Азиатские новеллы и дорамы 15К+;количество слов: 15284
автор: afcleric
бета: Ayliten

Где есть море, всегда будет ветер

саммари: Последнее, что он помнит — летящая на него лодка. Ши Цинсюань приходит в себя на необитаемом острове и пытается понять, что произошло.
предупреждения: Пост-канон
Когда Цинсюань очнулся, пахло морем. Ныли рука, спина и затылок, под поясницей что-то кололось при каждом вдохе. Он открыл глаза, но понять, где находится и как сюда попал — все равно не смог.

Цинсюань лежал на влажном песке, забившемся ему в волосы и облепившем одежду коркой. Над морем занимался рассвет, вокруг не было ни души.

Он сел, отряхнув ладони, и потер лицо. Потряс головой — это нисколько не помогло, зато в ней нашлась одна мысль. Нужно было выяснить, где он находится, что случилось и как дела в городе.

Последним, что он помнил, была летящая на него лодка. Ураган, пришедший в город, крушил все вокруг себя, поднимая воду в небо вместе с рыбацкими лодками, выкидывая на берег корабли покрупнее. Поэтому, увидев, что творится снаружи, Цинсюань побежал в порт. Там же оставались люди. И хотя у него больше не было сил Повелителя ветра, у него было немного смелости.

В воде что-то булькнуло, плеснуло, и он аж подпрыгнул. Завертел головой. Бухту он все еще не узнавал, лес вдалеке — тем более, никаких признаков человеческого жилья тоже не было. Его что, унесло ураганом?

В море булькнуло настойчивее, Цинсюань сделал несколько шагов к кромке прибоя. Среди мелкой разноцветной гальки и белого песка, из прозрачной воды на него смотрела большая костяная башка. Он тихо, сквозь сжатые губы, вздохнул и сделал шаг назад. Где-то очень далеко позади башки снова плеснуло — там, видимо, разместился хвост.

Костяная башка выглядела печальной. Так что Цинсюань вздохнул виновато и снова шагнул вперед, заходя по щиколотку в воду.

— Я тебя не боюсь, если что, — объявил он. — Ты откуда тут взялся? Или откуда тут взялся я?

От мысли о том, кому принадлежали костяные драконы, Цинсюаню становилось не по себе, внутри поднималась такая буря, что от нее начинало потряхивать. Так что он решительно зашагал дальше.

Края потрепанного одеяния намокли, когда Цинсюань дошел до дракона. Впрочем, после шторма терять было уже нечего — одни дыры да песок. Поэтому когда его толкнули костяным носом, роняя в воду, он не стал сопротивляться.

— Эй, не ешь меня! — он улыбнулся. — Как жаль, что ты не говорящий, я бы позадавал тебе вопросы. Это ты меня принес? Спас из урагана? Или нашел в море? Ты знаешь, где мы? И где мой веер?


Дракон тыкал в ладонь башкой. Вокруг расходились волны. Цинсюань подумал немного и зашел в прохладную воду глубже, принимаясь смывать с себя песок. А потом нырнул — на столько, на сколько хватало сильного вдоха. Над головой теперь мерцали блики солнца, рябь на воде завораживала, утренние волны обнимали, возвращая бодрость.

Он забылся — и в первый момент чуть было не шарахнулся в сторону, когда прямо под ним со дна поднялась огромная тень. Ухватился пальцами за гладкие кости, позволяя вытащить себя на поверхность.

Волосы облепили лицо, кусок и без того многострадальной накидки оторвался и уплыл, покачиваясь, как медуза.

Когда дракон наконец развернулся в сторону берега, Цинсюань распластался на нем, уцепившись пальцами рук и ног, и только жмурился.

— Послушай, — он подергал дракона за правый рог. — Ты должен отнести меня туда, где есть жилье. И еда.

Дракон выразительно фыркнул, выпуская из носа фонтан воды, и нырнул глубже. Цинсюань возмущенно заорал, — то есть, в основном, забулькал, — но погружение было недолгим. А когда над водой поднялась пасть, в ней билась крупная рыба.


— Это, конечно, аргумент… — он погладил дракона по рогам. — Но мы не можем провести тут всю жизнь. У тебя, вообще-то, есть хозяин. И кстати, где твой второй костяной друг?

Дракон еще раз громко фыркнул и потащил Цинсюаня к берегу. Рыбу из пасти пришлось забрать — ею тыкали и весьма настойчиво.


— Какой ты молчаливый, — вздохнул Цинсюань. — Ничего, я могу разговаривать за двоих.

«И твой хозяин такой же был».

— Надеюсь, с ним все в порядке, — полувопросительно сказал он, поглаживая дракона в районе носа. Дракон выпустил фонтан воды, окатив с головой.

— Буду считать, что это — да.

Цинсюань побрел на берег с рыбой в руках. Очень хотелось есть, да и пить тоже, умыться — и не соленой водой, от которой кожу вскоре начнет тянуть. Переодеться во что-то тоже не помешало бы.

Он давно не чувствовал себя настолько живым — и едва не споткнулся от этой мысли, вдруг осознав, что нога и рука не болят, и он не хромает, ступая по песку. Его походка была легкой, как когда-то давно. Даже во снах Цинсюань уже не видел себя здоровым, привык — к увечью, к палке, к ноющим костям. С этом можно было жить, это стало частью новой реальности, которую он выбрал, а значит, не было смысла об этом страдать — и только сейчас он понял, насколько не хватало легкости, возможности не думать о том, куда и как поставить ногу. И, кстати, от лодки, которая сбила его во время шторма, должны были остаться хотя бы синяки.

— Мертвые не хотят есть, — решил Цинсюань, отметая первое, что пришло ему в голову. — Значит…

Кто-то вылечил его? Или что-то? Как вообще такое могло произойти? Ответов не было.

Он вздохнул и пошел обследовать побережье. Ручей, точнее озерцо, в которое тот сбегал из расщелины в камнях, нашлось почти сразу. Уходить от дракона далеко Цинсюань не хотел, так что здесь и решил остаться: в тени раскидистого дерева можно было спрятаться от жары.

Пока рыба поджаривалась на разведенном костерке, — благо, извлекать огонь трением он научился еще в первой своей человеческой жизни, — а мокрая одежда сушилась на ветке дерева, Цинсюань сидел на траве, скрестив ноги, и думал.

Это место не походило на владения Черновода — с одной стороны.С другой, Цинсюань вообще сейчас понятия не имел, где вообще находится — на острове? Или в безлюдной бухте, но на материке?

Но главным было даже не это: Цинсюань по-прежнему не понимал, как здесь оказался и зачем. Кто его вылечил и почему? И зачем это было делать против его воли? Принести на берег, конечно, мог дракон — но это не давало никаких ответов.

Цинсюань вздохнул и принялся собирать волосы, используя вместо шпильки подходящую веточку.

Когда рыба запеклась, он первым делом отломил кусок и пошел обратно к линии прибоя. Есть хотелось невероятно, но он привык делиться — пусть даже дракон мог наловить себе сколько угодно. Это было дело принципа.

— Надеюсь, здесь действительно никого нет, кроме нас, — пробормотал он себе под нос. Было бы неловко оказаться обнаженным при незнакомцах.

Дракон вынырнул, стоило только ступить в воду. Выпустил приветственный — по крайней мере, так решил Цинсюань, — фонтанчик из носа и аккуратно взял большой пастью поджаренную рыбу.

— Приятного аппетита, — сказал Цинсюань вежливо. — Когда солнце сядет, покатаешь меня еще? Я хочу посмотреть, что там. — Он указал на дальний край бухты, где в свете солнца черным острым зубом выделялись уходящие в море скалы.
Дракон фыркнул снова и опустился на дно.



***



До заката он проспал. Сам не понял, как так получилось, но после сытного впервые за много дней обеда натянул высохшее, пусть и драное, одеяние, вытянулся в высокой траве и прикрыл глаза.

А проснулся от чириканья птиц: на самой верхушке дерева устроилась целая стая.

Цинсюань несколько минут лениво рассматривал их оперение, разноцветное, затейливое, а потом все-таки поднялся. Поплескал в лицо водой из озера и побрел к линии прибоя, зевая и потягиваясь.

Одеваться только для того, чтобы намокнуть снова, было, наверное, странно. Но если на той стороне бухты, за скалой, кто-то есть, то он не готов был знакомиться обнаженным.


Под ногами шелестел мягкий песок, в полосе прибоя то и дело попадались ракушки. Впереди лениво перепархивала большая чайка. А дракон снова показался из волн, стоило только зайти в море.

— Соскучился? Или сторожишь меня? Буду думать, что соскучился. — Цинсюань обхватил руками костяную шею и посмотрел в непроницаемо-черные драконьи глаза. В ответ его окатили очередным фонтанчиком воды.

Цинсюань засмеялся.

— Так и знал, что прическа с этой веткой не получился, — вздохнул он. Ветка ушла на дно, и волосы снова рассыпались по плечам, намокнув. — Покатаешь меня еще? До той скалы.
Дракон согласно — наверное — фыркнул и, стоило Цинсюаню забраться ему на спину, сорвался с места. Плыть в прогретой солнцем теплой воде было приятно. Цинсюань хохотал, когда дракон выныривал, и во все глаза смотрел на рыб, медуз и даже проплывших мимо дельфинов, когда тот скользил под водой.


Сквозь мокрые ресницы и воду на лице на мгновение показалось, что на стремительно приближающейся скале кто-то есть. Силуэт, знакомый настолько, что Цинсюань быстро-быстро принялся смаргивать соль с ресниц и тереть глаза — но через секунду там уже никого не было.

«Он все-таки здесь?»

Дракон нырнул. Цинсюань немедленно вцепился в кости покрепче. Он, конечно, не боялся утонуть, да и дракон бы за ним вернулся, но кататься — значит, кататься.

Он вообще не боялся воды с тех самых пор, когда брат научил его плавать.

У скалы течение усилилось. Дракон рассекал волны с явным удовольствием, то подныривая, то, наоборот, взлетая на гребень, и тогда Цинсюань снова смотрел на скалу. Но сейчас там были только чайки — взлетали, кружились над волнами, садились снова.

— Я тут не заберусь, — вздохнул он. По отвесной скале вскарабкаться было бы сложно. К тому же, от заката остались лишь блики, скоро совсем стемнеет — и придется спускаться обратно или прыгать в воду в темноте.

Обследовать в сумерках незнакомую часть бухты тоже не тянуло: не то чтобы Цинсюань не мог остаться голодным до утра, но снова повредить ногу где-нибудь на камнях…

Он вздохнул и зажмурился, когда очередная волна, разбившись о скалы, плеснула прямо в лицо. Если Хэ Сюань действительно был тут, то в курсе, что у него гость.

— Завтра поплывем на ту сторону бухты, — решил Цинсюань, поглаживая дракона по носу. — А пока обратно.

Ужином ему послужили ракушки. Цинсюань собирал их на прибрежных камнях, складывал в подол мокрого одеяния, а потом жарил на раскалившемся в углях камне, запивая водой и чувствуя себя очень, очень живым.

Спать не хотелось — еще бы, он и проснулся-то только перед закатом. Закончив с ракушками, Цинсюань убедился, что костру хватит дров на какое-то время — благо, выброшенного волнами сухого дерева, обломков ветвей и камыша у озера было достаточно.

И зашагал к линии прибоя снова. Темное море почти сливалось с небом, только песок под ногами светился белым в свете луны и звезд да барашки на волнах призрачно мерцали, когда накатывали на берег.

— Ты спишь? — позвал Цинсюань немного. Из темных волн моментально поднялась костяная большая башка, а потом раздался свист — немелодичный, но явственно выделяющийся из шума моря.

— Так ты все-таки говорящий, — Цинсюань улыбнулся и укоризненно покачал головой. — Ты меня сторожишь, чтобы не сбежал, или охраняешь, чтобы никто не обидел?

Прошли почти сутки, а он все еще не понимал, как сюда попал, что случилось и что будет дальше. И никак не мог заставить себя действительно обеспокоиться этим. Возможно, дело было в том, что Цинсюань все еще хотел доверять Хэ Сюаню — достаточно, чтобы дать ему время, по крайней мере.

Он выслушал новую драконью трель, заливистую и долгую, покачал головой. Заправил за ухо прядь.

— Я не понимаю.

Сидеть на песке, так близко к воде, что волны то и дело касались ступней, было хорошо и спокойно. Цинсюань подумал и лег, закинув руки за голову. Над ним были звезды — огромные, близкие, спокойные.

— Если это действительно твои владения, то приходи, — сказал он в никуда. — Ты ведь спас меня не для того, чтобы я слонялся по берегу и считал чаек. Думаю, это был порыв, а потом ты понял, что не знаешь, что мне сказать. Я, вообще-то, тоже понятия не имею, но как-нибудь разберемся.

Темнота и море вокруг безмолвствовали. Как это обычно делал Хэ Сюань, слушая его размышления обо всем на свете.

Цинсюань нащупал под боком ракушку и повертел ее в пальцах. С одной стороны, прямо на присутствие Хэ Сюаня указывал только дракон. Но это была самая большая, очень костяная и крайне приметная улика.

— Ты можешь позвать второго? Своего друга? Тебе без него не скучно? — он снова сел, глядя на маячащего в воде дракона. — Я тебя не боюсь, так что и его не испугаюсь.

Дракон засвистел снова, и теперь звук был гораздо более долгим, он лился и лился над волнами, как песня. Цинсюань затаил дыхание. А потом вода забурлила и из нее показалась вторая костяная голова.

Драконы играли и кувыркались в лунном свете, из воды поднимались то два хвоста, то длинные шеи — и было интересно, как они умудряются не застревать друг в друге костями, сложившись, как головоломка.

— Так бы сразу, — вздохнул Цинсюань. — Тебе же наверняка было грустно одному.

