Западные книги и фильмы 15К+;количество слов: 19763
автор: Polyn
бета: melissakora

Мёртвым всё равно

саммари: по заявкам “Няшная ксенофильская оргия в Лабиринте Дика с Тварями, всё добровольно и по согласию” и “Не няшная ксенофильская оргия Алвы с Тварями с тентаклями, яйцекладами и шипчиками, недобровольная, но можно с ХЭ)”
примечания: таймлайн между 1 летних ветров и 7 осенних волн 400 круга Скал, вторая часть - после 15 летних волн;
текст соответствует заявкам и содержит отталкивающие подробности;
внешность глазастых малышей - по арту;
вид твари, подобной пню, вдохновлён гворном (Disciples);
иллюстрация: Еще живой by L.MK
предупреждения: каноничная смерть персонажа, ООС, вольное обращение с матчастью, сквики, посмертие, дендрофилия, монстрофилия, жестокое изнасилование человека группой монстров, бичевание и другие пытки, магия, секс с бестелесными существами, фурри, фистинг, римминг
— Чего ты ждёшь? — обернулся Альдо. Дикон заколебался. Впереди была только тьма. От Альдо шёл свет, но какой-то неправильный. — Иди сюда.
"Сюда", а не "за мной" или "со мной".
Дикон неуверенно шагнул назад, вытянул руку, чтобы коснуться стены. Она была совсем рядом, он помнил.
И тогда Альдо открыл рот. То есть только начал открывать, из глаз у него потекли лиловые слёзы, а рот всё открывался и открывался, всё шире и шире, Альдо весь превращался в огромную ненасытную пасть.
Дикон сообразил, что это не Альдо, захотел бежать — и не смог. Ноги словно приросли к месту.
Что-то зарычало, прыгнуло на Альдо из темноты, придавило к полу. Альдо — точнее, монстр, принявший его облик, — скукожился, поблек, уменьшился в размерах и, став размером с хорька, удрал в темноту.
Животное, прыгнувшее на него, напоминало то ли льва, то ли леопарда, то ли просто огромного пушистого чёрного кота с лиловыми глазами. Умными, внимательными и как будто незлыми.
— Сам хочешь меня сожрать? — решил пошутить напоследок Дикон.
Тварь мурлыкнула, подошла к нему, ткнулась мордой в бок, едва не свалив с ног. Стоя на четырёх лапах, тварь доставала макушкой девятнадцатилетнему Ричарду Окделлу до солнечного сплетения. Он осторожно погладил длинную густую шерсть. Тварь ответила довольным урчанием, потом подтолкнула снова — иди, мол.
— Ну ладно. — Дикон рассудил, что раз это существо помешало "Альдо" и само на него не набросилось, ему можно доверять — примерно в той степени, в какой тут можно было доверять вообще чему-то и кому-то.
Даже на собственную память нельзя было положиться. Дикона застрелил какой-то мерзавец, а потом он оказался в лабиринте со слепым Алвой — но ведь Алву никто не ослепил, он жив и, наверное, здоров.
И Дикон вспомнил, что умер.
Тварь, бесшумно скользившая рядом, почувствовала его растерянность и нарождающуюся печаль, снова мурлыкнула, прижалась к руке тёплым боком, потёрлась мягкой шерстью.
— Спасибо, — сказал Дикон и всхлипнул.
Стало как будто посветлее, и он понял, что это его слёзы — лиловые слёзы не живого и не мёртвого — заставили расступиться вековечную тьму Лабиринта.
— Думай о том, чего хочешь, — услышал он слова без голоса, без звуков, но знал, что это говорит спасшая его тварь. У неё не было имени в человеческом понимании, но Дикон знал, что она сознаёт себя и отличает от прочих. — Ты был обижен и убит несправедливо, ты наш.
— А вы разве не должны были меня сожрать? — с сомнением спросил Дикон.
— Мы пожираем живых, — ответила тварь, и через неё как будто говорили все они разом. — Но те, кто умер, но не ушёл, присоединяются к нам. Мы поглощаем, но не едим.
— Я стал одним из вас, — понял Дикон, но не опечалился от этого больше, чем уже был опечален.
— Да. — Тварь облизнула нос лиловым языком. — Ты наш, — повторила она.
Дикон снова погладил мягкий мех, от этого стало чуть менее грустно. Он вытер слёзы с лица, они светились у него на ладони, и он мог видеть, что впереди — долгий чёрный коридор в мёртвом камне.
— Здесь будет то, что ты захочешь. То, что ты помнишь и можешь придумать, — сообщила тварь. — Мы забыли, поэтому здесь ничего нет. Бывшие живыми всё приносят с собой.
— Хорошо, — и Дикон вспомнил берег озера, где росли серебристые ирисы, где похоронили Бьянко и где часто бывала Айрис.
Предательница, но что с неё взять.
— Она была здесь и ушла, — ответила тварь на незаданный вопрос. — Как и многие. Они приходят, чтобы уйти. Кто-то приходит, чтобы быть пожранным. Кто-то присоединяется к нам.
— Кто-нибудь когда-нибудь выходил? — Не то чтобы Дикону хотелось обратно в мир живых, где всё было несправедливо и неправильно и где не осталось никого, кого он мог бы любить.
— Единицы.

Они вышли на берег, и Дикон увидел других: больших, маленьких, похожих на животных и не похожих ни на что. Ива с лиловой кроной полоскала ветви в сиреневой воде, фиолетовые лисицы играли на голубом песке, крупные кошки нежились на тёмной, почти чёрной траве.
— Я пришёл, — неуверенно произнёс Дикон, и хоровое приветствие едва не оглушило его.
Твари не издавали звуков — по крайней мере, не все. Но всякая увидела его, узнала, кто он такой. Он почувствовал их неизбывную печаль, а они — его свежую острую обиду на судьбу и несправедливость мира.
— Ты наш! — торжественно подтвердили твари.
Он сел на траву, и они окружили его. Большие — обнюхивали и подставляли морды, клыкастые, мохнатые, чтобы он их погладил. Мелкие тёрлись боками, запрыгивали на вытянутые ноги и на плечи, норовили засунуть хвост в рот или в нос. Было щекотно, Дикон смеялся, и его золотой смех дробил тьму и лиловую грусть, просыпался в траву и освещал её и тварей. От него — и от слов Дикона, которые он произносил, — вокруг озера стало больше красок и больше света.
— Думай, — просили твари. — Думай, вспоминай!
Тварь, которая привела его сюда, легла рядом и замурлыкала. При жизни Дикон не ладил с кошками, но тварь не была кошкой в полном смысле слова. Природа её была женственна и заботлива — когда-то она была человеком или другим мыслящим существом, — но тьма и забвение отобрали у неё воспоминания, оставив только разрозненные маленькие осколки.
"Когда-нибудь и со мной так будет, — понял Дикон. — Раз я остался… Раз меня не сожрали, то я, наверное, продержусь столько, сколько мог бы прожить, оставаясь в здравом уме?.. Лет сорок?"
Твари сочли его предположение верным, но не были уверены. Собравшись вокруг него, они ждали чудес и развлечений. Почти все притихли, только юркие ласковые зверьки размером с небольшую собаку, с ушами, похожими на весенние листочки, с шестью или семью взволнованными лиловыми глазами на изящных мордочках, продолжали суетиться. Им словно нужно было облепить Дикона как можно плотнее.
— Они здесь давно и самые голодные, — сообщила тварь, похожая на большую кошку. — Никак не наиграются, а своего ума нет. Прикажи им, они будут сидеть смирно.
Дикон не стал приказывать. Он сгрёб в охапку трёх, не успевших вывернуться, прижал к себе — и остальные смогли устроиться так, чтобы касаться его. Они продолжали возиться, но уже не отвлекали.

Дикон думал. Он вспоминал Надор и Варасту, особняк Алвы в столице, её улицы и дворцы, таверны и аббатства, равнодушный Данар, величественную Рассанну, прыгучую Биру и волшебное Барсово Око.
Пространство вокруг него ширилось, а твари цепляли из его воспоминаний маленькие кусочки, обклеивали их крохами из своих истлевших жизней, передавали другим — и они воссоздавали то, что могли.
— У тебя есть фантазия, — напомнила тварь, подобная большой кошке. — Ты можешь выдумывать.
— Но тогда это будет неправда, — возразил Дикон.
— Здесь всё неправда и всё правда, — ответила тварь. — Всё зависит от тебя.
Это было странное чувство, с которым Дикон сталкивался лишь однажды — и тогда речь шла о жизни и смерти. Но не той, кого он любил, ради кого пожертвовал всем, — а о его собственной. Он ничего не знал, ему ничего не сказали. Обиженные лиловые слёзы обожгли щёки, и многоглазые твари слизали их. Острые клыки проехались по коже, не причиняя вреда.
— Я уже мёртв, — сказал Дикон. — Ничто не может мне навредить.
— Ещё могут, — забеспокоились твари, — они захотят прийти и убить. Они нас не любят, боятся, не хотят играть.
— Вы же их едите!
— Едим, — согласились твари. — Но не "вы", а "мы", — уточнили они.
— Я должен есть живых людей? — Дикон расстроился, а твари принялись обмениваться мыслями с такой скоростью, что у него в голове поднялся невообразимый разноголосый гул.
Тварь, подобная большой кошке, привстала на лапах и рыкнула. Гул стих, и твари вкатили в разум Дикона ком собранных ими сведений. За спиной у него сел огромный, с дом размером, то ли волк, то ли пёс, и Дикон привалился к нему. Мелкие многоглазые подлезли под руки — он сидел, словно в низком мягком кресле, и почти задремал, разбирая полученные от тварей знания.
Нет, он не нуждался в горячей крови, чтобы существовать. Он уже шагнул в вечность, ему не грозили ни голод, ни жажда, ни болезнь. Чтобы как можно дольше сохранить свою сущность, он мог придумывать для себя пищу, верить в неё и наслаждаться вкусом. Он мог придумать что угодно — здесь всё подчинялось его мысли. Но он был здесь единственным человеком и не мог придумывать людей.
— Мы принесём, — заволновались твари. — Ты пришёл, ты можешь выпустить. Мы пойдём и возьмём. Кого ты хочешь?
Из тех, кто остался в живых, Дикон никого не хотел видеть и никому не желал смерти. На мгновение ему остро захотелось вернуться. Это было невозможно, но твари взвыли в ужасной тоске. Они так сильно привязались к Дикону, что уже не желали отпускать его.
— Ладно, — вздохнул он и погладил протиснувшуюся к нему белую лисицу с ажурными розовыми ушами и синими роговыми наростами на спине. Она хотела крылья, но не сумела придумать их, и Дикон придумал для неё крылья, похожие на чаячьи.
Это вновь взбудоражило тварей. Самые впечатлённые повскакали на лапы и, не умея выразить эмоции иначе, носились по берегам озера, а те, у кого были крылья, взлетали к призрачному лиловому небу.
— Надо сделать солнце, — рассудил Дикон, — чтобы здесь было что-то похожее на время.
Тварь, подобная большой кошке, напомнила ему, что оно будет послушно воле Дикона, и если он захочет, чтобы после полудня наступил рассвет, то так и произойдёт. Дикон пожелал, чтобы солнце ходило само собой и не плутало, чтобы были нормальные день и ночь.

Когда он захотел переместиться, к нему подошла тварь, подобная лошади. Она была почти так же прекрасна, как Сона, и Дикон вытер слёзы.
— Вот поэтому мы забываем, — сообщили ему твари. — Помнить больно. Ты потерпишь? Ради нас.
— Ради вас, — согласился Дикон. — Ради всех, кто умер, и всех, кто ещё придёт сюда.
— Ты хороший, — зашуршали твари, — хороший-хороший-хороший.
Они были так настойчивы, что Дикон почти поверил им. Но в глубине души, конечно, знал, что мёртв, а мёртвые не плохи и не хороши.
Чёрная лошадь с фиолетовыми глазами везла его через пространство, заполненное кусочками Кэртианы. Не всегда цельными, не всегда правильными, иногда вовсе не такими, какими должны были быть. Дикон не исправлял их, только убеждался, что они не испортят ничего вокруг себя, и придумывал то, чего не хватало. Сейчас он жалел, что прочёл так мало книг и почти ничего не знает о Холте, Кир-Риаке или Багряных Землях. Он хотел бы повторить и их.

Он сделал луну и звёзды, чтобы смена времени была яснее и чётче, но звёзды сделал непохожими на кэртианские — чтобы те, кто умрёт или попадёт сюда случайно, не перепутали это место с домом и не заблудились. Твари думали о них что-то, но скрыли свои мысли от Дикона, а он не выпытывал, ведь это было бы грубо.

Он мог поселиться в любом дворце или замке, снова занять особняк Ворона или фантастический, бледно-лиловый Алвасете, нависший над багряным склоном и пурпурными водами моря. Не видевший моря при жизни, Дикон доверился тварям, которые помнили о нём хоть что-нибудь, и в конце концов возвёл себе жилище на берегу — там, где на карте был отмечен давно погибший Гальбрэ. Он не нуждался ни в многочисленных комнатах, ни в помещениях для прислуги. Мёртвый, он не потел и не пачкался, не испытывал никаких естественных надобностей, но временами развлекал себя вином или едой — и ему не нужны были ни купальни, ни кухни, ни туалетные комнаты. С удовольствием плавая в вымышленном море, Дикон не чувствовал, как с кожи смывается грязь — потому что на нём не было грязи, а его кожа больше не была кожей смертного.
Его новый дом напоминал огромную пещеру, тёплую и с мягким полом, где хватало места всем тварям, которые следовали за ним постоянно. Некоторые приходили и уходили, нагладившись или обменявшись мыслями с Диконом, другие только звали его, оставаясь на своих местах — они стерегли границу лилового пространства, и он посещал их. Обычно они были огромны и уродливы для смертного глаза, но Дикон не испытывал к ним отвращения. Он быстро научился видеть красоту в доставшейся ему вечности и наслаждался фантастическими пейзажами и необычными… приятелями. Вернее всего было бы называть их так.
Дикон подружился только с тварью, похожей на огромную кошку, и с многоглазыми лисичками с красивыми ушами — они были мельче лисиц, но он не мог подобрать другого названия. Он вообще часто не знал, с кем можно сравнить нового знакомца, — и тогда от тварей приходили подсказки, смутные, таинственные слова на языках, чужих не только для Талига, но и для Кэртианы вообще, слова, занесённые ветром из других бусин Ожерелья. Дикону нравилось разбирать их.
Его вполне устраивало нынешнее положение: он управлял своей реальностью, как хотел; он получал всё или почти всё, чего мог пожелать; твари любили его, и у него не было врагов. Даже живший в фиолетовом океане гигантский спрут оказался дружелюбным и удивительно деликатным созданием. Он сторожил глубины и собирал души утонувших, но мог делать это из любого моря и, чтобы быть поближе к Дикону, перебрался из Устричного в Померанцевое. Поначалу Дикон с трудом сдерживал дрожь, когда его касались огромные лиловые щупальца. Каждый раз он ждал, что они окажутся склизкими и полужидкими, — и каждый раз убеждался, что они тёплые и упругие. Когда он привык, спрут возил его на себе к другим берегам. Дикон никогда их не видел и не знал, нуждаются ли они в исправлении, поэтому обычно оставлял их такими, какими их вспомнили — или придумали — твари, но иногда добавлял что-нибудь безвредное.

— Когда я забуду, всё пропадёт? — спросил Дикон у твари, похожей на большую кошку. Он хотел дать ей имя, но она отказалась. Обращения вроде "госпожа кошка" или "эрэа" смешили её или раздражали. В мыслях Дикон называл её большой кошкой, но это было больше, чем просто словосочетание — образ, горьковатый неживой запах, взгляд огромных лиловых глаз, печальных и мудрых.
— Ты не забудешь, — ответила тварь, и вместе с ней отвечали все остальные. — Тебя нет, но ты есть. Ты с нами, но тебя нет. Тебя не ждут за порогом, и мы не пожрали тебя. Когда ты забудешь себя, ты перестанешь придумывать новое, но то, что ты уже принёс, не пропадёт.
— Это хорошо, — решил Дикон и задумался о том, кем станет, когда потеряет человеческое мышление и все желания, кроме стремления к веселью и удовольствиям.
— Это случится ещё нескоро, — сообщила большая кошка, а многоглазые воспользовались его задумчивостью, чтобы влезть на руки и на плечи.
Дикон никогда не мог понять, сколько их. То восемь, то шестнадцать, то всего четыре. Они не уходили и не приходили, не исчезали и не появлялись; они были рядом, но угадать, сколько пар лап упрутся в ноги, сколько носов попытается ткнуться в лицо, сколько парных и непарных глаз уставится на него, было невозможно. Сами они не объясняли и, казалось, воспринимали себя как единое целое.
В новом бытии Дикона было много необъяснимого, и он смирился с тем, что не может пока разгадать эту загадку. Он верил большой кошке и думал, что у него много времени.

