знаешь, что нет.

- Вот и все, и не беси меня значит.

Дамиано вздернул плечи и снова приложился к бутылке. Человеку недостаточно хорошо с ним знакомому могло бы показаться, что его радостный настрой сменился раздражением, однако Итан знал, что так он выглядит, когда чувствует себя безоружным и уязвимым. Осторожно склонив к нему голову, Итан уперся лбом в его лоб.

- Спасибо за подарок. Но если ты хочешь остаться у меня ночевать, давай я лучше дам тебе новую. У нас есть, в упаковке. – Он сглотнул и прикрыл глаза. – Я очень рад, что ты пришел. Я очень тебя люблю.

Господи. Это какая-то болезнь, да? Это ненормально. Он начинал понимать, о чем говорил Дамиано, почему всегда бесился и передергивался, когда он на голубом глазу выдавал такие фразы. Нельзя просто швырять в людей подобными откровенностями. Так не делается. Это... странно. Это выбивает из колеи, обнажает слишком много и оттого доставляет людям дискомфорт. Но он не может иначе. Когда эмоции разламывают изнутри, это так больно, словно через его грудную клетку прорастают кристаллы. Становится легче, если дать этому выход, хотя бы немного сцедить...

Чужие пальцы заправили черные пряди ему за уши. Дамиано взял его лицо в ладони.

- Почему ты такой?

Итан понял, что это серьезный вопрос. И ответил тоже серьезно.

- Я не знаю. Я просто такой.

- Да. – Дамиано прерывисто вдохнул рядом с его щекой. - Ты просто ты. В этом все и дело.

Он склонил голову, и Итан с готовностью подался навстречу. Дамиано мягко прихватил его верхнюю губу своими и так замер, почти не дыша, лишь осторожно поглаживая его лицо. Пальцы у него подрагивали. Итан разомкнул губы, на мгновение коснулся языком языка, и Дамиано издал такой звук, как будто он умирает. И в следующее мгновение обрушился на него. Перекинул ногу через его бедра, уселся сверху, зарылся пальцами в волосы и поцеловал так, что у Итана яростно зачесалось в груди. Он всхлипнул, схватил Дамиано за шею, плечо, продрал пальцами по боку, вцепился в бедро, с силой вжал в себя. Надо ближе, очень надо еще, быстрее, сейчас...

Это был не первый раз. Первый случился несколько дней назад, прямо после концерта, в тесной, заваленной вещами и заставленной инструментами гримерке. Итан почти ничего не помнил. Оглушенный овациями, с вибрирующими в груди басами, зажатый между дверью и полуголым, мокрым Дамиано, он вроде бы издавал какие-то звуки, за которые должно было быть стыдно, но стыдно не было. Его трясло, он никак не мог как следует продышаться, и в какой-то момент горячее тяжелое тело исчезло, осталось только плотное кольцо губ вокруг ствола и головка его члена в судорожно сжимающейся глотке. Дальше сознание регистрировало происходящее лишь короткими сполохами. Все произошло слишком быстро, слишком неожиданно. Он ничего не успел себе сохранить.

Сейчас все было по-другому. Дамиано сминал его рот, сжимал коленями бока и двигался на нем плавными волнами, будто был наполовину человеком, а наполовину природным явлением. Итан запустил ладони ему под одежду, погладил теплую выгнутую спину, потянул за бедра ближе к себе. Дамиано всхлипнул, ерзнул и вжался твердым членом в его вздыбленную ширинку. Внизу живота полыхнуло огнем, и оба заскулили в поцелуй.

Дамиано потряхивало. Он постанывал – тихо и потеряно, по-настоящему, без капли актерского мастерства. Открытый и искренний, он был абсолютно непохож на того человека, которого Итан привык видеть на сцене, и от этого тянуло где-то в солнечном сплетении. Хотелось целовать его, хотелось гладить... Хотелось повалить его на кровать и вылизывать, пока он не сорвет голос.

Дамиано на мгновение отстранился, чтобы глотнуть воздуха, и Итан, уже ничего не соображая, рефлекторно потянулся за ним, за его теплым, сладким ртом.

- Еще... – вырвалось у него.

Еще. Не уходи. Не отстраняйся, не исчезай, как исчезают утром сны о тебе. Как исчезает вера в то, что все это происходит взаправду, стоит лишь как следует задуматься. Целуй меня еще. Пожалуйста, целуй меня.

Низ живота будто залили раскаленным свинцом. Становилось легче, если прижаться крепче, потереться, чувствуя сквозь слои одежды ответный жар. Они в четыре руки стянули с Дамиано худи и футболку, раздергали ширинку на джинсах, и голой кожи вдруг стало так много, что у Итана поплыло перед глазами. Он, словно свихнувшись, вылизывал чужую жаркую шею, лапал все, до чего получалось дотянуться. Дамиано, чертыхаясь, дрожащими руками сражался с его ремнем.

- Ты реально больной. Кто ходит дома в такой одежде?!

- Я же... – голос сорвался, и Итан попробовал снова. – Я же не знал, что ты придешь.

- В следующий раз... - Дамиано наконец удалось втиснуть руку ему в джинсы. Он обхватил твердый горячий ствол и застонал так, будто это его за член схватили. – В следующий раз я сдеру с тебя одежду, как только увижу.

- Да. Да, пожалуйста. – Горячая ладонь стиснула влажную головку, и Итан дернул бедрами, протолкнулся сквозь плотно сжатый кулак. Яростное возбуждение спазмом сковало живот и бедра. Хотелось рычать. Хотелось орать, но он каким-то чудом умудрялся помнить, что в доме они не одни.

