Ориджиналы 15К+;количество слов: 18091

Небо из одуванчиков

саммари: Габриэль проводит очередные каникулы при военном госпитале, где работает его отец. Казалось бы, его ждет только череда однообразных дождливых дней за чтением и помощью родителю в воспитательных целях, но случайное падение с дерева оказывается судьбоносным в его жизни, так же, как и в жизни синеглазого незнакомца, на которого он "удачно" свалился.
предупреждения: Упоминание изнасилования, Underage
1.

Я перевернул очередную страницу и вгрызся в яблоко, сорванное с ветки дерева на котором сидел. Яблоня росла в саду госпиталя, где работал мой отец, а я — коротал дни летних каникул. Лето стояло в самом разгаре, только-только перевалив за середину, и впереди было еще много таких же беззаботных теплых дней.
Яблоко оказалось кислым, но выбрасывать его было жалко. По крайней мере, выбрасывать просто так, без какой-либо цели вроде вороны или вредного медбрата по имени Майкл, которого раздражало, что я вечно пропадаю в саду. Но что мне было еще делать? Не драить же полы целыми днями в самом деле? Хватит того, что я и так помогал ему утром, чтобы отец не ворчал, будто я только бездельничаю.
На ветку немного выше сел растрепанный воробей. Я заинтересованно пронаблюдал за ним, но решил, что бросаться яблоком не стоит. Потом перевернул страницу обратно, поняв, что совершенно не уловил смысла текста. Я читал рассказы Эдгара По, но яркий солнечный день совершенно не располагал к готической прозе, а потому я тяготился книгой и понятия не имел, чем развеять скуку.
Воробей вспорхнул с ветки на другое дерево, а я заметил, движение на садовой тропинке. Это был не Майкл и не кто-то из санитарок, и даже не отец, спешивший позвать меня на обед (что случалось крайне редко), а незнакомый человек, одетый в больничную пижаму и синий халат.
Он шел неспешно, явно наслаждаясь самой возможностью прогулки. На голове незнакомца красовалась бинтовая повязка. Я знал, что она называлась «чепец» и даже умел ее накладывать, как и еще несколько самых простых повязок. Чем только не займешь себя во время каникул, чтобы не умереть от скуки.
Аккуратно пристроив книгу на ветке повыше, я улегся на сук, животом вниз, в позу «ягуар на отдыхе». Так было удобнее наблюдать за происходящим. Делать мне было нечего, а потому я смотрел на пришельца, припоминая отцовский справочник по хирургии и гадая, какая у него может быть травма. Тем временем мужчина прошелся по дорожке взад-вперед, изучил клумбу неподалеку, а затем уселся под дерево, на котором расположился я. Меня в густой листве он не заметил. А я мог дотянуться до его забинтованной макушки, если бы он поднялся.
Незнакомец раскрыл книгу, которую принес с собой, и погрузился в чтение, а мне снова стало скучно. Можно было, конечно, слезть с дерева, но тогда пришлось бы обнаружить свое присутствие, а мне этого не хотелось.
Вблизи я рассмотрел, что пришелец был явно моложе Майкла и большинства ходячих пациентов в госпитале. Наверное, ему лет тридцать, как мистеру Уилсону, самому молодому учителю в школе. Но, в отличие от этого коротышки, он довольно высок, даже выше моего отца, и широкоплеч. А еще он отличался военной выправкой. Он даже на траве сидел с идеально прямой спиной, будто в седле.
Впрочем, гражданские в наш госпиталь практически не попадали. Разве что в крайнем случае, когда нужна была срочная помощь, а в городскую больницу везти пациента было бы слишком долго.
Я поерзал на ветке, устраиваясь поудобнее, и вспомнил о яблоке, которое все еще держал в руке. Откусив большой кусок, я хотел было вернуться к наблюдению, но вдруг увидел огромного жирного червя, который выглядывал из яблока и, казалось, пялился прямо на меня.
— Мама! — завопил я, подскакивая и отбрасывая огрызок в сторону, напрочь позабыв, что лежу на дереве. А в следующий момент понял, что лечу вниз…
Хотя, по трезвому размышлению, осознал я это, когда полет уже закончился. Слишком быстро все случилось. Но сокрушительного удара о землю не произошло. И шею я себе не свернул, как неоднократно обещал отец. Только расцарапал ладони о кору. И перепугал пациента, отдыхавшего под деревом, вскочившего, чтобы меня поймать.
Мы вместе покатились по траве, но даже тогда мой спаситель не разжал объятий, лишь глухо охнул. Я же громко чертыхнулся и только после вспомнил, что это неприлично для докторского сына. Медленно открыв глаза, увидел склоненное ко мне лицо незнакомца.
— Простите… — пробормотал я, невольно зажмурившись и ожидая ответной ругани. Солдаты из гарнизона, к которому примыкал наш госпиталь, никогда не скупились на нецензурную брань. И я всегда с интересом слушал ее, запоминая новые слова и обороты.
— Живой, — улыбнулся мужчина и сел ровнее. — Ты с луны свалился?
— Почти, — у него была удивительно солнечная улыбка для такого невзрачного лица. Я тоже сел и потер макушку, виновато глядя на своего спасителя. — А вы целы?
— Не совсем, но ты тут не при чем, — он коснулся повязки на голове. Я не заметил на ней пятен крови, что давало основания полагать, его травма — не самая свежая, а значит, большого вреда я своему спасителю не принес.
И словно в опровержение этих мыслей вдруг что-то больно ударило меня по голове. Я взвыл, подскакивая на ноги, и увидел сборник готических рассказов, который пытался читать до появления незнакомца.
— Вот дерьмо! — выругался я. А мой спаситель вдруг покатился со смеху. — Чего вы смеетесь? Мне больно между прочим!
Потирая голову, я снова сел на траву и обиженно нахмурился. А незнакомец, отсмеявшись, вдруг ткнул меня в нос указательным пальцем и снова обезоруживающе улыбнулся.
— Не дуйся. Это просто ответный удар от судьбы, — сказал он и привалился спиной к дереву, вытянув одну ногу.
— Что еще за «ответный удар»? — я снова потер макушку и на всякий случай отложил книгу подальше, как будто она могла снова напасть.
— Это моя личная жизненная философия, — сказал он, одарив меня пристальным взглядом. Я заметил, что глаза у него синие-синие, почти как небо. — Если с тобой случается что-то плохое или просто дерьмовое, следует думать о том, что это такая откупная от судьбы. Вот например, ты упал с дерева и ударился, а мог сломать шею, ногу или руку. Считай, что тебе повезло.
— Я почти не ударился, вы же меня поймали, — возразил я.
— Вот именно. Тебе просто досталось по голове книжкой. Считай, что легко отделался.
— А когда с вами случилось… вот это… — я ткнул пальцем в его повязку, — вы тоже радовались?
— Не сразу, — уклончиво ответил тот. — Но меня просто контузило. А ведь мог и погибнуть. И тогда некому было бы ловить мальчиков, падающих с деревьев.
— Можно подумать, вам понравилось! — фыркнул я.
— Кто знает, мой юный друг, — сказал он и загадочно улыбнулся. — Кто знает…
Я не ответил. Сорвал одуванчик, уже превратившийся в легкий белый шарик, и, прищурившись, посмотрел сквозь него на солнце. А мой спаситель вдруг поддался вперед и дунул на него так, что пушинки полетели мне в лицо.
— Эй, мы так не договаривались! — я пихнул его в колено, второй рукой пытаясь оттереть лицо от пушинок. Потом пихнул снова, на этот раз попав в грудь.
— А как мы договаривались? — рассмеялся он и вдруг сгреб меня в охапку, прижимая к себе и блокируя попытки пихаться. Я задохнулся от такой наглости и замер, тяжело дыша. От незнакомца пахло больничной палатой и йодом, а еще — потом и чем-то трудно объяснимым, но таким теплым, живым, настоящим… У меня екнуло сердце и вдруг стало тяжело дышать.
— Эй, так нечестно! — я попытался вырваться из медвежьих объятий, но не тут-то было. Он снова рассмеялся и мы оба вдруг покатились по траве, сминая оставшиеся в живых одуванчики. Я не понял, каким образом оказался распростерт на траве и придавлен тяжелым телом синеглазого незнакомца. И почему-то от этого стало очень горячо ниже живота.
— А так — честно? — выдохнул он, заглядывая мне в лицо. Я встретился с ним взглядом и вдруг понял, что куда-то проваливаюсь. Лечу с огромной высоты куда-то вниз и непременно разобьюсь, если он снова меня не поймает.
— Габриэль! — раздался вдруг окрик со стороны госпиталя. — Габриэль, обедать! Ваш отец ждет!
Это была Марта. Младшая медсестра, которая приглядывала за моим отцом. Чтобы он не забывал поесть и все такое.
Я фыркнул и пихнул своего спасителя в грудь. Он тут же скатился с меня, весело улыбаясь, правда, я так и не понял, чему именно.
— Мы еще посмотрим, что честно, а что — нет! — выпалил я и бегом бросился к госпиталю. Не потому, что так уж сильно хотелось есть, а потому что меня трясло, сердце колотилось испуганной птицей. И я понятия не имел, что со всем этим делать.

2.

Утро следующего дня выдалось на редкость дождливым. Еще вечером набежали тучи, ночью прошла гроза и поднялся ветер, мешавший спать всем обитателям военного городка. А проснувшись, я увидел, что небо затянуто тучами до самого горизонта и идет мелкий противный дождь.
Разумеется, гулять в такую погоду было бы сущим идиотизмом.
Еще вчера вечером я вспомнил о книге, оставленной под яблоней, но шел такой ливень, что и речи не могло быть о том, чтобы бежать ее разыскивать. Теперь я сидел под кабинетом отца, пялясь в окно на дождь и думая о том, что в школе меня как следует взгреют за это, ведь книга была библиотечная. Конечно, оставался шанс спастись: если я найду в книжном точно такую же, то как-то обойдется, но черт его знает, хватит ли моих накоплений и попаду ли я в Лондон перед школой. Словом, перспектива казалась довольно безрадостной.
За спиной послышались шаги, но я не обратил на них внимания. Отец совершал утренний обход, который обычно длился два или три часа, а до его возвращения можно было бездельничать в свое удовольствие.
— Габриэль, — окликнул меня мужской голос, но я лишь отмахнулся, не обернувшись.
— Майкл, сегодня сам мой свои полы, я не в настроении…
Но вместо отборной брани, на которую никогда не скупился наш медбрат, послышался тихий смешок. Удивленно обернувшись, я увидел своего вчерашнего спасителя. На нем красовалась все та же бинтовая повязка и тот же синий халат, в тон нахальным глазам.
Я резво вскочил, будто он застал меня за чем-то неподобающим, вроде выцарапывания бранных слов на подоконнике, и почему-то покраснел, как полный идиот. Синие глаза смотрели пристально, испытывающе и я поспешно опустил взгляд.
— Я принес твою книгу, — произнес вдруг вчерашний знакомец, протягивая мне что-то, — ты потерял ее вчера в саду.
Подняв взгляд, я увидел знакомую коричневую обложку и удивленно вздохнул:
— Спасибо… Спасибо, сэр…
— Да ну, какой из меня «сэр»? — рассмеялся он и сел на лавку рядом, вытягивая ноги. — Меня зовут Френсис. А твое имя было несложно запомнить, не каждый день с неба сыплются ангелы.
— Ангелы? — глупо переспросил я, тоже опускаясь на сидение.
— Ну да, — Френсис беззаботно улыбнулся и вдруг потрепал меня по волосам, бесцеремонно и фамильярно, прямо как вчера. — Златокудрые очаровательные ангелы.
Губы сами собой расплылись в дурацкой улыбке. Прижав книгу к груди, я пытался сообразить, что бы ему такого ответить, как пальцы Френсиса вдруг коснулись моего подбородка, вынуждая поднять голову.
— Хотя нет, знаешь… — синие глаза испытывающе скользили по моему лицу, — ты больше похож на Диониса.
— Диониса? — я недоуменно уставился на своего странного собеседника. — А кто это?
— Неужели не знаешь? — хитро прищурился Френсис, его пальцы неуловимо скользнули с подбородка на шею, отчего по телу пробежали мурашки, но прежде чем я успел что-то сказать, исчезли. — Тебе просто необходимо как следует изучить учебник по греческой мифологии. Уверен, он должен тебя заинтересовать.
Френсис удовлетворенно улыбнулся, сунул руки в карманы халата и уставился в потолок. А мне представился шанс оценить выдающийся профиль. Нос у него был, что надо. Наверное, на поле боя каждый раз приходилось рыть для него отдельный окоп. А в городе — отгонять птиц, которые принимали нос за элемент фасадного декора и избирали его для посадки. Я еле сдержал смешок, представляя эту картину.
Дождь за окном до сих пор не прекратился, похоже, придется просидеть в госпитале весь день. Перспектива та еще, особенно если из собеседников у тебя — вечно занятой отец, швабра и контуженный на голову солдат.
— И где я его возьму? Учебник? — возмутился я, поерзав на скамейке. — Ты знаешь, что в здешней библиотеке только медицинские справочники, двадцать томов Диккенса и Шарлотта Бронте? Скука смертная.
Френсис как будто только и ждал этого вопроса, потому что тут же обернулся, окинул меня очередным заговорщицким взглядом, и сказал:
— У меня есть этот учебник. Хочешь посмотреть?
Ответить я не успел. В коридоре снова послышались торопливые шаги. Я бы узнал, кто это, даже не поднимая головы, только по звуку.
— А, мистер Нотари? — весело окликнул отец и я понял, что он обращается к моему собеседнику. Неудивительно, что он оказался папиным пациентом, не зря ведь возле его кабинета околачивался. — Как себя чувствуете сегодня? Вам уже лучше? Мой сорванец не надоедает?
Я тут же вскочил на ноги, чтобы папа не подумал, будто я только и делаю, что пристаю к контуженным пациентам с дурацкими вопросами, и выхватил ворох бумаг у него из рук. Отец благодарно кивнул, принимаясь рыться в карманах халата в поисках ключа, но смотрел при этом на Френсиса.
— Что вы, мистер Лорин, — тот улыбнулся, но подниматься не стал. Впрочем, от пациентов подобной вежливости не требовалось. Лучше оставить их сидеть, чем потом поднимать с пола. Контузия — это все-таки не шутки. — Габриэль — очень милый юноша. Мы с ним беседуем о греческой мифологии и катастрофической бедности здешней библиотеки.
— Вы же знаете, что вам все еще противопоказано читать и напрягать глаза? — строго спросил папа, наконец, нашарив ключ и точно так же, не глядя, вставляя его в замочную скважину.
— Увы, — Френсис скорчил печальную мину, — мне это известно, мистер Лорин.
— Чем скрупулезнее вы будете соблюдать все указания, мистер Нотари, — наставительно произнес отец, открывая дверь, — тем больше вероятность, что снова вернетесь в небо.
— А ты — настоящий летчик? — я обернулся к Френсису и обалдело уставился на него. Тот улыбался, глядя прямо мне в глаза, и от его пронзительного взгляда что-то трепетало в груди. — В самом деле?
— Габи, не приставай к мистеру Нотари, — наставительно сказал папа и мягко приобнял меня за плечи, подталкивая к двери. Как пятилетку, честное слово! — А вы — не гуляйте слишком долго, помните, что вам нужен покой.
Френсис кивнул и поднялся, все так же улыбаясь.
— Самый настоящий, Габи, — сказал он и в его устах папино дурацкое прозвище прозвучало как-то по-особенному мягко. Или мне это только показалось? — Хорошего дня, мистер Лорин.
Конечно же, едва за нами закрылась дверь, отец не забыл напомнить, что сегодня после обеда я должен помогать Майклу и что Эдгар По вовсе не входит в список литературы, который нужно было прочесть за лето. Папа бывал исключительно зануден во всем, что касалось домашних заданий и моих «летних» обязанностей, но я слушал его вполуха, прижимая к груди возвращенную книгу, и думал о том, что так и не успел спросить Френсиса, в какой палате он лежит.