Не нуждаясь в отдыхе, он сохранил привычку спать, позволяя сознанию расслабляться, а мыслям — свободно скользить по волнам воображения. Твари делились с ним своими идеями и сведениями, искажёнными, чуждыми или просто слишком древними, и вместе они сочиняли хрупкие миражи — дворцы, сады, великолепные арки или монументы. Некоторые Дикон воплощал, другие же стирал бесследно. Больше всего он грустил из-за изображений людей. Изначальные твари, которых все боялись, стали его друзьями, а люди, его соплеменники, все оказались предателями. Твари знали то, что было ведомо мёртвым, и от них Дикон узнал, что у него не было друзей, кроме отца и Соны.
Но отца убил Рокэ Алва, и он же забрал Сону обратно.
— Мы ему отомстим, — кровожадно пообещали твари. — Он придёт к нам, и он будет страдать.
— Не надо, — попросил Дикон. Он не смог отомстить при жизни, а мёртвому было всё равно.
От тварей он узнал, что Рокэ Алва был последним Раканом, обречённым исполнить проклятие Ринальди. Но мир защитил своё сердце. Скалы, как им и положено, приняли на себя угрозу — значительную её часть. И беды, которые Ринальди обещал своему брату-предателю, обрушились на Дикона.
Он спросил у тварей, где Эридани, и узнал, что они съели его — и душу, и тело, погибшее от руки Ринальди. О Ринальди он узнал, что тот ушёл вовне — из бусины, но не в другую.
— Он возвращается иногда, — сообщили твари, — но он живой и не слышит нас. Он живой, но ничего не помнит, потому что был снаружи.
"Ну и пусть", — Дикон мог бы разозлиться или расстроиться, но ему было уже всё равно. Он хотел отвыкнуть от людей, не вспоминать их — здесь он мог создать только их портреты, нечёткие, но узнаваемые. Если он и тосковал по кому-то, то по мёртвым — отцу, Альдо, Айрис. Среди живых не было никого, кого он был бы рад встретить.
Или ему хотелось так думать.

Его тело больше не было живым, но душа, юная, не успевшая насытиться любовным пылом, слишком хорошо помнившая сладкое телесное томление, вызвала его и в новой, вечной плоти Дикона.
Он стеснялся своих желаний, не хотел говорить о них тварям, но те узнали сами — по неловким прикосновениям, по своим собственным воспоминаниям, по тому, что Дикон начал воображать более закрытую одежду и не позволял ложиться на свой пах.
Когда он дремал в своём жилище, окружённый тварями, питавшими к нему самую сильную симпатию, большая кошка, лежавшая рядом, лизнула его лицо сухим шершавым языком и подумала так, чтобы слышал только он, но не другие:
— Ты принёс с собой похоть и думаешь, что здесь никто не может её утолить.
Дикон покраснел и ответил утвердительно.
— Многие могут, — сообщила большая кошка, — и многие захотят. Но зрение твоей души — человеческое зрение. Они будут ужасны для тебя и отвратительны. Если ты не хочешь, чтобы похоть подтачивала твой разум, как вода подмывает берег, иди со мной и завяжи себе глаза, когда я скажу. Ты получишь наслаждение, равного которому не знает ни один смертный.
Смущение сковало губы и язык Дикона. Когда-то он разгневался на Колиньяра за то, что тот плёл небылицы о связи герцога Окделла с мужчиной. Сейчас большая кошка предлагала ему предаться разврату с теми, кто и людьми-то не был.
— В каком-то смысле мы намного человечнее тех, кто остался там, среди живых, — возразила, не обидевшись, большая кошка. — Ты уже не с ними, тебе нечего и некого стыдиться. Здесь все любят тебя, никто не расстроится, если ты получишь немного удовольствия от любовной игры.
— Вы играете друг с другом? — спросил Дикон, ещё смущённый её откровенностью.
— Играем. — Большая кошка мурлыкнула. — Хочешь посмотреть?
Дикон заколебался и прикусил губу, но не почувствовал боли. Лиловое воспоминание о крови потекло по подбородку, и большая кошка слизнула его.
— Нет… я, наверное, ещё могу испугаться, — ответил Дикон.
— Ты не пытаешься себя обмануть. Это хорошо, — заключила большая кошка.
— Но я… — Стыд не дал Дикону договорить.
Его тело, даже изменившись, всё же стремилось к восхитительному пороку, который прекрасно сочетается с высокими чувствами, но может быть вполне приятен без них.

Большая кошка отвела Дикона к Агарису, но они не пошли в город, а свернули к морю раньше. Чтобы войти в грот с высоким сводом, надо было спуститься к самой воде. Большая кошка перепрыгнула волну, а Дикон замочил ноги — и одежда сразу просохла, потому что он захотел этого.
Лиловый свет шёл прямо от стен: какая-то сила обтесала волшебные аметисты, и теперь они наполняли пещеру мягким сиянием.
— Если не боишься, — позвала его большая кошка, — создай ложе, завяжи себе глаза и не противься. Они будут нежны.
— Ты… тоже собираешься участвовать? — С ней Дикону было бы неловко.
— Нет. Я буду охранять тебя на случай, если станет слишком. Ты один, и все тебя любят, но те, кто здесь, не мыслят. Они хотят и не имеют формы, поэтому будут тем, что захочешь ты, но им неизвестна умеренность.
Боялся ли Дикон?.. Он сам не знал.
"Что может со мной случится? — подумал он. — Твари слушаются меня и заботятся обо мне. Я мёртв, а мой разум и моя память для них — источник радости и веселья в этом печальном месте. Они не причинят мне вреда, а если мне не понравится, я просто прикажу им остановиться".
— Ты рассуждаешь верно, — подтвердила большая кошка. — Если кто-нибудь увлечётся слишком сильно, я буду здесь. Меня не интересуют твои игры, мальчик, который был живым. У меня — другие. — Она демонстративно повернулась к нему хвостом.
— Я не хотел тебя обидеть, — сказал Дикон.
— Я знаю. — Она оглянулась через плечо, и её взгляд был ярче волшебного света. — Ты ещё можешь стыдиться, и это хорошо для нас.
— Не смотри, пожалуйста, — попросил Дикон.
Большая кошка недовольно дёрнула хвостом и ушла ко входу в грот, чтобы лечь там, где пол уже понижался, но вода ещё не касалась его.

Дикон почувствовал присутствие. Жадное, томное, оно напоминало одновременно баронессу Капуль-Гизайль, Вицушку, которая на самом деле не была Вицушкой, и Алву. Почему его, а не королеву?..
"Я никогда его не хотел, — возразил предложенной гротом фантазии Дикон. — Я восхищался им и боялся его, но я ведь даже не любил его".
Он любил Альдо, но это чувство было невинной преданностью вассала королю. Другие могли измарать это в своих мыслях, но сердце Дикона оставалось чистым.
Понимая, что тянет время, он разделся по-человечески, хотя мог обнажиться мгновенно. Грот предложил ему удобное ложе — мягкое, волнующееся, словно бы живое. Но здесь не было ничего живого.
Дикон лёг, и дрожь пробежала по его телу, отражая волнение души.
Он вспомнил, что должен завязать себе глаза, и понял, что иначе это место не ответит ему в полной мере. Грешники, прошедшие лабиринтом или оставшиеся в нём, построили грот из своей похоти, и он мог предложить любое наслаждение. Развращённые души, дробясь в вечности, платили ему дань своим низменным вдохновением.
Дикон не хотел ни одной женщины, которую знал бы при жизни, и, тем более, не желал мужчин. Он создал чёрную повязку — ткань явилась шёлком, но Дикон превратил её в лён. Шёлк и бархат напоминали об Алве, а помнить его здесь было бы неприлично.
Разумеется, Дикон был мёртв, а мёртвым неведомы ни стыд, ни приличия, ни гордость, ни унижение, но он ещё оставался слишком человеком, чтобы отринуть их ради краткой прихоти.
Завязав себе глаза, он откинулся на спину, раскинув руки. И лиловое — он знал это даже с завязанными глазами — сияние окатило его первой, пробной волной удовольствия. Чистое, не связанное ни с одним осознающим себя существом, оно казалось менее телесным, хотя Дикон чувствовал, как растекается по коже томное тепло, как оно пробивается глубже мириадами мелких иголочек. Прохладный сквозняк погладил шею, задел обнажённую грудь, прижался к животу, согреваясь и согревая. Орган, в котором обычно сосредоточено всё удовольствие мужчины, увеличился и поднялся. Это было совсем не так, как при жизни, и Дикону словно стало совестно перед самим собой — прежним, телесным, уязвимым. Будто он забыл самого себя.
Грот хотел, чтобы он в самом деле забыл. Грот существовал для утоления похоти, а воспоминания и сожаления этому не способствовали.
Дикон провёл языком по губам, и лиловый дым сплёлся тёплым жгутом, чтобы обласкать его рот, а потом и всё лицо. "Хорошо", — Дикону нравилось, скопившаяся здесь сила уловила, чего он хочет, и ответила на его желание. Раньше здесь хотели мужчин и женщин, существ или животных, но Дикону не был нужен кто-то определённый, и грот подарил ему сотни, тысячи нежных безликих прикосновений. Тёплых и немного щекотных, лёгких или настойчивых. Дикон пытался отвечать на них, но они ловили его руки и прижимали к ложу, словно пытались сказать: "Здесь нет никого, кроме тебя и чистого наслаждения, так наслаждайся".
Дикону не пришлось ни забывать себя, ни стыдиться. Позволив лиловой силе ласкать себя всеми возможными способами, он испытывал экстаз за экстазом, не отвлекаясь на раскаяние или разочарование. Никого не любивший, никому не хранивший верности, он никого не предавал и не оскорблял. Ласки не мужчины и не женщины, сколь угодно интимные, не ранили его гордость. Он был счастлив — настолько, насколько может быть счастлив мертвец.

Человечность Дикона хранила сама себя: когда долгое острое наслаждение загнало его к самому краю безумия, истощив силы разума, он попросту заснул. Беспредельно заботливый грот, подчинившийся желанию и потребностям Дикона, накрыл его тёплым облаком, словно одеялом.

— Ты быстро учишься играть, — сообщила ему большая кошка, когда он отдохнул и проснулся.
— Не смотри на меня, когда я голый! — возмутился Дикон.
Если бы большая кошка была человеком, она пожала бы плечами, а так просто села к нему спиной, обернув лапы пушистым хвостом.
— Извини, — сказал Дикон, создав на себе одежду. — Я был резок.
— Ты говоришь глупости, — беззлобно ответила большая кошка. — Я знаю, что под одеждой ты голый, и меня не волнует твоя нагота. Я знаю, что ты мой друг и не хочешь меня обижать, что ты "резок" из-за своей тревоги.
— Ты не обиделась? — Дикон наклонился, чтобы обнять её широкие меховые плечи.
Мысленная версия дружеского смеха успокоила его.
— Спасибо, что заботишься обо мне, — добавил он.
— Я чувствую твою благодарность. Необязательно облекать её в слова.
— Я люблю поговорить, знаешь ли. — Дикон выпрямился и погладил подругу.
— Тогда говори, — разрешила она. — Ты нужен всем нам, я горда, что могу всюду следовать за тобой.
Дикон невольно вспомнил мелких глазастых приятелей, которых не взял с собой в грот.
— Они ждут, но не скучают, — ответила большая кошка, и Дикон отправился к ним.
Всё это искажённое, лиловое отражение Кэртианы принадлежало ему, он мог вертеть его вокруг себя, мгновенно призывая место, в которое хотел попасть, но ему нравилось повторять обычные действия смертного: разговаривать, ходить пешком, ездить верхом. Твари благодушно относились к его причудам и никогда не мешали, а глазастые с удовольствием бежали рядом — те, кому не хватило места на плечах или на руках.

В лиловом посмертном мире время шло так, как хотелось Дикону, но из-за этого он не знал, действительно ли мимо пробежала целая неделя — или это просто солнце поднималось и садилось шесть раз. Большую кошку смешило его беспокойство, но его стремление продлить человеческий образ жизни служило источником радости для тварей, и она забавлялась беззлобно.
Дикон не знал, могут ли твари вообще злиться.
— Можем, — ответили глазастые малыши. — Если сюда придёт тот, кто тебя не любит, мы его обидим.
— Вам придётся обижать всякого человека. — Горький смех Дикона просыпался на пол аметистовой крупой. Он был в доме на берегу моря, похожем и не похожем одновременно на Надор и столичный особняк Алвы.
— Не все тебя знают. Не все задерживаются. Многие уходят быстро. Некоторые блуждают там, где не ходим мы.
— Есть места, где вы не ходите?
— Это не места. — Твари попытались вскарабкаться ему на плечи и руки все вместе и, конечно, двое шлёпнулись на пол.
Дикон отставил пустой бокал, сел в кресло и позвал их. Тёплые и юркие, они весили совсем немного — или это он больше не чувствовал веса предметов.
— Не места, — продолжили твари, устроившись на Диконе. — Там, где есть они, нет нас. А где есть мы — нет их.
Дикон понял. Здесь он привык доверять своему воображению.
— Пойдём играть. Или дай нам смешной еды. Нет, лучше погладь!.. А мы давно спали?.. — загомонили они все разом.
— Я хочу прогуляться один, — сказал Дикон, и они расстроенно заурчали. Сидевшая на груди тварь ткнулась в лицо тёплым носом.
— Мы проводим. Мы не станем мешать. — Одна перебралась с плеча на голову и выпустила когти, чтобы не упасть. Будь Дикон живым, она расцарапала бы кожу до крови.
Он рассмеялся, подхватил её и пересадил на подлокотник.
— Значит, мы прогуляемся вместе, но потом вы меня отпустите.
— Отпустим, — пообещали твари.
Большая кошка присоединилась к ним по дороге, и малыши проказничали, то проскакивая у неё между лап, то задевая длинный пушистый хвост. Она рычала на них, но негромко и незлобно.
Не желая искажать созданный его воображением хрупкий мир, Дикон не стал поворачивать его, но, подхватив себя и тварей, перенёсся поближе к гроту.
— Я пойду один, — сказал он приятелям.
Они переполошились, как всегда, когда не хотели его отпускать, но большая кошка отвлекла их, и Дикон спокойно спустился к морю и вошёл в грот.

— Я не боюсь, — сказал он лиловому сиянию. — Я возьму то, что ты дашь мне.
Это было весьма самонадеянное заявление — ведь у грота не было сознания, он не стремился защитить Дикона и не навредить ему. Грот состоял из похоти, и когда Дикон обратился к ней, она обрушилась на него. Бесчисленные призраки послали к нему своих любовников и любовниц, но никто из них не мог облечься плотью. Человеческие силуэты превращались в языки лилового пламени, исполненного страсти, и Дикон шагнул в этот огонь, позволил ему слизать с себя одежду, выхватил женскую фигуру, у которой угадал незнакомое лицо, воплотил её и поцеловал. Она рассмеялась ему в губы и увлекла в сладострастный туман, наполнивший грот.
Дикон лёг на неё, двинул вперёд бёдрами и замер, зажмурившись от слишком сильного, сводившего с ума удовольствия. Женщина оплела его точёными ногами, прижала к себе, поцеловала, и Дикон, медленно выдохнув, качнулся назад и снова вперёд. Наслаждение оставалось неправильным, ослепительно ярким, нормальный живой человек поспешил бы прекратить его, но Дикон уже не был ни жив, ни в полном смысле слова нормален.
Он двигался внутри прекрасной фантазии, скалясь и щурясь — ему было так хорошо, что почти больно. Сладкий огонь жёг бёдра, плавил хребет, заливал разум. Вскрикнув, Дикон пережил короткий судорожный экстаз, похожий на разрядку смертного. Женщина растаяла фиолетовым туманом, а Дикон перевернулся на спину, расслабленный, но уже подхваченный новой волной удовольствия. Из пламени вышел мужчина — юноша, прекрасный и хрупкий по сравнению с Диконом. Многие хотели его, многие оставили здесь воспоминания о его облике, и он был вполне видим. Опустился на колени перед Диконом, склонился так низко, что тёмные волосы засыпали тонкое лицо.
Дикон колебался. При жизни он никогда не разрешил бы мужчине, пусть самому красивому в мире, приблизиться к себе. Но теперь он был мёртв, а сотканный из лиловой похоти призрак не был даже человеком. "Если я ещё колеблюсь, если мне любопытно, значит, я ещё не потерял себя", — подумал Дикон и, потянувшись, коснулся волос юноши, воплощая его. Они оказались чёрными и были на ощупь как шёлк.
У получившего временное воплощение призрака были желания, вложенные в него гротом. Дикон мог оспорить их, мог настоять на своём, но ему было интересно, что он почувствует, если позволит действовать плоду чужого воображения.
Лиловый любовник начал с того, что поцеловал бедро Дикона, а потом неестественно гладкие губы обхватили головку члена. Чувствительность вечного тела отличалась от чувствительности живого, и можно было выбрать, дать ли страсти захлестнуть себя или сохранить относительное спокойствие — Дикон мог это даже здесь, в лиловом море похоти, ставшей вечной. Юноша лизнул ствол, вскинул голову, улыбаясь хитро и непристойно, в фиолетовых глазах мерцали синие блики.
— Да, — сказал Дикон. — Продолжай. — Он выбрал, и сладкая дрожь пробежала по телу. Каким бы вечным оно ни было, оно могло наслаждаться — и страдать, если бы Дикон поверил в страдание.
Сейчас было хорошо: юноша старался, а волшебство грота дополняло его умелые действия всполохами лилового тумана, облизывавшими всё тело Дикона. Один ткнулся между ягодиц, Дикон почувствовал давление и подумал: "Почему нет". Юноша гладил его бёдра и даже не тянулся к заду, а туман был безлик и служил долгому бурлящему наслаждению.
Взбодрившись после первого экстаза, Дикон сам овладел юношей, повалив его на ложе лицом вниз. Чужое тело казалось живым, тугим, упругим. Своды грота отражали непрозвучавшие стоны воображаемого любовника, сиреневый воздух полнился запахами, которых не могло быть за гранью жизни и смерти.
Дикон хотел, чтобы юноша под ним достиг высшего наслаждения, и это произошло как будто естественно. Гладкая жаркая теснота сжалась, Дикон услышал долгий нежный стон — и застонал сам, позволяя мороку вытянуть из себя подлинное, опустошающее удовольствие. Ему даже показалось, что он пролил семя. Которого у мертвеца, конечно, не могло быть.
Юноша сделался неприятен, Дикон развеял его и, оставшись один на ложе, откинулся на спину. Туман заклубился, предлагая новые образы — не только людей, животных и фантастических существ тоже.
Дикон качнул головой. Похоть ещё не оставила его, но он собирался успокоиться и уйти, чтобы вернуться снова.