Он поколебался, разглядывая бухту. С одной стороны, никто не давал гарантий, что тот край бухты, который Цинсюань с драконом еще не успели проверить, менее скалистый. С другой, любопытство буквально кусало за пятки, подзуживая и намекая, что уж два костяных дракона как-то справятся с тем, чтобы вернуть его сюда в целости и сохранности.

А если там найдется Хэ Сюань, которому он собирался дать время, то Цинсюань тихо-тихо развернется и уплывет. Наверное.

Вздохнув снова, он поднялся на ноги и зашел в темное море. Теплая вода обняла, плеснула соленым, когда Цинсюань поплыл к драконам. Брату бы понравилось — тот любил плавать ночью.

Стоило перевернуться на спину, как над головой, совсем близко, снова закачались звезды и луна. Глядя на них, Цинсюань решил, что завтра же найдет палку поприличнее и начнет тренироваться. Он не слишком любил фехтование, но веер — потерянный, к тому же, в урагане, — остался в прошлом, и раз уж сложилось так, что рука и нога снова ему принадлежали, стоило воспользоваться этим.

Драконы вынырнули совсем рядом с ним, и Цинсюань, даже присмотревшись, не мог отличить одного от другого.

— Мы плывем туда, — сказал он решительно, указывая на дальний край бухты, скрытый пологой скалой. Днем там тоже властвовали чайки и олуши.

Уцепившись за шею одного из драконов, Цинсюань то и дело окунался с головой в темную соленую воду и думал о том, что с равным успехом можно было плыть в любую сторону — хоть к скале, на которой он видел силуэт, хоть сюда, и ничего не найти.

Но его будто что-то подталкивало в спину. Раньше Цинсюань полагался на свою интуицию, потом перестал — когда убедился, что был не так уж проницателен. А теперь, видимо, пришло время снова начать доверять. Для начала себе.

Драконы обогнули скалу, играючи прошли через рифы, на которые бы напоролся любой корабль, и оставили Цинсюаня уже на мелководье. Впереди белел песчаный пляж.

А за ним, среди деревьев, мелькал крошечный огонек, такой далекий и бледный, что приходилось изо всех сил напрягать зрение, чтобы не потерять его из виду.

— Я скоро вернусь, — быстро сказал Цинсюань, убирая с лица волосы. Обернулся к драконам, уже выходя из воды. — Не уплывайте, пожалуйста.

Костяная башка выпустила фонтан воды.

— Буду считать, что это да.

Мокрое одеяние хлопало и путалось в ногах. Цинсюань прибавил шаг.

Маленький старый храм даже в темноте выглядел так, будто за ним никто не присматривал последние лет сто. Слишком уж просела крыша, давно стерлись знаки под стрехой.

Но на крыльце, в ржавом рыбацком фонаре теплился огонь — за разводами толстого, выщербленного, покрытого трещинами стекла горела свеча. Цинсюань смотрел на нее, покусывая губу.

Это неопровержимое доказательство того, что он не один, всколыхнуло волнение, почти страх — хотя в его случае, казалось бы, бояться было уже нечего, терять — тем более. Но Цинсюань прекрасно знал — больнее и страшнее всего, когда разбивается надежда.

Поэтому он боялся увидеть Хэ Сюаня ничуть не меньше, чем желал этого. Логика подсказывала, что вряд ли тот спас его только для того, чтобы убить, и уж тем более сомнительно, что в этом случае Хэ Сюань дал бы Цинсюаню возможность кататься на драконе и бродить по побережью.


Потрогав ручку фонаря кончиками пальцев, — как будто та еще могла хранить след чужого прикосновения, — он машинально пригладил волосы и поднялся по растрескавшимся, почти просевшим в землю деревянным ступеням. Кое-где их и опоры оплетал плющ. Дерево под ногами поскрипывало, обещая провалиться при первом же неосторожном движении.

Цинсюань медленно потянул двери храма в стороны, подавляя желание крепко зажмуриться.

Внутри никого не было.

Он вздохнул, покосился на фонарь, но решил оставить его на крыльце — крохотный маячок, свет в темноте.

И шагнул через порог. Пахло едой, старым деревом и свежей соломой.



***



Кому из небожителей когда-то принадлежал храм, понять было уже невозможно. Время стерло все отметины, а лицо статуи и старинные, едва угадывающиеся в грубом камне одеяния — ничего не говорили Цинсюаню. Впрочем, небеса видели многих небожителей, а земли смертных — еще больше. Когда-нибудь его собственные храмы точно так же исчезнут из памяти.

На чистый пол с подола насыпался песок, но укоров совести Цинсюань не ощутил. В конце концов, найдется утром и веник.

В углу на ворох соломы было брошено одеяло, рядом на полу стояло несколько простых глиняных плошек. Хэ Сюань никогда не отличался любовью к роскоши, но все-таки Цинсюань не понимал: почему, если они находились в его владениях, Хэ Сюань жил тут?

А если нет — вопросов становилось еще больше. Размышляя, он прошелся по храму снова, подмечая мелкие детали — все они свидетельствовали о том, что здесь жили, может быть, не постоянно, но регулярно. За алтарем нашлись свечи и масло для фонаря, огниво, сменная одежда.

Присев у ног статуи, он подумал о том, что дракон наверняка мог унести его с острова, вот только эта идея даже не пришла в голову. Потерев глаза, он прислонился затылком к камню и моргнул.

Разбудили Цинсюаня приближающиеся шаги.



***



За открытыми дверями храма растворенным в воде медом золотился начинающийся рассвет. Руки и ноги после сна в неудобной позе затекли, на спине, такое чувство, остался синяк, а еще он озяб — но все это не имело сейчас никакого значения.

Хэ Сюань стоял на пороге. Бледный свет бил ему в спину, и он казался вырезанной из черной бумаги фигурой — узкой, будто состоящей из одних углов. И смотрел он не на Цинсюаня, а вбок, низко наклонив голову.

— Я здесь, — сказал Цинсюань, чувствуя всепоглощающую растерянность. Сколько бы он ни пытался представить себе эту встречу — и сейчас, на побережье, и раньше, — с реальностью его мысли не имели ничего общего.

Он не боялся Хэ Сюаня, после всего случившегося в страхе не было никакого смысла. Желание спросить «за что?» — тоже давно погасло, Цинсюань знал, за что и почему. Проще от этого не было.

Перед ним в дверях храма стоял последний кусочек его прошлой жизни. Все, что у него осталось — и тот, кто все отобрал. А теперь вытащил его из шторма сюда — и действительно думал, что Цинсюань не придет? Не найдет способ поговорить? Плохого же Хэ Сюань был о нем мнения.

Цинсюань начал сердиться.

— Так и собираешься стоять в дверях, Мин-сюн? — имя вылетело раньше, чем он успел замолчать. — Хэ Сюань.

Тот тряхнул головой — неловким, нечеловеческим движением. Цинсюань скорее чувствовал, чем знал — Хэ Сюань готов сбежать. Провалиться сквозь землю, под воду, зарыться в ил на самом дне.

— Стой, — сердиться было проще, чем тосковать, хотя раньше это у него никогда не получалось. — Не смей уходить, не объяснившись.

— Нечего объяснять, — Хэ Сюань, поколебавшись, шагнул внутрь. Сложил руки на груди — мелькнули длинные когти, Цинсюань невольно сглотнул, — и посмотрел прямо.

— Поэтому ты спас меня от урагана и притащил сюда, — Цинсюань поднялся на ноги. — И приставил дракона. И что-то сделал с моей ногой и рукой. Кстати, зачем? Мне было и так неплохо.

Он шагнул вперед, сокращая расстояние, не сводя взгляда с Хэ Сюаня, как будто мог им удержать.

— Хэ Сюань?

Тот сжал тонкие губы. Бледный, как бумага, мрачный. Таким Цинсюань видел его в кошмарах. И в хороших снах, которые были еще хуже.

— Дракон должен был тебя оберегать.

Как жаль, что под рукой у Цинсюаня не было веера.

— Драконы справились отлично, — ответил он. — Они чудесные.
Цинсюань мог бы облегчить Хэ Сюаню жизнь: начать расспрашивать про драконов, остров, болтать и теребить его. Как всегда, как раньше. Но он хотел получить ответы — хотя бы один.

Он подошел еще ближе, так, что даже против света стало видно упрямо поджатые узкие губы Хэ Сюаня, обведенные черными кругами глаза и падающие на лицо темные пряди. В храме сейчас остро пахло водорослями, утренним морем, прохладным и соленым, и раздором.

— Я никуда не спешу, — сказал Цинсюань. — Могу стоять тут до самого заката.

Он явственно чувствовал приближающийся шторм. Хэ Сюань никогда не был любителем объяснять свои действия. То есть, Мин И не был — а Хэ Сюаня, пожалуй, он и не знал.

Впрочем, в некоторых случаях, — Цинсюань мысленно передернулся, — Хэ Сюань охотно рассказывал, что он собирается делать и зачем. Как тогда, в последний день их с братом прошлой жизни.

— Я не хотел, чтобы ты умер, — Хэ Сюань звучал так, будто вовсе разучился говорить: надтреснуто, плоско и тихо. И одновременно — упрямо, так, что было понятно — больше Цинсюань ничего не добьется сию секунду.

— И?..

Хэ Сюань медленно моргнул. Цинсюань смотрел ему в глаза — желтые, холодные, — и не отводил взгляда.

— И не хотел, чтобы ты меня видел.

Цинсюань его все-таки ударил. Злые горячие слезы сами потекли по щекам, и от этого он распалялся еще больше — не хотел, чтобы Хэ Сюань видел. Кулак врезался в плечо, худое и твердое, еще и еще, а Хэ Сюань не отстранялся, не пытался ничего сделать, так и стоял, сгорбившись.


А потом перехватил руку, медленно поворачивая кулак, рассматривая пальцы. Дернул на себя, заставляя потерять равновесие — от растерянности, злости, безысходной тоски.

Черная, пахнущая солью ткань одеяния Хэ Сюаня, теперь была мокрой. И холодной, остужая щеки, когда Цинсюань утыкался в нее лицом.

Над головой раздался отрывистый вздох.

Сколько времени они так простояли, он бы не смог сказать точно. Просто в какой-то момент рассвет окончательно вступил в свои права: налился криками чаек на побережье, прокатился полосой света по полу храма, налетел ветром, соленым и прохладным.

Цинсюань отстранился, поднял глаза. Хэ Сюань смотрел на него, уголок глаза у него подрагивал — едва заметно. И без того хмурое выражение лица было сейчас совсем уж безнадежно сумрачным.

— Если ты еще раз исчезнешь, я тебя найду, — сказал Цинсюань, ощущая новый прилив злости. — И тебе это, клянусь, не понравится.

Хэ Сюань медленно покачал головой. Он по-прежнему держал Цинсюаня за руку и, кажется, не понимал, почему тот его не прогоняет. Пальцы были холодные, бледные в синеву, с острыми черными когтями. Как в кошмарах.

— Мне нужно будет уйти, — сказал Хэ Сюань после паузы.

— Куда? — Цинсюань отстранился. Оторвал ленту ткани от подола и без того уже никуда не годного одеяния, перехватил волосы, стягивая их в низкий хвост. Когда слезы кончились, стало легче.

— На побережье, — Хэ Сюань поднял руку, показывая себе за спину. — На ту сторону залива. Там ураганы.

— Ты посмотри, Хэ-сюн, ты можешь сказать больше трех слов за раз, — пробормотал Цинсюань себе под нос. — Удивительное дело. Но не думай, что мы договорили. Я иду с тобой.

Хэ Сюань кивнул.



***



На костре запекалась рыба. В храме нашлись какие-то травы, и Цинсюань заварил чай, — подобие чая, но какая разница.

— Какое тебе дело до ураганов? — спросил он. Хэ Сюань крутил в когтях чашку, глина поскрипывала.

— Меня попросили.

— Хуа Чэн? — догадался Цинсюань. Ну еще бы. Он вздохнул мысленно: выходило, что в рыбацком городке Хэ Сюань оказался именно благодаря стихии. Или судьбе, которая снова свела их вместе.

— Нет. — Хэ Сюань дернул уголком губ. — То есть, да.

Было странно смотреть на Хэ Сюаня и видеть в нем черты того, кого Цинсюань отлично, как он думал, знал. Молча склонив голову на бок, он продолжил смотреть, и Хэ Сюань объяснил.

— Там бушует дух кита.

— Хэ-сюн, ты так и не научился рассказывать истории, — вздохнул Цинсюань, вытягивая ноги и задумчиво переводя взгляд на свои босые загорелые ступни. На душе было тяжело. Все это — Мин И, то есть, Хэ Сюань рядом, море, будущее приключение, — когда-то сделали бы его счастливым. В те времена, когда брат был жив и ничего дурного еще не случилось.

Напротив тяжело вздохнули.

Хэ Сюань протянул Цинсюаню кусок зажаристой рыбы, разломив ее пополам, взял второй себе и начал меланхолично жевать. Рыба была вкусной, тем более, что Цинсюань не ел со вчерашнего вечера. Голод в последний год стал привычным спутником, как до вознесения, так что Цинсюань радовался каждый раз, когда удавалось перекусить.

— Кит прожил больше ста лет, — сказал Хэ Сюань, глядя в потрескивающие угли. — За ним охотились, он стал злым. Раненый людьми, он ушел далеко, умер, мечтая о мести.

Цинсюань посмотрел на его лицо. Хэ Сюань сидел к солнцу спиной, темные пряди упали вперед, и сейчас он казался странно юным, одновременно незнакомым — и до боли в сердце близким. Как там, на Небесах, когда Мин И сидел в траве рядом с качелями, и рассказывал Цинсюаню… что? Он уже не помнил.

— Волны выбросили кита на сушу, люди растащили его кости. Дух прогневался и начал мстить.

— Ураганы приходят туда, где есть кости? — догадался Цинсюань. Доев, он вытер пальцы большим листом лопуха и поднялся, оглядываясь.

— Да. Достаточно одной бусины, — Хэ Сюань хрустнул рыбьим хвостом. Вопросительно посмотрел на Цинсюаня, но тот уже нашел, что искал — две длинных, довольно ровных палки. Когда-то они были оградой, но кто бы ее тут подновлял?