3.
«Все-таки, Майкл за что-то меня ненавидит, — думал я спустя несколько часов, задумчиво драя полы в коридоре самого отдаленного корпуса госпиталя. — С одной стороны, его можно понять: уже второй год подряд отец навязывает ему мое общество под видом посильной помощи госпиталю. И Майкл каждый день ворчит, что ему больше нечего делать, кроме как присматривать за сопляками, вроде меня. С другой — уже второе лето меня не покидает ощущение, что в закоулки, которые он заставляет мыть, за целый год никто с тряпкой не заходит.»
На самом деле, примерно так оно и было. С тех пор, как закончилась война, большая часть госпиталя пустовала. Разумеется, я не был здесь в военное время, вместе с остальными учениками школы нас вывезли из Лондона в Южный Уэльс, в богом забытую деревушку под Кардиффом. Но с тех пор прошло уже четыре года. Многое изменилось не только для меня, но и для всего мира. По крайней мере, так говорили учителя в школе. Да и отец порой. Тем не менее, Британия продолжала воевать, пусть теперь и в гораздо меньших масштабах, чего только стоил конфликт с Ирландией. А наш госпиталь получал новых пациентов, пусть уже и не в таких масштабах, какие не раз описывали здешние старожилы, вроде Майкла. Он работал медбратом уже лет тридцать, если не больше, потерял один глаз на фронте и сейчас больше напоминал отставного пирата, чем медицинского работника.
Обмакнув швабру в ведро, я плюхнул ее на ноздреватый, некогда выкрашенный коричневой краской, деревянный пол, и только собрался продолжить ритуальное омовение пыли годичной давности, как вдруг услышал стук по стеклу.
Вероятность того, что это птички прилетели помочь с уборкой, была ничтожно мала. Но я вскинул голову и сначала увидел бинтовую повязку, а потом уже ее обладателя. Сердце вдруг сделало кульбит, словно намеревалось упомянутой птичкой выпорхнуть наружу. Во дворе маячил Френсис, стучал пальцем в окно и делал мне какие-то знаки глазами.
Я попытался ответить, что не понимаю азбуки Морзе на бровях и что ему лучше воспользоваться вербальной речью, но Френсис тоже явно меня не понял. Так что пришлось отложить швабру, подойти к окну и открыть его.
— Привет, — синие глаза смотрели с хитрым прищуром. — Мы не договорили утром, давай исправим это сейчас?
— Сейчас мне нужно вымыть здесь коридор, — вздохнул я, кивая на обширный объем работы.
Френсис перегнулся через подоконник, с любопытством осматриваясь:
— Э, братишка, так ты ещё долго будешь возиться!
— А как возиться быстрее? Может, у тебя есть взвод солдат и десяток швабр?
— Взвода нет, но разве одного меня недостаточно? — усмехнулся Френсис еще хитрее и не успел я ответить, как он уже ловко перемахнул через подоконник и очутился рядом со мной. — Я научу тебя фокусу, Габи, как моют пол в казарме!
— Эй, если Майкл увидит, что мне кто-то помогает, то работа не засчитается! — возмутился я. — И вообще… ты контуженный, тебе нельзя!
— Можно, если очень хочется! — заявил Френсис и потрепал меня по голове. Кажется, это уже вошло у него в привычку.
Не успел я сказать и слова, как Френсис выскользнул из халата, бросил его мне в руки, оставаясь только в полосатой пижаме и взялся за ведро.
Раз! — и он плеснул водой на нетронутый тряпкой участок.
Два! — взял швабру и в несколько движений разогнал воду по полу. Затем повторил процедуру снова. А я стоял, прижимая к себе больничный халат, и пялился на очертания его ягодиц, просвечивающих сквозь тонкую ткань пижамы.
Разумеется, я давно заметил, что испытываю довольно смешанные чувства в ситуациях, когда нормальному юноше и в голову не придет проявлять повышенное внимание. Например, к роте солдат в одном белье, делающих зарядку на плацу.
Когда утро было ясным и мне удавалось ускользнуть из дома до завтрака, я пересекал сад и поле из одуванчиков, ложился в траву у обрыва и любовался подтянутыми полуобнаженными телами внизу. Госпиталь находился на холме, в некотором отдалении от остального военного городка, чтобы шум не мешал пациентам отдыхать. Из моего укрытия открывался прекрасный вид.
Также мне было известно, почему некоторые мальчики в школе предпочитают после отбоя посещать уборную парочками. Меня тоже пытались втянуть в эти ночные развлечения, но я сделал вид, будто не понимаю, чего они хотят. Иногда очень удобно прикидываться наивным дурачком: часто людям легче смириться с твоей умственной неполноценностью, чем попытаться что-то объяснить. Потные тисканья в школьных туалетах меня совершенно не интересовали, в них не было ничего такого, что радовало бы глаз.
И уж конечно мои утренние бдения на обрыве не имели с этим ничего общего. Одно дело просто смотреть на хорошо сложенную фигуру, как привык любоваться цветами или закатным небом, и совсем другое — пытаться перевести прекрасное в бессмысленную возню в уборной.
Я так увлекся своими мыслями и созерцанием «прекрасного», что пропустил момент, когда Френсис вернулся и сунул мне в руку швабру:
— Теперь твоя очередь.
— Моя очередь? — глупо переспросил я и моргнул, отгоняя мысли о том, как Френсис мог смотреться полуобнаженным в лучах утреннего солнца.
— Мыть полы, — он широко улыбнулся и лихо поправил свою повязку, которая норовила сползти на лоб. — О высоких материях подумаешь позже.
— А откуда ты знаешь, о чем я думаю? — немедленно возмутился я.
Френсис фыркнул, потом отошел в сторону и взгромоздился на подоконник. При его шести футах роста и больничной пижаме это выглядело так, будто он только что сбежал из психиатрической.
— В этом нет ничего сложного, мой юный друг, — отозвался Френсис, болтая ногами. — Мне ведь тоже было четырнадцать лет.
— Мне уже шестнадцать! — возмущенно отозвался я и, поняв, что до сих пор прижимаю к себе халат, подошел ближе, чтобы спихнуть его владельцу.
— Шестнадцать? — непонятно чему обрадовался Френсис. Кажется, все-таки контузия не прошла для него бесследно. Или он всегда был такой… странный? — Это просто замечательно, Габи!
— И что тут замечательного? — поинтересовался я, направляясь к ведру с водой. Точнее, просто ведру, потому что всю воду Френсис из него выплюхал.
— Потому что шестнадцать мне тоже было! — донесся ответ откуда-то издалека.
Я обернулся и увидел, что на подоконнике уже никого нет. И в коридоре тоже, только покачивается оконная рама. Но не успел огорчиться по этому поводу, как вдруг послышались шаги и в противоположном конце коридора появился Майкл.
— И сколько ты собираешься тут возиться? — мрачно поинтересовался он, останавливаясь на границе между чистым и грязным полом. — Отец зовет тебя ужинать, а мне больше нечего делать, как таскаться по всему госпиталю и разыскивать потеряшек. Домоешь завтра. Только закрой окно, помощничек. Давай сюда швабру.
Майкл забрал швабру и ведро, бормоча себе под нос какие-то ругательства, и направился прочь. А я приблизился к окну и выглянул наружу. Тучи так и не разошлись, так что на улице было сумрачно. С водосточной трубы громко капало, шелестели кусты бузины. Белой повязки в поле зрения не наблюдалось, как и ее обладателя. Я закрыл окно и побрел в столовую.
От вечерней встречи осталось какое-то странное чувство, которое никак не поддавалось логическому осмыслению. Или когда я вчера падал с дерева, тоже отбил последние мозги.

4.

Когда я вернулся домой, уже почти стемнело. В крошечной квартире как всегда пахло камфорой. В госпитале тоже постоянно стоял этот запах, так что я почти к нему привык. Сняв обувь, я аккуратно поставил ее на полку, на ощупь нашел спички и зажег лампу. Керосина оставалось на самом дне, но искать бутылку с горючим и заливать его я поленился. День выдался насыщенным, вечерняя встреча заставила меня поволноваться, и теперь желания ограничивались только тем, чтобы поскорее добраться до кровати.
Я давно привык к скудной меблировке своей комнаты. Узкая кровать, платяной шкаф и стул, больше сюда ничего бы и не вместилось. Но больше всего мне нравилось окно, выходящее в сад. Я любил просыпаться и долго смотреть, как колышутся ветви деревьев. Или слушать, как по ночам поют соловьи. А еще там имелся широкий подоконник, на котором можно было расположиться с книгой в дождливые дни.
Отец обычно спал на диване в гостиной, если только не оставался на ночь в самом госпитале, на дежурства или срочные операции. Как сегодня. Но мне нравилось ночевать одному. В школе одиночество было непозволительной роскошью.
Вода в умывальнике оказалась предсказуемо холодной. Так что я символически ополоснулся и, шлепая босиком по деревянному полу, отправился спать. Еще не заходя в комнату, я заметил, что к привычному запаху камфоры примешивается аромат дождя. Окно оказалось приоткрытым, а на подоконнике темнел большой плотный свёрток. Что-то тяжелое, завернутое в газету.
Я повесил лампу на крючок и протянул руку, но тут же одернул ее. Что может быть внутри? Отец решил вручить подарок на день рождения раньше времени? Но до него было ещё две недели. Да и папа наверняка бы предупредил о своем решении. Странно… Я выглянул в окно, но в саду было тихо. Противный липкий холодок страха пробежал по спине. Я тут же одернул себя: ну, чего можно бояться в госпитале у военного городка? Да и кого бояться? Немцев? Волков? Вряд ли кто-то из них оставляет подарки на окнах.
Я нетерпеливо развернул газету, из свертка на постель выпал полуувядший одуванчик. А под оберткой оказалась книга. Энциклопедия греческой мифологии. Я прижал ладони к пылающим щекам.
Френсис. Значит, пока я ужинал в компании отца и слушал его рассказ о прошедшем дне, Френсис каким-то образом разузнал, где моя комната и подложил книгу? Я поднял с простыни вялый одуванчик, поднес к носу. Запаха у него не было, как, впрочем, и у всякого одуванчика. Да и выглядел он паршиво, следовало бы его выбросить. Но я положил цветок на подоконник, потушил лампу и лег в постель, прижимая к себе книгу. Уже было слишком поздно для чтения, глаза слипались, так что вместо содержания книги, я принялся думать о ее владельце.
Френсис совершенно точно казался мне странным парнем. Хотя бы потому, что раньше никому из пациентов не приходило в голову искать моего общества. В лучшем случае, они рассказывали пару фронтовых баек и отправляли меня восвояси. Но почему-то мысли о Френсисе не давали покоя, наполняли грудь необъяснимым трепетом, волновали до мурашек по спине, до жара, приливающего к щекам.
Я закрыл глаза. Нужно обязательно спросить у него завтра, что это все означает. Хотя мне бы очень хотелось с ним подружиться. Потому что настоящих друзей у меня не было. Одноклассники казались мне слишком глупыми. Была там пара ребят, с кем можно было сыграть в чет-нечет или шарады и которые не дразнили бы меня Одуванчиком. Это прозвище я получил из-за худобы и цвета волос: не просто светлого, а серебристого, едва ли не белого. И еще из-за нежелания участвовать в ночных забавах. Но стоило только нам разъехаться на каникулы, как мы забывали о существовании друг друга до следующего семестра.
«А ещё нужно спросить у Френсиса про полеты», — подумал я и крепче прижал к себе книгу.

Похоже, в этот раз я особенно прогневил Майкла и он отправил меня драить одну из больничных уборных. Запах здесь стоял отвратительный. Нет ничего хуже запаха мочи и хлорки. С ним может сравниться разве что аромат из конюшни, да и то, лошади иногда пахнут лучше людей.
Я ставлю ведро и швабру у порога и только тогда вспоминаю, что забыл взять лампу. Окна здесь маленькие, находятся высоко и закрашены темной краской. Словно кому-то действительно есть охота заглядывать в сортир с риском свернуть себе шею.
Вдруг за спиной раздается шорох. Я точно знаю, что один в помещении, но все же невольно вздрагиваю. А в следующую минуту меня уже хватают чьи-то руки, зажимают рот, блокируют попытки вырваться. Я пытаюсь закричать, но выходит только сдавленный писк. Откуда-то из темноты доносится глумливый смешок. Кажется, я уже слышал его когда-то, но от осознания этого факта становится еще страшнее.
Я испуганно мычу и взбрыкиваю ногами, но кто-то хватает меня за щиколотки, прижимает к ледяному вонючему полу. А еще чьи-то руки шарят по телу, пытаясь залезть мне в штаны.
— Не бойся, Одуванчик, больно не будет. Будет приятно.
Вырваться нет никакой возможности. Меня мутит от вони и страха, становится тяжело дышать. Я вдруг понимаю, что нахожусь вовсе не в больничном туалете, а в школьной уборной. И пришел туда очень не вовремя.
— Ну же, Одуванчик, покажи, что ты носишь в штанах…
Бесстыдные пальцы стаскивают подтяжки, а за ними и штаны. Я пытаюсь вырваться, но не тут-то было, меня крепко держат уже несколько пар рук.
— Не брыкайся, иначе я сделаю так, что тебе будет очень больно, Одуванчик…
Ледяные пальцы властно касаются кожи, я мычу, пытаясь вырваться, оттолкнуть их, но вместо этого чувствую, что тело начинает меня предавать.
— Нет! — темноту пронзает душераздирающий крик. С большим запозданием я понимаю, что он — мой собственный. — Я не хочу! Не хочу!
Холодные противные руки вдруг исчезают. А вместо них возникают другие. Большие и теплые. Они поднимают меня с пола, прижимают к теплой груди, гладят по волосам и по спине. Я не знаю, кто это, но он пахнет летом, раскаленными на солнце камнями и яблоками.
— Все хорошо, Габи, я с тобой. Не бойся. Тебя больше никто не обидит.
Я всхлипываю и просыпаюсь.


5.