Он не мог вспомнить, находился ли когда-нибудь в таком состоянии. Дамиано, расхристанный, полуголый, с яркими мазками румянца на скулах, с натягивающим боксеры членом и распахнутым, натертым поцелуями ртом был самым красивым, что Итан видел в своей жизни. А сам он сейчас, наверное... Умом он понимал, что давно уже вырос и с мейком, уложенными волосами в подходящей одежде тоже выглядел неплохо. Но рядом с таким Дамиано – прекрасным, как оживший сон – в нем вдруг проснулся мелкий мальчишка, над которым смеялись в школе, и он прятал лицо на чужой шее, отводил взгляд и изо всех сил сжимал губы. Дамиано, словно пронзив, что с ним происходит, крепко ухватил его за шею, впился ногтями в татуировку на загривке и лихорадочно зашептал, удерживая его взгляд:

- На меня. Смотри только на меня. – Он задвигал рукой быстрее, и Итана выгнуло. – Смотри только на меня, когда кончаешь. Думай только обо мне.

- Я думаю о тебе, когда кончаю, с тех пор, как мы познакомились.

Дамиано зашипел, оттянул вниз боксеры, широко лизнул ладонь и сжал их вместе. Итан сплел свои пальцы с его. Они уже не целовались, просто елозили приоткрытыми ртами друг по другу. Хаотичные, резкие толчки становились все быстрее. Итан честно пытался контролировать себя, сохранять какое-то подобие ритма, но совершенно поплывший Дамиано вышибал из головы все мысли. Пах горел огнем, от ощущения твердого члена, трущегося о него в плотном кольце мокрых дрожащих ладоней он чувствовал себя вдрызг пьяным.

- Блядь, - ахнул он, когда Дамиано свободной рукой сгреб в кулак его волосы и потянул, заставляя запрокинуть голову.

Дамиано оскалился.

- Можно по имени.

И Итан позвал. По имени. Дамиано, с глазами, как у наркомана, смотрел на него так, будто Итан был чем-то невыразимо прекрасным. Это, конечно, не могло быть правдой, но он все равно так смотрел. И пока коротко и жадно дергал бедрами ему навстречу. И пока кончал на их сцепленные руки, на его живот и туго пульсирующий член. Пока додрачивал ему мокрым от слюны и спермы кулаком. Смотрел, как он кончает. Смотрел жадно и пьяно. Как будто не веря.

Оргазм накатывал толчками и в конце концов смел его жаркой, глубокой волной. Но даже эти сладкие пульсы удовольствия не могли сравниться с невыразимым ощущением счастья, которое захлестнуло его душу.

*

Пробраться на кухню в темноте и ничего не своротить по дороге было... непросто. Но они справились.

Не ржать, толкаясь локтями у холодильника и выколупывая вилками понемногу из каждого пластикового контейнера, было еще труднее. Тут они преуспели средне.

Не целовать Дамиано каждые несколько минут – посреди фразы, посреди затяжки, когда он улыбается, когда счастливо смеется – было невозможно, и Итан не стал даже пытаться.

Немного успокоиться и наконец заползти под одеяло им удалось лишь ближе к рассвету.

- Если проснешься раньше, - сонно пробормотал Дамиано ему в затылок, - не уходи.

Итан улыбнулся и погладил его пальцы. Дамиано оплел его руками и ногами, словно гигантский кракен рыболовецкое судно, и выбраться из-под него, даже если бы Итан по какой-то причине решил это сделать, не представлялось возможным.

- А в туалет? – на всякий случай уточнил он.

- Нет. Терпи.

Чернота за окном потихоньку серела. Разразилась пробной трелью первая птица. Где-то далеко, у перекрестка, просигналила машина.

- Ты тоже не уходи, - тихо попросил Итан. Глаза у него слипались.

Дамиано чмокнул его в затылок и забросил на него ногу.

- А мне больше никуда и не хочется.

Дамиано


Ничего не изменилось.

Дамиано до сих пор не мог понять, как такое возможно. Он был уверен, что стоит ему хоть раз поцеловать Итана по-настоящему, и уж тем более засунуть руку ему в штаны, как мир перевернется. Все вокруг вдруг станет очень сложным. Не может не стать! На него обрушится гнев Виктории, неодобрение Лео, истерика Джо, осуждение друзей и тонна собственного когнитивного диссонанса. Возможно, взвоют сирены. Он будет постоянно терзаться сомнениями, не спать ночами, думая, правильно ли поступил и что делать, если вдруг окажется, что нет. Дамиано нисколько не сомневался в том, что ему придется Привыкать и Преодолевать. Он был готов Идти на Жертвы и Прилагать Усилия, чтобы это – нежное, волнующее, невероятно теплое, расцветающее на лице Итана, стоит их взглядам встретиться – никуда не исчезло.

Но ничего не изменилось. Усилия приходилось прилагать только к тому, чтобы не лыбиться, словно деревенский дурачок, с утра до позднего вечера. Ну, и еще - чтобы хотя бы изредка переставать лапать Торкио. Залезать к нему в постель посреди ночи, подминать под себя теплое, сонное тело и отрубаться, уткнувшись лицом в чужие пахнущие сеном и горячим камнем волосы казалось настолько естественным, будто Дамиано всегда так делал. Стены вокруг не рушились. Не выли сирены. Мир оставался тем же самым, с той лишь разницей, что теперь ему можно было трогать и целовать Итана когда угодно и столько, сколько заблагорассудится. Ни о какой неловкости даже речи не шло. Дамиано творил с ним, что хотел. Он исследовал эту местность без карты, и вместе с тем каким-то удивительным образом чувствовал себя так, словно вернулся домой. Вернулся куда-то, где всегда должен был быть.