Глазастые малыши и другие твари, с которыми он встречался позже, заметили, что он изменился. Одни утверждали, что он "стал больше", другие — что он научился играть.
— Они хотят играть с тобой, — подсказала большая кошка, и Дикон без уточнений понял, как именно.
Он колебался. Всё-таки твари, хоть и не являлись людьми, обладали индивидуальностью. Он не хотел никого обидеть и не хотел унизить себя недостойной связью даже после смерти.
— Это просто игра, — напомнила большая кошка. — Ты позволяешь малышам влезать тебе на голову, обнюхивать тебя и облизывать. Гладишь их, и меня, и всех, кто льнёт к твоим рукам. Ты обнимаешь нас, делишь с нами сон, а тех, кто способен получать удовольствие от пищи, приглашаешь к трапезам. Объятия не менее интимны, чем сношение. Для живых слияние тел — продолжение любви или попытка зачать потомство. Здесь не может быть ни потомства, ни смертной любви.
Дикон пытался переварить всё это, а большая кошка добавила:
— Наша любовь бессмертна в той же мере, что мы сами. Разве это не лучше ненадёжных чувств живых?
Воспоминания о любви, обернувшейся отвратительной ложью, причинили боль, из глаз Дикона потекли лиловые слёзы, и его друзья заплакали вместе с ним. Малыши плакали всеми глазами, их пушистые мордочки сразу промокли. Дикон утёр их слёзы, погладил, создал пригоршню миндального печенья — и вот приятели уже забыли о своей грусти.
— Теперь ты понимаешь, почему мы тебя любим? — спросила большая кошка, когда малыши, нарадовавшись угощению, затеяли игру в догонялки.
— Никто другой не сможет придумать печенье? — криво улыбнулся Дикон.
— Другие тоскуют по смертным, боятся нас и торопятся уйти. — Большая кошка легла на лиловую траву рядом с ним. — Ты не должен был умирать.
— Да, наверное, — пожал плечами Дикон.
Ему до сих пор было грустно из-за несчастья своей жизни, но о ранней смерти он не сожалел. Среди тварей ему было лучше, чем среди живых, а окончательная гибель или безумие его не страшили. Ему казалось, что всё самое худшее уже произошло.
— Значит, беспокоиться не из-за чего, — поддержала его большая кошка.
Она больше не напоминала ему о том, что твари хотели бы "играть" с ним.

Другие, похожие на лемуров и на крылатых волков, сами показали ему своё желание. Они чувствовали неуверенность Дикона и не настаивали.
— Мы будем нежны, — обещали они. — Мы не сделаем ничего скверного. — И ещё они пообещали: — Ты остановишь нас, когда захочешь.
— Ваша внешность странна для меня и чужда, — признался Дикон. Они видели, что он не хотел их оскорбить.
— Закрой глаза, — предложил большой лемур с бледно-розовой шерстью и фиалковыми глазами.
— Мы прикоснёмся к тебе, и ты скажешь, чтобы мы прекратили, — добавил крылатый волк. От своих приятелей он отличался тем, что у него, как и у глазастых малышей, уши походили — не на листики даже, а на распускающиеся цветы: по четыре лепестка с каждой стороны от упрямого сизого лба.
Дикон закрыл глаза, позволил им прикоснуться и не сказал, чтобы прекратили. Твари не были животными — они мыслили, они любили его, они в самом деле были нежны. Зубастые морды с длинными горячими языками, когтистые лапы, шумные щекотные крылья не внушили Дикону отвращения. Он обнажился для них, разрешив одежде исчезнуть, и откинулся на спину, когда ушастый крылатый волк встал лапами ему на ключицы. Дикона было слишком мало для трёх волков и четверых лемуров, и они затеяли игры друг с другом и с большой кошкой. Волчья морда прижалась к шее Дикона, сложное ухо щекотало подбородок, и он поймал его губами, а пальцы запустил в густую шерсть.
Они не сношались, хотя твари вылизывали Дикона, и он получал от этого удовольствие, сравнимое с удовольствием от совокупления. В их нежной возне — взаимных ласках и объятиях — не было ничего, похожего на звериную похоть, только симпатия и желание близости. Ушастый волк хотел овладеть Диконом, но не обиделся, получив отказ.
— Когда захочешь, — ответил он, проведя шершавым языком по чувствительному бедру, — просто скажешь.
Осознание, что он в самом деле может этого захотеть, потрясло Дикона до глубины души.
— Хочешь кого-то из нас? — невинно предложил пушистый фиолетовый лемур.
— Попробуй не смотреть на тела, — подсказал другой, светло-лиловый. Точнее, другая. Дикон чувствовал в ней женщину.
Он закрыл глаза, и она прильнула к нему.
— Нет, — подумал он, — нет, я не могу. Вы не звери, а я не человек, но вы не люди, это слишком непривычно для меня, простите…
— Мы стали такими, потому что забыли свои человеческие тела, — вразнобой ответили твари, изнывающие от интимной нежности. — Можешь дать нам такие, какие хочешь.
— Вам не будет неудобно? — засомневался Дикон.
— Будет. Не будет. Мы снова станем такими, какими привыкли быть.
— Будьте такими, какими хотите быть, — разрешил Дикон.
Твари впились в его разум, в его воображение, жадно черпая представления о людях, о прекрасном и уродливом — и с позволения Дикона сделались прекрасны. Он, как и они, не любил людей, и потому ни одна из них не превратилась в человека, но их тела изменились, окончательно перестали напоминать звериные.
Они были не люди и не животные. Покрытые шерстью, по-прежнему крылатые, но с нежными гладкими ладонями и возможностью втянуть когти, со срамными отростками, которые не могли бы навредить даже телу смертного, они оглядели друг друга и каждая — сама себя. Изменение взволновало их, но не расстроило. Обрадовавшись, они вдохновенно прильнули к Дикону и к друг другу.
Дикону было ещё немного жутко, но с теми, у кого были личности, кто в самом деле любил его, было даже лучше, чем в волшебном гроте с призрачными фантазиями.
Обнимая пушистые тела, вжимаясь в тёплые внутренности, позволяя ласкать себя и любить, он постепенно избавился от стыдливой оторопи.
— Хороший-хороший-хороший, — пели души тварей, а тела сообщали о желании, любви и удовольствии.
Будь Дикон смертным, он мог бы умереть от истощения, так долго он предавался сладострастным играм. Другие твари приходили туда, где он был со своими любовниками, и тоже изменяли свой облик, потому что это было возможно, и наслаждались друг с другом и с ним. В их подчинении не было раболепия, в похвалах — неискренности. Дикон был окружён любовью сердечной и телесной, тонул в ней, но не задыхался.
В конце концов ему стало безразлично, как именно выглядят твари, с которыми он делит удовольствие. Чешуя, шерсть, перья, роговые наросты только отражали характер тех, кто любил его — и кого невозможно было не любить в ответ.
Рядом оказалась большая кошка. Дикон обнял её, уткнулся лицом в густой мех.
— Позволь мне поиграть с собой, — попросила она. — Я буду осторожна.
— Смертный бы умер от твоего игры? — рассмеялся Дикон.
— Да, наверное.
Она сделала так, чтобы другие твари удалились и играли друг с другом. Толкнула Дикона, чтобы он повернулся лицом вниз и встал на четвереньки.
— Ты же женщина, — удивился он, но не воспротивился её желанию.
Большая кошка вылизывала его спину шершавым языком, и это было приятнее, чем объятия смертной женщины.
— Но я тварь, и мой повелитель позволил мне изменить моё тело. — Она встала над ним лапами, придвинулась ближе, и Дикон почувствовал тёплое упругое давление на ягодицы. — Мой повелитель позволит вовлечь себя в игру?
Дикон не испытывал ни страха, ни отвращения, но, уже соскальзывая в реку удовольствия, попытался задуматься, не причинит ли ему вреда подобное обращение.
— Не причинит, — заверила его большая кошка. — Никто из нас на это неспособен.
— Тогда ладно, — решил Дикон, и краска смущения залила его скулы. Он лёг грудью на сложенные руки, а нижнюю часть туловища предоставил в распоряжение своей подруги.
Ощущение было приятным и не совсем телесным. Он чувствовал проникновение, но оно словно окатывало изнутри всё тело, сладостно вибрировало в бёдрах, размыкало губы стонами, заливало золотом тьму под сомкнутыми веками. В происходящем не было как будто ничего непристойного.
Большая кошка хотела, чтобы он получил удовлетворение, и он приласкал себя. Вот это было по-настоящему неприлично, Дикон сознавал, что дошёл до извращений, недоступных смертным, и вместе с наслаждением испытал нечто вроде гордыни.
Когда всё закончилось, его коснулось вялое беспокойство — не перестал ли он быть человеком?..
Он оглядел себя и ощупал и убедился, что даже его тело осталось прежним.
Твари продолжали свои игры, большая кошка свернулась клубком рядом и как будто дремала, Дикон придумал себе несложное одеяние, привалился к надёжному тёплому боку и погрузился в блаженный сон. Его вечное тело не нуждалось в отдыхе, но тем приятнее было бездействовать, пережив восторг и волнение.

Больше он уже не испытывал стыда и соглашался на любовную игру с тварями, если был в подходящем настроении.
Желавших подарить ему ласку было много, но не все стремились к возбуждённой интимной близости и наслаждениям, похожим на плотские. Глазастые малыши словно не дожили свою прежнюю жизнь до брачного возраста, а некоторые крупные твари знали, что их похоть может отталкивать.
Гигантский спрут с радостью обнимал Дикона огромными щупальцами, но в нём угадывалось напряжение, с которым он сдерживал своё чувство. Дикон был благодарен ему за такую осторожность, но уже знал, что ничто не может причинить ему вред здесь. Поэтому, уловив стыдливое желание, родившееся из глубокой привязанности, ответил бесстрашным согласием. Его личная неприязнь к спруту крылась в скверных отношениях с Валентином Приддом, но тот остался в живых, а Дикон умер и мог теперь не ненавидеть и не бояться. Твари подарили ему новую любовь — вечную и по-своему безгрешную. Телесная близость продолжала это чувство, позволяла полнее выразить его, но не была его причиной и целью. Он доверился огромным щупальцам, разрешил прикасаться к любой части своего тела, подставил беззащитную кожу опасным — с виду — присоскам, гладил толстую гладкую шкуру — и наградой стал экстаз, потрясший даже привыкшего к извращённым удовольствиям Дикона.
Похоже было и с одним из угрюмых стражей границы жизни и смерти. Эта тварь имела форму громадного пня со множеством глаз, корней и ветвей. В ней было нечто грозное, гневное, но к Дикону она, как и все прочие, питала только добрые чувства. Она отчего-то не могла изменить своё тело, долг удерживал её в одеревеневшей, хотя и подвижной форме. Она хотела обнять Дикона, хотела, чтобы он предавался с ней любовным играм так же, как с другими тварями — и она не хотела других. Такая избирательность тронула Дикона, и он изменил своё тело: сделал его прочным, но податливым и легко тянущимся, сохранив внешнюю форму, которую тварь, подобная пню, считала безупречной.
Радость украсила гибкие чёрные ветви лиловыми листочками, из сияющих глаз выступили счастливые слёзы. Сев у самого ствола, Дикон прижался обнажённой спиной к грубой коре, нежно собрал ладонями огромные слёзы. Тварь наконец поверила: ей можно. Тонкие ветви оплели руки и ноги Дикона, другие жадно заскользили по лицу и телу, лаская и изучая. Это было похоже на туманные жгуты в похотливом гроте, но теперь его кожа была прочнее, тварь, подобная пню, не могла оцарапать её. Когда толстые корневидные отростки устремились к промежности Дикона, он только улыбнулся и расслабился. Его тело получало от плотских ласк больше удовольствия, чем тело любого смертного, для восторга ему хватило бы объятий, но твари, сохранившие какие-то воспоминания или зачерпнувшие чужих, всё равно стремились к слиянию тел, хотели, чтобы Дикон проникал в них — или проникнуть в него. Сначала его это тревожило, но сейчас он безмятежно позволил ощупывать себя изнутри и снаружи. Твёрдые отростки растянули его неественно широко, но не причинили боли. Прижавшись затылком к тёплому деревянному выступу, Дикон сам помог толстым корням приподнять себя над землёй, и внутрь него устремилось ещё больше отростков. Живой уже умер бы, а вечный наслаждался слиянием. Подвергшаяся такому напору плоть не могла сохранить прежнюю чувствительность, Дикон погрузился в блаженный неподвижный транс, стал частью потустороннего мира, сквозь которую восторженно прорастала совершенно счастливая тварь, подобная пню. Она открыла Дикону свои чувства, и он видел ослепительную искрящуюся любовь, беспокойную, как будто испуганную. Тварь не желала причинить вред Дикону и по-настоящему боялась, что кто-то может ему навредить. В ответ Дикон пробормотал:
— Всё хорошо, — и погладил покрытые шершавой корой ветви, поддерживавшие его руки. Оплетённый корнями и ветвями, пронизанный ими, он расслабился, сливаясь с тварью и полностью доверяя ей заботу о себе.
Экстаза не было. Только долгое удовольствие и счастье существа, которое раньше никогда не было счастливо. Дикон устал чувствовать, и тварь нежно опустила его на землю, медленно, чтобы не навредить, извлекла все отростки, распутала все путы, но продолжала поддерживать его ветвями. Дикон уснул в древесных объятиях, спокойный и довольный.
Тварь, подобная пню, любила его и раньше, но теперь это чувство переросло в преклонение, близкое к одержимости.
— Не надо так. — Дикон прижимался плечом и виском к твёрдому стволу, который не смог бы обхватить руками. — Мы друзья, если хочешь — любовники, но не господин и слуга.
Но эта тварь в отличие от очень многих знала, что такое долг. Она несла свою стражу бесконечно долго, и сейчас её вечная душа разрывалась надвое: долг требовал оставаться на месте, любовь требовала везде следовать за Диконом.
— Останься здесь, — сказал он ей. — Я буду приходить к тебе.
Тварь пообещала ждать.
Вглядевшись в её откровенную душу, Дикон не нашёл там ревности, только любовный трепет и надежду на то, что он исполнит своё обещание.

Повелитель тварей, хозяин лиловой вечности, Дикон путешествовал по своим владениям и веселился со своими друзьями — настолько, насколько могут веселиться существа, давно потерявшие жизнь.
Сожаления о неисправимом преследовали его, но он не испытывал ненависти даже к Катарине. Она была мертва, как и Фердинанд, и Дорак.
Твари считали, что в этом списке не хватает Алвы — тот отправил за грань столько душ, что принесённая ими ненависть осталась в вечности. Дело было не только в нём самом — в его предках и их погибших врагах. С помощью тварей Дикон проследил родословную Рокэ Алвы до самого братоубийцы Эридани. Его бывший эр был трижды законным правителем Талигойи, но бежал от регентской цепи, хотя согласился на тюремные оковы ради своего никчемного короля.
— Всё это принадлежит живым, — сказал Дикон. — Почему я об этом вспоминаю?
— Ты должен помнить, чтобы оставаться человеком, — ответила большая кошка. Это была не вся правда, но Дикон не стал допытываться. Если его подруга что-то скрывает — её право.
— Я люблю тебя, — добавила она и подошла, чтобы он её обнял.
Глазастые малыши, облепившие плечи и руки Дикона, неохотно уступили его ей, закрепились на спине, цепляясь за одежду когтями.
После они двинулись вдоль моря на север: Дикон решил увидеть Хексберг, каким его воссоздали из воспоминаний мертвецов. Его сопровождало какое-то смутное беспокойство, а он даже не мог понять, когда и из-за чего оно появилось. Неужели хватило одних мыслей об Алве?..

Настоящая тревога поднялась из-за Алвы.
Твари скрывали его присутствие от Дикона, но распространили известие между собой, и глазастые малыши проболтались другу и повелителю.
— Где он? — спросил Дикон.
Малыши не знали, и он обратился к большой кошке, которая ответила:
— У стража с ветвями. Он вошёл без разрешения, и его поймали. Хочешь его наказать?
— Не знаю, — ответил Дикон.
— Отомсти ему, — предложила большая кошка. — Все будут рады помочь.
Злорадство шевельнулось в душе Дикона, и он понёс его Алве.