Утро выдалось солнечным, но на редкость прохладным. Я выскочил из дома ещё до завтрака, напялив что первым попалось под руку — шорты и тонкую рубашку — о чем пожалел даже раньше, чем успел добежать до места назначения. Но на поляне у обрыва было тепло. Она располагалась в восточной части территории госпиталя и потому воздух прогревался здесь с самого утра.
Я вылетел на поляну, с трудом переводя дыхание. Внизу на плацу уже слышались громкие отрывистые команды. Я чуть не опоздал. Желтые шапки одуванчиков были мокрыми от росы, но я плюхнулся в зелено-желтую массу, словно в мелкую воду у берега, чтобы остаться незамеченным снизу.
Рота солдат как раз выстраивалась для утренних занятий. Меня настолько увлекало это зрелище, что я не замечал происходящего вокруг. И не заметил, как оказался на поляне не один.
— Привет, — донесся сверху знакомый голос. Я вздрогнул от неожиданности и обернулся через плечо. В нескольких шагах от меня стоял Френсис, сунув руки в карманы халата. На этот раз повязки на его голове уже не было и я увидел ёжик светло-русых волос, кое-где подстриженный неровно.
— Загораешь? — спросил Френсис, заинтересованно поглядывая на меня сверху вниз. Я вдруг осознал, что он стоит на обрыве, как дуб посреди поля, который вдруг обрел способность передвигаться.
— Не торчи здесь каланчой, — прошипел я и, ухватив его за штанину, потянул вниз. — Ты все портишь!
— Солнце загораживаю, что ли? — недолго думая, Френсис улегся рядом, прямо в мокрые одуванчики. — Так для того, чтобы загореть, нужно раздеваться. Хотя бы, как те ребята, которые внизу.
— А что тебе до них? — немедленно взвился я.
Отчего Френсис хитро прищурился, перевернулся на живот и толкнул меня плечом.
— А тебе?
Я покраснел. Откуда он вообще здесь взялся? Ведь никто не знает, где я провожу время до завтрака. Даже Майкл.
— Мне просто нравится эта поляна, — сказал я, отворачиваясь от облюбованного зрелища. Снизу донесся крик лейтенанта: «Кругом! Отжимания!»
— Здесь тепло по утрам и много одуванчиков.
— А еще — подтянутых парней без формы, — продолжил Френсис и снова пихнул меня в плечо. — Брось, Габи, я сразу понял, что тебе нравится.
Эта его слепая уверенность разозлила меня. Да так, что я вскочил на ноги:
— Да что ты вообще знаешь! Ничего!
— Не стой здесь, как каланча, — Френсис подергал меня за штанину. Точнее попытался, ведь я был в шортах, и его пальцы скользнули по колену. — Ты выдашь нас.
От неожиданности у меня подкосились ноги и я бухнулся обратно в траву.
— Не бойся, — сказал Френсис и протянул руку, чтобы погладить меня по голове. — Я никому не скажу, если ты пообещаешь сохранить и мою тайну.
— Какую? — спросил я.
Френсис придвинулся ближе и поманил меня пальцем. Я наклонился к нему. Очень близко. Так что почувствовал тонкий приятный запах, исходивший от его кожи. Одеколон? Или мыло? Я не понял.
Френсис приблизил губы к моему уху и прошептал, едва ли не касаясь его:
— Мне тоже нравятся полуодетые парни. Но лучше, конечно, вообще без одежды.
— Глупости какие! — покраснев как яблоко, я откатился от него и плюхнулся спиной в траву, глядя в небо. — Мне они не нравятся!
Я сорвал одуванчик, принимаясь раздраженно обрывать лепестки под отрывистые команды снизу. Как Френсис нашел меня и здесь? Об этом месте никто не знает. По крайней мере, до сегодняшнего дня я никого здесь не встречал. Кроме коз, которые иногда забредают в сад. И вообще, чего он привязался? Я отбросил растерзанный одуванчик, будто он был в чем-то виноват.
— А что нравится? — не унимался Френсис. Надо мной возникла его рука, протягивающая на растерзание новый цветок.
— Быть одному! — я демонстративно скрестил на груди руки и уставился в небо. Сегодня оно было синее-синее, без единой тучки. Совсем как его глаза.
Додумать я не успел, ибо одуванчик снова возник над моим лицом и ткнулся прямо в нос. Я отмахнулся от него, как от назойливого комара, желающего во что бы то ни стало испить моей крови.
— А я думал, тебе нравится небо, — донёсся голос Френсиса. — Как и мне. Потому ты и скачешь по деревьям, как белка, чтобы быть к нему поближе.
Ну вот чего он ко мне пристал? Испортил такое хорошее утро. Я сел, сердито глядя на Френсиса, лежащего в траве раскинув руки и выглядящего совершенно безмятежным.
— Я люблю сидеть на деревьях, чтобы смотреть сверху на то, что происходит внизу!
Френсис улыбнулся, закидывая ногу за ногу.
— Наблюдать все это с самолета еще интереснее, можешь мне поверить!
— Значит, тебе должно стать очень обидно, если летать тебе больше не позволят! — прошипел я.
Не знаю, зачем я это сказал. Может быть просто хотел, чтобы Френсис перестал скалиться. Да, он спас меня от падения с дерева, помог помыть полы и подарил книгу, которую я еще не читал, но это же не значит, что я должен изображать бесконечную благодарность! А еще эти его совершенно дурацкие намеки, как у мальчишек из школы. Я думал, взрослых не интересуют такие глупости. И надеялся, что мой интерес тоже со временем пройдет, я женюсь на какой-нибудь леди и стану врачом, как папа. Или, в крайнем случае, ветеринаром, потому что лошади — такие славные.
Улыбка и правда слетела с лица Френсиса. Он сел, потер голову, грустно посмотрел в небо. В синих глазах мелькнула тень, словно облако набежало.
— Это тебе отец сказал? — спросил он тихо. — Что мне не позволят летать.
— Вот именно! — выпалил я. — Так что нечего лежать здесь и воображать непонятно что.
Это была неправда. Отец никогда не обсуждал со мной диагнозы пациентов, этому препятствовала врачебная этика. Если и мог рассказать о каком-то случае, то никогда не называл имен. Но Френсис так сильно меня разозлил, что я ляпнул это, не задумываясь.
Снизу донеслась команда возвращаться в казарму на завтрак. Это означало, что и мне нужно было спешить домой, если я хочу застать отца до того, как он начнет свой ежедневный обход.
Френсис сидел неподвижно, уставившись в одну ему известную точку, и молчал. Я ощутил не слишком уместное злорадство. Как будто впервые в жизни смог постоять за свою поруганную честь. По сути, так оно и было. Крутанувшись на пятках, я со всех ног бросился в сторону дома. Но в тот момент я и представить себе не мог, во что выльется эта глупая ложь.

6.

Эту ночь папа должен был провести дома. Мы поужинали вдвоем, он пожелал мне приятных снов и я ушел в свою комнату. Но долго лежал в кровати без сна, ворочаясь с боку на бок.
Весь день я старался не думать о Френсисе и том, что произошло между нами утром. Не то чтобы я его избегал, но пересекаться с ним не хотелось. Потому я не гулял в саду и к госпиталю старался не приближаться. До вечера сидел в своей комнате и читал книги по программе, заданной на лето.
Френсис вел себя очень странно. Он то нравился мне, то отталкивал своим дурацким поведением. Временами в его глазах мелькало что-то безумное, как будто он — не контуженный, а обычный сумасшедший. Однажды я видел настоящего безумца. После тяжелой травмы один из папиных пациентов повредился разумом и папе пришлось отправить его в психиатрическую лечебницу. Потом он говорил, что ему ужасно жаль бедолагу и что он никак не может ему помочь. Может быть, у Френсиса тоже какие-то проблемы с головой? В конце концов, контузия — это серьезная травма, мало ли что там произошло с его мозгами. Я не мог перестать думать об этом, несмотря на подарок и на то, что он спас мою шею во время падения. Позже нужно будет незаметно подкинуть ему книгу обратно. Мне бы не хотелось, чтобы нас хоть что-нибудь связывало.
За этими мыслями уснуть удалось лишь глубоко заполночь.

Мне снится, будто я лечу ночью над госпиталем в пассажирской кабине самолета. Громко грохочет двигатель, ветер дует в лицо, Френсис радостно хохочет и его длинный белый шарф то и дело мелькает справа или слева от моей головы. А в небе такие большие и яркие звезды, каких я никогда не видел в жизни. И вряд ли еще увижу. Хочется визжать от восторга, но я не могу даже открыть рот.
Внизу виднеется крыша госпиталя и огни армейской части. Никогда я не чувствовал себя так хорошо и свободно. Я будто бы превратился в птицу, которой больше не нужно ходить в школу и терпеть там издевательства одноклассников, не имея возможности пожаловаться хоть кому-нибудь в этом мире.
«Хочешь самое вкусное яблоко? — кричит Френсис, направляя самолет к верхушке той самой яблони, с которой я упал несколько дней назад. Я протягиваю руку, чуть не вываливаясь из кабины, и пытаюсь схватить большой желтый плод, но он выскальзывает из пальцев. Ветки дерева вхолостую царапают обшивку самолета.
«Давай еще разок!» — кричит Френсис и заходит на новый вираж, но вместо дерева перед нами вдруг возникает верхушка водонапорной башни.
«Поворачивай!» — кричу я, но рев двигателя заглушает крик и мы на всей скорости врезаемся в черепичную крышу. Раздается жуткий грохот и я…


…проснулся. Но грохот не прекратился. Кто-то громко тарабанил в нашу дверь. Я услышал, как отец поднялся, через пару мгновений сквозь шторы мелькнул свет лампы: папа торопился к двери. Я тоже скатился с кровати и в одном белье выглянул в коридор. На пороге стояла перепуганная Мэри с керосинкой наперевес.
— Мистер Лорин! Мистер Лорин! — тараторила она. — Произошло ужасное несчастье! Самолет разбился в саду!
— Самолет? Откуда здесь самолет? — только и успел недоуменно произнести отец, как у меня внутри все оборвалось. Я метнулся назад в комнату, кое-как натянул ботинки и, прежде чем успел подумать, а стоит ли это делать, распахнул окно и выскочил в сад.
Неужели мой сон был вещим? Неужели это Френсис разбился на самолете?
Сломя голову, я помчался по садовой дорожке, туда, откуда слышались возбужденные голоса взрослых. Кажется, все ходячие больные, которым разрешено вставать с постели, высыпали на улицу, чтобы посмотреть, что произошло. То тут, то там мелькал свет фонарей.
— Всем вернуться в палаты! Это приказ, черт бы вас всех разобрал! — доносился откуда-то громкий голос Майкла.
— Господа! Господа! Вернитесь в больницу, здесь совершенно не на что смотреть! — вторил ему голос мистера Ди, папиного коллеги-врача. Громко возмущались санитарки, в своих белоснежных одеяниях напоминающие беспокойных квочек, пытающихся загнать цыплят обратно в курятник.
— Это немцы? — возбужденно вопрошал грубый мужской голос. — Или французы? Какого черта они здесь делают?
В глубине сада, за деревьями, что-то густо дымилось на фоне светлеющего неба. Я не вовремя вспомнил, что не потрудился одеться, и юркнул в заросли смородины, которые тянулись вдоль главной аллеи почти до самой ограды. К аромату влажной земли и травы примешивался запах дыма.
— Носилки! — выкрикивал кто-то. — Носилки! Вдруг пилот еще жив!
— Всем отойти прочь и сохранять спокойствие! — послышался издали уверенный голос моего отца. — Майкл, фонарь сюда! Берти, распорядись, чтобы принесли носилки и сумку первой помощи! И пошлите кого-то к генералу Брауну! Какого черта тут до сих пор нет солдат?
— Это «Красный Барон»?* — продолжал возбужденно кричать кто-то. — Я видел кресты на фюзеляже!
— Какие кресты, мать твою, здесь нихрена не видать в темноте! — отозвался другой голос.
На мгновение приподняв голову, я выглянул из кустов. Свет фонарей метался по аллее, Майкл и еще пара медсестер тщетно пытались загнать пациентов обратно. Кажется, все были невероятно возбуждены внезапным развлечением и даже возможная опасность произошедшего никого не пугала. Это давало мне немного времени и я метнулся вперед вдоль кустов, пригибаясь, чтобы не быть обнаруженным раньше времени. Почему-то я был абсолютно уверен, что Френсис как-то связан с произошедшим и что ему нужна моя помощь. Не папина, не санитаров, а именно моя.
Но не успел я пробежать и сотни ярдов, как вдруг кто-то схватил меня поперек груди, крепко зажимая рот грязной ладонью. Я испуганно пискнул, пытаясь вырваться и лягнуть неизвестного в колено. В голове разом пронеслись все небылицы, которые я только слышал о немецких солдатах еще в школе, и я напрочь забыл, что им совершенно нечего здесь делать.
— Пап! — вскрикнул я, не на шутку перепугавшись, но неизвестный выдохнул мне в ухо, голосом, подозрительно похожим на Френсиса.
— Габи, не кричи, пожалуйста. Ты должен мне помочь!

7.