Остальные обитатели виллы, казалось, разделяли его чувства. Вчера, усталый после долгих часов репетиций, Итан отрубился прямо в гостиной, подмяв под щеку диванную подушку. Узрев такую соблазнительную картину, Дамиано немедленно перегнулся через спинку, поцеловал его в волосы и засопел в ухо, чтобы разбудить и дислоцировать наверх. Итан – он был готов поклясться! – начал улыбаться еще до того, как проснулся.

- Странно, - протянул Томас, когда он, спровадив Торкио наверх, вернулся в гостиную, чтобы выкурить последнюю за день сигарету. – Очень странно.

- Что странно? – Дамиано выбил из пачки зажигалку, прикурил себе и Раджи и устроился рядом с ним на ступеньках крыльца.

- Странно, что мне не странно.

Да. Странно. Странно, что никому не странно.

Странно, что не странно ему самому.

Черт с ним, с сердцем, от которого Дамиано никогда не знал, чего ожидать и давно решил не противиться его загонам, а просто верить. Но ведь твердый член в чужих штанах вместо мягких влажных складок, между которыми так приятно нырнуть пальцами – это-то могло его хоть немного выморозить, или по крайней мере чуть-чуть напугать? Почему не пугает и не вымораживает? Почему вместо этого, когда Итан вжимает его в кровать и наваливается сверху, ему хочется извиваться, часто-часто дышать приоткрытым ртом и просить его поскорее сделать с ним что-нибудь? Господи, хоть что-нибудь. Что это за ебучее наваждение?

«Дело не в члене, а в том, кто прицеплен к нему с другой стороны». Кажется, это правда. Торкио особенный. Особенный. Настолько, что все это возможно только с ним. С этим отмороженным пришельцем с другой планеты, который каким-то образом умудряется совмещать в одном себе эти его приступы чего-то... Дамиано даже не знает, как это назвать. Что-то опасное, животное. Что-то настолько сильное и пугающее своей глубинной мощью, что у него подгибаются коленки. И вместе с тем - нежную, наивную искренность, от которой щемит в груди. Люди чувствуют его тепло и доброту и тянутся к нему, а он с радостью их обнимает. Да и с чего ему не доверять людям? «Ты пока единственный, об кого он обжегся», услужливо напоминает ему его внутренняя Вик. Это правда. Но Дамиано очень старается зализать нанесенную им рану, даже если по Итану и не скажешь, что у него что-то болит.

*

Дни в Гарласко, в отличие от нагруженных событиями суток, которые они проводили в разъездах, всегда летели быстро. Казалось, только вчера они вернулись сюда после победы на Евровидении и последовавшего за этой победой тура, и страдающий от жары Томас сигал в бассейн по двадцать раз на дню, как сентябрьская свежесть сменилась прохладой раннего октября, и разгуливать по дому в трусах и майках стало не слишком весело. Однако дни без Итана, свалившего на выходные к сестрам, текли медленнее, чем замерзшая вода.

Дамиано скучал. Скучал больше, чем показывал, больше, чем готов был признать. Ему, как и каждому из них, всегда было немного не по себе, когда рядом вместо трех согруппников терлись только двое. Но в отсутствии Итана это ощущение незаконченности, неправильности выходило на новый уровень.

Ежась от холодных капель, стекающих с мокрых волос на голые плечи, Дамиано пробрался к шкафу и принялся вслепую шарить в глубине полки в надежде выцарапать свитер потеплее. Он каждую осень отжимал у Томаса и Итана самые красивые и удобные свитера «поносить один раз, ну че ты», считал это отличной традицией и не видел причин, по которым нельзя делать так и впредь до скончания веков.

Холодный пол кусал пятки. Полотенце на бедрах сползало, свитер не нащупывался. Свободной рукой Дамиано плотнее заткнул выскальзывающий край. И вдруг всем телом ощутил, как за спиной шумно выдохнули.

Он обернулся. Итан с абсолютно нечитаемым выражением лица прижимался виском к косяку и смотрел на него немигающим взглядом. Глаза у него были черные. У ног лежал небольшой дорожный рюкзак. За обтянутым черной футболкой плечом темнела пустота коридора.

Дамиано мигом забыл о своих клептоманских поползновениях. Обернувшись, он облокотился о полку и зацепился большими пальцами за обернутое вокруг бедер полотенце.

- Как съездил?

Торкио медленно, обманчиво-сонно мигнул.

- Неплохо.

- Какая прелесть.

- Да. А вы тут как?

- Ой, да ты знаешь, - Дамиано опустил руку на пах и без зазрения совести потрогал через полотенце уже начавший подниматься под тяжелым взглядом член, – Все по-старому, все по-старому. Никаких новостей.

Итан, словно примагниченный, сделал шаг в комнату. Прикрыл за собой дверь. В напряженной, звенящей тишине послышался щелчок замка, и в следующую секунду Дамиано смело, развернуло лицом в шкаф, вжало грудью в дверцу.

- Ну привет, - ухмыльнулся он.

Итан что-то неразборчиво промычал ему в шею страшным голосом, дернул с него полотенце, отбросил в сторону и прижался твердым, ощутимо горячим даже сквозь брюки членом между его ягодиц, и Дамиано резко стало не до ухмылок.

Его еще никогда в жизни так не лапали. Жадно, голодно, почти грубо, шершавыми ладонями по груди, плечам, за бедра и между ними. Его разом прошибло потом, низ живота будто окатило горячей водой. О том, что еще недавно он проклинал свою привычку не брать в душ одежды и дрожал от холода, было странно даже думать. Дамиано откинул голову на чужое плечо, судорожно выдохнул, ощутив на открывшейся шее торопливые поцелуи, и двинул бедрами, потираясь о прижатый сзади твердый ствол. Итан ахнул, дернул бедрами ему навстречу, а потом вдруг развернул к себе, поцеловал так, что у Дамиано подкосились колени... и едва не силой поволок к кровати.