Но растерял, как только увидел своего бывшего эра — поверженного, грязного и окровавленного.
Разные твари, жуткие для любого смертного и недобрые, собрались там, где нёс свою вечную службу страж, подобный пню. Все они пришли с границы жизни и смерти, которая состояла из них. Безглазые пасти на длинных когтистых ногах; летающие комки глаз, украшенные щупальцами; букеты голов на змеиных шеях, растущих из черепашьих тел; бескрылые птицы со скорпионьими жалами; двуликие львы, орлы с рыбьими хвостами, гигантские многоножки и разные другие существа, невозможные и опасные. Дикон понял, что они мучили Алву, и что это продолжалось долго.
— Отпустите его, — приказал Дикон.
Страж опустил едва живого Алву на покрытую лиловым мхом землю, вытянул из него свои покрытые корой длинные отростки. Фиолетовые листья осыпались на спину, полностью лишённую кожи, из многочисленных ран плеснуло кровью и лиловым туманом.
Алва хрипло рассмеялся, но смех превратился в стон.
— Юноша?.. Вы наконец-то нашли кого-то, кто исполняет ваши приказы? — Он должен был обезуметь от боли, но оставался собой.
— Помолчите, — потребовал Дикон. — И не двигайтесь.
Алва открыл рот, чтобы сказать новую гадость, но успевшие обступить его глазастые малыши сунули ему в лицо свои пушистые хвосты, чтобы не болтал.
— Я его забираю, — объявил Дикон.
Тварь, подобная пню, подтянула отростки к себе, округлив свою форму, и как будто опечалилась. Злые, проснувшиеся специально, чтобы пытать смертного, отступили в темноту, растворились в границе жизни и смерти, вновь стали ею.
— Не обижайся, — сказал Дикон твари, подобной пню. — Я ещё вернусь.
Гибкая ветка осторожно коснулась его щеки, позвала подставить ладонь, уронила в неё фиолетовый листочек — извинение.
— Всё будет хорошо, — безадресно пообещал Дикон.
— Сомневаюсь. — Алва успел отплеваться от шерсти.
Дикон осторожно поднял его на руки, водрузил себе на плечо. Глазастые малыши облепили ноги, вцепились в одежду коготками, чтобы не отстать.
Он развернул лиловое пространство вокруг себя и вместе с приятелями и Алвой перенёсся к своему дому на берегу моря. Создав ложе возле полосы прибоя, Дикон уложил Алву лицом вниз. Смотреть на истерзанный кусок мяса, в который стражи границы превратили красивое когда-то тело, было мучительно, но не смотреть было нельзя. Его нужно было исцелить, а Дикон даже не знал, может ли он это.
Подозвав фиолетовые волны поближе, он принялся промывать раны, стирая из них боль и способную испортиться живую кровь, запрещая ей вытекать, смыкая разомкнутое и исправляя повреждённое. Алва шумно дышал и скрипел зубами.
— Кричите, если хотите, — разрешил Дикон.
— Зачем ты пытаешься мне помочь?.. Разве мы не мертвы?
— Я — мёртв, вы — нет. — Дикон понял, что касается обнажённой кожи живого человека, сильно вздрогнул и покраснел.
— Кто? — хрипло спросил Алва.
— Меня убил?.. — равнодушно уточнил Дикон. — Люди Робера, Карваль с подручными. Они хотели, чтобы я покончил с собой.
— Ты был против, и тебе помогли. А за что?
— Я убил Катари… Лежать! — пришлось поймать Алву за шею, придавить лицом к фиолетовой подушке.
Тот грубо выругался на кэналлийском, но Дикон понял.
— Моя мать была честной женщиной, — сказал он, сжимая упрямый загривок. — Не дёргайтесь.
— За что?
— Они меня обманули, когда уговаривали вас отравить. Она не знала, что Дорак в самом деле собирается её убить.
— Он собирался? — Алва расслабился, и Дикон отпустил его.
— Да.
— Откуда ты знаешь?
— Вы слишком много разговариваете. — Дикон прикоснулся к спутанным чёрным волосам. Он хотел, чтобы Алва заснул и не мешал. — Твари знают то, что знают мёртвые, и делятся со мной. Они не всё помнят, но многое. Я потом расскажу. — Мягко надавив ладонью на затылок, Дикон опередил новые вопросы, а Алва задышал спокойно и ровно.
— Молодец, — похвалила большая кошка, бесшумно прыгнув на пляж из ниоткуда. — Зачем ты его лечишь?
— Он живой, — пожал плечами Дикон. — Ему больно.
— Ты не хочешь его наказать?.. Он убил твоего отца и обманывал тебя. Посади его на цепь и играй с ним. Тебе будет весело.
Дикон снова пожал плечами.
— Я мёртвый, — сказал он. — Это уже не имеет значения. Рокэ может вернуться к живым?
— Зависит от того, с какой целью он пришёл сюда. — Большая кошка начала вылизывать лапу. — Может быть.
— Потом выясним, — рассудил Дикон.
Ему удалось остановить кровь и предотвратить скорую мучительную смерть Алвы, но не исцелить его. Страшная рана между ног не закрылась, тело оставалось больным, повреждённым. Мысль большой кошки, отмеченная воспоминаниями ветвистого стража, коснулась мыслей Дикона — и он словно перенёсся в прошлое. Туда, в тогда, где и когда твари, охранявшие границу миров, поймали нарушителя и узнали в нём Алву, которого Дикон помнил жестоким, гордым и распутным.
Стражи решили сломать его и привести к окончательной гибели. Другие твари отвлекали Дикона, чтобы он не помешал. Неоткуда было узнать, сколько длилась пытка и что именно сделали с жертвой.

Алва явился одетым, но без шпаги — если бы она у него была, всё было бы только хуже. В мире смертных он прыгнул с высоты, в лиловом "нигде" за гранью он вынырнул из расступившегося пола — прямо в жестокие объятия стража, подобного пню. Другие явились следом, когда ветви оплели Алву и вздёрнули его в воздух.
Он пытался говорить с тварями и смеяться над ними, но Дикон видел его страх, отвращение и отчаяние. С него сорвали одежду, и тварь, подобная клубку змей, развернулась в плетёное полотно из живых кручёных жгутов и приняла пленника у ветвистого стража. Она обернулась вокруг человека, словно живое струящееся одеяло, оставив снаружи только голову. Не было видно, что она делала, поглотив тело, но Дикон знал, что змеиная кожа стирала с человеческой остатки воздуха смертного мира, а безглазые головы ощупью искали чувствительные уязвимые места. Первая влезла в срамное место, Алва дёрнулся, но тварь из змей держала крепко. Он хотел укусить её, но получил очередную змею в глотку. Дикон видел, как раздулась его шея.
Стражи с самой границы не знали, что мучает людей, а что доставляет им удовольствие, но тварь, подобная пню, знала — благодаря Дикону. Змеи лезли и лезли внутрь тела Алвы, вращались внутри, изучая его, заколдовывая и заставляя страдать. Путы слегка расступились, стало видно, как надувается живот, внутри которого что-то двигается. Синие глаза были распахнуты, в них застыло злое отчаяние.
Дикон испытал что-то вроде злорадства. Наяву он сидел над спящим, задумчиво поглаживая заживающую спину Алвы: на ней появилась тонкая кожа, пока что лиловая. Надо было дождаться, пока она станет розовой и побледнеет. Внутри ещё живого смертного тела билось сердце — умирать Алва не собирался.
Мысленным взором Дикон продолжал следить за его страданиями. Состоявшая из змей тварь швырнула его, обнажённого, придушенного, но ещё не утратившего гордость, на лиловый мох. Его подхватил гигантский паук, обмазал руки и ноги липкой паутиной, перебросил, словно игрушку, огромной туше с тысячей ног. Пурпурные бока приподнялись, обнажая розовое брюхо, покрытое сочащимися лиловой слизью отростками. Тварь наползла на пленника, придавила его собой. Алва пнул её, попытался приподняться, выбраться — без толку. Тварь весила не меньше, чем дом. Алва не умер под ней только потому, что здесь, за гранью, нельзя было умереть, не поверив в свою смерть. Отростки елозили по беззащитной человеческой коже, и текущая из них едкая слизь заставляла пленника корчиться. Дикон знал, что Алве было очень больно и стало ещё хуже, когда тварь начала засовывать отростки внутрь. Когда она перевернула его на живот под собой, надавила отростками на голову, чтобы слизь затекала в нос, глаза и уши, расширила один из отростков, придав ему форму трубки, и всосала в эту трубку член, Алва не выдержал и закричал.
Дикон улыбнулся. Он не хотел причинять Алве вред или боль, но видеть его слабым было приятно. В мире живых Алва превосходил всех людей, но за гранью встретил тех, для кого его величие было ничтожно.
Сделав то, что хотела, тварь с отростками выбросила жертву к корням ветвистого стража, который сразу потянулся к игрушке.
Дикон провёл языком по губам. С ним могло быть хорошо — но Алва был смертным и всё ещё упрямым. Вместо того, чтобы сдаться и смириться со своей участью, он схватил одну из веток и сломал.
Дикон вздрогнул, потому что это причинило боль стражу, который не мог не ответить. Гибкие ветви оплели конечности жертвы, а на всё тело сзади обрушился град ударов. Дикон видел искажённое мукой злое лицо Алвы. Широко распахнутые глаза, до крови закушенную губу. Тварь с черепашьим телом и множеством голов на длинных шеях подобралась поближе. Раскрылись многочисленные рты, вытянулись узкие языки. Ничего не выражающие круглые тёмно-фиолетовые глаза уставились на Алву, и Дикон увидел его смущённым, сбитым с толку. Один язык потрогал подбородок, собрал кровь. Алва попытался уклониться от прикосновения, но колючая ветка обернулась вокруг его лба, закрепила голову. Из царапин выступила кровь — горячая кровь живого. Порка продолжалась, рот приоткрылся в беззвучном стоне — и многоглавая тварь приблизилась. Языки щекотали кожу, облизывали глазные яблоки, залезая под веки, проникали в рот и уши. Они собирали не только кровь, но и едкую слизь. Это было приятно, и Алва, не выдержав, всхлипнул почти благодарно.
Наконец-то Дикон видел его человеком!.. Уязвимым, живым, беззащитным перед высшей силой.
— Если бы ты был там, ты бы вмешался? — спросила большая кошка. Она умывалась рядом и смотрела вместе с Диконом.
— Да, — без раздумий ответил Дикон. — Я злорадствую, но если бы я это увидел, я бы это остановил.
— Значит, мы были правы, отвлекая тебя.
Дикон недовольно фыркнул. Хотел ли он в самом деле, чтобы Алва страдал?.. Пожалуй, нет. Он хотел, чтобы Алва был человеком, а не стихийным бедствием, посланным миру и Ричарду Окделлу лично за грехи Эридани.
Ветвистый страж ударами сзади обдирал с жертвы кожу, многоглавая тварь слизывала страдания спереди, и вместе они снимали стружку с бесконечной гордыни Кэналлийского Ворона.
К ним приблизились другие твари, уставшие ждать своей очереди или придумавшие новые истязания. Ветвистый страж передал дрожащего пленника в объятия аморфной туши, из которой росли пучки щупалец, а разноразмерные глаза прятались в складках синюшной плоти и парили над ней на обманчиво хрупких стебельках. Щупальца охватили конечности жертвы лишили подвижности. В середине туши раскрылся огромный рот, из которого вылез исполинский язык с четырьмя зубами на четырёх разделённых кончиках, облизал освежёванную спину Алвы, заставив того судорожно вздохнуть, покрыл вязкой слюной всю кожу с ног до головы.
— Надо будет его вымыть, — брезгливо подумал Дикон. Впрочем, сейчас Алва не казался грязным.
Тварь повернула Алву к себе лицом, прижала к студенистому телу и устроила так, чтобы красный от ударов зад с расширенной дыркой был доступен другим.
Первым на Алву взгромоздился уродливый шестиногий олень. Дикон видел его похотливый орган — больше напоминавший изогнутый шипастый рог, он безо всякой жалости врезался в трепещущую человеческую плоть. Алва вскрикнул, не смог удержаться, но звук утонул в туше твари со щупальцами.
Похоть была ведома всем тварям, в том числе — недобрым стражам границы. Дикон не сомневался: он мог получить удовольствие, играя с ними. Алва был для этого слишком человеком. Большая кошка подтвердила мысли Дикона. Она беззастенчиво наслаждалась, наблюдая страдания бывшего эра Дикона.
— Я ревную, — ответила она раньше, чем он сумел сочинить тактичный вопрос. — Ты восхищался им и доверял ему, а он издевался над тобой и подставил.
— Я был к нему несправедлив, — с сожалением возразил Дикон.
— Он к тебе тоже. — Жестокость большой кошки польстила ему.
Твари насиловали Алву долго. Часы или дни он оставался в плену твари со щупальцами, вынужденный дышать лиловыми испарениями, поднимавшимися от рыхлой пористой шкуры. Сзади подходили, подползали, подлетали разные существа. У всех у них было что-нибудь, что можно было засунуть в измученное человеческое тело. По ослабевшим исхлёстанным ногам текла кровь, в лиловом свете казавшаяся чёрной, с ней смешивалась бесцветная или сиреневая слизь, которую твари иногда выпускали, празднуя своё удовольствие. Время от времени приближалась заботливая многоголовая тварь, и многочисленные языки очищали жертву. Алва дёргался — ему было щекотно, приятно и противно одновременно, беспомощно всхлипывал, невольно вскидывал бёдра — и этим пользовались твари, которые хотели его поиметь.
— Для человека он довольно красив, — поделилась своим наблюдением большая кошка.
— А я? — спросил Дикон, не подумав.
— Ты?.. — Она казалась удивлённой. — Ты прекрасен. Хочешь его?
— Не так, — ответил Дикон.
В прошлом, которое они наблюдали, появилась новая тварь. Дикон точно помнил, что не видел её. Похожая на огромного медведя, она состояла из множества частей размером не больше его кулака. Всмотревшись, он увидел, что это личинки, которые цеплялись друг за друга когтистыми лапками и присосками на животах. Будь он человеком — его бы замутило от отвращения, но сейчас он чувствовал только отстранённое любопытство.
Эта тварь вступила в игру не сразу. Было несколько крупных животных — вроде псов, но размером с быка. Их органы меняли размер и форму внутри тела жертвы, и Алва кричал под ними.
Дикон чувствовал удовлетворение большой кошки. Ей нравилось.
Про себя он не мог сказать того же — но не стал бы утверждать и обратное. Это уже произошло. Дикон мог только посмотреть и узнать подробности, мог отвернуться в гневе, но он надеялся понять, как исцелить Алву после этого немыслимого надругательства. И всё же не мог не думать о том, что измученное окровавленное тело со следами насилия — прекрасно, а крики страдания звучат для него словно музыка.
— Ты наш, — кивнула большая кошка, а Дикону стало грустно.
Он не хотел превращаться в монстра, но сочувствовать Алве не мог.
Тварь, состоявшая из личинок, распихала не сопротивлявшихся соперников в стороны, забрала у твари со щупальцами безвольно дрожащего человека и бросила на мох. Ветвистый страж просунул под беззащитный живот толстые корни, на всякий случай поймал тонкими прутиками запястья и лодыжки. Это оказалось излишне: когда в разверстую рану устремился поток личинок, служивший твари для низменных радостей, Алва только бессильно дёрнулся и хрипло выдохнул. Это даже криком не было.
Дикон словно заглянул в его лицо, покрытое кровью и слезами. Его бывший эр, такой надменный и беспощадный с людьми, терпел невыносимое мучение. Алва взмолился бы к тварям, если бы думал, что они способны на жалость.
— Он жесток и считает жестокими всех остальных, — прокомментировала большая кошка.
Личинки заполнили все кишки Алвы. Там они ползали, царапая внутренности коготками и растягивая упругими скользкими телами. Алву затошнило, и он выкашлял одну на мох. Она тут же откатилась к лапе твари, вскарабкалась по ней и нырнула под пульсирующий составной живот. Другие всё же избрали другой путь возвращения.
Совершенно униженный, Алва остался лежать лицом вниз. А в нём — не очень глубоко — задержалась личинка. Она-то и не позволяла исцелить его.
Пока Дикон пытался придумать, что с ней делать, он успел посмотреть на последнюю пытку — ту, которую он остановил. Ветвистый страж воспользовался Алвой, как раньше — Диконом. Но Дикон не был живым и тоже получал удовольствие, Алва же страдал невыносимо. Твёрдые корни, которые натолкала в его несчастное нутро тварь, подобная пню, запихнули личинку в самую середину туловища и повредили кишки. Увлекшись, страж засовывал в жертву ветви, и те прорастали сквозь плоть, раздирая её и открывая дорогу крови.
Алва кричал, пока не устал. Он успел потерять сознание от боли и пришёл в себя, когда явился Дикон.
— Быстро он сориентировался, — отметила большая кошка.
Дикон шумно вздохнул. Ему предстояло извлечь из тела Алвы личинку.