— Чей это был храм? — Цинсюань заправил за ухо выбившуюся из хвоста прядь, обернулся к Хэ Сюаню. — Вставай, Хэ-сюн.

Тренироваться на сытый желудок, наверное, не стоило, но Цинсюань не то чтобы объелся — для этого рыбы было недостаточно, — и не собирался выматываться до седьмого пота.

Объяснять Хэ Сюаню ничего не пришлось: тот взял палку и, перехватив ее, как положено, атаковал. В первую секунду Цинсюаню все-таки стало страшно, будто окатило ледяной волной.

А потом страх отпустил, оставив печаль. Светило солнце — день обещал быть жарким, — в высокой траве вокруг храма затягивали стрекочущую песню кузнечики, дерево, под которым они развели костер, бросало пятнистую тень. Странно было быть печальным посреди такого утра, но Цинсюань хорошо знал — печаль, тоска и отчаяние не зависят от погоды, и чувство вины, тяжелым камнем давящее на сердце, тоже.

Палки сухо стукнулись друг о друга. Еще раз и еще. Тело вспоминало с легкостью, стоило Цинсюаню вынырнуть из мыслей обратно в реальность. Хэ Сюань двигался стремительно и молчаливо — тень в черном посреди светлого дня, — атаковал и защищался. А потом Цинсюань прыгнул вперед, ловко закрутился вокруг своей оси, поднырнул под руку Хэ Сюаня и остановил кончик палки за мгновение до того, как коснулся бы его лба. Повезло, конечно. Хэ Сюань не любил меч еще больше, чем сам Цинсюань.

Хэ Сюань свел глаза к переносице, моргнул — и Цинсюань улыбнулся.

— На сегодня хватит.

Он оглянулся на храм. На просевшее крыльцо выползла ящерица, грелась, поблескивая зеленой шкуркой.

— Чей он?

Хэ Сюань остановился рядом, опустив палку.

— Не знаю, — снова пауза. — Кто-то из богов, уничтоженных Безликим Баем.

Мысль о том, как сейчас выглядят храмы Ши Уду, — и как они будут выглядеть, — снова повисла между ними в молчании. Самым лучшим было то, что Мин И понимал его без слов. Самым худшим — то, что и Хэ Сюань отлично знал, о чем Цинсюань думает сейчас, судя по тому, как чуть сгорбились его плечи.

— Идем, — сказал Цинсюань наконец. — У нас много дел на побережье. И, я надеюсь, Хэ-сюн, у тебя есть деньги. Ты уже знаешь, откуда начинать?



***



Пока они шли к линии прибоя, Хэ Сюань рассказывал: отследить, у кого осела китовая кость, в первом приближении казалось просто — хороших ремесленников, которые могли позволить себе такой дорогой материал, и тех, кто готов был купить изделия, на побережье было не так уж много, народ тут жил простой, не склонный к излишествам. Но когда они закончат с крупными кусками, придется собрать и все остальное — шпильку, купленную студентом для своей возлюбленной в столице, Хэ Сюань успел перехватить раньше, чем тот уехал, но это исключение.

— Так мы будем искать очень долго, и все это время шторма будут терзать городки и деревни, — заметил Цинсюань, заходя в волны. Драконы маячили у самого берега, тревожно выставив из воды две большие головы.

— Все хорошо, — Цинсюань помахал им и покосился на идущего рядом Хэ Сюаня. Одеяния того колыхались в прозрачной воде, как купол странной, ядовитой медузы. — Почему ты так плохо к ним относишься?

Хэ Сюань посмотрел на него с молчаливым изумлением.

— У них нет ни одной игрушки, — объяснил Цинсюань. — И никак нельзя отличить одного от второго.

Они стояли по грудь в воде и смотрели друг на друга. Хэ Сюань молчал и явно пытался понять, шутит Цинсюань или нет, — это выражение лица он очень хорошо знал.

— Они не дети, — ответил наконец Хэ Сюань. — Я не думаю, что им нужно что-то такое.

— Всем нужно, чтобы их хоть кто-то звал по имени, — возразил Цинсюань. Он не знал, почему так важно было доказать Хэ Сюаню, что даже костяной дракон — это живое существо, не говоря уже о непревзойденном бедствии. Но, кажется, Цинсюань просто не мог оставить Хэ Сюаня в покое — даже сейчас, после всего, что тот сделал. И это, похоже, было взаимно.

— Назови их сам, — Хэ Сюань вздохнул. — Идем. И вот…

Он протянул Цинсюаню веер. К горлу снова подкатил ком. Цинсюань взял веер обеими руками, мокрыми от соленой воды — а на том, так знакомо, не осталось и следа. Сила билась в целом, вновь восстановленном веере и, — Цинсюань изумленно моргнул, — отзывалась в пальцах, едва ощутимо, так, что можно было бы решить — почудилось, если бы он не знал это чувство всем собой. Сломанный, как рука и нога, весь последний год веер был лишь бледной тенью, напоминанием о прошлой жизни. А после урагана Цинсюань был уверен, что потерял его безвозвратно.

Хэ Сюань молча оседлал шею одного из драконов. Ясно было и то, что объяснений не будет, по крайней мере, сейчас. Так что он спрятал веер за пазуху и уцепился за второго дракона, обхватывая того за костяную шею руками.

— Может, у вас есть на самом деле имена? — прошептал Цинсюань, склоняясь к огромной твердой башке и жмурясь от брызг, когда драконы сорвались с места. — Хотел бы я их узнать…

Он вздохнул и покосился на Хэ Сюаня. Темная фигура скользила сквозь волны вместе с драконом, то показываясь из воды, то погружаясь опять.

У них все было на двоих, от дня рождения до сломанных, раскрошенных штормом в щепки жизней. Весь последний год каждый раз, когда Цинсюаня захлестывала тоска по брату, когда возвращались кошмары — он не мог представить, как сможет сказать Хэ Сюаню еще хоть слово.

Каждый раз, когда он возвращался мыслями к небесам, в его воспоминаниях был Мин И. Хэ Сюань. И Цинсюань не мог понять, как сможет прожить жизнь, не увидев Хэ Сюаня еще раз.

Цинсюань открыл глаза, когда дракон нырнул, посмотрел вверх — на поверхности колебались солнечные блики. Глянул вниз — там плыли рыбы, а дальше простирались темнота и глубина.

Проще было быть кем-то другим — кто мог или возвыситься душой так, чтобы воспринимать все как законы кармы, или ненавидеть. А Цинсюань болтался между небом и землей, как воздушный змей на ветру.

— Хэ Сюань, — выжимая одежду, позвал он. Впереди шумел город — самый зажиточный на всем побережье. Здесь были даже волнорезы, и дома строили из камня, а по улицам провели каналы для стока воды, так что ураган трепал его день за днем и отступался снова. Пляж, на который они выбрались, весь перемешало — водоросли, песок, гальку, ракушки, медуз и мелкую рыбу. А пригоршню крупных камней добросило почти до стен города.

Хэ Сюань обернулся.

— Ты был хоть раз счастлив на небесах? — спросил Цинсюань. У него было множество других вопросов — на одни ответы казались очевидными, другие — ранили. Но сейчас, стоя под ярким солнцем, глядя, как за спиной Хэ Сюаня, у горизонта, собирается очередная огромная туча, как уходят в море драконы, Цинсюань вдруг подумал, что если ответ будет «нет», то — нет и смысла идти дальше с Хэ Сюанем.

Зачем тому обуза? С собиранием костей он отлично справится сам.

Хэ Сюань посмотрел себе под ноги. Подобрал, сцепив когти вокруг бледно-лилового тела, медузу и метким движением зашвырнул ее в воду. Цинсюань бы поклялся, что еще и от своей силы добавил.

— Да, — сказал Хэ Сюань, посмотрев на Цинсюаня прямо. — Идем.



***



История их была простой — как раз впору, чтобы никто не задавал вопросов. Торговцы ракушками, жемчугом и морскими диковинами — попали в шторм, потеряли лодку и товар, чудом сами выбрались и деньги сохранили. Повезло. Да, повезло — таких, а часто гораздо менее везучих, в городе и окрестностях нынче было немало.

Цинсюань еще раз глянул в мутное зеркало. В лавке было душно, с потолочной балки лениво свесил лапу толстый полосатый кот. Муха, кружившая у самого его носа, кота ничуть не беспокоила.

Штаны и куртка Цинсюаню были чуть длинноваты, из-под закрученного на голове платка выбились пряди. Зато обувь — мягкая, легкая, — оказалась впору, и он даже чуть подпрыгнул на месте.

Рядом недовольно выдохнул Хэ Сюань, — Цинсюань скосил глаза, — выбравший облик Мин И. Тяжелая ткань все время соскальзывала с волос, и тот злился, все сильнее хмурясь.

— Дай сюда, Хэ-сюн, — сказал Цинсюань, понаблюдав еще немного. — Сядь.

Перехватив платок, Цинсюань принялся собирать пряди в низкий хвост — они привычно скользили в руках непослушным тяжелым полотном. Хэ Сюань замер, распрямив плечи.

— Дышать было бы неплохо, — Цинсюань склонился к его виску. И замер тоже. Острое, почти болезненное чувство узнавания пронизывало насквозь. Будто ничего не случилось, ничего дурного не произошло — просто они отправились в очередное приключение.

Хэ Сюань накрыл его руку своей. И сжал пальцы. Время текло мимо — летнее, жаркое, разморенное полуднем, а Цинсюань смотрел на черный затылок и все никак не мог подобрать слова, чтобы спросить — что дальше?

Муха воткнулась в балку и с жужжанием шлепнулась вниз. Хэ Сюань разжал пальцы и сел ровнее, дернул плечом.

А дальше они пойдут искать кости, решил Цинсюань. Привычка быть счастливым все время прорастала в нем, как сорная трава — неумолимо и вопреки самой жизни. Он легко намотал платок, завязал узел и зашел сбоку, глядя в лицо Хэ Сюаню. Мин И. Нет, Хэ Сюаню.

— Готово, — сказал он, отходя. Хэ Сюань прицепил к поясу мешочек с серебром, протянул Цинсюаню второй — поменьше.



***



День как будто растворился в летнем мареве — минута за минутой, час за часом. Договорившись встретиться с Хэ Сюанем после заката на городской площади, Цинсюань нога за ногу бродил от лавки к лавке, болтал с людьми, рассматривал товары — от спелых яблок до поделочных камней, которые выглядели не менее спелыми и сочными.

Трогал готовые одеяния, спорил о качестве швов, пересмеивался с торговками, рассказывал, округляя глаза, про ужасные бедствия, кивал — да, конечно, демоны, кто бы еще мог наслать такую беду.

А может и богов прогневали, и такое бывает.

Ему повезло — круглая, как яблоко, смешливая пожилая торговка рыбой, тетушка Бию, всплескивая руками, все про кита и рассказала.

— Торговались ужасно, — кивала она в такт собственным словам, а Цинсюань, хрустя сливами в меду, смотрел и моргал согласно. — Ворвань и ус сразу в столицу увезли, императорский чиновник все выкупил одним махом. А вот за кости-то…

По ее словам выходило, что большая часть костей досталась одному купцу, бывшему китобою.


— У него-то в каждом городишке по мастеру, — махнула рукой торговка. — Что они ни делают, все ему сдают за бросовую цену. Но немного и нашим ремесленникам осталось...

Меньшая часть костей — разошлась по рукам, и Цинсюань старательно запоминал имя за именем.



***


К сумеркам похолодало. Порывы ветра с моря обещали новый ураган этой же ночью. Чайки летели в город, садились на крыши домов, на опоры торговых палаток, орали во всю глотку, дрались за еду.

Цинсюань спугнул парочку — толстых, наглых, злых, — они все пытались отнять у тощего кота оброненный пирожок. Посмотрел, как тот вцепился в тесто, и вздохнул.

Се Лянь приходил несколько раз — и в столице, и в маленьком городишке на побережье, куда перебрался Цинсюань. Не уговаривал, не спрашивал ничего — сидел рядом, говорил о чем попало, и этого было более чем достаточно. Цинсюань никогда не мог угадать, о чем тот думает, и подобрать такой вопрос, чтобы получить совет, не мог.

А может, и не было такого вопроса. Все ненужные ответы Цинсюань сам отлично знал, и ни один из них не помогал.

Он выбрел к городской площади и почти сразу увидел Хэ Сюаня. Тот сидел под раскидистым тутовым деревом, подобрав под себя ногу и вытянув вторую. С ветвей срывало ягоды, они шлепались на вытертые камни, уже покрытые пятнами.

Цинсюань замер, не спеша подходить, обращать на себя внимание. Лицо Мин И выдавало больше эмоций, чем хотелось бы Хэ Сюаню, наверное, — стоило воспользоваться возможностью и подсмотреть.

Хэ Сюань пошевелил рукой, Цинсюань прищурился — на темной ткани что-то шевелилось, ловило пальцы. Кот — ничуть не больше, чем тот, о котором только что позаботился в меру сил он сам. Этого года.

Хэ Сюань играл с котом. Лицо у него было уставшее и задумчивое. Он то приподнимал ладонь, а вместе с ней и кота, вцепившегося лапами, то опускал обратно — видимо, почесывая черное пузо.

Веер трепыхнулся за пазухой. Цинсюань прижал его рукой и удивленно зашарил глазами по площади — но ничего не изменилось, спешно сворачивали и накрывали прилавки торговцы, на жаровне запекалась дайкон и рыба…

Тучи наползали стремительно. Теперь Хэ Сюаня и вовсе было не рассмотреть, если не знать, что он там. Цинсюань, придерживая веер, зашагал вперед.

— Привет, Хэ-сюн, — сказал он, ныряя под ветви и останавливаясь рядом с Хэ Сюанем. Тот поднял лицо, глядя растерянно — будто только проснулся и не совсем понимал, что происходит вокруг.