- Иди сюда. Сейчас же.

Дамиано предпринял последнюю попытку выебнуться.

- Мамма мия, малыш Итан. Я смотрю, ты соскучился?

- Очень. – Итан без лишних сантиментов пихнул его лицом в подушку и навалился сверху. – Очень. Очень.

Оказаться под ним, таким тяжелым, твердым и буквально пышущим жаром, ощущалось так крышесносно правильно, что Дамиано задохнулся. «Вот так», колотилось в мозгу, «да, правильно, вот так. Держи меня. Пришпиль меня к кровати, чтобы я никуда не делся». Мысль отдалась сладкой пульсацией в затвердевшем члене, зажатом между кроватью и животом. Он чувствовал руки на своих бедрах, на боках, на горле. Итан, словно поехавший, гладил его всего. Широкие ладони прошлись по его лопаткам, по-хозяйски сжали талию... а потом весь Итан вдруг стек по нему вниз, и он почувствовал его пальцы у себя под ягодицами. Большие руки мяли и поглаживали его ягодицы, жадно сминали кожу. Что-то теплое, мягкое и неожиданно мокрое коснулось его прямо между...

- Блядь! – Дамиано дернулся всем телом.

Чужой рот исчез. Итан мгновенно снова оказался на нем и ткнулся носом в висок.

- Ты не хочешь? – прошептал он. – Извини. Я просто... Оно само. Мне так захотелось поцеловать тебя там...

Дамиано с трудом удержался, чтобы не зарычать на него.

- Твою мать, ты издеваешься? - сумел прошипеть он, тяжело дыша, - а ну вернись обратно, где был. Блядь, Итан, ты... А-а-а...

Закончить мысль ему не удалось – Торкио в кой-то веки раз не стал тормозить, а с готовностью выполнил его просьбу. Широкие теплые ладони огладили ягодицы, сжали, немного развели в стороны, и по его рефлекторно сжавшейся дырке снова прошелся горячий язык. Дамиано тряхнуло, по бедрам растекся пульсирующий жар, от которого затряслись ноги. Он просунул ладонь под живот, крепко сжал член и застонал так отчаянно, что сам испугался.

- Да, да, да, - вырывалось изо рта само собой. - Вот так. Господи, как же охуенно, ты представить себе не можешь. Еще. Еще. Еще-е-е...

Итан крепче перехватил его за талию и буквально вжался лицом ему между ягодиц. Дамиано чувствовал, как кончик его языка дразнит края дырки, беззастенчиво проникает внутрь.

Они никогда еще такого не делали.

Они, надо сказать, много чего переделали за последние полторы недели. Дамиано уже несколько раз кончал, рыча Итану в плечо и насаживаясь на его пальцы, а однажды – ощущая, как его член трется между его мокрых от слюны и пота, плотно сжатых бедер. Ему уже посчастливилось увидеть, как Итан выглядит на коленях, с темными мазками румянца на скулах, заломленными бровями и членом, трущимся о приоткрытые губы. Дважды ему почти удалось дожать и наконец развести этого невыносимого нудилу на полноценный секс, но в последний момент упрямый осел Торкио все же находил в себе силы бортануть его, потому что «я не буду растягивать тебя по слюне, тебе ведь будет больно. Не стоит этого делать, Дамиано, правда, я... Давай в следующий раз, когда будем дома, а не в гостиничном номере. Ты меня вообще слушаешь? Что ты... Ох...». Несмотря на то, что в такие моменты Итана с завидным постоянством хотелось задушить голыми руками, доводить его до состояния, когда отказ явно причинял ему физическую боль, было непередаваемым удовольствием.

Но такого они не делали. Такого с ним не делал никто и никогда.

Итан вылизывал его, толкался внутрь языком с такой самозабвенностью, будто на свете не существовало занятия увлекательнее. И естественнее. Дамиано ощущал, как слюна стекает на бедра, как Итан размазывает ее большим пальцем по коже, трет чувствительное местечко за яйцами. Он постанывал, не переставая, от душного, тяжелого возбуждения было трудно дышать, член пульсировал под животом, подтекал и пачкал простынь. Торкио вставил в него палец – самый кончик, совсем чуть-чуть, не дальше одной фаланги – и принялся разминать упругие мышцы, не убирая языка. Дамиано хрипло выругался, развел ноги и выгнулся ему навстречу, уже абсолютно ничего не стесняясь. Итан сбился, замешкался, а потом вдруг отстранился, и Дамиано услышал, как звякнула пряжка ремня и зашуршала торопливо стягиваемая одежда.

Да. Да, Господь и святые ангелы-угодники, блядь, наконец-то. Он взялся за перекладину в изголовье кровати и потянулся, всем своим видом давая понять, что весьма одобряет подобное развитие событий. Итан за его спиной чертыхнулся, шумно выдохнул и снова подгреб его под себя – голый, горячий, заведенный до предела. Очень нужный. Дамиано закинул руку назад и дернул его за патлы.

- Вставь мне, - выдохнул он, стараясь звучать властно. Или, по крайней мере, не слишком умоляюще. Получилось так себе.

- Окей. Окей, д-да. - Торкио сглотнул у него над ухом. – Господи. Я никогда в жизни никого так не хотел.