Он всего на несколько секунд отошёл от спавшего, чтобы вымыть руки в фиолетовом море, а Алва застонал и проснулся.
— Это вы не вовремя, — сказал Дикон, возвращаясь.
Он хотел снова усыпить Алву, но у него почему-то не вышло. Возможно, он хотел дать понять Алве, что знает о его унижении?..
— Лежите и не дёргайтесь, — приказал он. — Кричать и браниться можно, отвлекать меня разговорами — нельзя.
— Да, монсеньор, — язвительно откликнулся Алва и резко втянул воздух сквозь зубы, когда окутанные лиловым сиянием пальцы Дикона погрузились в развороченный зад.
Гордый воин Рокэ Алва истекал стыдом. Дикону удалось погасить боль от нового вторжения. Он удержал и чужое невольное напряжение. Нащупав примитивный разум личинки, он приказал ей направиться к выходу, к его руке. Её движение причинило Алве неудобство, он вскрикнул — не от боли, а от страха перед ней.
Большая кошка, наблюдавшая за ними, была довольна его состоянием, но ушла, когда Дикон захотел этого.
Личинка бестолково ворочалась, расцарапывая и так повреждённые внутренности. Алва дрожал, беспомощный и слабый, как никогда в жизни. Дикон так сосредоточился на своей задаче, что почти не обращал на это внимания. Наконец ему удалось подцепить безмозглую тварь своей силой, и он смог приблизить её к руке, схватить и вытащить наружу.
Алва вскрикнул снова, от облегчения.
— Потерпите. — Дикон бросил личинку к морю. Она прыгнула в набежавшую волну и удалилась, чтобы рано или поздно воссоединиться с остальным телом составной твари.
Алва издал невнятный хриплый звук. С трудом можно было догадаться, что он пытается смеяться.
— Я столько терпел, что могу подождать и ещё немного.
— Молча, — сурово потребовал Дикон, и Алва подчинился.
Он позвал волну к себе, чтобы вымыть руку — на ней не было ни грязи, ни крови, но он засовывал её внутрь почти по локоть и хотел смыть с себя самое об этом воспоминание. Следующие волны окатили обессилевшего Алву, который удивлённо дёрнулся. Конечно, он ждал боли в спине, а та успела покрыться новой гладкой кожей. Дикон помог волнам очистить измученное тело. Вода унесла в море сгустки крови и комки фиолетовой грязи.
— Можно повернуться? — спросил Алва.
— Нет, пока нет.
Надо было снова его ощупать, убедиться, что всё в порядке, окончательно зарастить раны и компенсировать вырванные кусочки плоти. При мысли о таком близком взаимодействии с живым человеком Дикону стало жарко, но он не растерялся и ничего не испортил. Окутав руки фиолетовой силой, как перчатками, он оглаживал ослабленное и повреждённое, но уже обратившееся к выздоровлению тело.
— Зачем? — сдавленно спросил Алва. — Если мы за гранью смерти.
— Я должен хотя бы попытаться выгнать вас отсюда, — ответил Дикон.
— Общество тварей вам приятнее? — Заломленную бровь можно было увидеть, не заглядывая в надменное, как прежде, лицо.
— Да. — Это было правдой.
— Что ж, вы хозяин положения. — Алва подложил предплечья под голову, спрятал в них лицо.
Дикон продолжал ощупывать его, исцеляя. На голенях остались ссадины, и он залечил их, хотя от каждого столкновения его вечной силы и живого тела душу словно било в ознобе. Позволив Алве перевернуться, Дикон занялся царапинами на лице и руках. Кровоподтёки исчезли ещё раньше.
— Как вы себя чувствуете? — спросил Дикон, когда ему показалось, что он сделал всё, что мог.
Алва молчал несколько мгновений, прежде чем ответить:
— Совершенно измочален, но ничего не болит настолько, что это удивительно. Хочу пить.
Дикон создал для него флягу с водой. Она, конечно, была лиловой, но в остальном ничем не отличалась от настоящей.
— Здесь всё ненастоящее, — сказал Алва, утолив жажду. Будто спорил с мыслями Дикона.
— Я — вполне настоящий, — возразил Дикон. — Вы, к сожалению, тоже. Зачем вы сюда полезли?
Он сидел на краю ложа, подтянув одну ногу к груди, почти спиной к Алве. Тот полулежал на спине и рассказывал, время от времени прихлёбывая воду, будто лучшее в мире вино.
— Что скажешь? — обратился Дикон к большой кошке, когда Алва замолчал.
— Мы сможем его выгнать, — ответила она. — Но придётся подождать, пока его позовут.
— Его любят, — рассудил Дикон. — Конечно, его позовут.
Большая кошка хотела приблизиться, Дикон придумал для Алвы покрывало и спросил:
— Во что вас одеть?
Сам он носил простой и удобный наряд, подсмотренный в книге по истории. В Талиге такой сочли бы непристойным и смешным, но тварям и Дикону было уже всё равно.
— Вы изображаете древнего варита, значит, мне быть кэном или мориском. Знаете, как одевались дигадские всадники?
Дикон, конечно, не знал, но знали мертвецы, а от них — твари. Себя он мог одеть силой мысли, вещи для Алвы придумал по отдельности, и они кучей упали на ложе. Мягкие сапоги появились на земле.
— Как вы это делаете? — спросил Алва, одеваясь.
— Я могу создать всё, что хочу и могу вообразить, — неторопливо ответил Дикон. — Если захотите есть или пить, говорите. Я больше в этом не нуждаюсь и могу забыть. — Он пожал плечами.
— И твари подчиняются вам?
— Когда я приказываю. Если вы спрашиваете, хотел ли я, чтобы они вас мучили, то нет, я не хотел. — Дикон смотрел в сторону. — Но они знают, что вы плохо ко мне относитесь.
— И из-за этого… — Алву передёрнуло. — Что ж, вы отомщены в полной мере или даже больше. — В знакомом голосе звучало то, чего Дикон раньше не слышал. Нервная обида, страх продолжения.
Дикон поймал взгляд Алвы своим и сказал:
— Я знаю.
Алва стиснул зубы, на высоких скулах вспыхнули пятна гневного румянца. Он был слишком живым, чужим для этого места.
— Я сделал тут копию Кэналлоа, — сказал Дикон. — Если поможете мне устроить Алвасете, можете оставаться там, пока я буду выяснять, как от вас избавиться.
— Ты можешь просто меня убить? — К любопытству примешивалась надежда.
— Наверное. — Дикон пожал плечами. — Но я не стану.
— А как же вызов?
— Рокэ, я здесь почти всемогущ, — напомнил Дикон. — У вас не будет ни единого шанса. Если хотите, если вам нужно убедиться, что вы — по-прежнему вы, мы можем пофехтовать.
— А как мне убедиться в том, что вы — это вы? — Удивительно, но Алве не было всё равно.
— Во Фрамбуа вы растрепали мне волосы и сказали, что в моей жизни ещё будут победы, за которые мне никто не скажет "спасибо". — Воспоминание причинило боль. — Вы ошиблись. В моей жизни не было побед.
— Это не моя вина.
— Не ваша, — согласился Дикон.
Подошла большая кошка, он погладил её. Алва смотрел на тварь с опаской, а от примчавшихся глазастых малышей едва не шарахнулся.
— Так ему и надо, — сообщила большая кошка. — Я бы его не отпускала.
— Его место там, — ответил Дикон без слов. — Как думаешь, сказать ему про Эридани и Ринальди?
— Скажи. Пусть ему будет хотя бы грустно.
— Он и так почти раздавлен.
— Это ненадолго. Поиздевается над тобой и снова станет прежним. — Она видела Алву насквозь и ничего не скрывала от Дикона, по крайней мере теперь.
— Ты восстановил весь Талиг? — спросил Алва, почувствовав паузу в мысленной беседе Дикона с большой кошкой. Или чтобы отвлечься от обнюхивавших его ноги многоглазых приятелей.
— Всё, что смог вообразить по книгам. Всё, что знали мои друзья. — Дикон улыбнулся, подставил руку малышу, хотевшему влезть на плечо. — Я никогда не видел моря при жизни. — Он указал на волны.
— Выглядит естественно, — похвалил Алва. — Но очень фиолетовое.
— Здесь всё фиолетовое, — сказал Дикон. — Вы привыкнете.
— Покажи мне Олларию, — попросил Алва.
— Ваш особняк? — уточнил Дикон.
— Ты не считаешь его своим?
— Мёртвым не принадлежит ничего, кроме посмертия, — ответил Дикон.
Он позвал тварей, подобных лошадям, они явились и позволили себя оседлать. Пока Дикон возился, Алва боролся со своим страхом перед тварями. Когда-то давным-давно Карлос напугал его ими, он искал их, чтобы победить — и их, и свой страх. А когда в самом деле нашёл, они оказались ужаснее, чем он мог себе представить. Дикон задумался, сможет ли убрать воспоминания Алвы о произошедшем, и понял, что способен это сделать. Он решил не спешить и спросить у самого Алвы.
— Не бойтесь, они не причинят вам вреда, — сказал Дикон. Он чувствовал ледяной ужас, сковавший грудь и живот Алвы. — И можете не притворяться, что не боитесь. Я не стану над вами насмехаться.
— Вы изменились, юноша, — хмыкнул Алва, отважно подошёл к зыркнувшей лиловым глазом твари и вскочил в седло.
— У меня есть имя, а их не надо дёргать за гривы или погонять, — ответил Дикон. — Они знают, что нужно делать.
— Как скажете, герцог Окделл.
— Ричард, — поправил Дикон. — Титулы здесь не имеют значения.
Алва кивнул.
Глазастые малыши хотели забраться в седло и к нему, но Дикон позвал всех к себе. Алве они не нравились.

Дорога ложилась под копыта коней, тёмно-розовое солнце висело в лиловом небе, было не жарко и не холодно.
Самый отважный в Золотых Землях человек пытался отделаться от преследовавшего его тошнотворного ужаса, и Дикон не мог ему помочь. Или всё-таки?..
— Если хотите, я сделаю так, чтобы вы забыли.
— А ты будешь помнить и презирать меня? — усмехнулся Алва.
— Я существую, чтобы помнить, — ответил Дикон. — Презирать вас я могу за подлости, которые вы совершали при жизни. Стражи тут ни при чём.
Ему удалось пристыдить Алву, это было приятно.
— Нет, — сказал Алва. — Может быть, я передумаю, но забывать сейчас я не хочу. Хотя бы для того, чтобы помнить, от чего ты меня спас и почему лечил.
— Я знаю, что вы не испытываете благодарности, — предупредил Дикон. — Вы не знаете, на что ещё я способен, подозреваете, что твари действовали по моему приказу, и встревожены.
— Ты знаешь обо всех моих мыслях и чувствах? — Вот теперь Алва встревожился по-настоящему.
— Не обо всех, — сказал Дикон. — Просто не пытайтесь меня обмануть, ладно?
— Живым свойственно лгать, — отозвался Алва, чтобы не говорить ни "да", ни "нет".
— Особенно самим себе.
Алву поразила неожиданная мудрость бывшего оруженосца, которого он считал безнадёжно тупым.
— Я буду благодарен, если вы будете со мной разговаривать, — сказал Дикон. — Мои друзья общаются и используют слова, но не говорят.
— Я думал, изначальные твари пожирают тех, кого им удаётся поймать в лабиринте.
— Меня спасла она. — Большая кошка легко бежала рядом, не отставая от тварей, подобных лошадям.
— Даже здесь вы не обошлись без посторонней помощи. — Алва цеплялся за привычную язвительность, как за соломинку.
— Мне не стыдно, — сказал Дикон. Он правил своими словами и мог бы врать Алве, но не захотел. — Расскажите о Багряных Землях.
— Я провёл там не так много времени, — пожал плечами Алва. Он обрадовался возможности отвлечься от самого себя, от произошедшего и от того, что теперь он — должник Дикона. Последнее было лестно, но беспокойно. У Дикона было богатое воображение, но он, даже зная мысли и чувства Алвы, не мог представить пределы его безрассудства и не исключал, что их нет вовсе.

Фиолетовая Эпинэ Алву устроила, а вот Оллария разочаровала. Он помнил её другой, и Дикон внёс несколько исправлений по его замечаниям — не только для того, чтобы угодить, но и демонстрируя своё могущество. Алва не собирался вредить ему, но всё равно пытался сообразить, как это сделать.
Особняк на улице Мимоз выглядел так же, как весной триста девяносто восьмого года круга Скал.
Вороны на воротах, кабаньи головы в кабинете. Теперь Дикон знал, что это воспоминание о давней охоте с друзьями, а не намеренное оскорбление дома Скал.
— Слуг не будет, — предупредил он, когда Алва спешился во дворе. — Но об уборке можно не беспокоиться, всё лишнее будет исчезать само, а в доме найдётся всё необходимое.
— Ты очень заботлив. — Алву это удивляло.
— Вы единственный живой человек здесь, — ответил Дикон. — Вы нуждаетесь в заботе, а мне несложно.
— Тебе нечем заняться?
— Нет, почему. — Дикон сделал так, чтобы сёдла исчезли, и отпустил тварей, которые ушли на улицу. — Я вспоминаю и слушаю чужие воспоминания. Мы играем. — Он отцепил от волос пытавшегося влезть на голову глазастого малыша. — Они милые. Вас поймали стражи. Они злее других.
— Вот как. А кто безобразничал в Гальтарах после преступления Ринальди?
Большая кошка зашипела.
— Прошу прощения? — повернулся к ней Алва.
— Их призвал Эридани, и вышли те, кто хотел пожирать людей, — сказал Дикон. — Ринальди не насиловал Беатрису Борраска. Алва — потомки Эридани.
— Вот как. — Потрясение обморозило ослабленную душу Алвы, но держался он безупречно. — А проклятие?
— Оно подействовало, но не совсем так, как хотел Ринальди. — Дикон отвернулся. — Вы не собираетесь входить в дом?
— Ты никогда не умел ловко менять тему, — сказал Алва.

Состояние кабинета и личных апартаментов его устроило, инспекция припасов в кладовых и буфетных показала, что он может прожить здесь недели две, ни о чём не беспокоясь. Подвалы, как и раньше, были забиты вином. А вот витраж из часовни пропал.
— Я не хочу её видеть, — сказал Дикон. — Извините.
— Когда ты сильно чего-то не хочешь, оно пропадает?
— Или не появляется. Или не происходит.
— Значит, я могу просто исчезнуть? — усмехнулся Алва.
— Вы этого хотите? — нахмурился Дикон.
— Пожалуй, всё-таки нет.
— Я оставлю вас здесь, — сказал Дикон. — Позаботьтесь о себе сами. Мне надо повидаться со стражем, узнать, как вас вернуть.
Алва внутренне содрогнулся, хотя внешне казался равнодушным и насмешливым.
— Не беспокойтесь за меня. — Дикон невольно улыбнулся, и эта улыбка встревожила Алву ещё больше. — Он меня любит. Злые, с границы, наверное, тоже.
— За что? — спросил Алва.
— Они все очень обижены на живых, но забыли свои обиды и свои жизни. Я помню. Им со мной хорошо и весело.
— А вам — с ними?
Как легко было ответить грубостью — и ведь Дикон не соврал бы, если бы сказал, что с тварями ему лучше, чем с Рокэ Алвой.
— Да, мне с ними хорошо, — улыбнулся Дикон. — Они не помыкают мной, не издеваются и не лгут.
— Мне что, попросить прощения?! — возмутился Алва.
— Вы считали, что поступаете правильно, — сказал Дикон. — В конце концов, я действительно вас предал.
— И убили ту, из-за которой пошли на предательство.
— Это не ваше дело, — огрызнулся Дикон. Сопровождавшие его глазастые малыши оскалили острые зубы и вздыбили шерсть. Пожелай Дикон — они разорвали бы Алву на мелкие кусочки.
Алва хотел понять, хотел заглянуть в душу бывшего оруженосца.
— Я не хочу об этом думать и разговаривать, — сказал Дикон.
— В этом доме найдётся гитара? — спросил Алва примирительно.
— Безусловно. Книги… будут только те, которые вы читали и хорошо помните.
— Неужели не найдётся Эсператии? — беззлобно пошутил Алва.
— Я успел прочесть не так много, но Эсператия найдётся, — ответил Дикон, подхватил двоих приятелей, подождал, пока двое других влезут ему на плечи, и ушёл.
Алве удалось его разозлить, почти как раньше.

— Почему ты не хочешь сделать его своим рабом? — поинтересовалась большая кошка, когда они шли к логову ветвистого стража.
— Потому что это плохо. — Дикон не злился, что она не понимает очевидных для человека вещей. — Подло, недостойно.
— Ты считаешь, что унизишь этим себя?
— Да.
Она приблизилась, чтобы на мгновение прижаться к нему тёплым боком.
— Ты не думаешь, что он сбежит или покончит с собой? — спросила она потом. — Мы могли бы отправить наблюдателя.
— В городе ведь кто-то поселился, — беспечно отозвался Дикон. — Если Алва начнёт буянить, нам сообщат.
— Оставим этих шалопаев у совы, — решила большая кошка, — и я вернусь, чтобы присмотреть за ним.
— Он тебя не поймёт.
— Я не буду с ним разговаривать! — Она не собиралась снисходить до бесед с тем, кто остался жив только по воле Дикона. — Но если он о чём-нибудь попросит, я подумаю.
— Он вас боится. Это плохо.
— Нет, это очень хорошо, — возразила большая кошка. — Пока я буду рядом, он не обнаглеет. — От Дикона она знала, что наглость Рокэ Алвы беспредельна.
— Не убивай его, — попросил Дикон.
— Не убью и не позволю другим. — Она вздохнула. — Ты до сих пор его любишь.
— Может быть, чуть-чуть, — не стал спорить Дикон. Ненависть закончилась вместе с жизнью, восторг померк, обиды притупились. Остались воспоминания, а среди них были такие, от которых душу наполнял тёплый болезненный свет.
Они свернули к месту, где обычно обитала тварь, подобная огромной сиреневой сове, и глазастые малыши согласились безобразничать там, развлекая её, пока Дикон занят своими делами. У совы были и другие гости — летучие змеи, лёгкие и смешливые. Они проводили его немного, потом вернулись. Большая кошка отправилась в фиолетовую столицу ещё раньше.

Дикон пришёл к твари, подобной пню.
Ветвистый страж чувствовал вину за произошедшее за Алвой, не понимал, почему Дикон разгневался, и хотел выразить свою любовь. Позволив одежде исчезнуть, Дикон сел на широкий корень, обнял тёплый шершавый ствол, утёр лиловые слёзы друга.
— Теперь всё нормально, — сказал он. — Не печалься, но покажи мне, как вернуть живого человека к живым.
Страж обнял его ветвями, интимно прижался корнями к ногам, но пока не стремился к большему — объятия уже осчастливили его.
Чтобы вернуть Алву живым, нужно было отыскать алую звезду, которая в Кэртиане была бы ройей.
У Катарины была ройя, но Дикон не знал, куда она делась. Альдо мог отправить её Елене Урготской, его подарок могли перехватить.
— Все Золотые Земли знают Алву, и многие его любят. А если ройя выведет его к врагам, он с ними справится.
Он не мог снабдить Алву ни одеждой для мира смертных, ни оружием. Тот должен вернуться, как пришёл, а явился он безоружным.
Страж погладил Дикона настойчивее — он страстно жаждал убедиться, что прощён и не лишился милости повелителя тварей.
Дикон не возражал. Несмотря на всё, что страж проделал с Алвой, он оставался другом Дикона и ему хотел доставить только удовольствие.
— Зачем вы его мучили? — спросил Дикон, устраиваясь спиной на двух сплетённых корнях, словно на жёсткой, но заботливой постели.
Ответ был предсказуем и беспощаден: стражи поймали живого, который скверно относился к их любимому повелителю, нашли в его душе жестокость и похоть и вернули их ему в той форме, в какой могли.
— Он меня не насиловал, — заметил Дикон, хоть и не хотел упрекать друга. Страж смутился, и Дикон погладил обнявшие его ветви: — Я здесь по собственной воле, ты же чувствуешь это. Не принуждай тех, кто не хочет, и не позволяй другим.
Страж ответил, что иначе другие сожрали бы Рокэ Алву, заставили бы поверить в смерть.
— Это было бы нехорошо, — согласился Дикон. — Но жрать не для утоления голода тоже нехорошо.
Такая идея была для стража новой и не совсем понятной, но он не стал спорить. Его древняя одеревеневшая душа изнывала от нежности, которая нуждалась в выражении — и Дикон принял её, позволив стражу ласкать себя и проникнуть внутрь. Его тело, не живое и не мёртвое, легко выдержало всё, что предлагал ему страж, и это было приятно.