— Идет шторм, — Цинсюань машинально сорвал ягоду и сунул в рот. Сладкая. — Надо поужинать и устроиться на ночлег, я присмотрел неплохое место… По крайней мере, торговцы сладостями останавливаются именно там. Ты голодный?

Хэ Сюань смотрел и смотрел. Сейчас у него были глаза Мин И, да и видно толком ничего не было, но Цинсюань поежился.

— Когда я только создал их, — сказал вдруг Хэ Сюань, перекрывая шепотом порывы ветра и гул людских голосов, — они были другими. Просто кости, выполняющие приказы, равнодушные. Никакие. А потом они научились играть. Ловить рыбу. Ждать друг друга.

Цинсюань молчал. Все вокруг — даже костяные драконы, даже пустые ракушки, — стремилось к жизни. Хотело жить, быть радостным или грустным, играть, отбирать пирожки у чаек, лететь в город или к морю. Ракушки обрастали мхом, ветра приносили новые семена.

— Идем. — Хэ Сюань поднялся на ноги. Кот болтался у него на полусогнутой руке. — В конце улицы есть рыба и каштаны. Пахнет, по крайней мере, неплохо.

Цинсюань зашагал рядом с ним, придерживая оживший веер, который то и дело вздрагивал за пазухой.



***



Пахло действительно вкусно. Места внутри не нашлось — все, у кого в карманах нашлось немного монет, набились в харчевни, чтобы не оставаться под открытым небом перед грядущей ночной грозой. Впрочем, за низким столом на деревянном помосте тоже было неплохо: от дождя закрывал навес, жареная рыба и рис исходили ароматами. Цинсюань привалился к стене и удовлетворенно вздохнул, вытягивая ноги, сделал глоток кисловатого пива.

Хэ Сюань ел — как всегда, впрочем, — с равнодушным видом. Их руки столкнулись над печеными каштанами в глубокой миске, и Цинсюань подтолкнул ее к нему.
Кот дремал у Хэ Сюаня под боком. Черная лапа вцепилась в штаны: Цинсюань видел, как когти то впиваются глубже в ткань, то разжимаются. Над городом грянул гром. Кот и Хэ Сюань не повели и ухом.

— Есть новости, Хэ-сюн? — спросил Цинсюань, прежде чем отправить в рот кусок рыбы. Несмотря на сладости на рынке, есть хотелось уже зверски.

— Крайняя точка — Танцзя. — Хэ Сюань хрустнул оболочкой каштана, разламывая его пополам, и посмотрел на Цинсюаня. — Пройдем туда через остальные городки и деревни. Потом вернемся сюда и разберемся с оставшимся.

Название было знакомым. Цинсюань задумался, вороша память в попытках найти зацепку, а потом перед глазами, как живая, встала картинка — храм Повелительницы Ветра, вышитый шелком веер в дар, ленты и цветы.

Танцзя был крошечным, небогатым — и очень красивым, он стоял на далеко выдающейся в море косе.

— Там растут дикие орхидеи, — сказал Цинсюань, чувствуя, как губы сами растягиваются в улыбке. — Лиловые, белые и розовые. Мы там были, Хэ-сюн, помнишь? Когда их донимал беспокойный дух.

Хэ Сюань кивнул.

— Помню.

Он поднял лицо, прислушиваясь к новому раскату грома, а Цинсюань следил за выскользнувшей из-под платка черной прядью.

— Придется заночевать здесь. Нас смоет.

— Но драконы…

Хэ Сюань снова посмотрел на него и покачал головой. В этом, конечно, была логика — потом пойдут слухи о странных торговцах, которых в один и тот же день видели в Танцзя, и в Лаоцзя, и в Куньлу…

Но разве Хэ Сюань собирался потом возвращаться сюда? В этом облике?

— Можно начать с мастерских, принадлежащих одному человеку, — Цинсюань пересказывал то, что узнал на рынке, и тягал с блюда чуть остывшие, но все равно вкусные баклажаны. Запнулся на половине слова.

— А что мы будем делать с костями?

— Ты проведешь ритуал очищения, — сообщил Хэ Сюань.

Цинсюань медленно кивнул.



***



На ночлег они устроились в сарае — другого места не нашлось ни за какие деньги. Снаружи громыхало, порывы ветра сотрясали город, а дождь хлестал наотмашь, и даже за те мгновения, пока Цинсюань бежал сюда от харчевни, он успел промокнуть. Внутри, впрочем, было тепло, сухо, пахло соломой и летними травами.
Стянув платок с волос, он повозился, устраиваясь. Рядом в темноте раздался шорох, солома примялась, упруго качнулась всеми слоями. Запахло морем.

Сон не шел. Цинсюань крутился с боку на бок. Сухая трава кололась, грохот урагана доносился сквозь муторное марево никак не переходящей в нормальный сон дремоты.

За спиной тяжело вздохнул Хэ Сюань. Рука легла на талию, потянула — ближе, вплотную.


«Надо сказать ему, чтобы не ленился быть теплым…» — сквозь сон подумал Цинсюань, прижимаясь спиной.

Утром его разбудили чайки. В бледном свете медленно кружили пылинки, и это бы умиротворяло, если бы птицы не орали так, что закладывало уши. Стоило пошевелиться, как Хэ Сюань убрал руку — за ночь тот, кажется, даже не шелохнулся.

— Тебе они не мешают? — пробормотал Цинсюань, садясь и растирая лицо ладонями. По его ощущениям едва занялся рассвет, и тянуло зарыться обратно в солому, подремать еще немного.

— Я привык. — Хэ Сюань сел тоже, пытаясь собрать волосы под платок торговца. Пряди путались и выскальзывали, ткань съезжала вниз. Цинсюань понаблюдал, а потом придвинулся к нему, шурша соломой.

— Дай я, — забрав у Хэ Сюаня платок, Цинсюань принялся за дело. — А куда делся кот?

— Пристроил, — Хэ Сюань усмехнулся. — При храме. В хорошие руки.

— Ты бы хоть гребень себе купил, — пробормотал Цинсюань. — Ладно, раз о коте мы позаботились, то, наверное, можно отправляться.

Хэ Сюань неопределенно пожал плечами. Цинсюань затянул узел на платке.

— Тот остров, куда ты меня притащил. Он в Черных водах?

Пауза была такой долгой, что он решил — ответа уже не дождется.

— Нет. Просто нравится.

— Какой ты разговорчивый, — фыркнув, Цинсюань поднялся на ноги. От мыслей обо всем происходящем у него начинало ломить затылок, особенно когда он пытался понять — почему Хэ Сюань его спас, почему он сам пошел с Хэ Сюанем собирать кости. Ни один из них не пытался делать вид, что все в порядке. Когда умер Ши Уду — это стало невозможно.

Или когда умер Мин И.

Или — когда Ши Уду нарушил все, что можно было нарушить, ради Цинсюаня?

Он думал обо всем этом, пока плескал себе в лицо холодной водой из бадьи у сарая. Снаружи стояло зябкое серое утро после шторма, просолившего воздух настолько, что казалось, обернешься — и обнаружишь за спиной волну.

— Между прочим, ты бы мог стать очень богатым, — сообщил он Хэ Сюаню. — Люди любят диковинки из морских глубин. Раковины, жемчуг…

Хэ Сюань моргнул. Иногда он напоминал рыбу-удильщика, у которой перед носом зажгли чужой фонарь.

— Что ты делал в этом году? — спросил Цинсюань. На завтрак им досталось несколько булочек, жидкая каша и горячий чай. На булочки покушалась крупная чайка, и пришлось несколько раз махнуть в ее сторону рукой, чтобы та хоть отодвинулась.

Веер за пазухой казался тяжелым. Так и тянуло достать, взять в руки, пусть это и было бессмысленно.

Про Хуа Чэна было более-менее ясно — чем он занимается, зачем и почему. Про Хэ Сюаня — Цинсюань не брался даже представлять. Еще и потому, что от мыслей о его владениях весь прошедший год подкатывала дурнота.

Жизнь была такой сложной, и он не мог назвать себя мудрейшим из живущих. Даже просто мудрым, опытным — нет, не мог.

— Читал, — неожиданно ответил Хэ Сюань.



***



Возможно, Хэ Сюань пожалел о своем длинном языке. А может — и нет. Они шли сквозь серое утро, по вьющейся вдоль обрыва тропинке, и говорили. Внизу шумело море, ветер качал высокие травы и приносил соленые брызги.

Цинсюань не испытывал ни тени угрызений совести за то, что заставил Хэ Сюаня пересказывать ему все новые поучительные и развлекательные свитки, появившиеся в столице за последний год.

Строил предположения, встревал на полуслове со своими идеями о том, как должно было закончиться повествование о неудачливом заклинателе, смеялся — и разошелся так, что чуть не улетел с обрыва — носом вниз, в камни. Хэ Сюань оказался рядом в одно мгновение, ухватил Цинсюаня за плечо и вернул на тропинку.

— Смотри под ноги, — хмуро велел он, изучая тяжелым взглядом лицо Цинсюаня. — А то замолчу.

— Спасибо, Хэ-сюн, — Цинсюань улыбнулся, переводя дух. Страх упасть ошарашил, как ведро ледяной воды в лицо, и теперь все воспринималось еще острее — звон насекомых в траве, грохот волн, шелест ветра. — Я в порядке, правда.

Хватка пальцев на куртке медленно разжалась. Хэ Сюань еще раз внимательно осмотрел его— с головы до ног — и зашагал дальше.

— Тогда заклинателю предложили угадать, в какой из тыкв спрятана змея…

— Ни в одной? — Цинсюань поравнялся с Хэ Сюанем, поглядывая на него искоса. У того во время рассказа был на редкость расслабленный вид. Цинсюань так и представлял себе, как тот сидит на драконе, скрестив ноги, и держит перед собой новый свиток.

— Ни в одной, — со вздохом ответил Хэ Сюань. — И зачем тебе вообще тогда чтение, раз ты все наперед знаешь?

— Во-первых, я далеко не все знаю наперед, — Цинсюань сорвал попавшийся под руку колосок и теперь махал им. — Во-вторых, мне интересно. В-третьих, ты хорошо рассказываешь. Так что дальше было?

Хэ Сюань с сомнением хмыкнул в ответ. Когда они добрались до деревеньки, видневшейся далеко впереди, Цинсюань успел узнать, что неудачливый заклинатель обменял глаз на белую мышь, а мышь принесла ему новый — еще лучше.

— Хэ-сюн, — позвал Цинсюань, — Мне тут не нравится.

— Мне тоже.

Деревенька была пустой. Ни души, только стрекотали безразличные к судьбам людей кузнечики да жужжали над цветами пчелы. Веер снова трепыхнулся за пазухой, но на этот раз как-то тревожно. Хотя, может быть, Цинсюань преувеличивал.

Хэ Сюань оглядывался и морщился, уголок губ у него подрагивал в неодобрительной гримасе. Серьезно пострадавшей от шторма деревенька не выглядела. Но что-то здесь произошло — иначе куда бы делись все люди?

— Разделяться не будем, — сказал он, переводя взгляд на Цинсюаня. — Нужно найти кости… и понять, что тут случилось, — добавил с тяжелым вздохом.



***



В пруду в центре деревни плавал карп. Черный, с золотыми и белыми пятнами, старый. Присев на камень, Цинсюань спустил руку в воду — и тот шарахнулся в сторону. За несколько часов обыска они обнаружили китовые кости в мастерской резчика — два куска едва ли с ладонь размером, — еще теплые камни очагов, не успевший остыть рис. И ни души. Ни кошки, ни пса, ни птицы.

— Хэ-сюн? — позвал он задумчиво. — Что бы сделал на нашем месте неудачливый заклинатель?

— Спросил бы у пчелы, что тут произошло, пообещав ей в обмен лучшую патоку из столицы, — Хэ Сюань смотрел на карпа. — Он тревожится. И тоже уплыл бы, если бы мог.

На бортик пруда приземлилась пчела. Посидела, а потом поднялась и грузно полетела куда-то в сторону от селения. За ней — еще одна.

— У пчелы… — протянул Цинсюань. — Пойдем-ка. Ульи же в той стороне? — он кивнул на дальние дома.

— Да, с другой стороны городка. — Хэ Сюань зашагал рядом с ним. Не потерять пчелу из вида оказалось просто — они все летели в одном направлении.

Среди высокой травы стоял алтарь. Простенький, самодельный, зато украшенный венками из цветов, заставленный плошками с медом и сотами. Тут даже благовония еще слегка курились — самые дешевые, зато в изобилии.

— Чей это? — пчелы облетали алтарь, присаживались на цветы на нем, а потом направлялись дальше в лес.

— Понятия не имею. — Хэ Сюань коснулся белого потертого камня. — Какой-то мелкий местный дух, наверное?

Он проследил взглядом за траекторией очередной пчелы и кивнул, зашагав через луг дальше, к кромке леса. Цинсюань последовал за ним.

— Хэ Сюань, — позвал он негромко. — Почему ты вообще помогаешь людям?

Это ведь была не его забота. Ни кит, в общем-то, ни, тем более, местные жители. Раздвигая высокие травы, пахнущие летом и пряной сладостью, Цинсюань раздумывал над тем, что демон из Хэ Сюаня вышел какой-то странный. Давным-давно он сказал бы, что Хэ Сюань — добрее Хуа Чэна, или наоборот, но с некоторых пор он разучился думать в таком ключе.

— Я никому не помогаю, — буркнул Хэ Сюань себе под нос, убирая с пути ветки. Тонкие, гибкие, они так и норовили дать по носу, стоило шагнуть на тропинку, уводящую дальше в лес.

Здесь пахло прохладой. Цинсюань вдохнул полной грудью и на мгновение зажмурился, так было хорошо — листья, влажная земля, трава, первые грибы даже, может…

— Не разбей нос, — Хэ Сюань внимательно рассматривал тропу. Она выглядела откровенно затоптанной. Причем совсем недавно.