Дамиано собрался было ответить, что еще не хватало, чтобы он хотел кого-то также, как его – какого хрена, это что еще за разговорчики, да он ему ноги сломает! – но не успел. Щелкнул колпачок неизвестно откуда взявшегося тюбика, и, наскоро смазав пальцы, Итан проник в него сразу двумя. Дамиано взвыл.

Размятая, разлизанная его языком дырка послушно раскрывалась под грубыми, твердыми от застарелых мозолей пальцами. Итан добавил третий и задвигал рукой вперед-назад – ритмично, но медленно и очень осторожно, давая ему привыкнуть к растяжению перед тем, как ускориться. Дамиано выгнулся, чуть меняя угол, и вдруг крепко зажмурил глаза, без стеснения срываясь в громкий, жалобный стон. Пальцы Итана прошлись по нервному узлу, который, как Дамиано уже усвоил, совершенно точно существовал на свете для того, чтобы лишить его последних крох самообладания. Торкио, быстро сообразив, что к чему, прикусил его плечо, глухо всхлипнул и принялся наращивать темп. Горячая тяжесть в паху наливалась все сильнее, и Дамиано не был уверен, что переживет эту ночь, не схлопотав инсульта.

- Ес... Ты... ох, че-ерт... – Отлично, теперь он еще и заикается. Дамиано мощным волевым усилием преобразовал мысль, колотящуюся в черепной коробке, в человеческие слова. - Если ты меня и сегодня не трахнешь, я не знаю, что с тобой сделаю.

Итан резко вдохнул у него над ухом. Голос у него дрожал.

- Ты точно уверен?

- Да. Да. – Он закинул руку назад, ухватил Итана за загривок и притиснул ближе к себе, не переставая двигать бедрами, отчаянно насаживаясь на его пальцы. – Только попробуй снова меня кинуть, мигом отправишься в Рос.

Торкио мягко засмеялся и прижался к нему всем телом. Твердый ствол терся мокрой головкой о его ягодицу, и Дамиано на полном серьезе казалось, что он в состоянии кончить от одного только этого.

- Не хочу в Рос.

- А трахнуть меня?

- Очень. – Итан всадил в него пальцы резче, будто демонстрируя, что да, хочет и насколько сильно. – Очень хочу. Господи. Дами.

Наученный горьким опытом, он думал, что на то, чтобы уговорить этого перестраховщика наконец раздуплиться и перейти от слов к действию уйдет еще полчаса, и уже мысленно смирился с тем, что сегодня, похоже, впервые в своей жизни скатится в просьбы и натуральные мольбы... Но Торкио, похоже, тоже уже достиг предела. Дамиано чувствовал, как Итана колотит, пока он, перегнувшись через его спину, шарил в тумбочке, от волнения ронял все, что находил, тихонько чертыхался и искал снова. Наконец он услышал, как за спиной хрустнула упаковка презерватива, ощутил прикосновение густо смазанных пальцев к своей раздразненной до сверхчувствительности дырке, а после них, наконец...

Итан вжался лицом в его волосы, несколько раз быстро поцеловал в затылок. Дышал он так, будто вот-вот заревет.

- Пожалуйста, скажи мне, если тебе будет больно. – Головка его члена терлась у Дамиано между ягодиц, то и дело задевая чувствительные края входа. Отлично, самое время поговорить. – В первый раз может быть не очень приятно, и я не хочу... Я думаю, что важно, чтобы...

- Твою мать! – Дамиано с силой вцепился в его бедро в отчаянной попытке двинуть в себя. – Я тебя натурально убью. Итан, блядь, пожалуйста, давай уже, я больше не мо... А-а-а-ах...

Горячий, невероятно твердый член начал упруго вдавливаться внутрь. Дамиано захлебнулся воздухом, его выгнуло вперед, пальцы беспорядочно заскребли по простыне. Он ощутил, как внутрь, раздвигая стенки, втиснулась головка, но на этом равномерное давление не остановилось. Итан вжимал в него член, задушено поскуливая ему в волосы, пока не оказался внутри полностью.

Дамиано не понимал, что с ним происходит. Боль – незнакомая, странная – гулко пульсировала в растянутых мышцах, но вопреки этому о том, чтобы отстраниться, невозможно было даже думать. Мокрые, дрожащие, они крепко прижимались друг к другу, почти не двигаясь. Итан, кажется, о чем-то его спрашивал своим вконец разъебанным голосом, но Дамиано не слышал и не видел ничего, кроме шума в ушах и белых пятен перед глазами.

Прошла объективная вечность, прежде чем Итан стал потихоньку раскачиваться в нем. Он двигался едва ощутимо, очень осторожно, и как-то совсем жалобно постанывал на каждом толчке, но Дамиано было некогда за него переживать – он был занят тем, что рвал зубами угол подушки. Задница горела огнем, проклятый конский хрен Торкио распирал тесный вход, собственное возбуждение в виду таких судьбоносных событий притупилось и ушло на второй план, но от одной мысли о том, что это на самом деле происходит, случается наяву, его крыло так сильно, что искры из глаз сыпались.

Первый по-настоящему ощутимый толчок послал жаркую волну по позвоночнику и вырвал из него стон. Итан отреагировал мгновенно – погладил его бедро, спину, просунул руку под его локоть и крепче прижал к себе.

- Ты самый лучший. Дами. Боже. Боже...

- Ага, я в курсе. – Дамиано попытался было прибегнуть к спасительному мудачеству, но голос выдавал его с головой. – Завязывай нежничать.

- Нет. Нет, не перестану. Доверься мне. Пожалуйста... попытайся расслабиться, хорошо?