— Дикон!!! — Ну конечно, Алва не мог не испортить удовольствие.
Страж забеспокоился, ветви растерянно хлестнули воздух. В руке Алвы блеснуло оружие — проклятье, Дикон не убрал из дома копии морисских сабель!..
— Не смейте! — заорал он на обоих, воздвиг между ними стену лилового тумана. Страж отступил, расстроенно подобрав ветви и корни, Алва бросился вперёд. Дикон опередил его, проскочив сквозь туман, отвёл клинок рукой, но, не сумел остановиться и повалил Алву на мох. Похоть ещё дышала телом Дикона, он лежал на живом человеке — бывшем враге, эре, господине, в которого он так верил, с которым был до сих пор связан. Но он должен был сдерживаться, чтобы не ранить искалеченную гордость Алвы ещё больше.
— Зачем вы пришли? — прошипел он. — Всё испортили.
— Дикон, — растерянно повторил Алва. — Зачем ты?..
— Мне было хорошо! — возмутился Дикон. — Что вам нужно?
— Прошло несколько дней, я забеспокоился и попросил твою подругу отвести меня сюда.
Большая кошка была рядом, но вне логова.
— Дней? — удивился Дикон. Они ведь только начали. — Я узнал то, что вам нужно. Убирайтесь и дайте мне закончить, потом расскажу.
— Дикон, скажи мне, что ты занимаешься этим не ради меня. — Увиденное сильно потрясло Алву, иначе он понял бы сам.
— Что вы выдумали!.. — Дикон оттолкнулся от него, оперся на колено, выпрямился.
Страж ждал, растерянный и опечаленный.
— Уходите, — сказал Дикон Алве. — Большая кошка проводит вас обратно.
Алва пялился на Дикона, и этот взгляд не был невинным, да и ошарашенным постепенно переставал быть. Алва видел перед собой красивого молодого мужчину, не живого и не мёртвого, обнажённого и явно склонного к разврату.
— Если не хотите присоединиться к нам, — бросил Дикон. Он знал, что не откажет Алве, если тот предложит, и знал, что потом пожалеет об этом.
Слова хлестнули Алву, заставили вскочить на ноги.
Дикон убрал фиолетовую стену, подошёл к стражу, позвал его, вручил себя объятиям ветвей. Алва продолжал смотреть, оскорблённый и сбитый с толку.
— Мне хорошо, — сказал Дикон больше для него, чем для стража.
Алве стало мерзко, и он наконец убрался.
— Продолжай, — выдохнул Дикон, подставляя лицо нежным прикосновениям листочков.
Страж ещё тревожился — он знал, что делит Дикона с другими тварями, но ревновал к смертному, пробравшемуся в их мир.
— Не волнуйся, — сказал Дикон. — Он уйдёт.
Страж возразил — раз Алва не умер, он ещё мог прийти сюда снова. Страж хотел, чтобы Алва исчез навсегда.
— Не надо, — попросил Дикон. — Вернувшись в мир живых, он откажется от своего посмертия. Я могу поделиться с ним своим — и это сделает его одним из нас.
Такой вариант устроил стража, и он продолжил своё занятие.
Впустив в себя извивающиеся гибкие корни, Дикон прикрыл глаза и улыбнулся. Тонкие ветви продолжали танцевать вдоль его тела, щекоча и лаская кожу листочками; толстые тёрлись, не пытаясь обвивать, дразнили удовольствие шершавой корой.
Ветвистый страж наслаждался, позабыв обо всём, и не заметил потайного ревнивого внимания. Дикона же взгляд Рокэ только распалил ещё больше. Хозяин этого места знал все чувства гостя — возбуждение, которое Алва считал противоестественным, тревогу, что Дикону на самом деле плохо, любопытство — каково отдаваться твари по собственному желанию. Воспоминание о предложении присоединиться не уходило из мыслей Алвы. Будь Дикон с какой-нибудь менее жуткой тварью, он бы наверняка решился, но ветвистый страж внушал Алве отвращение, даже когда стало ясно, что бояться нечего.
Подслушивая мысли Алвы, Дикон приласкал себя и погрузился в долгое, иссушающее душу наслаждение. Обнимавшие его отростки содрогнулись, несколько фиолетовых листков упало на мох, скользнув по коже — ветвистый страж учился человеческой похоти, от которой его повелитель ещё не отвык.
Алва не стал скрываться — ждал у края логова, сидя на тёмном камне.
— Понравилось наблюдать? — нагло спросил Дикон, наобнимавшись на прощание со стражем и заверив его в своём неминуемом возвращении.
— В каком-то смысле. — Алва поднялся на ноги. — Вообразить себе не мог, что потомок Святого Алана дойдёт до подобных развлечений.
Дикон почти с сожалением прикрыл тело одеждой — он рад был бы спровоцировать Алву или просто доказать ему, что твари не опасны.
— Я умер, — напомнил он, возносясь на камень. Обычно он не летал, но сейчас хотел впечатлить Алву. — Вечное не заботится о стыде и показном достоинстве.
— А о чём заботится? — Алва хотел оскорбить его, но недостаточно ориентировался в ситуации, чтобы придумать подходящую гнусность.
— О любви и развлечениях, — ответил Дикон. — Больше здесь ничего нет.
— Вы — вы!.. — превратили любовь в развлечение? — удивился Алва. Он в самом деле не ожидал от Дикона ничего подобного.
— Вы всё перепутали, — сказал Дикон. — Я развлекаюсь, выражая свою любовь к друзьям и принимая их… чувства.
Алва промолчал — ему стало обидно оттого, что Дикон его не любит. Можно было остановиться, поймать его, обнять, сказать — что угодно. И как потом выгонять к живым?..
Большая кошка, дремавшая за чёрным валуном, поднялась на ноги. Дикон подошёл, чтобы погладить её. Присел, пряча лицо в пушистый мех. Алва отвёл взгляд. Любовь — не удовлетворение низменных желаний, а настоящее тёплое чувство — смущала его. Он понял, что подсматривал за Диконом, когда тот не просто развратничал, а проводил время с дорогим другом, и смутился ещё больше. Следить за его чувствами было интересно.
— Узнал что-нибудь? — спросила большая кошка. Она заметила удовольствие Дикона и могла предложить ему продолжение, но не при Алве. Не потому, что тот был слишком плох или слишком жив, а потому, что он не любил Дикона так, как его любили твари.
— В мире живых где-то есть ройя, — сказал Дикон вслух, чтобы Алва тоже слышал. — Чтобы выгнать отсюда живого, нужна ройя и чтобы его любили другие живые.
— Значит, рано или поздно я вернусь? — Алва всё понял, но не мог сразу в это поверить. Первая встреча с тварями произвела на него слишком угнетающее впечатление, а за надежду он цепляться не спешил.
— Нужно только найти алую звезду. Вы не знаете, где может быть ройя?
— В Барсовых Вратах. — Алва остановился и повернулся к Дикону. — Вы восстановили и их?
— Отправимся туда, — решил Дикон.
Сначала надо было забрать из логова совы глазастых малышей. Алве было не по себе, но когда двое подошли, чтобы обнюхать его, присел и протянул открытую ладонь. Любой другой заорал бы от ужаса, если бы изначальная тварь, родственная жутким стражам, захотела вспрыгнуть ему на плечо и усесться там, но не Рокэ Алва. Он вздрогнул, но мгновенно справился с собой и усмехнулся, равно забавляясь своим страхом и любопытством глазастой твари. Нос тыкался в ухо, щекотал короткими жёсткими усами и подобием дыхания.
— Осторожнее, Рокэ, — улыбнулся Дикон, — любимое развлечение этих приятелей — облепить кого-нибудь с ног до головы, пихаться из-за места и царапаться, цепляясь.
— Благодарю за предупреждение, но оно, кажется, уже запоздало.
Второй малыш тоже захотел на плечи, повис на запашной куртке Алвы, задней лапой оперся на узел кушака.
— Посадите его за пазуху, если не боитесь, — подсказал Дикон. С двумя приятелями можно было справиться без труда, но в этот раз их было восемь. Ему досталось шесть, и они егозили, пытаясь влезть на Дикона и спихнуть друг друга.
— Никогда не думал, что у тебя столько терпения, — сказал Алва, устраивая под курткой лохматого приятеля. Коготок проехался по руке, царапина вспухла кровавым бисером.
— Они же просто играют, — пожал плечами Дикон. Выпустил из ладони лепесток лилового тумана, и он накрыл царапину, словно повязка, прилепился к коже.
— Я правильно понимаю, что вечные — если твои друзья предпочитают это название — не нуждаются в сне?
— Всё не так плохо, — улыбнулся Дикон, и они пошли дальше. — Этих я научил, и им понравилось. И насчёт вечных вы ошибаетесь. Нам безразличны обозначения, потому что мы знаем суть и чувство.
Алва промолчал.

Шаги поедали расстояние со скоростью, невозможной в мире живых. Дикон не вращал пространство, оно само двигалось и проминалось так, чтобы ему было удобно. Приятели заинтересовались высокой травой и спустились с людей на землю. Увлекшись игрой с большой кошкой, они то убегали далеко вперёд, то отставали, но не больше, чем на сотню-другую бье.
— Когда вы вернётесь, — сказал Дикон Алве, чтобы не тонуть в воспоминаниях, — то лишитесь посмертия.
— Что это значит? — спросил Алва.
— Когда вы умрёте снова, будет как с выходцем. Насовсем.
— Я никогда не рассчитывал на продолжение. — Алва задумался над тем, может ли вернуться Дикон, и вспомнил, что тот знает его мысли. — Ты можешь пойти со мной?
— Я не хочу. Значит, не могу. Если бы хотел, то, наверное, вы могли бы призвать меня среди других тварей, но зачем вам твари среди живых?..
— Да уж, мне достаточно самого себя, — сказал Алва. Это было не совсем шуткой: он понимал, что уже перестал быть в полном смысле человеком. Исцелившая его лиловая сила Дикона изменила тело и коснулась души. — Спасибо, — сказал Алва раньше, чем Дикон дослушал его мысль. — Я думал, что никогда не оправлюсь после встречи со стражами. Превыше твоей воли здесь нет ничего, значит, это ты помог мне.
Дикон поморщился, а Алва вспомнил — но не свой плен, а ласковые объятия ветвей, в которых нежился Дикон. Неужели воля поглощённого вечностью могла защитить и от воспоминаний?..
Впереди показались горы.
— Будем карабкаться? — лениво поинтересовался Алва.
Дикон позвал крылатых тварей, похожих на геральдических грифонов. Герцог Алва, Первый маршал Талига, его же регент, жестокий и циничный человек, застыл, увидев гигантские крылья, ошеломлённый и восторженный, словно ребёнок.
— Будьте очень учтивы, — предупредил Дикон. — Если сбросят меня, я не убьюсь, а вам ничего не обещаю.
Алва подумал, не спрыгнуть ли специально, но быстро отбросил эту идею. Он слишком хотел пережить полёт.
— Ни за что не хватайтесь, — сказал Дикон, когда твари, подобные грифонам, спланировали на заросшую фиолетовой травой равнину. — Просто лягте и не дёргайтесь.
— Я же тогда ничего не увижу! — Алва сам рассмеялся над своим возмущением.
— Об этом я не думал, — пожал плечами Дикон. — Если придётся долго ждать возможности вас выгнать, придумаю что-нибудь.
Он мог придать самому себе облик летающего дракона, но догадывался, что после такого преображения ему не захочется возвращаться в неловкое человеческое тело, хотя уже и не смертное.

Благодаря своей связи с тварями Дикон прекрасно знал, как с высоты выглядят и горы, и степь, и море, и не считал это знание особо ценным, а Алве надо было увидеть своими глазами. Он рисковал свалиться, но тварь, которая несла его, была терпелива и внимательна, поэтому до фиолетовой копии Барсовых Врат они добрались без приключений.
Сам полёт тоже стал для Алвы восхитительным приключением. Он даже не пытался скрыть свой восторг. Взглянув на бывшего эра после приземления, Дикон увидел в синих глазах тень разочарования — "как, уже всё?.."
— Если хотите, — сказал он, попрощавшись с тварями, подобными грифонам, — я могу разделить с вами своё посмертие. — Алва молчал, и Дикон пояснил: — Оно бесконечно. Вы не обижены живыми, поэтому никогда не стали бы одним из нас… А своего у вас больше нет.
— С чего вдруг такая щедрость? — Алва выглядел настороженным, но в его душе ещё грохотало литаврами небесное счастье.
Алва ждал расчётливого взвешенного ответа, и Дикон не сразу нашёлся с таким:
— Вы многое знаете, а я не откажусь от собеседника.
— Вы не можете затащить сюда кого-то другого? — Алва привычно заломил бровь.
— Нет… или он быстро всё забудет.
— В каком смысле? — спросил Алва.
— Многие твари когда-то были людьми, обиженными судьбой. Они попали сюда и хотели забыть свою прежнюю жизнь, поэтому отказывались от воспоминаний, от прежнего облика. От всего, что их ранило.
— А тебя не ранит?
— Я потерял всё раньше, чем умер, — сказал Дикон. — К тому же, твари любят меня таким, какой я есть, я не хочу об этом забывать и постараюсь оставаться собой как можно дольше.
Алва молчал, и Дикон не подслушивал его беспокойные мысли.
— Ты предлагаешь бессмертие убийце своего отца, — сказал Алва в конце концов. Ему хотелось согласиться, но он считал это желание недостойным.
— Я знаю, что вы не боитесь смерти, — напомнил Дикон. — То, что я предлагаю — не бессмертие. Это не жизнь, Рокэ, а долгое существование здесь. — Он широким жестом обвёл фиолетовую крепость. — Здесь есть, чем развлечься, а двоим людям, наверное, будет ещё интереснее. Но в вечности нет движения, нет развития. Вам надоест.
— Спасибо, Дикон. — Алва опустил взгляд. — Я не могу отказаться.
— Если вам станет плохо, я смогу дать вам небытие, — сказал Дикон.
— Убить, — поправил Алва. Он оставался живым и мыслил соответственно. — Это будет очень правильно, знаешь ли. — Он развеселился, и Дикон изобразил ответную улыбку, а потом повернулся к воротам, чтобы распахнуть их.
Большая кошка и глазастые малыши поднимались самостоятельно, но они не знали ни усталости, ни неудобств и не слишком отстали. Малыши хотели поскорее воссоединиться с Диконом и как следует изучить попавшего к ним живого.
Живой хотел есть, пить и отдыхать, и Дикон устроил всё это. Его друзья присоединились к трапезе, и Алва с любопытством смотрел, как изначальные твари, сверкая жуткими аметистовыми глазами, грызут печенье или разжёвывают кусочки мяса.
Дикон забавлялся, наблюдая за ними. Он тоже перекусил, чтобы вспомнить, каково это.

Алва отправился отдыхать — Дикон обставил для него апартаменты, не уступавшие столичным, не забыв и про гитару.
Сам Дикон поднялся на самую высокую крышу. Глазастые малыши резвились во дворе, а большая кошка пришла к нему, и они стали вместе искать алую звезду.
На небе её не было — это над настоящей Талигойей сейчас мчался Конь с красным глазом-Каррахом, в мире Дикона были другие звёзды.
— Она может быть и не на небе, — подсказала большая кошка.
Дикон согласился. Надо было осмотреть крепость.
— Живой утомил твои мысли. — Большая кошка потёрлась о него своим меховым лицом, усы задели ухо. — Отдохни, потом поищете вместе.
— Его ждут, — вяло возразил Дикон. — Наверняка очень расстроились. — Из глаз потекли лиловые слёзы обиды — он знал, что его смерть никого не тронула.
Большая кошка села совсем близко, чтобы он мог уткнуться в неё лицом. Дикон так и сделал, оплакивая самого себя, потому что больше его некому было оплакать.
— Ты твёрдо решил отпустить его? — Большой кошке не нравился Алва, но она понимала, что Дикону будет с ним интересно.
— Да. — Дикон отстранился, слёзы продолжали течь по лицу. Он вытирал их или собирал языком из углов рта.
Если Алва вернётся к нему после смерти, это будет правильно. Дикон потерял спутника в Лабиринте, Алва потерял посмертие, они могли помочь друг другу.
Дикон спустился к комнатам Алвы и в соседних устроил всё необходимое для себя и своих друзей.

Алве снился кошмар, и Дикон придавил его страх своей волей. Наяву Алва безупречно владел собой и встречал всё, что могло его напугать, лицом к лицу. Во сне он был так же уязвим, как все остальные люди.
— Если пойдёшь к нему, он обрадуется, — подсказала большая кошка. — Ему одиноко, а ты его уже спас.
— Кэналлийский Ворон кичится своим одиночеством. — Дикон поморщился. — И меньше, чем оруженосец, ему нужен только духовник.
— Ты всё ещё обижен на него?
— Не знаю. Глупо предлагать помощь гордому — это унизит его, а он унизит предложившего отказом.
— Живые всегда всё усложняют.
Большая кошка свернулась у тёплой стены. Дикон сделал спальню в виде логова, чтобы разместить всех своих спутников. Стоило ему улечься, как прискакали глазастые малыши. Расшалившись, они размножились до шестнадцати и кучей попадали на него, на большую кошку и на пол. Стало очень уютно, но чересчур щекотно. Дикон немного отстранился от подруги и прикрыл голову рукой, чтобы ворочавшиеся твари не совали хвосты ему в лицо.