Это правда был Френсис. Я узнал его по запаху одеколона, к которому примешивались ароматы дыма, машинного масла и керосина. А ещё крови. Бог знает, как я ее учуял, но мне снова стало страшно, только теперь уже за Френсиса.
Он оттащил меня в густые заросли сирени, где на небольшой полянке наконец выпустил из медвежьих объятий и поставил в траву. Я увидел, что на нём уже не пижама, а военная форма, только грязная и изорванная, а лицо в пятнах грязи и крови, будто он только что выкопался из могилы. Если только у мертвецов бывает такая виноватая и растерянная физиономия.
— Самолёт! — тяжело выдохнул я. — Это твои штучки?
Из глубины сада все ещё слышались крики, только теперь они сливались в шум, похожий на тот, что бывает на площади во время парада.
Френсис как-то глуповато улыбнулся и сел в траву, потирая свою контуженную макушку.
— Я могу летать! — шепнул он тихо. Светлые глаза горели странным возбуждением и я снова подумал, что у Френсиса могут быть серьезные проблемы с головой. — Твой отец неправ, я могу!
— Ты — двинутый! — шикнул я. Меня прямо распирало от злости. То ли потому, что причиной ночного переполоха действительно стал Френсис, как мне приснилось, то ли потому, что догадывался: если бы не мое дурацкое заявление прошлым утром, ничего бы не произошло. — Вот вроде бы взрослый, но полный идиот! Ты знаешь, сколько шума наделал? Они все ищут в саду Красного Барона! Или труп! Как ты вообще жив остался?
Френсис рассмеялся и повалился в траву, раскинув руки в стороны:
— Габи, ты только посмотри, какое небо! Разве можно променять эти звёзды и этот рассвет на унылое земное существование?
Я машинально поднял голову. Небо из глубокого фиолетового стало светлее, словно подернулось синевой. Прямо над головой мерцал ковш Большой Медведицы. А тонкий полупрозрачный серп луны висел над ветвями деревьев, словно последний ломтик рахат-лукума в жестяной коробке.
— Ты — чокнутый, — сказал я и сел рядом на траву. Прохладная роса обожгла голые ноги, а горло вдруг сдавило, но я все равно упрямо пробормотал. — Кто-нибудь уже говорил тебе, что ты — чокнутый?
Глупая ухмылка вдруг исчезла с его лица. Оно приобрело оттенок крайней серьезности, даже скорби, что для Френсиса казалось крайне непривычным.
— Питер. Питер часто говорил мне то же самое. Он был чем-то похож на тебя, такой же светловолосый ангелок с пухлыми губами, только кудри в армии пришлось остричь.
— Кто такой Питер? — спросил я, вглядываясь в лицо Френсиса.
— Мой… друг, — Френсис снова уставился в небо, понижая голос. Я напряжённо вслушивался в то, что он говорит. — Мы служили вместе. Вместе летали. Он сбил за год восемнадцать вражеских самолётов, представляешь? За последний год войны. Его все называли «Ангелом Смерти», даже фрицы. На его самолёте красовалась белая чайка. Вот какой он был… мой Питер.
— Он… погиб? — потрясённо прошептал я, склоняясь ещё ближе, чтобы заглянуть Френсису в глаза. — Разбился?
Вот почему он ведёт себя, как идиот! Потому что скорбит по погибшему другу? Но ведь… война закончилась четыре года назад.
Он перевел скорбный взгляд с неба на меня, потом вдруг поднял руку и погладил по волосам. Прикосновение вышло очень ласковым, так что сердце забилось быстрее. Затаив дыхание, я вглядывался в глаза Френсиса, пытаясь отыскать в них ответ.
— Хуже, Габи, — наконец ответил он. Его рука скользнула ниже, нежно касаясь моего уха, потом щеки. От прикосновения по телу пробежали мурашки, но я почти этого не заметил. — Питер женился.
Несколько ужасно долгих секунд я смотрел ему в лицо, пытаясь понять: шутит он или нет? Да что за трагедия такая — женитьба?
— Нет, ты всё-таки идиот! — не выдержал я, вскакивая на ноги. Только сейчас я заметил, что шум в саду улёгся и стало гораздо светлее. Наверное, уже часов пять, не меньше. — Вставай немедленно! Если ты не вернёшься в палату до обхода и обнаружат, что тебя нет… Ты цел вообще? У тебя кровь на куртке! Как ты объяснишь это папе… то есть, доктору?
— Собственно, поэтому мне и нужна была твоя помощь, — Френсис сел, неловко улыбаясь. — Нужно достать мою пижаму из палаты и… ты не знаешь, где здесь можно помыться?
Помыться можно было в озере за пределами госпиталя, куда меня не отпускали одного, а ещё на конюшне, правда, с гораздо меньшим комфортом.
Я велел Френсису ждать на том же месте в зарослях и тем же путем, по кустам, бросился домой. Уже сильно рассвело и щеголять по саду в одном белье было бы не слишком умно. Следовало одеться. Я влез в окно и только прикрыл створки, как услышал шаги отца. И едва успел юркнуть в кровать, натянув одеяло почти до носа.
— Габи? — тихо позвал папа, заглядывая в комнату. — Ты спишь?
Я сделал самое невинное лицо, на какое только был способен:
— Не совсем. Что там случилось?
— Кто-то угнал неисправный самолёт из части генерала Брауна и совершил аварийную посадку на поляне у обрыва. Пилота не нашли, похоже, он сбежал, но генерал пригнал своих людей, они прочесывают сад и окрестности. Очень скверная штука, Габи. Если это дело рук не вражеского диверсанта, за такие вещи можно угодить под трибунал. Или попасть в тюрьму, если виноват кто-то из гражданских. Пока что я попросил не трогать больных, но днём наверняка станут допрашивать всех, кто видел хоть что-нибудь. Посиди сегодня дома, хорошо? Не стоит тебе крутиться под ногами у офицеров.
Я кивнул, внутренне холодея. Нужно было срочно куда-то прятать Френсиса, пока его не нашли. Он, конечно, полный идиот, но мне не хотелось, чтобы он угодил в тюрьму. Тем более, если бы я не ляпнул эту ерунду про полеты, он бы не полез проверять свои навыки. Ещё неизвестно, кто из нас больший идиот — он или я.
— Спи, Габи, — ласково сказал отец. Только сейчас я заметил, что он одет в белый халат.
— Ты уже идёшь на работу? — спросил я.
— Да, нужно проследить, чтобы генерал Браун не тревожил больных до подъёма.
Отец вышел, плотно притворив за собой дверь. Несколько тягостно длинных минут я лежал, прислушиваясь к его шагам в коридоре. Затем хлопнула входная дверь.
Я кубарем скатился с кровати, влетел в папину комнату и бросился к шкафу. Добывать пижаму Френсиса не было времени, но у отца была похожая. Правда, папа ниже ростом и уже в плечах, но что поделаешь. Пусть надевает то, что есть. Пижама нашлась не сразу, сперва мне пришлось перевернуть вверх дном все содержимое полок. Надеясь, что за день отцу будет некогда заглядывать в шкаф, я схватил пижаму и, снова выпрыгнув в окно, помчался к кустам, где должен был ждать меня Френсис. По дороге я чуть было не столкнулся с патрулем, прочесывающим сад, и только чудом умудрился проскочить незамеченным. Но когда я влетел в заросли сирени, оказалось, что на полянке уже никого нет. Френсис исчез.

8.

Я чуть не взвыл от злости. Что этот паршивец себе думает? Куда он делся? И главное зачем, если сам попросил меня принести пижаму? Где теперь его искать?
Стремительно светало. Ещё немного и встанет солнце, день обещал быть ясным. Я понятия не имел, как пройти мимо патрулей незамеченным, ведь отец велел оставаться дома.
Набравшись храбрости, я осторожно выглянул из кустов и чуть было не столкнулся нос к носу с одним из солдат. Он осматривался вокруг и уже почти подобрался к моим зарослям, но, к счастью, его отвлек кто-то из сослуживцев и солдат был вынужден уйти.
Может быть, Френсиса тоже вот так спугнули? И ему пришлось сбежать? Версия вполне имела право на существование, но вот только она совершенно не давала ответа на вопрос, где его разыскивать?
Оставалась слабая надежда, что он подался к госпиталю или к моему дому, чтобы встретиться там, но это казалось слишком маловероятным.
Все так же пригибаясь, я осторожно вылез из зарослей и короткими перебежками поспешил прочь. Меня охватило сильное искушение бросить Френсиса выкручиваться самому. В конце концов, я не виноват, что ему приспичило угонять самолёт и сбегать из кустов сейчас, когда у нас был составлен вполне приличный план. Но тут же противный внутренний голосок напомнил, что именно благодаря мне он полез проверять навыки пилота. Если бы я не соврал ему про полеты, ничего этого не случилось бы. И я снова пал духом.
Бегать по кустам со свертком было неудобно, а потому я решил всё-таки заскочить домой и оставить пижаму там. В конце концов, если Френсис так боялся быть пойманным в разорванной одежде, он бы дождался меня на месте. С этими мыслями я бегом бросился к дому, только чудом избежал очередного столкновения с кем-то из солдат, забросил свёрток в полуоткрытое окно и, подтянувшись на руках, влез в комнату. И тут же едва удержался от крика: на моей кровати сидела нахохленная темная фигура, завернутая в одеяло и скорбно стучала зубами.
— Френсис, ты рехнулся? — зашипел я громко, но, спохватившись, понизил голос. Потом поспешно закрыл оконную раму и плотно задернул шторы. Комната погрузилась во мрак, так что я едва различал лицо Френсиса напротив. — Какого черта ты не остался ждать, где мы договорились, а залез в мой дом? Я бегаю по парку, как идиот, не зная, в какую сторону нестись, а ты сидишь здесь, в моем одеяле?
— Не кипятись, — Френсис хлюпнул носом. Я даже сперва не поверил своим ушам: он что, плачет? Это уж никак не вязалось с реальностью. — Нужно было помыться. Если бы меня поймали в крови и копоти, то сразу все стало бы ясно. Я сбегал к озеру и окунулся, но вода такая холодная, я ужасно замёрз. А потом понял, что лучше будет подождать тебя здесь, чем бежать куда-то и разыскивать в саду.
— Ты — идиот, — сказал я и сел на пол, обнимая колени. Хотелось, чтобы все это поскорее закончилось. Я ведь искренне переживал за судьбу этого человека, а он сидит тут в моем одеяле и в ус не дует. — И совершенно не думаешь о других.
Меня трясло от злости. Но хуже всего, что злиться нужно было не на Френсиса, а на себя. Ведь если бы я не ляпнул про полеты… но что уже теперь говорить.
— Надевай пижаму и выметайся, — я подтолкнул к нему лежавший на полу свёрток.
— Габи, — Френсис встал с кровати и уселся на пол рядом, все еще продолжая кутаться в одеяло. От него попахивало озерной водой. И как этот человек успел туда смотаться? Не иначе, рванул сразу после моего ухода, даже не подумав ждать в кустах. — Прости, я поступил плохо.
— В армии ты так же подчинялся приказам? — пробурчал я, не поднимая головы. — И на войне тоже?
— Эх ты, — Френсис вдруг обнял меня за плечи, крепко прижимая к себе. У меня перехватило дыхание от неожиданности. — Твое счастье, Габи, что ты не был на войне и не знаешь, что иногда подчинение приказам ведет только к смерти. Мы все воевали за то, чтобы такие мальчики, как ты, никогда этого не узнали.
Френсис был не первым, от кого я слышал эти слова. Майкл повторял их, как псалом, чуть ли не по несколько раз на дню. Учителя в школе тоже частенько говорили нечто подобное: «мы воевали, чтобы у вас было беззаботное детство». Вот только за последние четыре года я слышал это столько раз, что слова почти утратили ценность.
Но сейчас я даже не мог разозлиться, потому что в объятиях Френсиса вдруг оказалось так тепло и спокойно, что я замер, боясь спугнуть это фантастическое ощущение. Только сердце колотилось часто-часто, будто собиралось выпорхнуть наружу, проломив грудину, как бабочка-капустница из разжатого кулака. Не то чтобы меня никогда не обнимали — отец хоть и не любил излишних нежностей, и случалось, что от него перепадало немного тепла — но совершенно точно этого не было с совершенно посторонними людьми. Если не считать того случая в школе, когда…
Мне вдруг стало тяжело дышать. Перед глазами поплыло, меня замутило и я вскочил на ноги, выскальзывая из объятий Френсиса.
— Что такое, Габи? — словно издалека донесся до меня его голос, сквозь усиливающийся звон в ушах. — Я сделал что-то не так?
— Все так, — сказал я.
А потом упал в обморок.

9.

Мне чудится, будто я парю над землёй в чьих-то сильных и теплых руках. Восхитительное чувство, к которому примешивается тонкий аромат яблок. Открывать глаза ужасно не хочется, а потому я делаю вид, будто все еще без сознания. Так удивительно спокойно покачиваться в этих объятиях. Почти забытое чувство, когда в далёком детстве отец относил меня в кровать после ванны, а я засыпал прямо на ходу, уткнувшись носом в его теплое плечо.
Но рано или поздно все хорошее заканчивается, а потому и меня наконец опускают на мягкий матрас, пахнущий лавандой. Странно, но моя постель не имела такого запаха, прачки, видимо, считали, что школьникам благовония не полагаются.
Приоткрыв глаза, но самую малость, чтобы это не было заметно, я осматриваю незнакомую тесную комнату, в которой нахожусь. Здесь хватает места только на шкаф, забитый книгами, кровать и письменный стол, втиснутый в дальний угол. За столом сидит мистер Уилсон. Керосиновая лампа освещает его острый профиль и сильные руки с закатанными до локтей рукавами рубашки. Он пьет чай из тонкой фарфоровой чашки и читает книгу.
Мистер Уилсон преподавал нам английскую и зарубежную литературу. Он был невероятно умный и очень нравился мне. Особенно его темные кудри, вечно выбивающиеся из куцего пучка на затылке. В школе ученикам не позволяли отращивать волосы, но я дал себе слово не стричься летом до самой осени. Мне очень хотелось походить на мистера Уилсона хоть немного, хотя бы прической.
Вдруг руку начинает покалывать сотня маленьких иголочек и приходится пошевелиться, чтобы сменить положение. Мистер Уилсон оборачивается на скрип кровати и спрашивает с улыбкой:
— Габи, ты очнулся? Тебе лучше?
— Голова болит, — вру я, хотя она вполне могла болеть, ведь я знатно приложился об кафель, когда падал.
— Вот, выпей, — мистер Уилсон подносит мне чашку теплого чая, пахнущего чем-то сладким. — Это от боли. И потом можешь немного поспать здесь.
— Спасибо, — шепчу я, принимая чашку. Мысль о том, что придется возвращаться в общую спальню, ввергает в состояние шока. Я бы спал даже на полу в коридоре, только бы не там.
Чай на вкус тоже кажется сладковатым, даже немного приторным, но пить хочется невыносимо и я осушаю его до дна. После ложусь обратно в постель, подтянув одеяло к подбородку. Наверно нужно поблагодарить мистера Уилсона за то, что он меня спас, но вдруг наваливается такая ужасная усталость, что я не могу пошевелить языком. И проваливаюсь в сон.


Когда я открыл глаза, то увидел, что лежу в своей постели, укрытый пледом. Свет, проникавший сквозь плотно задернутые шторы, наполнял комнату призрачным зеленоватым светом. Френсиса не было. Я порадовался про себя, что он, должно быть, ушел в палату, а это означало, что все в порядке, можно не переживать о его судьбе и, наконец, расслабиться. Но не успел я об этом подумать, как послышались шаги и в комнату заглянул Френсис. Мое радужное настроение как рукой сняло.
— Тебе лучше? — спросил он, физиономия у него была сконфуженная. Я заметил, что он одет в свою пижаму, а это означало, что Френсис успел таки посетить палату и переодеться.
— Не знаю, — поддерживать разговор не хотелось. Почему нельзя просто оставить меня одного?
— Доктор Лорин сказал, что ты часто теряешь сознание, но он сейчас не может побыть с тобой и я вызвался посидеть здесь, пока тебе станет лучше.
Я тут же вскинулся, сердито глядя на него:
— Ты рехнулся? Сказал отцу о том, что произошло?!
Но Френсис и бровью не повел.
— Не кипятись, по легенде я нашел тебя, бесчувственного, в коридоре и отнес домой, а после направился к нему, чтобы рассказать о произошедшем. Доктор Лорин сказал, что ты часто забываешь поесть, а потому я принес тебе завтрак из столовой.
Только сейчас я заметил поднос у него в руках. Там, разумеется, была овсянка — ничего другого в больничной столовой ждать не приходилось, но также я заметил кусок вчерашнего сливового пирога на блюдце. Это немного примирило с действительностью и я вдохнул:
— Ладно, давай сюда. Хотя я все еще не понимаю, с чего бы тебе со мной носиться.
— Все просто, — Френсис поставил поднос на кровать, а сам уселся на стул рядом, ухмыляясь неизвестно чему, — ты помог мне, я помогаю тебе. И мне кажется, нужно помочь кое в чем еще.
Овсянка почти остыла, я лениво поковырял ее ложкой. Нет ничего отвратительнее холодной овсянки — это я знал еще со школы. Но там выбора не было, а на подносе красовался кусок пирога, источая тонкий аромат запеченных слив.
— С чем помочь? — спросил я, потянувшись к пирогу, но Френсис ловко выхватил блюдце с ним, отставив руку в сторону.
— Например, с этим!
— Эй, так не честно! — я скатился с постели, едва не перевернув овсянку, и попытался отнять вожделенный пирог. — Ты же обещал папе присматривать за мной, а не есть мою еду!
— А кто сказал, что пирог для тебя? — хмыкнул Френсис и не подумав возвращать мне тарелку. Он ловко перехватил ее другой рукой, чуть не ткнув пирогом в окно. Места в комнате было критически мало, так что я бы не смог достать лакомство, не попытавшись перелезть через Френсиса. — Я принес его себе, а ты — ешь овсянку!
Я ужасно разозлился. В конце концов, кто он такой, чтобы командовать здесь? Да у меня сознательности больше, чем у него! Я по крайней мере не угоняю самолеты! Не знаю, почему я сделал то, что сделал. Наверное, мне просто хотелось разозлить Френсиса так же сильно, так он — меня. Не долго думая, я оседлал его колени. Френсис рассмеялся, выше поднимая руку с тарелкой, но вместо того, чтобы попытаться забрать ее, я схватил Френсиса за плечи и прижался губами к его рту. Надеясь, что он разозлится, оттолкнет меня, может быть уйдет наконец, чтобы я остался один. Но я никак не ожидал, что он крепко прижмет меня к себе, целуя в ответ. Впрочем, обо всем этом я думал уже позже, а в тот момент просто растерялся.
Что-то со звоном упало на пол. Что-то вспыхнуло в груди, разливаясь щекочущим теплом внизу живота. Что-то громко хлопнуло в коридоре и послышался голос моего отца:
— Габи, мистер Нотари здесь? С ним хочет поговорить генерал.