Дамиано кивнул. Черт с тобой, кара небесная. Итан прижался приоткрытым ртом к его шее прямо под ухом и стал покачиваться, одновременно ласково поглаживая все, до чего мог дотянуться. Он протиснул ладонь Дамиано под живот, двинул вниз и сжал его глухо пульсирующий болезненным возбуждением член. Дамиано опустил было взгляд, чтобы посмотреть, но ничего не было видно – только рука Торкио ходила вверх-вниз: смуглая, с выступающими венами, с простой черной резиночкой на запястье... Эта резиночка, такая знакомая и привычная, вдруг так дала ему по мозгам, что Дамиано едва не задохнулся от прилива необъяснимо острой нежности.

Это он. Он. Хренов Итан Торкио. Неловкий пацан, которого они нашли по объявлению в гребаной бумерской соцсети. Который приперся к ним на прослушивание в уебищных сандалиях поверх носков, страшненький и смешной с этими своими торчащими ушами и кошмарными усиками. Который боялся их, таких красивых, дружных и шумных, но все равно смотрел, упрямо не отводя взгляда, потому что с порога понял самое важное: они – его. А он – их. Итан, который в ответ на дежурное «Как дела?» может разразиться занудной лекцией, который выбешивает его своими загонами чаще, чем любой другой человек на свете, который иногда отчаливает в свой мир, ныряет в него так глубоко, что и не докричишься, не выцарапаешь его оттуда. А Дамиано хочется. Всегда хотелось. Чтобы Итан был рядом, и смотрел на него, только на него, и его влажные теплые глаза светились бы любовью.

Это он. Человек, которому Дамиано в состоянии довериться целиком и полностью. Которому не задумываясь отдаст вожжи от себя в любую секунду, стоит тому только попросить...

Напряжение осыпалось с него, словно снег с ели. Дамиано не знал, как именно у него это получилось, но он вдруг просто отпустил себя, и тело, до этого напряженное, словно звенящая струна, вдруг открылось навстречу мягким толчкам. Он подался назад, подхватывая очередное движение, сам насадился на поршнем ходящий вперед-назад твердый член, и искры удовольствия сыпанули по телу, словно где-то внутри взорвалась хлопушка.

Итан, почувствовав его отдачу, ахнул, и, путаясь в гласных и картавя сильнее обычного, зашептал на ухо сбивчивые похвалы и признания.

- Сильнее, - выдохнул Дамиано, встречая на полпути каждый из его все учащающихся толчков. – Сильнее, пожалуйста. Ну же.

Мир вне клубка из горячих тел перестал существовать.

Итан возил его по кровати, крепко удерживая за бедра, вбивался в него резко и жадно, давно позабыв об осторожности. Колени дрожали и разъезжались, и он подозревал, что сорвал себе голос, рыча и вскрикивая в подушку. Но даже если и так, Дамиано ни о чем не жалел – переживать все это молча он совершенно точно не собирался. Подушка пахла Итаном, его волосами, и от этого раскаленная пружина внизу живота затягивалась все туже, грозя вот-вот лопнуть, окончательно вышибая ему мозги.

- Хочу видеть тебя, - прорычал Итан ему на ухо. В изломанном голосе сквозило отчаяние.

- Да. Да. – Дамиано уже ничего не соображал, но как только услышал его слова, понял, что ему тоже надо. Немедленно. Прямо сейчас.

Итан вышел из него, ухватил за плечо, помог перевернуться, встянул его ногу себе на талию, уперся ладонью в постель рядом с его головой, находя точку опоры среди простыней, и снова всадил ему. Дамиано вскрикнул и уже не затыкался. Голова моталась по подушке, его колотило, кончить хотелось так, что плыло перед глазами. Но все это меркло по сравнению с тем зрелищем, которое теперь открывалось ему. Итан, разодранный эмоциями, с абсолютно больными глазами, выглядел так, словно сбежал из психушки. Дамиано схватил его за шею и заставил упереться лбом в свой лоб. Рыкнул, опустил одну руку вниз, сжал свой тяжело пульсирующий член и быстро задвигал кулаком.

- Я... Я... – попытался было предупредить он, когда понял, что его сейчас сметет, но не сумел – мощная волна оргазма медленно вздулась внутри, на одно обжигающие мгновение замерла на пике и наконец обрушилась на него, размазывая по кровати.

Ему хотелось орать, но он не мог. Получалось лишь открывать и закрывать рот, выгнув спину и вжимаясь затылком в подушку. Итан все еще размашисто вбивался в него, впервые в жизни сбиваясь с ритма, и эти мощные удары внутри продлевали то, что с ним происходило, вытягивали эйфорию тела на новую, незнакомую прежде, почти пугающую глубину.

Словно во сне, Дамиано провел рукой по животу и груди и размазал по мокрой от пота коже теплые подтеки собственной спермы. И, кажется, доломал этим Итана окончательно. Резко врезавшись в него бедрами еще пару раз, Торкио дернулся, торопливо стянул с себя резинку, перехватил член у основания, уперся головкой ему в живот и кончил прямо на него, до бесконечности повторяя «боже, боже, боже» и его имя.

Его локоть подломился, и Итан рухнул сверху, прижимаясь к нему, к его измазанному их спермой животу. Дамиано обхватил его за плечи и впился ногтями в лопатки, то ли держа, то ли держась. Обоих потряхивало. Вдохнуть получалось через раз, пить хотелось зверски, да и распластанный по нему Итан был далеко не пушинкой, но не существовало ни единого шанса, что Дамиано сейчас пошевелится.

Не существовало ни одного шанса, что он разожмет объятья.