— Ричард? — позвал Алва.
— Да. — Дикон сел, сонный и растрёпанный, окружённый пушистыми тварями. Алва счёл зрелище не лишённым определённого обаяния. — Вы проголодались и неспособны приготовить себе завтрак? — Дикон демонстративно зевнул, чтобы отвлечься от тягучего утреннего интереса Алвы. Не мог же тот в самом деле захотеть. Или мог?..
— Наоборот, я сварил шадди. Присоединишься?
Дикон заколебался, но глазастые малыши, учуяв незнакомый запах, рванули к источнику, едва не сбив с ног Алву, который проводил их недоумённым взглядом.
— Конец вашему шадди, — хмыкнул Дикон, поднимаясь.
На нём была только рубашка, и внимательный колючий взгляд Алвы проехался по обнажённым ногам. "Что вам нужно?" — чуть не спросил Дикон. Вряд ли Алве и впрямь было что-то нужно — иначе они оба уже знали бы об этом.
Шадди был правильно-горьким. Сваренный руками смертного из придуманных Диконом вечных зёрен, он отражал собой грань бытия и небытия, и любопытные малыши вставали передними лапами на бёдра людям, жадно вдыхали запах, фыркали и отскакивали.
— Им весело, — сказал Дикон для Алвы. — Шадди принадлежит обоим мирам, они с таким раньше не сталкивались.
— Их тянет к живому? — осведомился Алва. Он хотел узнать, тянет ли тварей к нему.
— Да, Рокэ. — Дикон поймал его взгляд своим и с удивлением понял, что Алве не по себе от его лиловых глаз. — Нас тянет к вам.
Несколько мелких эмоций пробежало по душе Алвы — словно песчинки скатились по склону горы. Дикон успел заметить неуверенность, любопытство, тень похоти.
— Я вам не противен? — спросил Дикон.
Алва не ответил, потому что не знал ответа — и потому, что сомневался в самом себе. Это было неправильно, но Дикон не знал, как объяснить бывшему эру, что тот по-прежнему прекрасен и отважен, что произошедшее нанесёт ему урон, только если он сам согласится принять этот урон.
— Мы должны найти алую звезду, — сказал Дикон. — Она позовёт вас, и вы сможете вернуться.
Алва рассеянно кивнул, всё больше погружаясь в серое настроение, состоявшее из неизвестности и чувства бессилия. Дикон хорошо помнил его из смертной жизни.
— Не надо, — попросил он. — Вы ведь сделали, что хотели, — остановили армию Скал.
Алва покосился на малышей, они тут же повернулись, чтобы вытаращиться на него всеми своими глазами. Милое зрелище, которое с непривычки могло показаться жутковатым.
— При них можно разговаривать? — спросил он.
Малыши, конечно, были уверены, что при них можно заниматься чем угодно, и выразили готовность поучаствовать в разговоре, обкрутившись вокруг ног Алвы.
— Не надо, — сказал им Дикон. — Мы хотим побыть вдвоём.
Они уже знали, что такое "вдвоём" или "наедине", но заколебались — действительно ли стоит оставлять своего с живым?..
— Идите, — прибавил Дикон.
С пониманием необходимости чего бы то ни было у тварей было хуже — любая могла спросить "зачем?". Зачем оставаться в одиночестве, если можно свалиться тёплой пушистой кучей?.. Зачем ходить пешком, если можно пронизать пространство или повернуть его вокруг себя?.. Зачем отказывать себе в чём-либо и скрывать что-то от близких?.. Близкими малыши считали всех, кроме, пожалуй, суровых стражей границы.
Они ушли, выполняя просьбу того, кого любили.

— Наверное, так действует обстановка. — Алва огляделся.
Они сидели в комнате, похожей на буфетную, которую Дикон видел в особняке на улице Мимоз, когда занял его. Она, конечно, была такой же лилово-фиолетовой, как и всё здесь.
— Я ничего не могу сделать с цветами, — сказал Дикон. Алву угнетала не обстановка, даже не общество Дикона. Он грыз сам себя за то, что нельзя было исправить, только забыть. — А вы ничего не можете сделать с произошедшим.
— Вы уже предлагали мне забвение. Очень любезно. — Алва прятал подавленность и растерянность за привычными колкостями.
— Когда он вернётся к живым, то всё забудет, — услышал Дикон большую кошку. — Даже если будет помнить здесь.
— Это хорошо, — рассудил Дикон. Вслух он сказал: — Вы хотели поговорить наедине.
— Ты мне не противен. — Алва смотрел в сторону, говоря это, но потом резко вскинул взгляд на Дикона — острый, способный ранить. — Я редко отказываюсь от плотских удовольствий, но можно ли здесь говорить о плоти?
— Можно. — Дикон прикусил губу. Поставил шадди, провёл пальцами по предплечью. — Здесь есть совсем призрачные — сложно описать — образы, фантазии. Не имеющие личностей, чистый обман. — Он помолчал и невпопад добавил: — Вы по-прежнему прекрасны и отважны, вы живы и вернётесь к живым. Вы потеряли только посмертие и, наверное, сколько-то времени.
— Здесь время идёт по-другому.
— Да. — Теперь Дикон опустил взгляд. — Я постараюсь вас не задерживать.
Ему хотелось, чтобы Алва задержался по своей воле. И Алва это понял.
Он поднялся из кресла, подошёл к Дикону и растрепал ему волосы.
— Ты выглядишь как закатная тварь, но на самом деле всё ещё ты.
— Хорошо, что вы поняли. — Дикон вскинул голову.
— Раз ты собираешься выгнать меня как можно скорее — и нет, я не возражаю, — Изящные пальцы, пахнущие шадди, очертили скулу Дикона, задержались на щеке, — значит, у нас мало времени?
Похоть, острая и стыдная, жаркая, текучая, вспыхнула в Диконе.
— Вы живой, — напомнил он, сглотнув. — Я не хочу вам навредить.
— Ты меня уже вылечил, — улыбнулся Алва. — Но мне польстит, если ты будешь осторожен.
— А если не буду?.. — Дикон встал и порывисто обнял его, стараясь не сжимать слишком сильно.
— Это докажет, что разница между тобой и стражами не так уж велика. — Алве пришлось немного откинуть голову, чтобы смотреть на него, но надменности в синем взгляде не убавилось.
— Не морочьте меня, — попросил Дикон. — Если вы хотите — вы хотите. Если нет — скажите, и я ничего не сделаю.
— Разве тебе не известны мои мысли? — знакомо поднял бровь Алва.
Думал он о том, что мёртвый Окделл неожиданно оказался лучше живого, и том, что рискует, связываясь с лиловоглазой тварью.
Дикон поцеловал его. Он хотел начать с лёгкого, едва ощутимого прикосновения, но Алва захватил его губы своими, просунул язык в рот. Горький живой вкус, запах шадди, близость живого тела едва не свели Дикона с ума.
— Рокэ, осторожнее, — взмолился он, отстраняясь. — Я не хочу тебе навредить!
— Как своевременно мы переходим на "ты", — усмехнулся Алва. Он казался злым, но на самом деле был напряжён и возбуждён. — Может, и до спальни доберёмся?..
— Разрешишь тебя отнести?
— Нет. И я не хочу, чтобы нам мешали.
Дикон шевельнул плечом.
Когда они вошли в спальню, устроенную для Алвы, Дикон сделал так, чтобы никто не мог проникнуть к ним или отвлечь. Солнце замерло в выцветшем от радости сиреневом небе.

Рокэ не хотел испугаться, оборвать приключение, отказаться от немыслимого для смертного извращённого удовольствия. Дикон боялся причинить боль или вред, боялся испугать. Только сейчас он почувствовал, что стал по-настоящему силён. Не просто могущественен — он мог пальцами сломать человеку руку или ногу.
Он отпустил одежду, как отпускают ненужную мысль, и Рокэ рассмеялся:
— Удобно.
Перед Диконом было хрупкое человеческое тело. Уже заражённое лиловое магией, оно не могло погибнуть в мире, пропитанном ею, но ещё могло чувствовать боль и удовольствие. Облизывая удивительно мягкую кожу на шее, зацеловывая выступающие ключицы, щекоча языком затвердевшие соски, можно было сойти с ума, забыв обо всём. Но Дикон должен был помнить — и помнил, что нельзя слишком сильно стискивать узкие бёдра, нельзя толкать Рокэ слишком резко.
Рокэ пока не делал ничего, позволяя Дикону ласкать себя, только поглаживал тёплыми живыми ладонями плечи. У Дикона темнело перед глазами от одного ощущения.
— Ляг, — попросил он, мысленно клянясь себе быть осторожным.
— Решил взять на себя мужское дело? — насмешливо спросил Рокэ, не торопясь выполнить просьбу.
— Я ничего не решил. — Дикон чувствовал себя хмельным. С тварями или в похотливом гроте он мыслил намного яснее, намного лучше всё контролировал. — Я хочу доставить удовольствие.
Рокэ глядел на него и думал о чём-то одновременно возбуждающем и мерзком. Может быть, о том, что увидел в логове стража.
— Ты прекрасен, — сказал вдруг Рокэ.
Дикон моргнул от удивления.
Хищные пальцы зарылись в волосы, губы жадно задели щёку:
— С лиловыми глазами, с тёмно-фиолетовой гривой, с застывшим в вечности лицом. Ты не человек и не тварь, и мне нравится.
"Ты сам-то в это веришь?" — хмуро подумал Дикон.
— Мне не по себе от мысли о том, что ты можешь со мной сделать, но это мне нравится тоже.
— То, что произошло, не было моей местью, — прошептал Дикон. — Я не ненавижу вас.
— Покажи, что ты чувствуешь. — Рокэ начал понимать правила, по которым существовал мир тварей, и догадывался, что Дикон сознательно не навязывает ему любовь.
Отбросив покрывало, Рокэ раскинулся на простынях, прекрасный и наглый: стройное сильное тело, бледная кожа, казавшаяся розовой в лиловом свете. Он выглядел именно так, как положено потомку богов.
Дикон присел на край кровати, склонился над точёным бедром, потрогал губами кожу, покрытую мелкими тёмными волосками. Рокэ шумно вздохнул, поёрзал, показывая, что хочет большего — прямо сейчас. Похоть жгла его тело, и он наслаждался тем, что может её чувствовать, а Дикону нужно было сдерживаться — мучительная, сладостная несправедливость.
Он целовал бёдра и низ живота — нервного, напрягающегося, непристойно живого, задевал лицом стоящий член и прислушивался к чужому желанию.
— Сделай что-нибудь, — потребовал Рокэ, взяв его за волосы и заставив приподнять голову. — Или я сам сделаю.
— Знаете, я ведь на самом деле никогда не занимался любовью с мужчиной, — признался Дикон. Он много раз наслаждался в гроте и с тварями, но никто из них не являлся ни мужчиной, ни женщиной. Они могли выбирать форму своего тела и мыслить о себе, как хотели.
Рокэ облизал губы, в блеснувших глазах отразился лиловый свет.
— Мне что же, учить тебя? — Его возбуждение стало сильнее, ярче. Он хотел Дикона — по-настоящему, такого, каким видел.
Пришлось отстраниться от его мыслей, чтобы не сойти с ума.
— Я знаю, что делать. — Дикон облизал губы, повторяя то, что сделал Рокэ, но не точь-в-точь, а потом наклонился и провёл языком по члену.
Он был живым, пах приятно и непристойно, выпустил каплю смазки из кончика. Дикон языком чувствовал биение живой крови под живой кожей. Тогда его коснулась неизбывная жажда тварей — они жрали людей не оттого, что были голодны, а потому, что хотели познать их, слиться с ними. "Так ведь намного приятнее", — думал Дикон, впуская головку в рот. Язык оказался прижат так, что им было не шевельнуть, оставалось только двигаться, лаская губами пульсирующий ствол. Рокэ тихо всхлипывал, непроизвольно — в этом Дикон не сомневался — пытался заставить его нагнуться пониже. Дикон нагнулся сам, головка вошла в горло. С непривычки можно было задохнуться, но ему не нужно было дышать.
Рокэ застонал в голос, позвал его по имени, а когда Дикон положил ладонь на внутреннюю сторону его бедра, раздвинул ноги — не сразу, будто не знал, понравится ли ему продолжение. Дикон не собирался делать ничего такого — только гладить и щекотать чувствительную кожу, продолжая ласкать член ртом.
— Не надо, — попросил Рокэ, судорожно вздыхая, — я не хочу так быстро.
Дикон неторопливо поднял голову, провёл языком по губам.
— А чего хочешь?
— Тебя. — Рокэ сам позвал его в свои мысли, показал, что хочет овладеть Диконом, увидеть его таким же вдохновенным, как в объятиях стража. Он даже сомневался, что у него получится.
— Да, — взволнованно выдохнул Дикон. — Хорошо.
Бросил изнемогающее от телесной жажды тело на кровать, поднял согнутые ноги. Рокэ не терял времени, сразу устроился между ними.
— Больно не будет? — спросил он.
— Нет. — Шальная улыбка дёрнула губы Дикона, на которых ещё оставался вкус живого. — Мне — нет.
Рокэ вошёл быстрым плавным движением, и Дикон издал короткий стон, запрокинув голову.
— Продолжай, — прошептал он, совершенно одурманенный ощущениями. — Продолжай, пожалуйста…
Рокэ двигался, а Дикон говорил — о том, как ему хорошо, как он хочет больше. Спрашивал, нравится ли Рокэ — ему нравилось. С тварями Дикон привык к полному обнажению своих желаний и мыслей и сейчас стремился к тому же. Рокэ был потрясён его откровенностью, но быстро понял все преимущества. Ему не нужно было угадывать удовольствие и неудовольствие любовника, который сам говорил обо всём, что чувствовал.
— Тебе хорошо? — заплетающимся языком спросил Дикон. Будь он смертным — уже вылил бы семя, но вечное тело и наслаждаться могло дольше.
— Да. Очень. — Рокэ резко втолкнул в него член, и Дикон понял, что сейчас всё закончится.
— Давай. — Он улыбнулся.
Рокэ втиснулся в него так, что стало жарко и почти больно. Дикона выгнуло дугой, он сжался, бессмертным телом выдаивая экстаз из живого, присваивая его, упиваясь им.
Через несколько мгновений они разделились. Рокэ тяжело дышал, чёрные пряди прилипли к вспотевшему лбу.
— Извини, — расслабленно сказал Дикон, — я тебя утомил.
— Не до смерти, — хрипло рассмеялся Рокэ.
Создав бокал с вином, Дикон подал ему, приподнявшись.
Рокэ жадно выпил, запрокинув голову, тёмная капля скользнула по подбородку — её просто необходимо было поймать губами.
— Потрясающе, — сказал Рокэ, выпуская из пальцев бокал, который тут же исчез. — Совершенно немыслимо.
Он казался помолодевшим и радостным. Неприязнь к себе, порождённая происшествием со стражами, развеялась — Рокэ Алва вернул себе утраченную долю самоуверенности.
— Спасибо, спасибо, Дикон. — Он поцеловал его жадно и нежно, и Дикон подставился под поцелуй, млея от удовольствия. — Ты помог мне забыть, не забывая, — прошептал Рокэ ему в ухо.
— Спасибо, что сказал, — так же тихо ответил Дикон.
— Ты беспокоился. — Рокэ Алву, Кэналлийского Ворона, жестокого воина и коварного интригана, бесконечно трогала забота бывшего оруженосца. Мёртвого.
— Вы здесь отчасти по моей вине.
— Только отчасти? — не удержался Рокэ. Он не насмехался — нёс в себе боль за ошибки Дикона и за то, что позволил их совершить.
— Я не знал, что вы Ракан, — сказал Дикон. — Валентин знал, что Альдо — нет. Мне никто ничего не сказал. Как Алану. Все считают Окделлов дураками. — Из глаз потекли лиловые слёзы.
Рокэ вздохнул, собрал их кончиками пальцев. Это было приятнее, чем вытирать самому.
— Ты устал, — сообразил Дикон. Он лёг, увлекая Рокэ за собой.
— Расскажи мне, — попросил тот, имея в виду Алана, Рамиро, Эрнани — и всех остальных, насколько хватит памяти тварей.
Дикон говорил долго. Создал вино, чтобы Рокэ мог его пить, и иногда прикладывался к своему бокалу. Он мог повторить любой вкус, который чувствовал при жизни, но сейчас думал только о "Чёрной крови".

Они пролежали так несколько часов — благодаря Рокэ Дикон чувствовал время. Ему захотелось оставить его при себе навсегда. О, он смог бы позаботиться о живом так, чтобы тот продолжал жить, и жить, и жить!..
Вероятно, что-то безумное мелькнуло на его лице, и Рокэ насторожился.
— Прости, — Дикон опустил взгляд, — я подумал, что могу позаботиться о тебе здесь.
— Ты хочешь, чтобы я остался?.. Не могу судить тебя за это. Но почему бы тебе не вернуться со мной?
— Я не хочу, — сказал Дикон. — Это у вас там будет жизнь, а здесь, если вы не найдёте способа улизнуть, — долгое посмертие. Меня ждут суд, позор и окончательная гибель.
— Я не позволю… — Рокэ осёкся.
Оба понимали, что Ричарду Окделлу нечего делать среди живых.
— У нас больше нет Повелителей Скал, — сказал Рокэ.
Дикон пожал плечами. Он мог бы сказать, что это больше его не касается.
— Ничего не могу с этим поделать. Скалы приняли на себя часть проклятия Ринальди и погибли, теперь вам придётся заменять меня… Можете попробовать назначить нового, но я не знаю, сработает ли. Такого никогда не было, и помнящие Абвениев тоже не знают.
Рокэ спрашивал о Четверых, о том, откуда взялись Раканы, о Создателе и Леворуком. Разговор вернулся к Ринальди, и выяснилось, что тот спас Рокэ когда-то.
— А я считал его Леворуким, — горько рассмеялся Рокэ, касаясь груди. Дикон, повинуясь его неосознанному желанию, украсил его Звёздами Кэналлоа. — Ричард, это пошло. — Теперь смех был нормальным. — Я же голый.
— Вы хотели найти свою цепь, — сказал Дикон. — Здесь часто так бывает.
— Значит, у тебя всегда есть всё, что ты хочешь?
— Да, — ответил Дикон. — Вещи здесь просто не имеют значения.
— Не для меня, — вздохнул Рокэ. — Твои приятели выпотрошили Штанцлера так же, как прочих мертвецов?
Дикон отрицательно качнул головой:
— Ему удалось ускользнуть. Я думаю, он не был вполне человеком, но нам он враждебен.
— Приятно слышать, — ухмыльнулся Рокэ. — Я голоден. — Необходимость сообщить об этом смутила его.
— Хорошо. — Дикон гибко поднялся, без раздумий создавая одежду для себя и для Рокэ, и придумал обед раньше, чем они вышли в небольшую столовую.
Глазастые малыши почуяли запах и примчались, чтобы познакомиться со вкусом.
Рокэ рискнул покормить одного из своих рук, чем вызвал счастливую истерику у всех остальных: еда, которой касался живой, стала для них особенной.
— Как мы будем искать твою алую звезду? — спросил Алва, когда с едой было покончено.
— Твою, — поправил Дикон. — На небе её нет.
— Если она моя, значит, она меня позовёт, — рассудил Рокэ.
"Что ты хочешь? — подумал Дикон. — Полёт? Путешествие? Любовь?"
Рокэ хотел помочь ему воссоздать Алвасете и наполнить библиотеки книгами, которые Дикон мог бы читать, пока его нет. И всё остальное тоже.