— Ну вот, и без торговли патокой обошли… — заторопившись вперед, Цинсюань действительно чуть не споткнулся. Ощущение чьего-то присутствия накатило в одну секунду, Хэ Сюань рядом сложил ладони в боевом жесте, и пришлось дернуть того за рукав.

— Погоди. Напугаешь же!

Хэ Сюань повернул голову. В полумраке казалось, что глаза у него светятся, и Цинсюань невольно поежился. Он не боялся, но не вспоминать обо всем, что случилось в Черных водах, тоже было сложно.

— Ладно, — тихо отозвался Хэ Сюань.



***



Они все были здесь: люди и звери. Старики и дети, женщины и мужчины, всех возрастов и сословий. Ослы и псы, курицы и кошки — все стояли в полумраке на крохотной поляне, в пятнах света, пробивавшегося сквозь кроны высоко-высоко наверху. Пахло медом и травами. По поляне кружили пчелы.

— Покажись, — позвал Цинсюань.

Из-за дерева высунулся край рукава. Хэ Сюань шагнул вперед, присматриваясь.

Здесь добывали мед с давних времен. Ей не повезло — от одного укуса перехватывало горло, три — она еле пережила в детстве. А встреченный в поле бродячий рой стал последним.

Когда место смерти превратилось в алтарь — она и сама не поняла. Это было давно. Много раз с тех пор наступало лето, на алтаре появлялись мед и соты, цветы. Из растерянного, обиженного духа она превратилась в покровителя городка. И пчел. Конечно, пчел.

— Теперь я их не боюсь, — сказала она. Цинсюань медленно кивнул. Пока он болтал с местным покровителем, Хэ Сюань молчал, стоя у него за спиной.

— Зачем ты притащила всех сюда? — спросил тот, хмурясь.

— Шторм идет, — дух развела руками, качнулись рукава, сквозь которые летали пчелы. — У всех же краболовки, сети… Опасно. Я хотела их защитить.

— Бояться больше нечего, — улыбнулся Цинсюань. — Мы об этом позаботимся, правда, Хэ-сюн?

Хэ Сюань кивнул.



***



Ужинали медом. Жители, кошки и ослы, курицы и утки — все вернулись домой, на дальней опушке медленно садилось солнце. После ритуала очищения у Цинсюаня звенело в голове и покалывало кончики пальцев — там, где коснулся Хэ Сюань, делясь силой.

Веер за пазухой затих. В костре потрескивали ветки. Цинсюань не удержался, потянулся еще за куском сот, и наткнулся на взгляд Хэ Сюаня.

— Что, Хэ-сюн?

— Ши Уду тебя очень любил, — бесцветно сказал тот. — И хотел защитить.

— Да, — в глазах защипало. Цинсюань хотел бы сказать, что от дыма, но не видел смысла врать самому себе. Горечь, плескавшаяся внутри, снова поднялась, как прибой, захлестнула.

Тяжелая ладонь легла ему на макушку, стягивая и без того сбившийся платок, ероша пряди.

— У тебя же руки липкие, — пробормотал Цинсюань, но не отстранился. Молчание колебалось между ними, тяжелое, тягучее, придавливало к земле. Хэ Сюань коротко вздохнул.

— Это хоть стоило того? Тебе стало легче? — с болью и осуждением в своем голосе Цинсюань не справился, да и не хотел, наверное. Он посмотрел на Хэ Сюаня, но не смог ничего прочесть по его лицу.

— Не знаю, — Хэ Сюань вздохнул снова и посмотрел в сторону леса. Глаза у него фосфоресцировали. — Она хотела защитить жителей, но не думала о том, что кто-то мог сломать ногу и умереть в чаще. Ши Уду хотел защитить тебя… и ему было все равно, что произойдет с кем-то еще.

Цинсюань молчал. Злость и горечь в голосе Хэ Сюаня отзывались в нем самом, болезненно задевая что-то внутри.

— Для них покровитель пчел будет хорошей. Для тебя… — Хэ Сюань поворошил палкой угли в костре. — Ши Уду останется любимым братом.

— Хэ-сюн, ты дурак, — тихо отозвался Цинсюань, выпрямляясь и выскальзывая из-под руки, но только для того, чтобы привалиться к Хэ Сюаню боком. Он устал за день и разговор тоже получался непростой.

Он посмотрел вверх. Там, над лесом, мерцали огромные близкие звезды.

— Брат поступил дурно. Но это никогда не отменит моей любви к нему, и тоски тоже, — Цинсюань сглотнул. — Ты… тоже.

Хэ Сюань молчал, и он договорил:

— Одно не отменяет другого. Кто-то умеет вычеркивать, забывать навсегда, обвинять со всей уверенностью. Я нет. Ты — не знаю. Я вообще ничего о тебе не знаю — о чем ты думаешь, зачем ты отпустил меня в столице, вернул веер, делился силой. Зачем спас от урагана и как там оказался в нужный момент, опять подобрал мой веер, вылечил меня, хотя я собирался прожить так всю жизнь и не жалел…

Он ткнул Хэ Сюаня в бок, начиная злиться — на всю эту нелепую, странную ситуацию.

— Я даже не знаю, почему я пошел с тобой, и почему ты согласился. Да скажи что-нибудь уже!

— Я не хочу, чтобы ты умер, — отозвался Хэ Сюань. — Пошли спать.

Цинсюань закатил глаза. На душе у него почему-то сделалось не так беспросветно-тоскливо.



***



Над головой пела какая-то птица — бодро и пронзительно. Цинсюань заворочался, открыл глаза и сел. Хэ Сюаня у костра не было — только куртка торговца и платок валялись рядом. Птица затянула новую трель, и он со вздохом побрел в сторону посоветованного вчера духом ручья.

Там Хэ Сюань и обнаружился — лежал в воде, опустив затылок на крупный камень, как на подушку, и расслабленно поглаживал свернувшуюся на груди змею. Картина была настолько странной и умиротворяющей одновременно, что Цинсюань разрывался между желанием посмотреть еще и рассмеяться в голос.

— Доброе утро, — сказал он наконец, зачерпывая воду в ладони. Та оказалась ледяной. — Холодно-то как!

— Мне не холодно, — Хэ Сюань скосил на него глаза. — Доброе утро.

— Не забудь потом нагреться, Хэ-сюн. — Цинсюань стянул рубашку и призадумался. Лезть в холодную воду не тянуло совсем, но помыться хотелось, да и за последний год он привык к любым условиям.

Чистоплотность победила. Ругаясь себе под нос, Цинсюань разделся и решительно зашел в ручей. Кожа тут же покрылась мурашками, остатки дремоты растворились, и первые несколько мгновений он моргал, стараясь не заорать во все горло.

— Я же говорил, не так уж и холодно, — заметил Хэ Сюань, даже не пошевелившись.

Цинсюань брызнул в его сторону водой. Зубы стучали так, что ответ вышел бы скомканным.

— Ты стал выглядеть старше.

Голову он решил не мыть. И так замерз уже. Вылетев на берег, Цинсюань будто окунулся в теплый туман, таким приятным показался на контрасте утренний воздух.

— Вроде того, — отозвался он, глядя, как Хэ Сюань поднимается из воды. — На год.

Вечно молодым Повелителем ветра он больше не был. Как и небожителем. Они помолчали, глядя друг на друга.

— Пошли, — сказал Цинсюань. — Ты похож на гуля. Синий и мокрый.

— Я и есть гуль, — отозвался Хэ Сюань, ухмыльнувшись. — Синий, мокрый и голодный.

— Мед еще остался, — сам он, похоже, на сладкое не готов был смотреть до вечера. — Но сперва тренировка.



***



Позавтракать им удалось ближе к полудню, дойдя до городка побольше. Тут ловили крабов, груженая корзинами с ними телега проехала мимо на входе в город. Хэ Сюань невозмутимо подхватил шлепнувшегося на землю краба, отломил клешню и захрустел.

— Гуль.

— Неженка.

Веер за пазухой затрепыхался с такой силой, что Цинсюань невольно прижал ладонь к груди. Поднял взгляд, да так и замер. Храм Повелительницы ветров был украшен от души — трещотками из бумаги, лентами, фонариками, цветами, рыбой в небольших корзинках, крабами опять же. Курились благовония — он отсюда чувствовал запах.

Хэ Сюань меланхолично хрустел крабом. Из-под его платка выскользнула тяжелая темная прядь, упала вдоль лица.

— Хэ-сюн, — Цинсюань ткнул его в бок. Веера в руках не хватало невероятно, но почему-то он не решался достать и крутить в руках свой старый. Стоило бы купить обычный.

Хэ Сюань повернул голову.

— Смотри, храм Повелительницы ветра, — начиная выходить из себя, сказал Цинсюань. — Подношения. Это что вообще значит?

— Что в тебя не переставали верить. — Хэ Сюань зашагал в сторону торговых рядов. — Рисовать картины, вышивать веера, ставить представления. Люди любят тебя.

— Не меня, а Повелительницу ветров, — уперся Цинсюань. Не выдержал и спросил: — Что за представления?

— А откуда ты узнал, что тогда веер вернул я? — вопросом на вопрос ответил Хэ Сюань, рассматривая овощи и рыб на вертеле с таким видом, будто они сидели во дворце небесного императора.

— Догадался, когда гостил в Призрачном городе, — он тронул Хэ Сюаня за руку, кивая в сторону дальних лотков. — Там утка и пирожки со сливами, пошли.



***



Сидеть на солнце сегодня было приятно. Холодный ветер, налетавший с моря, обрывал листья с деревьев, лепестки цветов, трепал навесы и заставлял птиц выписывать в воздухе невероятные виражи.

— Представления приличные, — сказал Хэ Сюань, обгладывая утиное крылышко. — Если не считать внешности актеров. Часто ты бывал в Призрачном городе?

— Мы торгуемся, Хэ-сюн? — казалось, что после вечернего разговора они оба неуловимо изменились. Цинсюань надкусил второй пирожок и сел поудобнее, подобрав под себя ногу.

— Я не торгуюсь.

— Дважды. Вы с Хуа Чэном друзья?

Хэ Сюань перестал жевать. Посмотрел на птичью кость и вздохнул, как будто признание этого факта — и то, что утка закончилась, — доставляло ему глубокое огорчение.

— Можно сказать и так. Хочешь зайти в храм?

Цинсюань обернулся, посмотрел на пса, тянувшего рыбу за хвост из корзины у храма. На вертушки, на смеющуюся девушку с веерами.

— Пока нет. Хочу воздушного змея, когда закончим здесь.

— Тогда пошли, — Хэ Сюань поднялся. — Ветер крепчает.

Резчицей по кости оказалась не просто пожилая — старая, как море, крошечная женщина. Пока Цинсюань рассматривал безделушки на прилавке напротив ее мастерской и слушал местные байки от совсем юной девушки, очень красивой — и, кажется, точной копии своей бабушки в молодости, Хэ Сюань торговался.

— Так всегда, — с улыбкой сказала девушка. — Это надолго. Бабушка больше всего любит ругаться с торговцами и подмастерьями, но свое дело знает. У меня так не получается.

— Получится, — отозвался Цинсюань. Заколки и бусины на лотке и правда сильно отличались друг от друга — одни были изящными, невесомыми, а другие — наивными, не такими легкими, но тоже полными какой-то особенной, запоминающейся красоты.

— На все нужно время, — добавил он, улыбаясь девушке. — Так что, вы ураганов не боитесь совсем?

— Боимся, — девушка глянула в сторону моря. На горизонте собиралась темная туча, а прямо перед ней на водную гладь светило солнце, золотым и зеленым раскрашивая волны. — Но Повелительница ветров нас оберегает. Ветра к нам милостивы, видите, только одну крышу сорвало и деревья немного поломало, не то что у соседей… Но их вовсе оставила удача.

— Почему? — Цинсюань покосился на Хэ Сюаня. Тот стоически терпел тычки длинной трубкой и, кажется, тоже получал немалое удовольствие от спора. Он выглядел гораздо более живым, чем на Небесах, пусть даже звучало это на вкус Цинсюаня, грустно и забавно одновременно.

В море что-то блеснуло, далеко от берега, и он прищурился. Разглядеть толком не получалось, но почему-то он готов был поспорить, что там плескались и играли костяные драконы. Корабли и рыбацкие лодки в море не выходили, боясь урагана, так что им никто не мешал.

Девушка смущенно нахмурилась и склонилась ближе к уху Цинсюаня.

— У них за лето четверо утонули, — шепнула она. — И до этого еще пятеро, и козы. Говорят, они прогневали богов, вот и тонут…

Старуха со стуком поставила на лакированный столик перед собой шкатулку. Хэ Сюань довольно ухмыльнулся.

— Я возьму эту бусину, — решил Цинсюань. — И вот эти две тоже. Так значит, тонут?..

В конце концов, веер заслуживал обновления: дважды сломанный и починенный, он все еще ловил ветер и вздрагивал, предупреждая об опасности, жил своей жизнью, упрямой — как облака, которые бежали по небу, даже когда под ними рушились империи и судьбы. И над ними.

— Тонут, — убежденно сказала девушка. — Даже те, кто к воде-то не подходил. Хотя тут, пожалуй, врут, — как у нас жить и не подходить к морю?.. Тем более, у них садки.

— Что?

— Садки для водорослей, — объяснила она, заворачивая костяные бусины в ткань: сперва краба, потом шарик с рисунком из лотосов, потом птицу. — Растят, потом собирают, сушат и везут на продажу. А вы там не бывали, да?

Цинсюань помотал головой.

— Тяжелая работа, — сказал Хэ Сюань сбоку. Шкатулку он держал подмышкой. — Идем?

Цинсюань ссыпал в ладонь девушки серебро и, улыбнувшись, подхватил мешочек с бусинами. Хэ Сюань выгнул бровь.



***



Воздушный змей вился над ними, увлекаемый ветром. Светлый, тонкий, расписанный узором из листьев гинкго, он казался огромной птицей, свободной и легкой. Цинсюань придерживал бамбуковую ручку, но управлять змеем не пытался. Не было нужды — хватало ветра с моря.