*

Ополовиненная луна лежала на верхушках деревьев. Снаружи шумела черная крона бука, шептались кусты. Издалека слышались звуки дороги, которая пролегала за границей их владений, а значит – в другом мире. Дамиано курил в окно, пристроившись на подоконнике. Все мышцы сладко тянуло, отголоски удовольствия гуляли по телу, заставляя то и дело покрываться мурашками.

Он смотрел, как Итан спит. Спать ему, конечно, оставалось недолго – Дамиано собирался растормошить его в самое ближайшее время, потому что самому ему спать не хотелось, а если он не спит, то и Итан не будет. Ему хотелось... целоваться. Трогать мягкий теплый рот губами, шептать в него всякие глупости, гладить кончиками пальцев лицо и шею и слушать глупости, которые Торкио будет шептать в ответ. Ему хотелось спрятаться с ним под одеяло и заставить ответить на тысячу вопросов. Хотелось утянуть его с собой в душ и вымотать ему всю душу, красуясь перед ним под теплыми струями и не даваясь. А потом даться. Спуститься вниз и смотреть с ним старый смешной фильм, развалившись на диване. Угнать его на кухню, чтобы притащил еды. Высвистеть двух остальных придурков и забаррикадироваться на всю ночь в студии. Дать ему почитать новые песни...

Что-то из этого. Или все сразу. Дамиано пока не решил. И поэтому пока что просто смотрел.

Мы с ним поссоримся, вдруг отчетливо понял он. Мысль, кристально ясная в своей простоте, вспыхнула в сознании и осветила его всего, до самых дальних, самых потаенных уголков души.

Они поссорятся. Еще тысячу раз. Миллион.

Итан будет нудеть и бесить его. Дамиано будет психовать и рявкать. Итан время от времени будет уплывать от него в свой мысленный Валинор, Дамиано будет раздражаться, отдаляться и язвить ему через слово. Они посрутся в ближайшем же туре, будут бычить друг на друга из разных углов комнаты, в сотый раз нервируя своим поведением Вик, расстраивая Томаса, заваливая интервью. А потом помирятся. А потом повторят все снова. И так – до скончания веков.

К горлу подступило. Дамиано укусил себя за губу и с силой втянул носом воздух.

- Ты пришелец и зануда, - сказал он бесчувственному телу на кровати. – Я тебя люблю.

Итан, конечно, его не услышал. Он спал.

Но Дамиано собирался в самом ближайшем времени исправить и то, и другое.

Том


Йоу! Это я.

Не важно, если что-то не получается с первого раза.
Или со второго. Или с двадцать второго. Если захотеть достаточно сильно – в конце концов все абсолютно точно получится, случится само собой. Ты и оглянуться не успеешь. Правда!

Не важно, если все вокруг говорят тебе, что то, чем ты горишь – ошибка. Если ты чувствуешь всем собой, что это – твое, то последнее, что надо делать – это прислушиваться к умникам, которые советуют тебе подумать, взвесить все за и против, и может все-таки забить на музыку и пойти на юридический.
Не важно, если ты слажал на концерте. Ну слажал и слажал, с кем не бывает. Если ты посмеешься, смущенно прикроешь лапой лицо и пошлешь толпе извинительный поцелуй или сердечко, то все будет клево! А если загонишься и испугаешься, то с большой вероятностью будешь лажать еще и еще.
Не важно, если штаны порвались на сцене. Не важно, если она вся в пылище, и мы с Вик, повалявшись на ней, встаем обратно грязные, как поросята.
Не важно, если пойдет дождь. Главное - вовремя сбежать под крышу, чтобы дождь не намочил мой заебатый Фендер!
Не важно, если кто-то поссорился. Не важно, если дуется. Это бывает.
Не важно, если в глаза словно песку насыпали, а до вечера и очередной отельной постели еще десять часов, в которых саундчек, концерт, сто тысяч интервью и такая себе вечеринка.
Не важно, если поспать удается лишь несколько часов, а дальше – новый день на игле адреналина.
Не важно, если в твиттере снова пишут о нас какую-то фигню.
Не важно, если Лео злой и бросается на репортеров, фотографов, гримеров, организаторов и Фабио.