Рокэ задержался в лиловом мире примерно на три месяца: он уставал, чувствовал голод и жажду, и следить за временем было несложно. Он пах как живой человек, и Дикон сходил с ума от этого запаха, от прикосновений, от соития. Рокэ предпочитал иметь, а не отдаваться, Дикон не возражал. Ему вообще было всё равно, как именно заниматься любовью, и ему нравилось ощущение от живого семени внутри. Обманчивая связь с закончившейся жизнью, к которой он не хотел возвращаться, но которую не мог забыть.
В конце концов Рокэ понял, почему Дикон остаётся с тварями, но всё же не отказался от идеи призвать его в мир живых.
— Ты же не обязан принимать приглашение, — говорил он, и Дикон рассеянно кивал.
Они успели побывать во всех провинциях Талигойи — Рокэ упрямо говорил "Талига". Сообща им удалось создать книги, которые Дикон не читал при жизни. Ему служила вся сохранившаяся в тварях память, но зачастую он просто не знал, что искать.
Большая кошка простила Рокэ после книг и уже не уговаривала Дикона сделать с ним что-нибудь нехорошее. Она любила истории и Дикона, Дикон любил Рокэ.
Будь они в мире смертных, привязанность вряд ли стала бы такой сильной и яркой, но здесь, где не имело значение ничего, кроме любви и радости, обиды и тоски, она заполнила всю душу Дикона. Твари не ревновали — он не перестал их любить и не забыл, просто стал немного счастливее, на время.
Рокэ подружился с глазастыми малышами — то есть разрешил им дружить с собой. Никогда не слышавшие музыки или забывшие о ней, они стали наивернейшими поклонниками его упражнений с гитарой. Стоило Рокэ коснуться струн, они мгновенно появлялись, даже если мгновением раньше гонялись друг за другом во дворе, ложились на животы, подобрав лапы, и слушали, словно зачарованные. Иногда они плакали, и тогда Рокэ старался не смотреть на них. Он не любил слёз.
Дикон беспокоился из-за того, что не знал наверняка, удастся ли вернуть Рокэ к живым, но тот только смеялся и говорил, что звезда сама его найдёт, когда будет нужно.
— Ты всегда был слишком мрачным, — сказал Рокэ однажды.
Дикон пожал плечами:
— Скажите "спасибо", что я не рыдаю непрерывно.
— Это было бы невыносимо, — согласился Рокэ.

Он ничего не заметил, а Дикон почувствовал заранее. Стражи границ встревожились из-за приближения чужого и яркого.
— Уже скоро, — сказал Дикон Рокэ.
— Странно, что я ничего не слышу.
— Она далеко. Стражи беспокоятся.
Рокэ поморщился. Каким-то непостижимым для Дикона образом он отделался от страха, но с неприязнью ничего не делал. Дикон не настаивал — к обычным тварям, которые ничего не стерегли, Рокэ относился с любопытством, симпатией или даже восторгом.
— Мне нужно как-то подготовиться? — Рокэ подобрался, как зверь перед прыжком.
— Нет. — Готовиться надо было Дикону — к долгой разлуке, к ожиданию, которое могло стать мучительным. Ему нужно было отметить место, с которого Рокэ отправится к своей звезде, чтобы его душа, расставшись со смертным телом в мире живых, сразу очнулась там, не касаясь небытия — ведь посмертный путь в лабиринт был теперь закрыт.
— Грустишь? — Рокэ хотелось знать, что Дикон будет его ждать.
— Ещё нет.
— И правильно, не надо.
Они провели этот день в Барсовых Вратах — Дикон верил, что оттуда проще будет найти звезду.

Вечером Рокэ уже привычно устроился с гитарой у камина, глазастые малыши торжественно разлеглись по полу. Дикон сел рядом с Рокэ, чтобы можно было прижиматься щекой к твёрдому колену под просторной домашней одеждой. Улизнув от светской жизни и всех живых свидетелей, Рокэ превратился в дигадского шада, и его это, казалось, полностью устраивало. Он в самом деле привык к лиловому, к играм глазастых приятелей Дикона, к большой кошке и к тварям, подобным лошадям и грифонам.
— Мне будет вас не хватать, — сказал он после первой песни.
— Нас? — уточнил Дикон, пересаживая себе на колени одного из приятелей.
— Да. — Рокэ наклонился, чтобы осторожно погладить изящные двойные уши. — Вас всех. Спасибо, что не убил меня. — Он коротко рассмеялся. — И устроил такой отпуск.
— Рокэ. — Дикон уткнулся лбом ему в ногу и вздрогнул. По лицу текли лиловые слёзы вечности, и удержать их было нельзя.
— Ты всё равно уже плачешь, — сказал Рокэ и запел об уставшем болеть сердце.
Дикон чувствовал себя чёрным камнем.
Он успокоился, хотя мог плакать бесконечно, как любая тварь. Рокэ принял какое-то решение и сказал:
— Пойдём в спальню.
Дикон никогда не шёл без приглашения и рад был получить его. "В последний раз, — думал он с восторгом самоубийцы, ловящего последний вдох. — Когда Рокэ вернётся сюда, он уже не будет жив". Дикон прощался не только с ним — со своей связью с миром смертных.

Рокэ продолжал напряжённо размышлять, и Дикон остановился у двери:
— Ты о чём-то думаешь. Я точно не помешаю?
Он давно перестал походить на себя семнадцатилетнего, но сейчас мучился от неловкости, словно вчерашний унар, несчастный оруженосец ужасного Ворона.
— Я думал о том, как предложить тебе, — Рокэ улыбнулся, и вся его одежда исчезла, потому что он этого захотел, — себя.
Первым порывом Дикона было броситься к нему, схватить, повалить, подмять, впиться жадным ртом в чувствительное место на шее, вдохнуть пьянящий запах жизни. Дикон сумел сдержать себя. Он подошёл быстро, но не прыгнул, обнял, но не стиснул, коснулся губами и дыханием подставленной шеи.
— Ты осторожен. — Рокэ погладил его по спине, кожа под ладонями горела. Если бы он захотел в самом деле клеймить Дикона, тот не противился бы. — Мне нравится.
— Если я сделаю что-то не так…
— А ты можешь? — Рокэ откинул голову, чтобы Дикон увидел привычную насмешливую гримасу.
— Могу, — хрипло выдохнул Дикон.
Рокэ медленно улыбнулся. С безопасным любовником ему было бы скучно.
Он хотел приглушить лиловый свет, заливавший комнату, но Дикон был против — он должен был увидеть всё.
И Рокэ позволил ему.

Живое человеческое тело, чувствительное к боли и удовольствию, казалось опасно уязвимым. Если бы Дикон нуждался в воздухе, у него, наверное, закружилась бы голова, потому что дышал он едва-едва. Он ласкал Рокэ и одновременно пытался защитить его от своей мощи. Фиолетовый туман растекался по светлой коже, впитывался в неё.
— Что ты делаешь? — спросил Рокэ. Его возбуждение омрачала тревога — понравится ли?.. — и Дикон готов был остановиться в любой момент, хотя для этого требовалась вся выдержка вечного существа.
— Не знаю. — Дикон облизал губы. — Я… люблю вас всем своим существом. И телом, и тем, что во мне есть кроме него.
Рокэ длинно охнул и беззвучно ответил:
— Тогда люби.
Раскинувшись на кровати, он бесстыже подставлял себя торопливым несмелым ласкам, говорил "хорошо" или "вот так, ещё" и повернулся лицом вниз, когда Дикон захотел его повернуть.
Отверстие, повреждённое тварями и исцелённое Диконом, было тёмно-розовым и напоминало цветок вьюнка — живой и уязвимый. Пальцы вечной твари были для него слишком грубы, и Дикон наклонился, чтобы коснуться нежной кожи языком. Рокэ шумно вздохнул, пошевелился, показывая, что хочет принять другую позу. Дикон нехотя отстранился — он был уже на грани того очарованного состояния, когда плотская любовь сужает мир до одной комнаты, одной постели, когда не остаётся ничего, кроме телесной радости и страстного единения.
Рокэ поднялся на четвереньки, подтянул под себя несколько подушек и расслабленно улёгся на них, словно говоря: "Делай что хочешь, я весь твой".
Дикон с восторгом и почтением принял этот дар. Он целовал гладкую теперь спину, трогал языком выступившие позвонки, слушал биение сердца — единственного по-настоящему живого сердца в его мире.
Происходящее стало для Дикона актом любовного преклонения, а не вульгарного разврата, и Рокэ, наверное, чувствовал это. В его эмоциях можно было уловить ровное доверие, тёплое желание, готовое подождать и потерпеть, любопытство и бесценную нежность. Она появлялась и раньше, но не задерживалась надолго, а Дикон не искал её специально, чтобы не пристраститься.
Сейчас он был одурманен, но помнил об этом. Плыл в реке удовольствия, но не тонул. Он хотел увлечь за собой Рокэ.
Спустившись к пояснице, он положил руки на ягодицы, медленно повёл в стороны. Рокэ приподнялся, подставляя отверстие. Дикону пришлось зажмуриться на мгновение — он слишком сильно хотел, зрелище произвело на него слишком сильное впечатление. Мог ли живой хотеть в той же мере?.. Могло ли желание смертного пропитать не только тело и разум, но и душу, и подчинённую ей вечную силу?..
Дикон приник ртом к желанной плоти, которая легко раздвинулась под давлением языка. Удлинить его?.. Нет, Рокэ не понравится!..
Тот уже был взволнован — не знал, не передумает ли, когда будет уже поздно.
Дикону пришлось отвлечься от своего занятия, чтобы сказать:
— Ты можешь остановить меня в любой момент.
— Лучше просто не тяни время. — Волнение Рокэ горело в пожаре желания. — Я должен узнать, каково это.
Дикон наклонился над ним, прижался грудью к спине — и биение живого сердца словно оживило его, вечное, бившееся только потому, что он не успел от этого отвыкнуть. Собственный член казался ему слишком большим, а скользкого фиолетового дыма было недостаточно. Не масло и не жидкость, он не стекал вниз, обволакивая член Дикона и зад Рокэ.
Ткнувшись головкой в жаркое и мягкое, но всё равно невыносимо узкое, Дикон замер. Рокэ тяжело дышал, ему было неудобно, но приятно и любопытно. Дикон плавно повёл бёдра вперёд. Виски ломило от слепящего сладострастия, тело истекало лиловым дымком, который тут же уносился прочь — к гроту, чтобы присоединить похоть Дикона к похоти всех грешных душ, побывавших в лиловом мире.
Рокэ звучно охнул, когда член оказался в нём весь.
— Впечатляюще. — Плохо ему не было, это главное. — Продолжай.
Дикон двигался осторожно, стискивал зубы, чтобы не торопиться. Он почти лежал на Рокэ, а тот рассеянно поглаживал его напряжённые руки. Ему хотелось ещё, но он не подгонял Дикона, который медленно качал бёдрами, затягивая удовольствие до муки, а пытку сдержанностью — до сладостного долгого экстаза. Он сам не заметил, как добрался до развязки — лёгкой и быстрой.
— Неужели всё? — вздохнул Рокэ, приготовившись разочароваться.
Дикон двинул бёдрами — он мог поддерживать нужное состояние тела сколько угодно.
Рокэ ответил стоном, сжал запястье Дикона: "Ппомоги мне, я хочу закончить". Утолив первое желание, Дикон контролировал себя намного лучше. Он с удовольствием помог Рокэ и насладился чужим экстазом не меньше, чем своим.

Потом они лежали рядом, сдвинув подушки с середины кровати, и Дикон любовался Рокэ, пытаясь то ли насмотреться, то ли запомнить так, чтобы никогда не забыть.
— Хорошо, — сказал Рокэ. — Я наказан за своё распутство и сожалею, что должен тебя покинуть.
— Ты же никогда ни о чём не сожалеешь.
— Не раскаиваюсь, — поправил Рокэ. — Впрочем, это ещё может измениться. — Он зевнул.
— Спи. — Дикон приказал лиловому свету сделаться тусклым.
— Раскомандовался, — усмехнулся Рокэ.
Взял руку Дикона в свою и поднёс к губам, чтобы на мгновение прижаться ими к тыльной стороне ладони, такой твёрдой и грубой.
Пока Дикон соображал, что сказать, Рокэ закутался в одеяло и сразу же уснул.
Дикон остался, хотя Рокэ и не приглашал. Он дремал и слышал сквозь сон тихую пока песню алой звезды.
Утром Рокэ сказал:
— Нам надо в Надор.
Дикон кивнул. Ройя находилась в Барсовых Вратах, но Рокэ ушёл из мира живых в Надоре — ничего удивительного, что начинать возвращение ему нужно было именно там.
— Мы спешим? — уточнил Дикон.
— Не слишком. Она звенит, но пока далеко. Я должен… найти темноту и через темноту выйти к ней.
— Стражи пропустят вас. Вы пройдёте лабиринтом в обратную сторону.
Рокэ не ответил, говорить было не о чём.
Глазастые малыши чуяли тоску повелителя, пытались его утешить: "Мы, мы же остаёмся, мы всегда будем с тобой", — и от этого становилось только грустнее. Дикон попросил их побыть в Барсовых Вратах и пообещал скоро вернуться. Они ответили, что будут странствовать, но найдут его, когда он захочет их видеть. Они убежали сразу, большая кошка тоже куда-то пропала, позволяя Дикону попрощаться с Рокэ наедине.

Они дошли до Надора пешком — пронзили лиловое пространство. Рокэ не хотел ни полёта, ни других ярких впечатлений, он верил, что уносит в мир живых воспоминания о повелителе тварей, своём любвнике. Трудно было не сказать правды, но сказать было бы совсем невыносимо.
— Я должен сделать какое-нибудь место, чтобы вы могли вернуться. — Дикон верил, что это возможно, значит, это было возможно. Он не мог скрыть своей печали, и она струилась по лицу лиловыми слезами.
— Поляну в лесу, — попросил Рокэ.
Дикон нашёл подходящую. Под огромным валуном бил родник, дававший начало одному из многочисленных притоков Нада, трава вокруг была ярко-сиреневой, тёмно-фиолетовые кустики черники росли чуть поодаль, корабельные сосны стенами закрывали это место от всего остального мира.
— Нужно, чтобы было темно, — сказал Рокэ. Он старался не смотреть на Дикона, ему тоже было грустно, но предвкушение новых приключений и сражений уже закипало в его беспокойной душе. "Надеюсь, тебе не станет скучно здесь после всего", — подумал Дикон.
Он приказал солнцу скрыться, запретил звёздам светить, и в небе расцвела одна-единственная алая звезда.
— Прощай, — сказал Рокэ.
Дикон не мог ответить, слёзы душили его.
— Я вернусь, обещаю. — Рокэ поцеловал его и исчез.
Алая звезда пропала тоже, уведя его из лилового мира тварей.
Дикон медленно опустился на землю, подтянул колени к груди и разрыдался. Его слёзы не были обиженной тоской тварей — это было самое настоящее человеческое горе. Мёртвый, он оплакивал воскресающего, не зная, сможет ли дождаться его в вечности.

Из чащи вышла большая кошка, села рядом. Дикон всхлипнул, как ребёнок.
Когда он немного успокоился, она обратилась к нему:
— Когда придёт его час, он вернётся сюда. Будешь ждать здесь?
— Нет. — Дикон судорожно вздохнул, злая живая боль ещё не ушла из его души. — Это место принадлежит мне, и я окажусь здесь сразу же.
Кошка отёрла его лицо своим жёстким шершавым языком.
— Он точно ничего не вспомнит? — Дикон понимал, что если Рокэ позовёт его в мир живых, он не откажется.
— Отсюда — ничего. Из лабиринта или самой дыры — возможно. — Большая кошка толкнула Дикона лбом. — Маленькие ждут, и тебе нужно поговорить со всеми стражами.
— Боишься, что я обращусь в камень? — усмехнулся он, поднимаясь на ноги. — Нет. Я не хочу.
Он повернулся спиной к валуну, который был теперь ориентиром для души Рокэ Алвы. Вздохнул в последний раз и разрешил сердцу остановиться. Без Рокэ не было нужды ни в дыхании, ни в сердцебиении.
— Хочешь изменить свою форму? — поинтересовалась большая кошка.
— Нет, — ответил Дикон. — Ещё рано. Я дождусь.
Звёзды вернулись на небо. Повелитель тварей и большая кошка скрылись под тёмными фиолетовыми кронами.
Azazelium2021.11.16 11:30
Какой интересный проект, этот Небукер.
Споткнулся о то, что думал уже забыл.
Спасибо за историю, сюр тот ещё, но было увлекательно.
Polyn2021.11.22 06:56
Azazelium, рада, что понравилось, спасибо :-)
цитировать