10.

В моих любимых приключенческих книгах герои часто совершали поступки, какие никогда бы не смогли сделать в обычной жизни. Вот и я сам не понял, как скатился с коленей Френсиса, как нырнул в постель, натянув одеяло под самый нос, и при этом умудрился не перевернуть поднос с овсянкой.
А потому, когда папа вошёл в комнату, все в ней выглядело донельзя прилично. Если не считать упавшего пирога и разбитого блюдца на полу. Но папа даже не обратил на это внимания. Он обеспокоенно смотрел в побледневшее лицо Френсиса, поднявшегося ему навстречу.
— Мистер Нотари, прежде чем вы уйдете, скажите, есть ли нечто такое, о чем бы мне не помешало знать?
Отец выглядел крайне обеспокоенным, хотя мог только догадываться, о чем генерал Браун хочет говорить с Френсисом. Я же вовсе похолодел от страха: разумеется, это все история с самолетом! Других вариантов просто не существовало.
— Никак нет, доктор Лорин, спасибо! — Френсис вытянулся в струнку, козырнув отцу и шлепнув больничными тапочками, будто каблуками армейских сапог.
Невыносимо захотелось как следует пнуть его под колено. Этот человек готов дурачиться, даже когда становилось совсем не до шуток. Может, папа не доглядел, и у него в самом деле какой-то душевный недуг? Ведь возможны ошибки в диагнозах.
От мысли, что я поцеловал сумасшедшего, легче не становилось. Хотя я сам был не намного лучше. Мальчишки в школе могли сколько угодно болтать, что «так делают все», но я знал, что это неправильно. Ни у кого вокруг за пределами школьной спальни подобных наклонностей не наблюдалось. Если не считать моего нового друга.
Папа снова окинул Френсиса внимательным взглядом, от которого меня пробрала дрожь, и сказал:
— Генерал ждет вас в моем кабинете.
Тот кивнул и поспешно вышел. В мою сторону он даже не взглянул.
— Габи, как ты себя чувствуешь? — спросил папа. Вид у него был хмурый и слегка растерянный. — Дай руку, я сосчитаю пульс.
Я отрицательно качнул головой, вцепившись в край одеяла и глядя Френсису вслед. Сердце колотилось, как сумасшедшее.
— Мне уже лучше, спасибо, папа, — поспешно сказал я. Нужно было срочно придумать хоть какой-нибудь повод увязаться за Френсисом. Да, он немного чокнутый, но мне не хотелось, чтобы с ним случилось что-то плохое.
И тут меня осенило:
— Я случайно разбил блюдце с пирогом. Отнесу осколки в столовую и извинюсь, ладно?
— Если снова почувствуешь себя плохо, — наставительно сказал папа, — обязательно приди ко мне или пришли кого-нибудь.
Стоило только ему выйти, как я соскочил с кровати, наскоро сгреб осколки с пола и, чтобы не тратить время зря, вылез через окно. Мне было жизненно необходимо знать, о чем генерал будет говорить с Френсисом, и существовал только один способ это устроить.
Папин кабинет располагался на третьем этаже. Под его окнами рос огромный дуб, которому насчитывалась не одна сотня лет. Чтобы влезть на него, сперва приходилось карабкаться на дерево поменьше, а потом, как белке, перепрыгивать с ветки на ветку с риском свалиться вниз и свернуть себе шею.
К счастью, этим утром некому было наблюдать за моими обезьяньими выходками. Сад опустел. Похоже, солдаты ничего не нашли и получили команду оставить поиски. О том, что генерал каким-то образом узнал о вине Френсиса, я старался не думать. Не сейчас, когда от нервов могли начать дрожать руки.
На самом деле, я не так часто промышлял шпионажем и подслушивал под окнами. Только однажды, три года назад. По вынужденной необходимости. Но сейчас я не хотел вспоминать об этом. Не каждый день узнаешь о том, что мать неизлечимо больна и скоро умрет.
Я плюхнулся на ветку животом, дабы не маячить перед окном, и подполз ближе, обдирая ладони о жесткую кору. На мое счастье, рама оказалась приоткрытой, и я напряг слух, чтобы уловить хоть пару слов.
Генерал Браун явно не страдал паранойей и его хорошо поставленный голос звучал ровно, громко:
— … думаешь, я не знаю, чьих это рук дело? Да если бы не моя дорогая сестра, давно бы сдал тебя под трибунал! Ещё на фронте ты постоянно выкидывал какие-то идиотские штучки, искренне полагая, что дядюшка вытащит тебя, что бы не случилось, так? Чего только стоит та выходка, когда ты украл у немцев из-под носа два ящика шнапса, вместо того, чтобы накрыть их базу! Война была для тебя забавным приключением! Я бы порадовался такой отчаянной смелости, если бы не ее последствия!
Слова Френсиса оставались загадкой. Он говорил тише, и как бы я ни силился разобрать хоть слово, шелест листьев заглушал его голос. Я не смог уловить ничего.
— Ты ещё подерзи мне, негодяй! — взревел генерал, да так, что я вздрогнул от неожиданности и едва не свалился с дерева. — Если бы не твоя контузия… А крест Виктории можешь засунуть себе в…
Я зажмурился, крепче прижимаясь к шершавой ветке. Никогда бы не подумал, что у Френсиса есть подобная награда. Насколько я знал, ее вручали только настоящим героям, отличившимся в бою. Чаще всего посмертно. Шебутной образ Френсиса и подобный героизм никак не желали укладывался в голове. Нужно спросить у него про орден позже.
Я приподнял голову, пытаясь заглянуть в окно. Стекло отсвечивало, отражая буйную зелень дуба и мою испуганную физиономию. Но я сумел различить за всем этим вытянутую в струнку фигуру Френсиса. На генерала он подчеркнуто не смотрел, уставившись куда-то поверх его головы.
— Как это, нет доказательств? — продолжал кипятиться генерал. — Я и без них отправлю тебя в Индию! Будешь служить отечеству, до конца своих дней выгребая слоновье дерьмо, понял, молокосос?
Если бы я был достаточно смелым, я бы сейчас открыл окно, впрыгнул в кабинет и крикнул, что Френсис ни в чем не виноват. Что я наврал ему про полеты и из-за меня он полез проверять свои геройские навыки. И что я, а не он, должен выгребать слоновье дерьмо в Индии. Это было бы явно лучше, чем вернуться в школу.
Но я так и остался на ветке, прижимаясь щекой к шершавой коре. В носу предательски защипало.
«Пожалуйста, пусть Френсис останется здесь, со мной, — думал я, зажмурившись до цветных пятен перед глазами. — Ты забрал маму, но пусть Френсис останется. Он же ничего плохого не сделал. Ну, подумаешь, разбил один самолет…»
Глупая была сделка. Я и в бога-то не верил, особенно после того, как умерла мама. Но когда ты ничего не можешь изменить, остаются только идиотские игры с господом и больше ничего.
«Я больше никогда не буду отлынивать от мытья полов, — продолжал мысленно торговаться я, — и учиться только на высшие баллы…»
И тут вдруг меня пронзила мысль, от которой я чуть не свалился с дерева. И стало невероятно стыдно, как, наверное, не было никогда. Изо всех сил вцепившись в ветку я зашептал:
— Пусть я больше никогда не поцелую Френсиса, только бы генерал отпустил его и никуда не отсылал. Пожалуйста, я ведь никогда ничего у тебя не просил. Я даже разговаривать с ним не буду, если так надо, только пожалуйста...
Нельзя было сказать, что я ждал от Высших сил какого-то ответа. Ведь они всегда молчат, сколько ни проси. Но вместо бога вдруг ответил генерал:
— Свободен, лейтенант Нотари. И не думай, будто так легко отделался. Я никогда ничего не забываю, и ты помни об этом.
Раздался звук отодвигаемого стула, потом громкие шаги и все стихло. Я приподнял голову, пытаясь понять, все ли услышал правильно или может быть лишь нафантазировал?
Френсис все ещё стоял неподвижно в пустом кабинете и его лицо казалось непривычно серьезным, застывшим, будто гипсовая маска.
Крепко цепляясь за ветки, я спустился вниз. Кажется, мне было о чем подумать в ближайшее время.

11.

Прошло несколько дней. Все это время я старательно избегал не только Френсиса, но и остальных людей. Кроме, разве что отца и Майкла. Но у папы почти никогда не бывало лишнего свободного времени, а Майкл не стремился вести со мной задушевных бесед, каждый день выдавая новый объем работ, на чем наше взаимодействие заканчивалось.
В очередной раз надраивая деревянные полы или прячась с книгой где-нибудь на дереве, я не хотел думать о том, что произошло, но мысли лезли сами, атакуя с яростью голодных комаров. Оставалось только отмахиваться от них, убегать, прятаться по ночам под одеялом, накрывшись с головой и стараться быстрее заснуть.
Я не хотел думать о Френсисе, но мысли были только о нем. В тот краткий миг поцелуя, когда он прижимал меня к себе, я почувствовал себя нужным. Возможно даже необходимым. Впервые с тех пор, как умерла мама. И от этого невыносимо сладостного ощущения что-то трепетало внутри.
Стоило только зажмуриться, как перед внутренним взором возникало смеющееся лицо Френсиса и становилось теплее. Будто в груди поселилась маленькая птичка-колибри, про которых я читал в энциклопедии. Они обитали в тропическом климате и питались нектаром. Оставалось только догадываться, что такого сладкого она нашла в моем нутре.
Проклятая птица беспрестанно билась о грудную клетку и больно жалила тонким длинным клювом всякий раз, стоило мне вспомнить об обещании Высшим Силам. Существовали они или нет, но Френсис остался здесь, в госпитале, несмотря на угрозы генерала. И мне не хотелось проверять, что будет, если я нарушу слово.
В то утро я проснулся ещё до рассвета и долго лежал, глядя в темный потолок. Мне снилось что-то очень теплое и приятное, но я не помнил, что именно. Хотелось погрузиться обратно в сон, чтобы понежиться ещё хоть немного, но сколько я не пытался — уснуть не получалось.
Наконец я устал от безуспешных попыток и поднялся. Если не можешь спать, лучше прогуляться в саду. Предутренние часы — самые приятные. Все нормальные люди ещё спят и вокруг такая густая тишина, что можно резать ее ножом, как масло.
Натянув рубашку и шорты, я привычно вылез в окно, но неудачно спрыгнул, угодив в заросли лопухов и до колен промочил ноги в росе.
Я коснулся шершавых плотных листьев, собирая капли, и прижал руки к лицу. Неплохая альтернатива умыванию, если подумать. Внутри у меня наконец-то было тихо. Дурацкая птица, кажется, тоже спала и мне не хотелось ее будить.
Я зашагал по дорожке, не особенно задумываясь, куда иду. В этом была особая прелесть — дать ногам волю и потом лишь удивиться, куда они приведут. Через какое-то время я вышел к конюшне, откуда доносилось тихое всхрапывание и ржание.
Когда-то здесь было много лошадей. Но теперь — только четыре. А оставшаяся часть огромного помещения пустовала. Иногда я приходил сюда днём с книгой. Было приятно развалиться на сене в сарае и смотреть сквозь щели в крыше, как в небе проплывают облака. Старый Том, конюх, порой ворчал, что я мешаю ему работать, но не пытался прогнать или пожаловаться отцу. Из чего я сделал вывод, что ворчит он скорее для порядка.
Гнедая кобыла фыркнула и вскинула голову, стоило только мне войти в конюшню. Я подошел, чтобы погладить ее, но вдруг заметил краем глаза тень, мелькнувшую вдалеке. Холодок, пробежавший по спине, заставил обернуться, но я никого не увидел. Лошади тоже оставались спокойными. Я перевел дыхание. Похоже, мне просто показалось.
Небо розовело. Скоро должен был прийти Том, чтобы накормить лошадей. В глазах защипало и я подумал, что ничего страшного не произойдет, если я заберусь в сарай, поспать в нем до завтрака. Главное устроиться подальше от входа, чтобы не перепугать Тома, иначе он действительно запретит ошиваться возле конюшни.
В сарае удушающе благоухало сено. Не долго думая, я влез по лестнице под крышу и с удовольствием растянулся на сухой траве. Удивительное дело, я никак не мог уснуть в собственной постели, а сейчас меня начало клонить в сон, стоило только прикрыть глаза.

Сквозь сон я чувствовал, как кто-то сел на кровать рядом. Погладил меня по волосам. Очень осторожно, боясь разбудить. Аромат яблок щекотал ноздри, к нему примешивался запах мятных леденцов. Я хотел спросить, кто это, но не смог открыть рот. Кто-то осторожно провел по моему лицу кончиками пальцев.
— Не бойся, больно не будет, — шепнул голос.
Я не ответил. Это ведь только сон, во сне не разговаривают. Но мне вдруг стало страшно. Почти так же страшно, как тогда в туалете. А закричать я не мог. Просто не мог разомкнуть губы. На меня будто навалилась гранитная плита, я очутился в коконе липкой паутины, сковывающей движения, или меня попросту парализовало.
— Не бойся, мой маленький, тут нечего бояться, — гадливым тоном прошептал кто-то.
Но он соврал. Было чертовски больно.
Из последних сил я заставил себя открыть рот и громко заорать. А потом…


— Габи!
Я заорал снова, яростно отпихивая чьи-то руки, ударился коленом о что-то теплое и мягкое, неизвестный отозвался ругательством.
Я распахнул глаза, набирая в лёгкие воздух, чтобы закричать, но увидел Френсиса. Побледневший, он стоял в сене на четвереньках, держась рукой за живот и поминая всуе всех моих родственников, которых даже не знал.
— Ой!
Я сел, проехавшись задом по колкому сену, схватил его за плечо:
— Френсис! Прости! Я… не хотел. Я не знал, что это ты. Мне просто снилось…
Френсис что-то сдавленно пробормотал. Лицо у него сделалось красным. Я вскочил на ноги, чувствуя, как к лицу приливает кровь. Вот же я идиот!
— Прости! Я сейчас принесу тебе воды…
— Н-не надо, — выдохнул он, медленно переваливаясь на бок, ткнувшись выдающимся носом прямо в одуряюще пахнущее сено.
Неловко потоптавшись на месте, я сел рядом. Покосился на его багровое лицо и робко погладил Френсиса по плечу.
— Прости, я… не хотел.
Повисла пауза, ещё более неловкая из-за случившегося. Синее небо, проглядывающее сквозь щели в крыше, напоминало о цвете его глаз, сейчас зажмуренных. Колибри, поселившаяся в моем животе, встрепенулась, набираясь сил для нового беспокойного дня. Я невольно коснулся ладонью солнечного сплетения, чтобы успокоить ее.
Френсис пошевелился, переворачиваясь на спину, глубоко вздохнул. Его лицо прояснилось, по губам скользнула знакомая улыбка, будто он не корчился от боли пару минут назад.
— А ты не дашь застать себя врасплох, Габи. Это хорошее качество.
Я снова удушливо покраснел, пробормотав:
— Я ведь извинился…
Он что, теперь будет постоянно напоминать об этом? А мне всякий раз придется чувствовать себя виноватым? Но накрутить себя я не успел, Френсис вдруг оказался рядом, ловко обхватил меня за плечи и потянул за собой. Я ахнуть не успел, как оказался опрокинутым на сено, а Френсис лежал головокружительно близко, подпирая голову ладонью и с любопытством меня рассматривая.
От этого взгляда мне снова стало жарко, только теперь это был не стыд, а что-то другое, чему бы я вряд ли смог дать определение. Проклятая птица заполошно билась о грудную клетку, будто сумасшедшая. Я судорожно втянул в лёгкие обжигающе горячий воздух. Кажется, он вибрировал в унисон взбесившемуся пульсу. Мне хотелось обнять Френсиса, прижаться к его груди и так замереть. И что-то в ответном взгляде синих глаз манило, подсказывая, что их обладатель совсем не против.
Но мгновение спустя меня вдруг пронзило воспоминанием об обещании Высшим Силам. О том, что не должен был даже разговаривать с ним, если хочу, чтобы Френсис остался рядом. И ведь это вполне удавалось мне в предыдущие дни! Почему сейчас все покатилось к чертям? Я ведь хотел... хотел, чтобы он остался рядом.
— Я готов простить тебя, — мурлыкнул объект моих терзаний и по его губам скользнула хитрая улыбка. — За поцелуй.