— Если поторопимся, успеем до темноты, — сказал Хэ Сюань, глядя вверх. — К утопленникам.

— Надеюсь, живых там все-таки больше. — Одной рукой в мешочке рыться было неудобно, но Цинсюань привык. — Держи.

Костяной краб перекочевал из его пальцев в ладонь Хэ Сюаня. Тот вопросительно посмотрел, а потом убрал в карман.

— Спасибо.

Удивления в его голосе хватило бы на пару-тройку морей, и Цинсюань невольно улыбнулся. Он и сам бы не смог толком объяснить — просто захотелось сохранить воспоминание про гуля и краба. Оно было хорошим.

Ритуал очищения на этот раз Цинсюань провел сам — без заемной силы. Хэ Сюань хмурился, но не говорил ничего — держал змея и помалкивал. Это в нем было хорошо — спорил, только когда было невмоготу, а в остальном — то ли полагал, что окружающие небольшого ума, то ли — что разберутся сами, а ему меньше работать.

Над костями заклубился белый дым. Пальцы гудели, в голове тонко звенело от усталости, но все получилось. Ураганы больше не должны тревожить этот городок — по крайней мере, те, что насылал дух кита.

— Хорошо, — сказал Хэ Сюань, поднимая Цинсюаня на ноги. — Идем дальше.
Под носом оказался пирожок со сливами. Еще никогда он так не радовался еде.



***



— Ты не пытался с ним поговорить? C китом, — спросил Цинсюань, глядя на городок впереди. К широкому пляжу спускались небогатые дома, улицы утопали в зелени, а вокруг раскинулись бахчи. Первые тыквы они встретили еще полчаса назад, те вылезли почти на тропинку. Воздух здесь пах иначе — не только солью и травами, но и остро, резко — тыквенными листьями, водорослями. Тревогой. Цинсюаню не нравилось.

— Пытался, — ответил Хэ Сюань. — Он не слышит. Может быть, лет через десять, двадцать… Пятьдесят. Пока он мечтает о мести.

Он принялся сматывать веревку змея. Его нужно было оставить, может быть, в этом городке, но Цинсюаню не хотелось.

— Спрячу? — после паузы спросил Хэ Сюань. В этот момент ему в плечо прилетел камень.

Кусты на обочине зашевелились и оттуда выбежал, тут же спрятавшись за их спины, ободранный мальчишка. В руках у него на удивление молчаливо болтался щенок — мелкий, черный, весь в пыли.

Еще один камень вылетел следом за ними, плюхнувшись у ног Хэ Сюаня. Тот медленно развернулся и сделал шаг к обочине. Кусты затряслись снова, раздался топот.

Цинсюань тоже сбежал бы на месте преследователей — так холодно и душно одновременно стало сейчас на тропе, будто сам воздух уплотнился, сделавшись непригодным для дыхания.

Он обернулся, глядя на мальчика. Тот сердито растирал слезы по грязному лицу и кривился, пытаясь перестать плакать.

— Все в порядке, — сказал Цинсюань. — Не бойся.

— Кто за тобой гнался? — спросил Хэ Сюань, повернувшись к ним. — Пес немой?

— Угу, — мальчишка еще раз шмыгнул носом и спохватился, вспомнив о вежливости, — Спасибо вам!

— Пока не за что. Расскажи, что случилось, — Цинсюань покосился на Хэ Сюаня. — Как рука?

— В порядке, — тот одернул рукав. — Идемте в город.

История оказалась незамысловатой. После первых утопленников соседи еще сочувствовали местным жителям. Потом сочувствие сменилось страхом, уверенностью — те прогневали богов, а значит, водиться с ними не стоит. Когда начались ураганы — следом пришла злость.

— Мы раньше дружили, — совсем по-взрослому подытожил свой рассказ мальчик. — А теперь они думают, что если побьют меня камнями, то боги обрадуются. Боятся очень.

— А ты сам что думаешь? — Цинсюань оглядывался, то тут, то там подмечая признаки, что последний год выдался для городка тяжелым. Конечно, водоросли можно было возить на продажу и подальше, туда, где про их горести не слышали, но печаль и тревога оставили на всем свой отпечаток. Люди смотрели на торговцев настороженно. У единственного постоялого двора забор и тяжеленные ворота были новыми, не потемневшими от времени — как будто те могли спасти от нечистой силы.

— И почему ты не стал с ними драться? — добавил Хэ Сюань. Он молчал всю дорогу, крутил в руках сложенного воздушного змея, предоставив Цинсюаню расспрашивать мальчишку самому.

— Из-за него, — ответил тот, показав на щенка. Тот сладко спал на руках хозяина и не реагировал на разговоры. Только когда от постоялого двора запахло горячим супом — встрепенулся.

— Ураганы не только у нас тут, — добавил мальчишка. — А утопленника я сам видел. Даже ракушку у него забрал! Правда, днем.

— Какую ракушку?

— Он днем спит. Там, — мальчишка ткнул рукой в сторону садков для водорослей, шедших упавшими в воду веерами вдоль всей бухты. — Кто достал ракушку из его логова, тот смелый, значит.

Лицо Хэ Сюаня стало еще невыразительнее.

— Ты, конечно, очень смелый, — согласился Цинсюань. — Но к морю пока лучше не ходи.

— Не могу. Шторм идет, надо собрать водоросли.

«Иначе нечего будет есть», — было понятно и так. Цинсюань вздохнул. Проводив мальчишку, они вернулись к постоялому двору.

— Выкуплю кости, — сказал Хэ Сюань, делая глоток жидкого рыбного супа. Пахло вкусно, и Цинсюань потянулся за своей тарелкой.

— Поговорю с людьми, — отозвался он в тон, откусывая от запеченной тыквы кусок побольше.

— Я ему рогатку через забор перекинул, — Хэ Сюань смотрел в тарелку. В его порции оказался рыбий хвост. — Хорошую.

— Добрый из тебя гуль, — Цинсюань подпер рукой подбородок и наблюдал за тем, как Хэ Сюань хмурится, сердито протыкая палочками тыкву. Та не давалась. — Что ж так не отдал?

Хэ Сюань пожал плечами.

— Столько утопленников. Если дух их жрет, то он становится сильнее с каждой смертью.

— И обрел тело? — Цинсюань задумался. Что-то не складывалось в этой картине. — Тогда почему он не уходит?..

Хэ Сюань хрустел рыбьим хвостом.

— Не хочет или не может.

— А ты обратил внимание на тыквы перед домами? И на воротах?

— Трата еды.

— Тебе бы только поесть.

— Так я голодный гуль.

— Ты бедствие, — Цинсюань потер лицо и решительно отодвинул от себя пустые тарелки. — А я больше не могу. Не лезет.

Хэ Сюань молча отправил в рот последний кусок тыквы.



***



Из водорослей здесь делали все на свете. Так Цинсюань обзавелся крепким мешком для вещей через плечо — от него слегка пахло солью, солнечным днем на побережье, беспечным теплом мелкой бухты. Он бродил между немногочисленными лавками, грыз орехи и — те же, кажется, но он бы за это не поручился, — водоросли, только вареные и облитые густой карамелью, — и болтал. Перебирал ленты и отрезы ткани на прилавке, обсуждал с невысокой строгой портнихой новости из столицы — сюда они доходили настолько неспешно, что даже устаревших знаний Цинсюаня хватало, чтобы поддержать разговор и немного удивить.

У рыбаков, набивавших трубки в тени, Цинсюань выкупил несколько красивых мелких раковин — они и впрямь ценились бы в городах побольше: белые, переливчатые, раскинувшие костяные крылья-иглы. Долго перебирал скорлупки морских ежей, вздыхал и качал головой — пока не сбил цену впополам.

Жизнь нищего дала Цинсюаню больше, чем можно было подумать. Вот и сейчас, внимательно осматривая и простукивая крупную раковину, он прислушивался к разговорам рыбаков, смеху торговок, болтовне детей и взрослых.

— Издалека? — спросил его рыбак. — В раковинах разбираешься.

— Так семейное дело, — Цинсюань улыбнулся. — Хотя тут я впервые. Хороший город, и бухта красивая. Выращивать водоросли, говорят, тоже дело прибыльное. И не зависит от удачи.

— Как посмотреть… — рыбак махнул рукой, приглашая Цинсюаня присесть рядом за стол, такой же древний, просоленный и обожженный солнцем, как люди за ним и кружки, стоящие на старом дереве.

— За эту раковину меньше серебра не предлагай даже, — сказал он прямо. Махнул снова, и неторопливый подросток в широком кожаном фартуке поставил перед ними сушеную рыбу и водоросли, куски тыквы в крупной соли и две кружки пива.

— И в мыслях не было, — заверил Цинсюань. — Редкость есть редкость, такая и в столице ценится.

— Хочу сына отправить учиться, подальше отсюда. Пока тут нас калека всех под воду не перетаскал… Мы уж сколько просили богов, чтобы те его утихомирили. Нет, никак. И дары не помогают.

— Калека? — переспросил Цинсюань. Пиво было вкусным — холодным, легким. Над головой качала широкими листьями акация, камни вокруг были усыпаны длинными стручками. Пахло морем. Ветер усиливался.

— А что ж вы не позвали кого? Заклинателя, монаха?

— Хотели справиться сами, — рыбак поджал губы. Цинсюань понимающе кивнул. Люди, жившие у моря, отличались особенным упрямством — молчаливым, тяжелым, несмотря на легкие, в целом, характеры. Он бы сказал, что за века моряки, рыбаки, все те, кто каждый день засыпал и просыпался под шум волн, сами стали похожи на упорную, неутомимую, опасную стихию.

Когда Хэ Сюань пришел за ним, Цинсюань торговался за ветвь коралла. Щеки у него горели, он хлопал по столу ладонью и смеялся, находя все новые аргументы — а рыбаки, знай, расхваливали небывалое сокровище.

Про калеку и тыквы ему рассказали раза три или четыре. И хотя истории немного отличались, суть была одна: жил в этом же городке горбатый юноша, работал по стеклу. И был у него друг — с детства они не расставались, да и жили по соседству. Дела у стекольщика с каждым годом шли все хуже, а в ту роковую осень поругались они с другом — то ли ссудить он просил, то ли хоть тыкву дать — перебиться пару дней.

Что произошло между ними — того никто не знал, но вышел стекольщик от друга в ночь, заплутал, упал в море и утонул. А потом вернулся. Сперва за тем, кто его обидел, следом — за другими. Вот и ставили теперь тыквы на крыльцо или у калитки — чтобы ночью, как выберется утопленник, как пойдет бродить, взял тыкву и угомонился.

— Хороший коралл, — сказал Хэ Сюань, остановившись у стола. Посмотрел на Цинсюаня, на спорщиков. — Но больше десяти бронзовых монет не дам.

На том и порешили. Спорить с Хэ Сюанем почему-то желающих не нашлось и торговаться — тоже.



***



К ночи ветер стал сильнее. На горизонте, там, где море и небо сливались в сплошную черноту, мелькали молнии. Шторм замер там, на границе, потеряв свою цель — кости больше не звали его к себе.

На берегу было зябко. Ветер нес морскую соль, брызги, поднимал песок, пересыпая его снова и снова. Пахло водорослями и тоской, настороженной, болезненной, облаком накрывшей городок, стоило погаснуть последнему закатному лучу.

— Брат любил баоцзы с тыквой, — сказал Цинсюань, глядя на воду. — Крепкое вино. Петушиные бои. Копченую в дыму камбалу. Все такое, знаешь, не соответствующее статусу…

Он вздохнул. Хэ Сюань рядом молчал.

— Я с ним часто разговариваю. Когда совсем один, начинаешь беседовать с мертвецами и с теми, о ком тоскуешь. Хотя нет, вру. Даже когда не одинок, все равно, — он вздохнул и столкнул в море камешек. — Те, кого нет рядом, никуда не деваются из головы, какой бы ни была жизнь. Наверное, уже и не уйдут.

Цинсюань потер нос. Казалось, что молчание Хэ Сюаня изменилось. В конце концов, он знал, о чем речь.

— Сколько бы я ни прожил, тыквы останутся тем, что любил брат. Сережки и кольца — тем, что любил Мин И…

В дальней части садков что-то колыхалось, пытаясь выбраться из-под толщи водорослей. Спешить было некуда, и Цинсюань продолжил.

— Брат был тяжелым человеком. Мой лучший друг — тоже. Так как-то сложилось, — он чуть улыбнулся, — что им было легче со мной, чем с самим собой. Я так думал.

— Я не умер, — Хэ Сюань сложил руки на груди. — То есть, умер. В смысле…

Он издал недовольное шипение, настолько неестественное для человека, которым сейчас прикидывался, что Цинсюаню стало смешно.

— Ты гуль, — согласился он. — И ешь крабов вместе с панцирем. Я думал, что совсем тебя не знаю, и мой лучший друг умер вместе с братом.

Хэ Сюань повернул голову. Рыбьим, неловким движением, снова напомнившим, что люди так не двигаются. Цинсюань посмотрел на него.

Облепленная водорослями, из воды поднялась черная в свете луны фигура. Зашаталась, но устояла на ногах.

— Теперь я брожу с тобой по побережью. — Цинсюань полез за пазуху. Амулеты казались теплыми на ощупь. — И если за тобой придет демон по имени Мин И, он будет прав, но бояться я буду за тебя.

— Цинсюань.

— Что, Хэ-сюн?

Хэ Сюань сжал его ладонь. Утопленник брел к берегу медленно, но упорно. Цинсюань вытащил амулеты — не самые лучшие, на простой бумаге, да и как кисть держать, он тоже подзабыл, — и сосредоточился.

Веер трепыхнулся за пазухой будто бы с возмущением — почему они, а не я? Полоса бумаги улетела в темноту, впечатавшись в лоб мертвеца на границе воды и песка.