Важно не класть красную футболку Дамиано стираться вместе с белыми вещами.
Важно смотреть на срок годности на картонке с молоком, прежде чем льешь его в свои хлопья.
Важно накрывать пустой бассейн брезентом, когда начинают опадать листья, иначе придется потом выметать их оттуда, чтобы они не забили стоки и фильтр для воды.
Важно, что новый альбом почти готов.
Важно, что выходящий на следующей неделе сингл совершенно точно взорвет чарты.
Важно, что Итан уже почти перестал шарахаться от Дамиано, если думает, что их могут спалить. Раньше его отбрасывало на другой конец комнаты, стоит кому-то слишком громко хлопнуть дверью или невовремя чихнуть. А вчера Лео вперся в дом с улицы, и Итан, который валялся у Дамиано под боком и залипал в телефон, даже бровью не повел. Понимаете? По-моему, это важно.
А! Еще важно, что я совершенно точно знаю – он шарахался не потому, что стесняется или ему стремно. Просто он до сих пор боится, что навредит группе. Дамиано в этом смысле проще – он общественное мнение на хую вертел и говорит, что как лапал Итана за задницу на глазах у всего мира, так и дальше будет, а если Итану что-то не нравится, то пусть лучше прячется.
Важно, что Дамиано снова пишет, как одержимый. Не то, чтобы у него когда-нибудь случались серьезные застои, но смотреть, как он сначала долгое время тупит в никуда мутным взглядом, а потом вдруг хватается за свою распухшую от добавочных листов писательную тетрадку и уходит с ней в угол, все равно круто.
Важно, что мы совершенствуемся с каждым днем. Очень много занимаемся и репетируем. Итан и я всегда отлично улавливали настроения друг друга во время импровизаций, но с тех пор, как мы играем на по-настоящему больших сценах, это умение вышло на новый уровень. Мне кажется, что Вик и Дамиано иногда пугаются транса, в который мы входим. Транса, в котором можем провести целый день, забывая попить и поесть, а вечером удивляться, глядя на мозоли на ладонях и глубокие вмятины от жестких струн на давно загрубевших подушечках пальцев. Они не впадают в такие крайности, хотя Вик все равно день ото дня играет все лучше. А Дамиа со времен известных событий и вовсе выходит на сцену с таким видом, будто его профиль скоро начнут чеканить на монетах.
Важно, что у меня под подушкой обложка британского Rolling Stone... со мной. Не с группой, а со мной одним. Черно-белый, под косым лучом прожектора, запиливаю соло на Zitti e buoni. А в статье – про то, что «мир музыки соскучился по виртуозам», и что «остроносые туфли молодого гитариста Томаса Раджи печатают след рядом с отпечатками грязных кед Кобейна, кроссовками Фрушанте и ортопедически удобной обувью Нопфлера», и что «навсегда ли извечная верхушка Хендрикс-Клэптон-Ричардс останется неприкосновенной, или история готова пустить в свои ряды новые легендарные имена?». Я уже попросил Вик, чтобы она положила этот журнал со мной в могилу. Дамиано очень удивился и сказал, что как Вик сможет положить что-либо в мою могилу? Он думал, мы все вместе дружно выпилимся в 27, как лучшие мира сего. Лео с другого конца комнаты предложил ему выпилиться одному, желательно уже сейчас. Они тут же принялись перебрасываться сложносконструированными ругательствами, обмен которыми доставлял обеим вовлеченным в процесс сторонам массу удовольствия. А Итан подошел ко мне, сел рядом и сказал, что обо мне еще не раз напишут в Роллинг. Я ему сказал, что о нем тоже. Я и правда так думаю.
Важно: скоро мой день рождения! И папа подарит мне черный с металлическим отливом Стратокастер, который я давно хочу. Он думает, что это сюрприз, хоть мама мне уже случайно проболталась. Но я, конечно, все равно притворюсь, что удивлен.
От этих дебилов, ясное дело, подарков ждать не приходится. Но это нормально, у нас обмениваться такими делами вообще не принято. В чем смысл, если мы и так постоянно живем друг у друга на голове и всем делимся? Зато они наверняка устроят мне что-нибудь веселое – вечеринку-сюрприз, или, может, пейнтбол, как я давно хотел. Вот на день рождения Итана мы похитили его и увезли на все выходные в лес, купаться в озере и жить в палатке. Этому хиппи, ясное дело, понравилось. А Дамиано, надравшись с полбутылки белого, в конце концов даже расщедрился на подарок: нашел в кармане джинсов какой-то мятый чек, расправил на коленке и выписал ему талон на отсос. Мы с Вик чуть не кончились от смеха, а Итан смутился, застеснялся и спрятал лицо в ладонь. Но в общем и целом все равно выглядел таким довольным, как будто уже использовал талон по назначению.
Важно, что пару дней назад пошел снег. Мелкие, рассыпчатые снежинки припорошили под утро траву и кусты. Мы, конечно, высыпали наружу и давай носиться, а Итан долго стоял с распростертыми руками, задрав лицо к небу, и улыбался. Снежинки путались у него в волосах, таяли на лице и высунутом языке. Потом Виктория напрыгнула на него, а Дамиано прицельно залепил снежком прямо ему в рот и немедленно сложился пополам, подыхая от ржача. Мы быстро распались на две команды («Длинноволосые и те, кому ушам холодно», в интерпретации Итана. «Мы с моим гитаристом и эти две дуры», по версии Дамиано), заняли укрытия и развернули обширные военные действия. Комки снега летали через весь двор. Смех и визг стоял такой, что Чили, носившуюся взад-вперед между двумя нашими фортами, почти не было слышно.
Короче, вы поняли, да?
Важно слушать свое сердце. Это самое сопливое клише на свете, но это правда.

Вот, что я хотел всем вам сказать.
Есть в жизни важные вещи. И есть вещи, которые херня.
Что-то важное иногда может стать неважным. Или наоборот.
Но по-настоящему важных вещей (угар выступления; улыбки фанатов, их лучащиеся счастьем глаза; море смартфонов с включенными фонариками, покачиваются в едином порыве под звуки «Коралин», и так до самого горизонта, насколько хватает глаз; дни и недели в студии; объятья перед концертом, когда хрен разберешь, где чьи руки; тот момент, когда из ленивого джема вдруг проклевывается, словно птенец сквозь скорлупу, новая песня; хищно скалящаяся Вик, которая идет ко мне через сцену этими своими широкими, тяжелыми, неотвратимыми шагами; как ее теплая от солнца грудь прижимается к моей спине, когда она обнимает меня у бассейна; Лелло в двух футболках и свитере, ползет в дырку, из которой на ленте появляются чемоданы, в поисках чьей-то застрявшей сумки; тихий Итан, читающий книгу в самолете, и Дамиано головой у него на коленях, лицом в живот, обнимает за пояс – не спит, просто подзаряжается; мы, четырехголовая музыкальная гидра; любовь; кусать жизнь острыми зубами, отрывать куски и глотать их, почти не жуя)...
Так вот, этих вещей не изменит ничто.
Их у нас не отнять, на них ничто не влияет. Никакие обстоятельства.
А если они и пытаются, мы им не поддаемся.
Я им не поддаюсь!
цитировать