12.

— Я готов простить тебя, — мурлыкнул объект моих терзаний и по его губам скользнула хитрая улыбка. — За поцелуй.
Сейчас Френсис меньше всего походил на человека, которого только что двинули коленом в пах. С царственным видом развалившись на сене, он сверлил меня взглядом, от которого становилось все жарче и жарче. Его пальцы едва ощутимо поглаживали мое плечо.
Я сглотнул, медленно скользя взглядом по его лицу. Нос Френсиса все ещё оставался чересчур длинным, глаза искрились любопытством, а на губах играла улыбка. Мне ужасно хотелось, чтобы он перестал улыбаться. Ведь он просто смеётся надо мной. Хотелось стереть насмешливую улыбку с его лица. Или сцеловать. Долго и с усердием, как оттирают засохшее пятно грязи с пола, сцеловывать ее с этих насмешливых губ. Птица в груди забилась ещё сильнее и вдруг замерла, будто ее хватил удар.
— Я… — шепнул я едва слышно. — Не могу.
Френсис ничуть не изменился в лице, продолжая пристально смотреть на меня, лишь его улыбка стала хитрее.
«Тебе ведь ужасно хочется, правда? — как бы говорила она. — Так попробуй. Я здесь, я очень близко и жду, когда ты решишься».
— Я… не могу, — повторил я увереннее и зачем-то добавил. — Не потому, что мне не хочется.
Френсис чуть вздернул брови, но ничего не спросил. Не пытался меня переубедить. Не сказал ни слова. И от этого желание поцеловать его стало вовсе невыносимым.
Я невольно бросил взгляд вверх, на небо сквозь прорехи в крыше. Говорят, Бог видит все. Но сейчас казалось, будто мы с Френсисом одни во всем мире. И какой смысл нахождения его рядом, если я не могу его поцеловать?
Рука Френсиса снова погладила мое плечо, скользнула ниже, к запястью, ласково коснулась ладони.
— Никто не узнает, Габи, — хрипло шепнул он и это стало последней каплей. Я не перестал бояться небесной кары за нарушенное обещание или за то, что делаю. Просто этот страх достиг вершины и все, что я мог сделать — только броситься вниз.
Губы Френсиса оказались сухими и обветренными, но от одного лишь прикосновения к ним, меня обдало горячей волной до кончиков пальцев на ногах. Голова закружилась и я не понял, когда успел обхватить Френсиса руками за шею, будто боялся утонуть.
Насмешливое безучастие Френсиса исчезло в то же мгновение. Перекатившись на сене и крепко прижав меня к себе, он настойчиво коснулся моих губ языком и мне оставалось лишь раскрыться навстречу, принимая все, что он намеревался показать. Реальность вокруг смешалась, будто разноцветные стёклышки в калейдоскопе: синее небо и потемневшие до глубокой зелени глаза Френсиса, жёлтое сено и наши поцелуи, вспыхивающие ярко-алым под веками. Даже то, что никогда не имело ни цвета, ни формы, вдруг обрело то и другое, превратившись в яркие фантастические узоры.
Мне вдруг подумалось, что я больше никогда не смогу смотреть в калейдоскоп, ведь даже его разнообразие покажется тусклым и пресным после того, что я смог сейчас испытать.
В какой-то момент Френсис немного отстранился, чтобы мы оба могли перевести дыхание. Я продолжал обнимать его за шею, но ощущение, что он вот-вот исчезнет, все никак не покидало. Так всегда исчезают предутренние, самые сладкие сны.
— Все хорошо, Габи? — шепнул он, поглаживая меня по волосам.
Я отрицательно мотнул головой, но все же снова потянулся к его губам. А Френсис тихо рассмеялся.
— Что здесь смешного? — обижено уставился на него я. Кто знает во что теперь выльется эта минутная слабость. Реальность понемногу возвращалась: слышалось ржание лошадей, чириканье птиц, вдалеке кто-то гремел ведром.
Френсис склонился к моему уху и шепнул, почти касаясь его губами, отчего по телу снова пробежали мурашки.
— Ты сейчас похож на птенца, который просит родителей его покормить.
— Дурак, — буркнул я и попытался его оттолкнуть, правда стоит отметить, что довольно неохотно. — Ты не представляешь, как мы сейчас рискуем!
— Ну да, твоему отцу лучше не попадаться, — согласился Френсис, поглаживая меня по щеке. Кажется, никто в мире ещё не касался меня так нежно. — Но если ты не хочешь больше целоваться, я не смогу заставить тебя, правда?
Я вскинул на него взгляд. Френсис продолжал улыбаться: хитро и насмешливо.
Не знаю, почему вдруг у меня испортилось настроение. Резко пихнув Френсиса в плечо, я сел, отряхивая рубашку. Горло сдавило так, что я едва мог дышать, а в глазах защипало.
— Меня никто не может заставить, — выдавил я. — Никто, слышишь? И даже ты.
С этими словами я почти скатился вниз по лестнице.
— Габи! — донёсся встревоженный голос, но я бросился вон из сарая, не разбирая дороги. Меня трясло, будто в лихорадке, в горле клокотало.
Я точно не знал, чего именно ждал от Френсиса. Знал только, что ради его губ, ради проклятой птицы в груди, я нарушил обещание Высшим силам. И что наказание неминуемо. Они не оставят это просто так. Они никогда не оставляют.
Куда собственно бегу, я понял, когда увидел обгоревший остов самолета. Он лежал на одуванчиковой поляне, словно древний мамонт или динозавр, умерший несколько тысяч лет назад. Почерневший скелет среди яркого желто-зеленого буйства жизни, неестественный и безобразный. Скелет сущности, некогда умевший летать под облаками, а теперь угольно-черный, пустой и безжизненный.
На него было больно смотреть и я не смотрел, пробежал дальше и смог остановиться лишь на самом краю обрыва, тяжело дыша и хлюпая носом. Глаза застилали слезы.
Почему я чувствую себя вот этим самолетом? Почему я — только лишь пустая оболочка? Почему я нужен другим, только чтобы добраться до облаков? А в пропасть всегда лечу один.
Что-то хрустнуло под ногой, осыпаясь вниз, но я не обратил на это внимания. Над обрывом поднималось солнце, яркие лучи выжигали глаза, наверно поэтому я не мог перестать плакать. Ветер облизывал мои мокрые щеки, будто истосковавшийся по ласке щенок.
Я знал, что должен шагнуть вниз. Это могло искупить мою вину перед Высшими силами и заодно прекратить череду кошмаров, от которых я с криком просыпался по ночам. Но не мог сделать этот шаг.
— Габи, какого хрена?! — послышался вдруг рядом знакомый голос. Я вздрогнул от неожиданности, нога соскользнула по камням, и в эту ужасающе долгую секунду понял, что теряю равновесие и прямо сейчас осуществится мое недавнее желание. Вот только я уже этого не хотел. А может, такова и должна быть расплата?..
Сильные руки схватили меня за шкирку, дергая на себя. Затрещала ткань, ворот рубашки больно впился в шею, мир перевернулся от удара о землю. Мы с Френсисом (а это, конечно, был он) покатились по камням в одуванчиковую гущу, противоположную пропасти, прямо к обгоревшим останкам самолета.
Я не успел даже пикнуть, как Френсис навалился на меня сверху, хватая за плечи. Я в ужасе зажмурился, думая, что сейчас меня ударят, слишком уж перекошенное у него было лицо, но Френсис вдруг принялся осыпать поцелуями мои лоб, щеки, подбородок и шею.
— Никогда больше так не делай, слышишь? — выпалил он между поцелуями.
А я громко заплакал.

13.

Дни завертелись нескончаемым золотистым потоком, будто речная вода на стремнине: бурля, вспениваясь и перетекая один в другой. А я словно сидел посреди реки на большом камне и не знал, что делать дальше. Сказать по правде, я и не хотел ничего делать, потому что рядом был Френсис.
Мы встречались каждый день в том самом сарае у конюшни. Ещё до рассвета, в зыбком предутреннем мареве, когда я мог сбежать из постели прямиком в его объятия. А иногда и ночью, после отбоя.
Реальность будто бы схлопнулась до этих драгоценных минут — мы редко могли побыть вдвоем больше часа — а кроме них больше ничего и не существовало.
Раньше я и подумать не мог, что можно проводить столько времени вместе, почти не разговаривая. Но вместо слов у нас были прикосновения, вздохи, поцелуи — одни на двоих. И, кажется, одна на двоих душа. Потому что когда Френсиса не было рядом, мне казалось, он забирал с собой и мою душу тоже. Я не мог найти себе места и думал только о нем.
Даже папа заметил, что я в последнее время веду себя странно. Это ужасно испугало, хотя он всего лишь спросил, не болит ли у меня что-нибудь и почему я то и дело засыпаю днём. Разумеется, я спал потому что категорически не высыпался ночью, бегая к Френсису на сеновал, но папе наплел что-то про жару и недомытые полы.
Папа решил дать мне отдохнуть и на целую неделю избавил от санитарных работ. Майкл, кажется, не особенно расстроился, хотя и поворчал для порядка. А я убежал на одуванчиковую поляну с книгой по греческой мифологии, которую подарил мне Френсис. Она неожиданно оказалась ужасно занимательной. И не только благодаря гравюрам с обнаженными мужчинами, но и по содержанию. Все эти хитросплетения историй с Олимпа казались чрезвычайно увлекательными.

Однажды ночью мы с Френсисом влезли на крышу сарая и лежали в обнимку, глядя в иссиня-черное звёздное небо. Я положил голову ему на грудь, слушая, как размеренно бъётся сердце, а Френсис перебирал мои волосы. До конца лета оставалось чуть меньше месяца. Тогда казалось, будто ещё целая жизнь.
— Ты знаешь, как выглядит созвездие Водолея? — шепнул вдруг Френсис, а я поднял голову, удивлённо глядя в его лицо.
— Нет. Я вообще не знаю созвездий, кроме Большой и Малой Медведиц, — немного смущённо признался я.
— Смотри… — рука Френсиса указала в небо. Я лег на спину, прижимаясь виском к его плечу и проследил за направлением, которое он указывал. Но увидел только бесформенную россыпь звёзд. Некоторые из них светили ярче, некоторые — тусклее, но они никак не хотели складываться в осмысленную фигуру.
— Смотри на северо-восток, — продолжал тем временем Френсис, — видишь дугу из пяти звёзд, похожих на чашу? А из нее будто вытекает вода.
С большим трудом, но всё-таки мне удалось разглядеть чашу. А может быть, и нет. Не хотелось расстраивать Френсиса и я сказал, что вижу.
— Водолей — это ты, — шепнул он, целуя меня в висок. — Когда-то он был самым красивым юношей в Греции и его звали Ганимед. Зевс, верховный бог, увидел его и влюбился без памяти. Так сильно, что превратился в орла, спустился на землю и украл Ганимеда из-под носа его отца, чтобы унести к себе на Олимп. Когда-нибудь я тоже прилечу за тобой, чтобы украсть у отца.
Я захихикал:
— Для начала тебе придется сразиться с Майклом. Он любит говорить, что и не таким орлам яйца отрывал.
Френсис громко фыркнул в ответ. Но его история мне понравилась. Я даже не стал напоминать ему, что раньше он назвал меня Дионисом.

Той же ночью, уже спустившись на сеновал, мы целовались, пока не заболели губы. Обычно где-то на этом месте мы и расходились: я — домой, Френсис — в свою палату. Но сегодня ни он, ни я не хотели уходить. Мы обнимали друг друга, будто в последний раз.
— Что будет, когда тебя выпишут? — шепнул я во время очередного перерыва между поцелуями. — Ты вернёшься в часть?
— Придется, — неохотно вздохнул Френсис. Кажется, ему не понравилось направление разговора.
— А мы сможем видеться? Хотя бы иногда? — спросил я и замер, боясь услышать ответ. Потому что уже знал, каким он будет.
— Надеюсь, — шепнул Френсис и его рука, до этого мирно обнимавшая меня за талию, заскользила ниже, к ремню на шортах. Я замер, не зная, как на это реагировать. Не то чтобы это было неприятно, но…
— Что ты делаешь? — сиплым шепотом спросил я.
— Хочу оставить нам чуть больше воспоминаний, Габи, — ответил он, прижимаясь губами к моей шее. Я невольно ахнул — сладостная волна, окатившая с головы до ног, мешала думать. Тем временем рука Френсиса проворно расстегнула ремень шорт и скользнула под него, нетерпеливо поглаживая.
— Только не… — ещё более хрипло попросил я, — только не говори, что будет приятно. Иначе я закричу.
Френсис удивлённо замер, глядя мне в глаза.
— Ты… боишься, котенок?
Я молчал, отводя взгляд. Не говорить же ему о моих кошмарах. И я не уверен, было ли это просто сном или случилось на самом деле.
— Не тебя, — ответил я, наконец. — Другого.
Френсис вдруг опасно прищурился, внимательно глядя мне в лицо, пока у меня не начали дрожать губы.
— Кто это был? — быстро спросил он. — Назови имя и я…
— Не важно, — сказал я тихо и, украдкой смахнув слезу, погладил его по щеке. — Это было в школе. Давно. Два года назад. Дело не в тебе, Френсис. Не в тебе.
Я не знал, как он сумел догадаться. Я ведь никому об этом не рассказывал. О таких вещах не говорят. По крайней мере, пока кто-то не спрашивает прямо.
— Тогда позволь мне хотя бы поцеловать тебя? — шепнул Френсис, прижимая меня к себе и поглаживая по волосам. — Ты можешь связать мне руки ремнем. Без них я ничего не смогу сделать. Если ты боишься.
— Поцеловать? — я вдруг почувствовал, как лицо заливает краска.
— Ага, — выдохнул Френсис прямо мне в ухо. — Хочу показать тебе, как Зевс любил Ганимеда.
Я, чуть помедлив, кивнул. Хотел спросить: «а ты меня любишь?», но не смог. Впрочем, то, что произошло дальше, полностью убедило меня в этом. Как и в том, что Зевс точно знал толк в телесных утехах.