— Стой, — велел Цинсюань. Тот замер. — Назови свое имя.

— Чжан… Юньмин, — голос звучал искаженно, сипло. Цинсюань не был уверен, что утопленник вообще сможет говорить, но тот справился.

— Зачем тебе туда?

Утопленник медленно повернул голову в сторону города.

— По… подарок.

— Ты можешь его развоплотить, и дело с концом, — сказал Хэ Сюань. Утопленник повернулся к нему и вздрогнул. — Почему ты не пришел в Черные воды?

— Мертвые заслуживают, чтобы их выслушали, — Цинсюань покачал головой. — Мы не спешим. Расскажи все, как есть.

Это оказалось сложно. Сдерживающий амулет тянул силы из Цинсюаня, гораздо больше, чем если бы он просто отпустил душу калеки на все четыре стороны. На середине бессвязного рассказа Хэ Сюань коснулся пальцев Цинсюаня снова, делясь силой.

— Какой-то ты дурак тоже, — вздохнул Цинсюань, дослушав. Чжан Юньмин делал стеклянные шарики, которыми так любили играть богатые господа. Да и дома они украшали своими бликами и переливами. Попросил такой набор на свадьбу в подарок и его друг — только не доделал стекольщик, поссорились они. Сам утонул, а как поднялся со дна морского, из-под тяжелого покрова водорослей — так, злой и несчастный, утянул и друга за собой.

А где дом, где подарок незаконченный — забыл. И покой забыл тоже, не завершил свое дело — и завершить уже не мог, и помириться. Так и бродил, хватая то одного, то другого жителя, утаскивая под воду — от горя и злости.

— Принесешь ему? — попросил Цинсюань, скосив глаза на Хэ Сюаня. — Пожалуйста.

Хэ Сюань кивнул.

— Ты хочешь остаться или уйти? — ночь клонилась к середине. Цинсюань устало потер глаза, глядя, как утопленник перебирает обросшими мхом пальцами шарики в простой деревянной шкатулке. — Если останешься, топить будет никого нельзя.

— Я… очень… устал, — просипел тот. Цинсюань достал второй амулет. Шкатулка упала на песок, и он развернулся, утыкаясь лбом в плечо Хэ Сюаня.

Когда первый рассветный луч тронул воду, Хэ Сюань повернул его лицом к морю.

— Смотри.

В стеклянных шариках отражалось солнце — множеством радуг.



***



Постоялый двор в Танцзя оказался закрыт, но комната им все же нашлась — когда Хэ Сюань достучался до спавшего в саду хозяина. Серебро было хорошим аргументом, а торговцы, скупщики и прочие — сюда забирались редко.

— Сейчас погрею воды, уважаемые, — с поклоном проговорил хозяин. — И принесу ужин. Остыло только все.

— Ничего, мы не привередливые. — Цинсюань с наслаждением скинул с плеча походный мешок.

— Горячая вода, Хэ-сюн! — вздохнул он, когда хозяин прикрыл за собой двери. — Роскошь-то какая! Не вылезу, пока не отмокну весь.

— Можно было искупаться в море.

— Гуль, — фыркнул Цинсюань, стягивая платок. — Ты вообще не потеешь, что ли?

— Неженка. Мертвые не потеют, — Хэ Сюань смеялся. Это было видно — по уголкам вздрагивающих губ, по глазам. — Но горячая вода — это неплохо.

Цинсюань стянул с волос платок и высунулся в окно. Ночь в Танцзя была теплой, а воздух — густым, пахнущим морем и цветами. Как много лет назад. Он вздохнул, с удивлением понимая, что часть тоски ушла, рассыпалась ракушками по побережью. За последние несколько дней они собрали почти все кости, разошедшиеся по мастерам. Осталось найти резчика в Танцзя — и, вернувшись, убедить человека, выкупившего большую часть, в том, что ему придется расстаться со своей добычей.

— Интересно, зачем кому-то столько китовой кости, — проговорил Цинсюань, чувствуя движение за спиной. Хэ Сюань остановился рядом.

— Не захочет продать, отберу.

Цинсюаня тянуло спросить — а что потом? Когда все кости будут собраны, кит — свободен, а побережье — спасено от ураганов. Вместо этого он подался назад, и Хэ Сюань сомкнул руки на его плечах.

— Я думал, что месть меня успокоит, — сказал тот шепотом. — Утолит голод. Вместо этого становилось только хуже.

Цинсюань молчал. От Хэ Сюаня тоже пахло морем: глубоким, темным, опасным. И болью — такой же просоленной, выдубленной временем.

— Будто я разбил что-то… — Хэ Сюань вздохнул. — Неплохо быть Алым бедствием. Он всегда убежден в том, что поступает верно.

— Неуверенный гуль, — на губах горчило, но Цинсюань все равно засмеялся. — И неуверенный бывший небожитель.

— Ужасно, — согласился Хэ Сюань. — Нам стоит передвигаться скрытно. Или продавать билеты на представления.



***



Горячая вода казалась подарком богов. Цинсюань прикрыл глаза, расслабляясь, и улыбнулся — кажется, последний раз возможность принять ванну в такой обстановке ему выдалась еще на небесах.

Когда на макушку полился теплый поток, он только вздохнул. Хэ Сюань неспешно перебирал пряди, помогая воде как следует промочить каждую, а потом принялся намыливать. От его пальцев по коже разливалось щекочущее удовольствие, и Цинсюань крутил головой, подставляя то одну сторону, то другую.

— Не вертись, — недовольно сказал Хэ Сюань.

— Хэ-сюн, а чем ты занимаешься, когда не читаешь? — болтать ему точно ничего не мешало, даже с запрокинутой головой.

Хэ Сюань помолчал. Собрал намыленные пряди в ладони, распределяя пену.

— В море выходят непростые люди. Они часто не хотят сдаваться до последнего. И после смерти тоже, — голос Хэ Сюаня звучал напевно, словно он пересказывал одно из поучительных повествований. — Они злы на судьбу, на живых, на море. Жаждут мести. Хотят вернуться, потому что не закончили свои дела.

Цинсюань боялся вздохнуть громче. Теплая вода, легкие прикосновения пальцев к волосам расслабляли, а за его спиной будто колыхалось темное море, рассказывая то, что больше не пугало.

— Из меня плохой утешитель для отчаявшихся душ, — со смешком добавил Хэ Сюань. — Но другого у них нет. А еще в море полно неприкаянной нечисти, изгнанников, рехнувшихся героев…

Он вздохнул, и Цинсюань прижался к ладони виском. Хэ Сюань погладил его по скуле, а потом вылил на макушку ковш воды.

— Никогда не любил истории о мореплавателях, — добавил тот. — При жизни.

— А что любил?

Цинсюань был уверен, что Хэ Сюань пожал плечами.

— Не хочу врать. Не помню, — он вылил второй ковш. — С тем, кем я был при жизни, у меня мало общего, разве что имя и день появления на свет. Думаю, увидев меня и узнав о моих деяниях, он бы ужаснулся.

Из Цинсюаня тоже сейчас был плохой утешитель. Он молча поднял руку, находя ладонь Хэ Сюаня.

Тот наклонился и быстро коснулся губами мокрых волос.

— Пойду скажу хозяину, чтобы погрел еще воды.



***


Его нещадно будили. Хэ Сюань тряс за плечо холодными — нарочно же! — пальцами, не давал забраться обратно под одеяло. Подушка выскользнула из-под щеки, и Цинсюань сердито открыл глаза. В комнату вливались едва золотящийся свет и рассветная прохлада.

Он перевел возмущенный взгляд на Хэ Сюаня.

— Рассвет, — сказал тот. — Орхидеи на косе. Идем.

Вместо пропыленной за дорогу до Танцзя одежды, которая, надеялся Цинсюань, должна была высохнуть к утру, на краю кровати лежало простое одеяние. В таких ходили странствующие заклинатели и странники разных сословий. Простое — но красивое. Вкус у Хэ Сюаня был — не отнять.

Цинсюань вопросительно моргнул. Хэ Сюань усмехнулся.

Снаружи кипела жизнь. Тащили из воды сети, несли в город корзины с рыбой и креветками, варили кашу. От цветочных клумб и огородов тянуло мокрой землей — поливать закончили до света, чтобы безжалостное солнце не выжгло на листьях и лепестках дыры там, где останутся капли воды.

Веер задрожал за пазухой, когда они проходили мимо храма Повелительницы ветра. Тот выглядел как прежде — подношения, кажется, стали даже богаче, храм утопал в орхидеях, а благовония пахли на всю улицу. Танцзя ураганы щадили, еще вчера хозяин рассказал — шторма поломали только деревья на косе, да и те давно пора было срубить.

За пределами городка Цинсюань сбросил обувь и пошел босиком: мягкий белый песок ложился под ноги, ветер трепал волосы, не убранные под платок торговца, над морем разливался розовым и золотым рассвет. Дикие орхидеи цвели лиловым, белым, малиновым, среди низких кустов чирикали птицы. Волны накатывали на узкую полосу берега, качали рыбацкие лодки. Далеко впереди возвышался каменный светильник, а за ним из воды торчали остовы корабля.

— Этого тут раньше не было, — он указал веером в сторону накренившихся мачт.

— Китобойное судно, — Хэ Сюань прищурился.

Цинсюань посмотрел на веер и убрал его за пазуху снова. Нужно было все-таки купить другой. Негоже странствующему заклинателю тыкать в собеседников опасным оружием.

Городок остался далеко за спиной, и последняя рыбацкая лодка тоже. Они стояли на узкой полоске песка, окруженной морем. У севшего на мель китобойного судна из воды показались две костяных башки.

Прошлое и будущее сошлись в одной точке. Цинсюань смотрел, как разгорается над морем свет. Хэ Сюань стоял рядом, глядя на воду взглядом, в котором ничего нельзя было прочесть, как ни старайся.

— Ты бы мог вознестись снова. Эти предлагали ведь, — сказал тот. У его ног лежала крупная белая раковина, наполовину засыпанная песком. Цинсюань наклонился, подобрал и ответил, только когда хорошенько выполоскал ее в соленой холодной воде.

— Может быть. Брат бы этого хотел. И тебе… было бы спокойнее, — мягко сказал он. — Но я не стану возвращаться на Небеса по чьей-либо протекции, Хэ-сюн.

Хэ Сюань поджал губы. Ему явно хотелось спорить, и Цинсюань коснулся его руки, погладил холодные твердые пальцы.

— Иногда нужно позволить жизни идти своим чередом. Иначе как научиться жить? — спросил он, глядя Хэ Сюаню в глаза.

— Я не хочу тебя потерять. Снова, — каждое слово Хэ Сюань отмерял, как тяжелый камень. Цинсюань улыбнулся.

— Я здесь.

Хэ Сюань обнял его. Сомкнул руки на талии, прижал крепко, сминая ткань одеяния. Цинсюань гладил того по спине, уткнувшись лбом в плечо и прикрыв глаза. Ветер танцевал вокруг них, играл волосами и полами одежды, перекладывал с места на место песчаные дюны, качал орхидеи.

— Дай сюда, — потребовал Хэ Сюань, когда Цинсюань решил убрать ракушку в рукав.

Его пальцы удлинились, когти пробили в двух местах твердый перламутр, войдя как нож в масло. Ракушка вспыхнула изнутри втекавшим в нее бледным светом. Хэ Сюань хмыкнул, сдернул с волос ленту и продел через получившиеся отверстия.

— Не потеряй, — велел, возвращая обратно Цинсюаню. — Можешь потом перевесить на что-то поприличнее.

— А объяснения, Хэ-сюн?

Хэ Сюань с тяжелым вздохом закатил глаза и зашагал обратно в сторону города. Когда Цинсюань поравнялся с ним, то услышал:

— Сможешь меня позвать. Если буду нужен или… — он нахмурился.

— Спасибо, — Цинсюань сжал ракушку в ладони. Та холодила пальцы, но согревала сердце. — Хэ-сюн.



***



Китобойное судно носило имя «Яростный гром» и было гордостью и любовью своего капитана. Цинсюань рассматривал качающееся на дереве украшение из ракушек и лент, слушал торговца жареными каштанами и жмурился от солнца. К полудню городок, привыкший вставать до света, окутала жаркая летняя дремота — в тени яблони валялись сытые кошки, подставив ветру разноцветные бока, да слышались позвякивания колокольчиков — то бродили, выщипывая скупую траву, козы.

— У вас ведь раньше не было китобоев, — проговорил Цинсюань. — Тут слишком мелко.

— Не было и не будет, — отозвался однорукий, одетый богато как для местных, старик, сидящий неподалеку с миской каштанов и чаем. — Недоброе это дело. И капитан получил, что заслужил.

— Почтенный Вэнь считает, что убивать китов — самому звать на свою голову беду, — негромко добавил торговец. — К счастью, про каштаны такого не скажешь.

— Но деревья свои ты поливаешь и бережешь, малыш Лао, — Цинсюань только и успел, что отодвинуться, когда в сторону жаровни полетел каштан. Удивительная у однорукого была меткость.

— А ты откуда? — теперь почтенный Вэнь смотрел на Цинсюаня.

— Скромный торговец ракушками, почтенный Вэнь, — Цинсюань поклонился, и, повинуясь жесту, сел рядом.

— Хм… У нас тебе ловить нечего, тут волны дробят все, очень редко что уцелеет… Хотя, в сети может и попасть. Я как-то поймал вот такого краба, — старик похлопал по столику перед собой.

Крабов, по мнению почтенного Вэня, ловить было можно. А капитана «Яростного грома» он не раз предупреждал — плохим тот занят делом. Но капитан не послушал, вот и рехнулся совсем — вбил себе в голову, что должен поймать черного кита со шрамом. Тот уходил от китобоя год за годом, уносил в себе гарпуны и другое железо, не давался в руки.

— Потопил ему два корабля, — махнул рукой почтенный Вэнь и принялся ловко набивать трубку, зажав ту в зубах. Цинсюань потянулся было помочь, но поймал сердитый взгляд и сел обратно.