14.

Лето было на исходе, когда мой личный рай закончился. Я знал, что это случится рано или поздно, но сознательно отодвигал дату выписки как можно дальше в памяти, как будто календаря вовсе не существовало. Я бы не отказался, чтобы время остановилось. Чтобы сломались все часы в пределах госпиталя, а солнце замерло на небосводе в вечном предутреннем прищуре.
Давно отцвели одуванчики на нашей с Френсисом поляне, превратившись сперва в белый лёгкий пух, а потом и вовсе исчезли, разлетевшись далеко за пределы своего места обитания. Остались только зелёные сочные листья, сок которых горчил на губах, как последние поцелуи.
Я не хотел считать дни, но их осталось так мало, что каждый закат безжалостно отпечатывался под веками, словно удар розгами.
Десять. Пять. Три. Два…
В тот вечер я лег в постель сразу после ужина, но долго не мог уснуть, ворочаясь с боку на бок. Я думал о Френсисе. О том, что буду делать, когда лето закончится. И каждый раз натыкался на глухую стену, с ужасом осознавая, что не имею об этом ни малейшего понятия. По всему выходило, что мы будем вынуждены расстаться. Даже если, вернувшись в часть, он каким-то образом умудрится выгадать полчаса в день, чтобы повидаться, в конце лета мне придется вернуться в школу — мой персональный ад — на последний его круг, то есть, год обучения. И что делать потом? Письма друг другу писать?
Это было невозможно хотя бы потому, что все письма в школе перед отправкой перечитывались воспитателями, чтобы не уронить высокое достоинство учебного заведения. Которое роняли все, кто угодно, но что тщательно скрывалось.
Проворочавшись без сна до полуночи, я сел на постели, понимая, что мне нужно увидеть Френсиса прямо сейчас. До его выписки осталось всего два дня. Я не мог тратить на сон последние бесценные часы.
Обычно мы встречались на конюшне где-то за полчаса до рассвета, но иногда и раньше. Если Френсису удавалось ускользнуть из палаты среди ночи, он пробирался к моей спальне и кидал мелкие камушки в стекло, чтобы разбудить. Пожалуй, я могу сделать то же самое. Подскочив с постели, я поспешно оделся, распахнул окно и спрыгнул в траву.
Сегодня луны не было. Госпиталь спал, погруженный в уютную августовскую тьму. Только в одном окне на первом этаже теплился оранжевый свет керосинки. Палата Френсиса находилась на втором этаже, с южной стороны здания. Я не был уверен, что доброшу туда камешек, но определенно стоило попробовать.
Я огляделся по сторонам, на ощупь нашел подходящий по размеру «снаряд» и бросил его в окно. Камень пролетел в паре футов от стекла и ударился в стену. Я вздохнул. Потом попробовал снова и вновь примерно с тем же результатом. Похоже, с моей невероятной меткостью придется бросать камешки до самого рассвета.
Я как раз раздумывал, может удастся залезть на дерево и просто постучать в окно, хотя это было довольно рискованно в темноте, как вдруг сзади послышались торопливые шаги.
Я вздрогнул, оборачиваясь, и тут же угодил в горячие объятия:
— Габи, откуда ты здесь?
Разумеется, это был Френсис. Я узнал его руки прежде, чем он заговорил, и потянулся к его губам. Каждый раз, когда мы целовались, казалось, что колибри разорвет грудную клетку и выпорхнет наружу, оставив от меня лишь кровавые ошметки.
А о том, что будет, когда Френсиса выпишут, я старался даже не задумываться.
— Не могу уснуть, — покаянно признался я. — Пожалуйста, побудь со мной. Не хочу думать о том, когда нам придется расстаться…
Френсис не ответил, только крепче прижал меня к груди.
— Пойдем в конюшню? — шепнул он спустя пару минут. — Здесь опасно вот так стоять, нас могут заметить.
Я не знал, как нас могли увидеть в почти кромешной темноте, но согласился. В конюшне мы точно могли никого не бояться до утра. Хотя по сравнению с предстоящей разлукой, мне казалось, хуже не могло быть ничего. Но я даже представить не мог тогда, насколько жестоко ошибался.
В нашем сарае темнота казалась и вовсе непроницаемой, но это только было нам на руку. Я бросился Френсису в объятия, стоило только войти внутрь. Мы даже не стали подниматься наверх, я не хотел терять ни минуты.
Шорох сбрасываемой одежды, пылкие поцелуи. Его горячая кожа под моими дрожащими пальцами. Мой тихий вскрик в момент единения, его губы, накрывающие мои. Не знаю, когда я начал мучительно жаждать того, что совсем недавно ненавидел.
После того, что со мной сделали в школе, после ужасного предательства, я готов был отдать всего себя Френсису. И делал это каждый раз, когда мы встречались здесь, в нашем тайном греховном Эдеме.
В эти сладостные моменты я будто переставал существовать и вместо меня появлялся кто-то другой, словно феникс, возродившийся из пепла.
Он не боялся никого и ничего. У него хватало сил любить весь мир и постоять за себя. Он верил, что бессмертен. Он мог делать все, что угодно.
Но потом, когда мы вповалку лежали на немного влажном после недавнего дождя сене, пытаясь перевести дыхание, невероятный сказочный феникс снова превращался в крошечную птичку колибри, ожидая своего часа.
Мы оба настолько потеряли бдительность, что уснули в обнимку прямо на первом этаже, едва успев кое-как натянуть одежду. Удивительное дело, я никак не мог спать дома, но в объятиях Френсиса моментально погрузился в сон. И тем неожиданнее был яркий свет фонаря, ударивший нам в лица.
И громкий злой окрик Майкла:
— Габи, какого черта?!

15.

Френсис резко вскочил на ноги, шагнул вперед, заслоняя меня спиной от бьющего в глаза света. Сейчас, в распахнутой измятой пижамной рубашке, с сеном, застрявшим в отросших за время пребывания в госпитале волосах, он меньше всего походил на бравого летчика, который заслужил крест королевы Виктории. А скорее просто на испуганного парня, которого застали врасплох. На сеновале.
И только в следующий момент я заметил, что во второй руке Майкл держит кочергу. Лицо у него было перекошено от злости.
— Отойди от него, подонок, слышишь? А ты, Габи, проваливай отсюда. С тобой я позже разберусь.
— Что значит — разберетесь позже? Тоже — кочергой? — Френсис выставил вперёд ладонь и быстро огляделся в поисках чего-то подходящего для обороны. Но вокруг было только сено. И свет фонаря резал глаза.
— Заткнись! — рявкнул Майкл, гневно потрясая кочергой. Никогда не видел его в таком бешенстве, хотя Майкл не отличался мягким характером. — С тобой никто не разговаривает, ублюдок!
— Майкл! — вскрикнул я, тоже вскакивая, хотя ноги подгибались от страха. Но я должен был хоть что-то предпринять. — Майкл, перестань! Все в порядке!
— Нихрена не в порядке, Габи! — Майкл с грохотом поставил фонарь на земляной пол, керосин булькнул, ударяясь о металлические стенки резервуара. — Ты — совсем дурачок? Не понимаешь, что происходит?
Френсис сделал попытку отпихнуть меня в сторону, подальше от Майкла, но тут же рядом с ним свистнул воздух, рассекаемый взмахом кочерги.
— Френсис! — крикнул я в ужасе, не зная, что делать. Происходящее напоминало дурной сон. И чем дальше, тем хуже он становился.
— Ещё раз тронешь его, ублюдок, я с тебя шкуру спущу! Я знаю таких, как ты! На фронте насмотрелся досыта!
— И что же вы знаете о таких, как я? — отозвался Френсис насмешливым, но фальшивым из-за напряжения, тоном, все ещё прикрывая меня спиной.
— Вы все — сраные извращенцы! — выплюнул Майкл, лицо у него стало багровым, . — Да я… да я… пожалуюсь генералу! Тебя отдадут под трибунал! За совращение детей, понял? Да на фронте таких, как ты ставили к стенке и расстреливали! Я давно заметил, что ты, сволочь, куда-то ходишь по ночам, но мистер Лорин говорил: прогулки полезны для мозгов, чего ты прицепился к нему, Майкл? Да теперь, когда мистер Лорин узнает, что здесь происходит, он первым отправит тебя на виселицу!
Мне стало дурно, замутило так, что поплыло перед глазами. И как теперь объяснить Майклу, что никто меня не совращал?
А в следующую минуту произошло разом столько событий, сколько невозможно пересказать за такое короткое время.
Френсис насмешливо вскинул руки вверх, делая ещё шаг навстречу Майклу, тот яростно замахнулся своей кочергой, я заорал от страха, бросаясь вперёд, чтобы не то перехватить руку Майкла, то ли закрыть Френсиса собой от удара. Френсис с силой отпихнул меня в сторону, я упал, задев что-то ногой. Оно снова булькнуло, загремело, покатилось. Свет замигал. И не успел я вскочить на ноги, как Майкл и Френсис уже катались по земле, сцепившись в драке.
Я оцепенел, с ужасом глядя, как Майкл пытается врезать Френсису кочергой по голове, а тот с трудом удерживает его руку. В сарае стало как-то чересчур светло. Неужели солнце взошло?
Я понятия не имел, что делать и как их остановить. Лицо горело от ужаса и стыда. Майкл был тяжелее в кости и старше. Если Майкл навредит Френсису, я…
— Перестаньте! — крикнул я. — Слышите? Прекратите!
Щеку снова опалило жаром, но теперь он был не внутренний, а шел извне. Я вздрогнул, оглянулся и увидел горящее сено. Огонь с каждым мгновением взвивался все выше. Раньше я понятия не имел, что он может так быстро разгораться.
— Пожа-ар! — заорал я, что было мочи и бросился к Майклу, схватил его за подтяжки, пытаясь оттащить от Френсиса и продолжая верещать. — Пожар! Вы оглохли?! Мать вашу! Пожар!
Как ни странно, Майкл очнулся первым. Он выронил кочергу, со звоном упавшую на пол, всего в дюйме от головы Френсиса. В единственном блеклом глазе Майкла отразилось ревущее пламя, охватившее уже всю стену.
— Лошади! — вскрикнул Френсис, отпихивая своего противника. — Там же лошади!
Он вскочил и бросился вон из сарая к конюшне, откуда доносилось испуганное ржание.
Майкл стоял на четвереньках, душераздирающе кашляя. Я снова рванул его за подтяжки.
— Бежим!
Пришлось приложить усилие, чтобы заставить Майкла встать и, спотыкаясь, выбежать из сарая. Он все ещё кашлял. От едкого дыма слезились глаза. Черные клубы валили в рассветное небо. Огонь облизывал стены сарая и вот-вот был готов перекинуться на крышу конюшни.
— Вода! — послышался крик издалека. — Нам нужна вода!
И тут же раздался тревожный звон колокола из церквушки, что стояла рядом с военной частью под холмом.
— Френсис! — я бросился следом за ним к конюшне.
— Ты куда? — рявкнул Майкл и попытался схватить меня, чтобы удержать, но я пнул его в колено, вырвался и помчался прямо к воротам из которых валил дым. Мне навстречу с испуганным ржанием выскочила гнедая лошадь, я еле успел отпрыгнуть в сторону. От нее несло дымом и страхом, а глаза были бешеные, будто и вовсе безумные.
— Френсис! — в отчаянии крикнул я в задымленное пространство и закашлялся.
Послышалось громкое ржание, а за ним — топот копыт. Я шарахнулся в сторону, уже наученный едва не случившимся предыдущим столкновением.
— Уйди! — послышался сдавленный голос из конюшни, а за ним — удушливый кашель.
— Френсис! Сейчас крыша загорится!
Вдруг кто-то снова схватил меня поперек туловища, оттаскивая прочь от горящей конюшни, я закричал, пытаясь брыкаться. Сарай — наш с Френсисом сарай — полыхал, будто сноп сена.
— Там человек! Внутри человек! Френсис! Френсис!
Отчаявшись добиться понимания от неизвестного спасителя, который продолжал крепко прижимать меня к себе, я завыл. Громко и безнадежно, как воют собаки, потерявшие любимого хозяина.
Откуда-то возникли люди с ведрами: пациенты, медики, солдаты. Кажется, на помощь собралась вся округа. Мистер Ди (а это он схватил меня) наконец разжал хватку и велел становиться в цепочку, чтобы передавать ведра с водой.
Больше всего на свете мне хотелось броситься на поиски Френсиса или забиться в какой-то темный уголок и как следует прорыдаться. Но пришлось встать в строй и вместе со всеми передавать воду туда, где около десятка солдат выплескивали наполненные ведра на объятые пламенем стены.
Следующий час превратился в тяжёлую, муторную работу. Я не мог не думать о Френсисе, но оставить свой пост не позволяла совесть. Потому я передавал тяжёлые ведра, обливая холодной водой ноги, изо всех сил старался не плакать.
Когда вспыхнула крыша конюшни, наконец приехала пожарная машина, но мы все ещё продолжали заливать водой стены сарая, от которого почти ничего не осталось.
Вдруг со стороны конюшни показалась до боли знакомая фигура, которая, пошатываясь и кашляя, брела к нашей цепочке. Я бросил полное ведро на землю и помчался навстречу, не заботясь о том, что это вызвало возмущение остальных.
— Френсис! — позвал я на бегу. Он был весь грязный, будто трубочист, глаза пустые, будто не видящие, но даже сквозь угольную черноту сажи проступала мертвенная бледность на лице. Впрочем, меня не остановило даже это. Я врезался в него, обхватывая руками за шею, повисая на нем так, что Френсис пошатнулся.
— Френсис, ты жив!
Он выплюнул какое-то ругательство и медленно осел на траву, закрывая глаза. Мне тоже стало дурно, но я бросился обратно к цепочке, безошибочно выхватывая взглядом отца в скоплении людей, и схватил его за руку. Мимо нас промчалась последняя спасённая лошадь.
— Папа! Папа! Идём, ты должен помочь Френсису! Он же сейчас умрет!
Папа повиновался, но смотрел на меня как-то очень странно, будто видел впервые. Его взгляд обжёг болью, но думать об этом было некогда. Приблизившись к Френсису, он опустился на одно колено, достал из кармана халата флакон с нюхательной солью и поднес ее к носу пострадавшего. Тот отреагировал не сразу, папе пришлось от души похлопать его по щекам, но в какой-то момент Френсис снова удушливо закашлялся и открыл глаза.
— Кх… кх… Кх-какого черта?..
— Вот как раз об этом я и хотел с вами поговорить, — очень тихо, но веско сказал папа.

16.

С того злополучного утра больше Френсиса я не видел. Нам не дали даже возможности попрощаться. В тот же день, после разговора один на один с моим отцом, его отправили в часть, откуда он не вернулся.
Папа игнорировал мои вопросы. Сколько бы я ни просил рассказать, что стало с Френсисом, он только мрачнел и отвечал, что в моих же интересах больше никогда с ним не встречаться. Он не ругал меня и не читал нотаций, но с того дня мы с отцом стали видеться еще реже, чем раньше.
Перед самым отъездом в школу я решился наведаться в часть под холмом, надеясь в обмен на пару стащенных у мистера Ди сигар выспросить у кого-то из солдат о судьбе Френсиса Нотари. Разумеется, на территорию части меня бы не допустили, потому я мог поговорить только с часовыми, которым частенько было скучно на посту или с теми, кого отпускали в увольнение и кого удалось подкараулить под воротами.
Провернуть сделку получилось далеко не сразу: кто-то ничего не знал о Френсисе, кто-то не соглашался разведывать информацию за сигары. Наконец, когда я уже совсем отчаялся, один солдат поведал, что генерал Браун отправил своего племянника в Индию за какие-то неведомые провинности.
«Он, кажется, завел интрижку в госпитале, — сказал солдат, воровато пряча сигары в нагрудный карман. Мне стало дурно от этого заявления, даже перед глазами потемнело, но тут он продолжил, — с медсестрой или прачкой, точно не знаю. И генерал его услал. Но это ты, наверно, и сам знаешь? Это ведь она тебя сюда прислала, верно?»
«В-верно», — выдавил я и хотел уйти, но солдат задержал меня.
«Эй, малый, — позвал он, — а девчонка хоть красивая? Не повезло им, ей-Богу… Наш генерал очень до этого строг. Разве что, если б Нотари жениться на ней решил, а так…»
Я промямлил что-то маловразумительное и поспешил удрать, потому что от таких вопросов хотелось плакать еще сильнее.
Собственно, этим я и занимался оставшиеся дни до школы, прячась в укромных уголках сада или у себя в спальне. Что ж, когда раньше я ужасался мысли, что мы с Френсисом в будущем сможем только переписываться, я и подумать не мог, что у меня не будет даже его адреса.
Ни пуговицы, ни платка, ни пряди волос, которую можно было бы прижимать к губам ночами. Только книжка про Древнюю Грецию, которую я запрятал подальше, ведь теперь я не мог свободно разглядывать тамошние картинки, да они и не были мне нужны. Мне нужен был только Френсис.
По сравнению с разлукой, даже возвращение к учебе показалось не таким ужасным. Здесь хотя бы ничего не напоминало о Френсисе, а в госпитале каждый камень, куст и каждое дерево были пропитаны воспоминаниями о нем.
И куда легче казалось представить, что наша встреча — всего лишь сон, привидевшийся мне накануне сентября. А может быть, я все это просто придумал? Чтобы не было так горько возвращаться в школу, где меня ненавидели.

В тот вечер я долго не мог уснуть. Лежал на своей кровати в общей спальне, ворочался с боку на бок, думал о Френсисе, вспоминал его руки и его поцелуи. Нет, эти воспоминания точно не могли быть выдуманными, потому что никто в жизни не целовал меня так, как Френсис. Даже мама.
В какой-то момент я почувствовал позыв в уборную и неохотно поднялся. Поход в школьный туалет всегда сопровождался определенными дурными воспоминаниями и я никак не мог от них избавиться. В ночное время я предпочитал им вовсе не пользоваться, но иногда просто не было возможности дождаться утра.
Я сел на кровати и огляделся — все соседи мирно спали в своих постелях, никто даже не шевелился во сне. Нашарив комнатные туфли, я тихо встал и прокрался к двери. В коридоре царил полумрак, только возле лестницы неярко горел газовый светильник. В гулкой тишине стук собственного сердца раздавался особенно громко, ему вторил звук капающей воды в умывальниках.
Я подошел к раковине, чтобы закрутить кран. Наша школа была оснащена водопроводом, но когда приходится носить воду ведрами, чтобы умыться, подобное расточительство кажется неприемлемым.
За спиной послышался шорох и я испуганно обернулся, но никого не обнаружил. Может, просто показалось? Или пробежала крыса. Разумеется, их исправно травили, но с первыми заморозками, особенно ближе к зиме, грызуны все равно лезли в дома, спасаясь от холода.
Кровь громко стучала в ушах. Я перевел дыхание и все-таки направился в уборную. Свет здесь не горел. Можно было зажечь керосинку на полке, но возиться с ней (и привлекать к себе лишнее внимание) не хотелось.
Шаги по скользкой плитке гулко отзывались от стен. Поспешно справившись со своими делами, я уже хотел вернуться в спальню, как вдруг что-то темное мелькнуло на границе поля зрения, я вздрогнул от неожиданности и в ту же минуту кто-то схватил меня за волосы и пихнул к стене, зажимая рот ладонью.
Сердце оборвалось. Это было как в самом ужасном моем сне, только еще хуже, потому что происходило на самом деле. Я узнал горький запах трав. Тот самый, от которого меня долго мутило, стоило только услышать нечто похожее. До тех самых пор, пока не появился Френсис и я не перестал бояться.
— Я скучал, Одуванчик, — шепнул противный голос прямо в ухо. — Покажешь, как ты скучал по мне?
От невыносимого ужаса подкосились ноги. Само осознание того, что сейчас произойдет то самое, чего я боялся больше всего на свете, лишало последних сил. Но вдруг я вспомнил синие глаза Френсиса и его нежные руки. И то, как он учил меня драться, когда узнал, что произошло два года назад.
Френсис сражался с врагами на войне, его самолет падал, он не боялся и своего дядю-генерала… неужели я не смогу справиться с одним-единственным врагом сейчас?
— Хорошо, — срывающимся голосом прошептал я в потную ладонь. — Я сделаю все, что захочешь. Я кое-чему научился за лето…
— Что ж, — выдохнул он и хватка немного ослабла. — Не разочаруй меня, Одуванчик.
Медленно развернувшись, я встретился взглядом с тем, кого ненавидел больше всего. С Арчи Уилсоном, младшим братом мистера Уилсона, которому я по глупости доверился в ту страшную ночь. А он меня предал. Ушел, оставив одного на милость Арчи, хотя сказал, что мне больше ничего не угрожает.
Арчи противно ухмылялся, облизывая губы. С колотящимся сердцем я шагнул к нему, пристально глядя в глаза и обнимая за шею… а потом изо всех сил двинул коленом в пах. Арчи взвыл, хватаясь за причинное место, и повалился на кафель, корчась от боли. Я боялся, что он вскочит и бросится в драку, но он только скулил, лежа на полу.
Френсис говорил, что я должен показать себя сильнее, чем нападающий, и тогда он не решится делать это снова. Потому что на самом деле Арчи — всего лишь трус, которому нравится издеваться над слабыми.
— Только попробуй подойти ко мне снова, Арчи, — твердо сказал я, глядя на него сверху вниз. — И я все расскажу директору. Он вышвырнет тебя отсюда. Даже брат твой не поможет.
— Я убью тебя, уродец! — выплюнул Арчи. — Убью, понял?
Но я не ответил, молча вышел прочь.

17.

После той стычки с Арчи я боялся, что он теперь и вовсе не даст мне проходу, но, как ни странно, Арчи больше не пытался задеть меня или подкараулить в темном углу. И хотя я все еще опасался по ночам выходить из спальни, днем стало гораздо легче дышать.
Я даже нашел друга в лице новичка по имени Брайан Джонсон, который перевелся в нашу школу из-за переезда отца. Брайан был безобидным парнем, интересовался энтомологией и изобразительным искусством, а потому с ним оказалось невероятно легко говорить на любые темы. Мы часто проводили вместе время, шастая по парку и выискивая новых насекомых для его коллекции или торчали в галерее, обсуждая картины тех или иных художников.
И все бы было ничего, если бы не беспросветная тоска по Френсису, которая не покидала меня ни на минуту. Сидел ли я на уроках или в столовой, слушал ли болтовню Брайана, который мог бесконечно говорить о многоножках и паукообразных, лежал ли в постели, я все время думал: а что бы здесь сказал Френсис? А что бы он сделал? А как он там, в своей Индии, где куча опасностей природного свойства, а не только вооруженные стычки с непокорными аборигенами? Об Индии я почти ничего не знал, кроме школьной уроков по географии, несмотря на то, что она все еще оставалась большой колонией Великобритании.
Так прошла осень, за ней — зима, а потом пришла весна. На Рождественские и Пасхальные каникулы я ездил в гости к Брайану (в госпиталь к отцу возвращаться не хотелось), он познакомил меня со своей семьей и сестрами. Все они оказались очень приятными людьми, но чем дальше, тем сильнее, мучительнее становилась тоска. Я перечитывал все газеты, которые только попадали в руки, и где были хоть какие-то заметки об Индии, боясь и одновременно надеясь найти в них хоть какое-то упоминание о Френсисе Нотари, но тщетно.
Близилось время выпуска из школы. Нужно было готовиться к экзаменам, чтобы потом поступить в университет, но у меня все валилось из рук. Иногда по ночам мне снилось, как Френсис прилетает на самолете, чтобы забрать меня из школы, сбежать в неведомую даль, где мы бы были только вдвоем. Но каждый раз я просыпался с бьющимся сердцем и слезами на глазах, а реальность давила своей безысходностью, будто типографский пресс, который я когда-то видел на школьной экскурсии.
Пришло лето. Экзамены я сдал кое-как. Знал, что папа вряд ли этому обрадуется, ведь он хотел, чтобы я поступил на медицинский факультет, но у меня просто не было сил на то, чтобы как-то подтянуть отметки.
Брайан пытался меня подбодрить, говорил, что это все ерунда и что если не нацеливаться на какой-то крупный университет и получше подготовиться за лето, то я еще смогу удачно сдать вступительные экзамены, но я знал, что дело вовсе не в удаче.
День выпуска выдался солнечным и теплым. В этой местности такие дни бывали редки даже летом, а потому все вокруг казались взбудораженнее и счастливей, чем обычно. К большинству одноклассников приехали родители, а папа — не смог. Ему не на кого было оставить госпиталь. В моем чемодане уже лежал билет на завтрашний утренний поезд, а вечером того же дня я вернусь к отцу, чтобы готовиться к предстоящим экзаменам.
Возвращаться не хотелось. Оставаться в школе — тем более. Я чувствовал себя неприкаянным, как призрак, в которых никогда не верил.
Всех выпускников собрали на поле для крикета. Там же поставили деревянную сцену для оркестра и тумбу для выступающих. Пахло травой и пылью. Солнце нещадно резало глаза.
Директор произнес длинную речь о том, как он счастлив отправлять во взрослую жизнь столько прекрасных юношей, но я не особенно прислушивался к его словам. Я то смотрел в небо, то себе под ноги, то рассматривал блестящую от пота лысину директора, которую он то и дело промокал платком. Наконец директор начал называть фамилии выпускников по алфавиту, чтобы вручить нам документы об окончании школы. Гордые собой ученики по очереди поднимались на сцену и спускались с противоположной стороны, чуть не лопаясь от радости. Учителя, родители и прочие взрослые аплодировали.
Вот директор назвал мою фамилию, я одернул новенький пиджак и шагнул в сторону сцены, как вдруг в вышине раздался гул летящего самолета. Я машинально вскинул голову, хоть и знал, что он не может иметь ко мне никакого отношения, и увидел парящий в небе биплан с эмблемой почтовой компании. Позабыв о директоре и выпускном, ученики указывали пальцами в небо. Самолет заложил крутой вираж и вдруг начал снижаться, кружа над крикетным полем, будто стервятник над добычей.
У меня пересохло в горле. Как зачарованный, я не мог оторвать глаз от биплана, а сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди.
— Смотрите, смотрите! Он идет на посадку! — закричали ученики помладше.
— Эй, Лорин, не хочешь забрать свой аттестат? — кто-то больно толкнул меня в плечо. — Не задерживай очередь!
Кажется, это был Арчи, хотя я не уверен. На негнущихся ногах я поднялся по ступенькам, пока самолет коснулся колесами края поля, подпрыгнул и покатился навстречу к нам, нещадно сминая зеленую траву.
— Что это значит? — возмутился директор, сунул опешившему мне перевязанный шелковой лентой аттестат и первым ринулся вниз по лестнице. Я стоял на сцене, побелевшими пальцами сминая трубочку бумаги, и не мог оторвать взгляда от кабины самолета, в которой виднелся человек в кожаном пилотском шлеме и защитных очках.
«Когда-нибудь, я тоже прилечу за тобой, чтобы украсть у отца», — вспомнились вдруг слова Френсиса.
Винт биплана сделал еще несколько оборотов и остановился, а пилот легко выпрыгнул из кабины, поднимая на лоб очки. Что-то знакомое почудилось мне в подтянутой фигуре. Но рассмотреть его не было возможности, так как пилота окружили ученики и учителя, каждому из которых хотелось посмотреть на человека, так легко управлявшегося с самолетом.
— Прошу прощения, кажется, я немного испортил ваше торжество, — голос пилота в общем поднявшемся гомоне сложно было опознать, но я вглядывался в него до рези в глазах.
— Это возмутительно! — кипятился директор, проталкиваясь через толпу. — Вам что, больше негде было приземлиться?
Тут пилот повернул голову и я увидел его выдающийся профиль… Нет, так не может быть. Это все мне снится…
— Мне нужен Габриэль Лорин. Срочное поручение от его отца. Я должен забрать его прямо сейчас.
Не помня себя от радости, я бегом скатился с лестницы, чуть не упал, и сломя голову бросился навстречу, распихивая подвернувшихся под ноги и не успевших вовремя отойти.
— Френсис! — крикнул я, обдирая горло. — Френсис!..
Мы столкнулись в расступившиейся толпе, Френсис протянул ко мне руки и я повис у него на шее, в порыве безумия пытаясь поцеловать в губы. Он, смеялся, пытаясь удержать меня и выкрикивая:
— Эй, братишка, полегче! Полегче! Все хорошо!..
Но глаза, его синие глаза, смотрели с невыразимой любовью. Так, как мог смотреть только он.

Вдруг кто-то больно толкнул меня в плечо.
— Эй, Лорин, очнись!
Я встрепенулся и понял, что сижу на траве посреди крикетного поля, сжимая в руке измятый листок аттестата. Сцена опустела, почти все разошлись. Надо мной склонился Джон Уиттакер, а рядом неловко топтался Брайан со стаканом воды в руках.
С трудом разомкнув пересохшие губы, я пробормотал:
— Что произошло?
— У тебя случился солнечный удар, — сказал Брайан, протягивая мне воду. — Вот, выпей.
— Все-таки ты — рохля, Лорин, — фыркнул Джон и развернулся, чтобы уйти.
Я огляделся по сторонам. Ни Френсиса, ни биплана. Ничего. Кажется, я просто схожу с ума. Эта мысль поразила меня настолько, что я выронил стакан, он упал на траву, в заросли одуванчиков. А следующий за этим тяжелый гул показался мне звуком иерихонских труб.
— Эй, смотрите! — крикнул вдруг Джон. — Самолет!
Я вскинул голову и, сквозь застилающие глаза слезы, увидел в небе, подернутом облаками, будто белыми головками одуванчиков, биплан с эмблемой почтовой компании, стремительно снижающийся над поляной.
Я с силой ущипнул себя за ногу и едва не взвыл от боли. Кажется, я правда рехнулся. Слишком долго ждал его, слишком сильно поверил от безысходности, что это вообще возможно: найти меня, не зная адреса, куда приезжать. Только потому, что когда-то Френсис пообещал прилететь за мной.
Биплан заложил крутой вираж над поляной и подпрыгнул, ударяясь колесами об траву.
— Эй, парни! — послышался знакомый голос, сквозь затихающий шум мотора. — Эта школа Сент-Джеймса?
Я громко всхлипнул, снова вскидывая голову, не веря тому, что слышал. Из кабины прямо на меня смотрели синие глаза на перемазанном пылью обветренном лице.
цитировать