— «Гром», правда, не кит утопил, сам капитан расстарался. Вот и сошел на берег год назад, хоть и помладше меня был, слабак. Говорят, обосновался в большом порту и тратит заработанное в море направо и налево, семьей-то не обзавелся.

— Грустная история, — Цинсюань вздохнул и сунул в рот каштан. — А кита больше никто не видел?

— Почем мне знать. Он старый был, век у них как человеческий, а то и дольше, — почтенный Вэнь прищурился. — Жалко?

Цинсюань кивнул. Задумался, глядя на привалившегося к боку почтенного Вэня белого кота. У того отсутствовала большая часть хвоста, зато разноцветные глаза и нахальная довольная морда искупали это с лихвой. Судя по круглому пузу, кот не голодал.

Люди выходили в море, ловили рыбу, кормили кота. Собирали ракушки, нанизывали их на нити. Жарили каштаны и сушили травы. Строили дома и корабли. Выращивали тыквы и заводили пчел.

Жили рядом с морем и умирали. Вышивали веера, несли богам подношения, просили о помощи. Теперь, через год после падения с Небес, Цинсюань знал — для того, чтобы помочь, иногда нужно совсем немного сил и гораздо больше — любви.

— Иногда человеку нужно всю жизнь гоняться за его китом, — негромко сказал почтенный Вэнь. — Про кита не скажу, но и он мог бы уйти прочь.

А не возвращаться снова и снова, насылая ураганы, подумалось Цинсюаню. Но есть дела, которые должны быть закончены, будь ты стекольщик, кит, дух-покровитель пчел, гуль или небожитель.

Что-то должно заканчиваться, чтобы что-то другое началось.

— У вас тут иногда все-таки находятся ракушки, — сказал Цинсюань вслух. — Самые красивые.



***



Свеча в резной лампе под стрехой бросала на песок узорчатые тени. Воздух к ночи остыл, с моря тянулся туман, накрывая тяжелыми мягкими лапами косу, рыбацкие лодки и остов китобойного судна, дома и улицы. Зажженные фонари плыли в тумане светящимися яблоками.

Палки сталкивались с глухим стуком, раз за разом, и Цинсюань утирал со лба пот. Тренироваться с Хэ Сюанем было утомительно, но хорошо. После года хромоты и болей Цинсюань все никак не мог до конца поверить, что тело слушается его как прежде.

— На сегодня хватит, — решил он, садясь на песок. — Хэ-сюн, что ты знаешь про черного кита со шрамом?

— Я не знаю всех китов во всех морях, — Хэ Сюань опустился рядом. Небрежно собранные волосы растрепались за время тренировки, непривычно смягчая его лицо. Лицо Мин И. Цинсюань вздохнул и запрокинул голову. Небо затянули тучи, и звезд сегодня было не увидеть.

— Но черный кит со шрамом насылает ураганы на побережье, — добавил Хэ Сюань, притянув его к себе. Так было удобнее. И теплее, хотя сейчас тот вовсе не старался прикидываться человеком.

Цинсюань помолчал. Опустил голову на плечо Хэ Сюаню, уткнувшись носом в шею. Запах соли и глубокого моря успокаивал.

— Никогда не мог себе представить такого гнева, чтобы остаться, — тихо признался он. — Даже когда мне не хотелось жить.

Хэ Сюань накрыл его руку своей.

— Иной раз это не гнев, а любовь. Но из тебя вышел бы слишком добрый демон.

— Как ты думаешь, Хэ-сюн, что случится дальше со стекольщиком и его другом?

Хэ Сюань пожал плечами.

— Переродятся, — пауза. — Как те, кого я любил. Однажды я читал им вслух и понял, что читаю костям и пыли, что здесь больше никого нет, они давно умерли, родились, выросли, умерли снова. Может быть, прожили жизнь вместе заново. Может быть, и стекольщик встретится со своим другом вновь. У него есть на это шанс.

Объяснять не было нужды. Лето и зима, весна и осень сменили друг друга множество раз с тех пор, как Хэ Сюань стал демоном. Ни у одного из них не осталось шанса встретить снова тех, кого они любили. Говорить об этом было бессмысленно, а думать — больно.

Цинсюань пошевелился, и Хэ Сюань сжал его ладонь.

— Идем внутрь? — сказал тот. — Холодает.

— Ты же гуль, — Цинсюань сморгнул. Ресницы были влажными.

— Зато ты неженка.

— Только когда ты ешь крабов живыми.

— Этому крабу не светило ничего другого.

В свете лампы собственное лицо Хэ Сюаня казалось призрачным. Незнакомым — и одновременно близким. Цинсюань потянулся к Хэ Сюаню, собирая черные тяжелые пряди пальцами, перекинул на одно плечо. А потом поцеловал его, замершего, нахмурившегося. Губы у Хэ Сюаня оказались холодные и тоже соленые. Он будто окостенел на мгновение еще больше, затем стиснув Цинсюаня в объятиях так, что ребра заныли.

Целовались долго. И холодно не было ни от тумана, ни от ветра.



***



— Что ты будешь делать с раковинами? — спросил Хэ Сюань. Впереди шумел город. Отсюда они вышли, казалось, целую жизнь назад. Здесь было холоднее, море подобралось почти под самые стены и яростно вгрызалось в них вновь и вновь. Горизонт был черным от туч, а вода — свинцовой, волны зарождались далеко впереди и катились к городу мощными валами. Идти под проливным дождем и порывами ветра по размокшей дороге не доставляло никакого удовольствия.

— Пока не знаю. Может, продам. Даже странствующему заклинателю нужны деньги, хотя бы на первое время, — отозвался Цинсюань, наклоняя голову ниже, чтобы глаза не заливало потоками воды. Хэ Сюань поморщился и вокруг них стало сухо. Капли будто разбивались о невидимую преграду.

— Достаточно мокрые, чтобы никто не удивился, — проворчал он. — Лучше продай мне. Пусть будут… в Черных водах.

— Я тебе их отдам, Хэ-сюн, — он протер лицо и улыбнулся. — Раз тебе нравится.

В ответ донеслось приглушенное ветром хмыканье.

— На дне много чего валяется. Я тебе принесу.

— Это слишком, Хэ-сюн. Мне не нужно много.

— Много и не дам, — оказавшись за городскими стенами, Хэ Сюань остановился. Посмотрел на Цинсюаня требовательно. — Веди.

Чтобы сосредоточиться, пришлось закрыть глаза. Шум урагана, бьющиеся о стены волны, шорох воды о волнорезы, которые больше не могли помочь городу, дробь дождя по навесам, топот мокрых кошачьих лап в помещении стражи — все отодвигалось, одно за другим, пока Цинсюань не услышал тихий звук стеклянного колокольчика.

Он пошел вперед, не разбирая дороги, держась за этот звук, как за ленту, связавшую его с костями кита, вибрирующими яростью и тоской где-то совсем близко. Хэ Сюань крепко взял его за плечо, не позволяя споткнуться и упасть, поскользнуться на мокрых камнях.

Звук оборвался внезапно. Цинсюань открыл глаза, растерянно оглядываясь, наткнулся на взгляд такого же озадаченного Хэ Сюаня. Они стояли перед дверью богатого дома. Внутри было тихо.

— Дождь кончился, — сказал Хэ Сюань, толкая дверь.

Китобой не успел обжить дом — только перевезти сюда все свои трофеи и обустроить лавку с костяными изделиями. Огромные рыбы и свитки с кораблями в полумраке казались потусторонними.

Они шли по коридорам, открывая все двери подряд, — Цинсюань было задумался, что сказать, если встретятся слуги или домашние, но дом был пуст.

Окно оказалось открыто настежь. За ним, как на ладони, виднелась бухта, светлеющее небо, стихающие волны. Уронив лоб на сложенные руки, перед окном сидел в неестественной позе пожилой мужчина, все еще одетый как моряк, а не как купец.

В окно ворвался ветер, встрепал волосы, дохнул в лицо. Цинсюань шагнул ближе, но Хэ Сюань удержал его.

Качнул подбородком, глядя на что-то в море. Там, над сизыми тяжелыми волнами, все еще бегущими к берегу, мерцало. Напрягая зрение, Цинсюань присмотрелся, а потом закрыл глаза.

Они уходили. Черный кит со шрамом и его человек, покрытый ранами от их встреч, гнавшийся за китом всю свою жизнь. Цинсюань не понял, что плачет, пока они не исчезли вовсе — в море, ветре и небе, на границе.



***



До Танцзя шли не спеша. Ураганов, насылаемых китом, больше не было — его кости и тело китобоя предали земле. Солнце пригревало, обещая, что осень придет еще нескоро и будет щедрой и теплой, ветер играл с высокими травами, над которыми жужжали пчелы.

— Удивительная у него все же была идея, Хэ-сюн, — сказал Цинсюань, срывая абрикос. Тот будто светился изнутри теплом и сладостью. — Собрать себе кита, изукрасить его резьбой и думать, что тот оживет. Будешь?

Хэ Сюань забрал абрикос из его ладони. Повел плечом.

— Не худший способ сойти с ума.

Цинсюань согласно вздохнул и потянулся за вторым абрикосом. Заявление Хэ Сюаня, что в Черные воды удобнее отправляться из Танцзя, все-таки казалось ему преувеличением, но возражений в себе Цинсюань не находил.

И хотя болтать про соседей дурное на побережье не перестали, в городок, вокруг которого раскинулись садки с водорослями, возвращался мир. Тыквы точно стали будто бы вкуснее, хотя с медом им все еще было не сравниться.

Когда они вошли в Танцзя, город спал глубоким сном. Только ветер дул с моря, качал ветви деревьев, путался в цветах орхидей. Хэ Сюань молчал последние несколько часов. Ступив на белый песок, он скинул обличье Мин И и теперь шагал рядом с Цинсюанем, хмурясь и щелкая когтями. Мешок с ракушками, висевший у него на плече, исчез.

Светильник на косе горел ровным мягким светом. Цинсюань остановился, слушая, как море мерно катит волны к берегу, как те с шумом возвращаются обратно, как шелестит по песку вода. Как щелкают когти.

— Хэ-сюн.

— Да? — Хэ Сюань медленно повернул голову.

— Ты очень нерешительный гуль, — Цинсюань коснулся его щеки, холодной и впалой, провел пальцами, согревая кожу. Улыбнулся. — Не обязательно приходить только тогда, когда я воспользуюсь твоим подарком.

Хэ Сюань вздохнул, но Цинсюань прижал палец к его губам и договорил:

— Я буду ждать.

На этот раз Хэ Сюань поцеловал его первым.

К рассвету поднялся ветер. Тонкая светлая линия легла на волны, обещая наступление нового дня, еще одного. Из воды поднялась тяжелая костяная башка, за ней — вторая. Во лбу у них горело по камню — один был желтый, второй — белый. Цинсюань засмеялся.

— Когда ты успел?

Хэ Сюань пожал плечами.

— Они сами выбрали. Имена, я полагаю, тоже себе найдут, раз такие умные стали.

Ворчал он уже в спину Цинсюаню — тот зашел в море по пояс, не боясь замочить одеяние, и теперь гладил костяные головы драконов, смеясь, когда они фыркали и выпускали фонтаны воды.

Хэ Сюань остановился рядом. Посмотрел на Цинсюаня, на драконов, вздохнул.

— Пора.

Цинсюань повернулся к нему, протянул руку, и Хэ Сюань сжал ее в своей, коснулся пальцев холодными губами. Жизнь была такой длинной — и для живых, и для мертвых, была горькой и сладкой, в ней были потери, раны от которых не заживали, и что-то новое, чему стоило дать прорасти.

— До встречи, — сказал Хэ Сюань.

— До встречи, Хэ-сюн, — Цинсюань глубоко вздохнул, улыбаясь.

Ветер гладил Цинсюаня по лицу, подталкивал в бок, в спину, море шептало свои истории, бесконечные, как смена дня и ночи.

Он стоял в воде, пока еще мог рассмотреть хвосты костяных драконов — долго-долго, будто те не спешили уходить на глубину. А потом пошел к городу, подобрав с песка посох. Вдалеке показались лодки, возвращающиеся с ночного лова.



***



Через одиннадцать лет после свержения императора Цзюнь У на Небесах грянул шторм. Он принес чаячьи перья, соленые брызги, лепестки орхидей, белый песок — и новое божество, покровителя побережья, держащего в руках ракушку и посох странствующего заклинателя. На поясе у него висел веер с двумя костяными бусинами.

Когда лепестки опустились на землю, Ши Цинсюань огляделся и вздохнул. Похоже, ему предстояло выбрать для жизни более уединенное место, чем дом на косе.

Он и без того появлялся в Танцзя нечасто, странствуя вдоль моря, между городками и деревнями, помогая — людям и духам, пчелам и рыбам, кораблям, отправляющимся в плавание и возвращающимся.

Этого стоило ожидать — молиться странствующему заклинателю начали раньше, чем он вознесся. Идея оставлять в каждом городке большую ракушку, куда любой мог положить послание, принадлежала Хэ Сюаню, и оказалась более удачной, чем они оба могли представить.

Цинсюаня смущало то, что через несколько лет рядом с ракушками начали зажигать благовония, приносить свежую выпечку и креветок, а просить — о том, чтобы лов был удачным, чтобы пчелы принесли достаточно меда, чтобы корабли и лодки благополучно вернулись в порт. Хэ Сюань, слушая его, пожимал плечами. Он не был удивлен.

Статуй люди пока не ставили. Зато изображали странствующего заклинателя на бумаге, одного или со спутником, и верили, что картинка принесет удачу и отведет беды.

— Какой пароль ты выбрал для духовной сети? — спросил Хэ Сюань ночью того же дня. Цинсюань посмотрел в окно, за которым бушевало море. В волнах то и дело показывались то головы драконов, то хвосты.

— Где есть море, всегда будет ветер, — он улыбнулся и закрыл глаза. Хэ Сюань обнял его крепче.
цитировать