Западные книги и фильмы 15К+;количество слов: 45000
автор: Polyn

Похмелье

саммари: Яд, разврат, страдания.
примечания: арт-иллюстрация "В полшаге" by Эрик Нейман, арт "Лежи и ничего не делай" by Джу, текстовый бонус "Какой-то черновик"; написано для команды fandom OE Izlom 2021
предупреждения: лавхейт, депривация сна, пытки, унижение, сексуальное и несексуальное насилие, смерть второстепенных персонажей, вещества, яд, телопредало, психические проблемы, нездоровые отношения, сквичные подробности, аморальное поведение, ООС, вольное обращение с матчастью
Часть первая, в которой у юноши не получается умереть, а эр упивается


– Поставь бокал!
Ричард пьёт залпом. Лицо Ворона плывёт, как будто вытягивается в длину. Ричард успевает схватить кувшин и опрокинуть его над раскрытым ртом, жадно глотает отраву, давясь и захлёбываясь. Но Ворон уже здесь, уже рядом, бьёт наотмашь, в ушах звенит, а кувшин летит через всю комнату, расплёскивая яд. Ворон ругается на кэналлийском, хватает Ричарда, который не может сопротивляться, беспомощного толкает к вбежавшему Хуану, что-то приказывает.
Ричарда начинает трясти, как в лихорадке, по коже бегают иголки то ли озноба, то ли жара. Так быстро?.. Ну ладно, всё правильно. Ему хотят разжать челюсти, засунуть что-то в рот. Ричард мотает головой, пытаясь избавиться от злых твёрдых пальцев.
– Не проглотишь, засунем в другое место, – свирепо шипит Хуан. Снова кэналлийская ругань. Откуда здесь столько народу?.. Ричард вырывается изо всех сил, кто-то падает, бранится, его бьют в висок – плохо бьют, даже в глазах не темнеет, на горле смыкаются грубые ладони. Вот и всё, теперь не вырваться. Он успевает от души кого-то пнуть, с удовольствием слышит возмущённый крик. Боль прорезает желудок и лёгкие, мышцы сводит длинной мучительной судорогой. А потом сознание оставляет Ричарда.

В себя он приходит от того, что его выворачивает в подставленный таз. Руки связаны за спиной, на ногах тоже верёвки – толком не дёрнуться. Под животом что-то твёрдое – то ли сундук, то ли низкий стол. На спине кто-то сидит – Хуан, наверное. Мерзавец!..
А нет, не он. Подходит, наклоняется, говорит в самое ухо:
– Соберано хочет, чтобы ты выжил.
Ричард предпочёл бы умереть, но когда судьба спрашивала его мнения?..
Кэналлийцы лечат его – по крайней мере, они это так называют.
Напоить жертву водой до тошноты и кормить рвотным камнем, пока не начнёт рвать желчью, и поить снова: какими-то отварами и подсоленной водой – это, по их словам, лечение.
Одежду срезали заранее – возможно, к лучшему, кожа горит от каждого прикосновения.
После двух доз рвотного камня в Ричарда заливают новое зелье, в котором можно угадать шадди, спиртное и что-то ещё – оно хуже противоядия, но теперь кэналлийцы не хотят, чтобы его вырвало.
– Это поможет, – бормочет Хуан почти сочувственно. – Соберано же помогло.

Ричард пытается не издавать звуков, не отвечает, даже когда спрашивают, в сознании ли он. Ричард хочет умереть молча.
– Не хочешь говорить – сам виноват, – произносит откуда-то взявшийся Алва, и Ричард понимает, что успел захмелеть. Алва приказывает что-то на кэналлийском и как будто уходит. Ричарду хочется так думать, потому что кэналлийцы подвергают его унизительной пытке.
Остатками разума он сознаёт, что это только продолжение "лечения", но гордость бьётся в агонии. Ричард рычит и брыкается, изо всех сил пытаясь не позволить засунуть себе в зад трубку клистира. Чтобы удержать ослабленного хмельным зельем "больного", требуется семь человек. Ричард мог бы собой гордиться, но кто-то накидывает ему на шею верёвочную петлю, он задыхается, в глазах темнеет. Он почти согласен на забытьё, но ему не позволяют лишиться чувств. Новая кэналлийская брань, новая встряска – и унизительное ощущение заливаемой внутрь воды.
– Это просто промывание, – вместо обращения Хуан ругается, – ничего такого.
Ричард прекращает сопротивляться, только окончательно убедившись, что это совершенно бесполезно.
– Теперь надо выпить. – Его переворачивают на спину, подносят к губам кружку. – Противоядие. Пейте, иначе придётся…
Ричарда мутит.
– Пожалуйста, Ричард, – произносит вдруг непонятно откуда взявшийся Алва. Ричард понимает, что бредит. Больно, в кишках бурлит залитая в них вода. Стыдно, Создатель, как же стыдно, он же сейчас!..
– Мне нужно. – От натужных попыток совладать с собственным телом и от стыда к лицу приливает кровь.
– Сначала выпей, – произносит едва различимая в темноте тень.
– Плохо дело, соберано, – бормочет Хуан почему-то на талиг.
– Пей! – орёт Алва.
Ричард пьёт. В мозгах немного проясняется.

Ему позволяют облегчиться по-человечески, но моют уже как совсем беспомощного. С телом и впрямь что-то не в порядке: лёгкие словно склеиваются, приходится заставлять себя дышать, чувствительность то пропадает, то возвращается с такой силой, что Ричарду кажется, будто с него содрали всю кожу. Про жар и озноб и говорить нечего.
Хуан ругается, снова поит Ричарда горькой смесью, от которой кружится голова, но как будто становится легче дышать.
– Потерпите ещё раз, дор Рикардо, – пробует он просить, а не приказывать. – Соберано скоро вернётся.
Значит, Алвы нет… Затуманенный взгляд мечется по комнате, освещённой только четырьмя факелами: голые каменные стены, что-то вроде канала с проточной водой – выходит, пыточная рядом с купальней; замершие в напряжённом ожидании тёмные фигуры. Жаль, не сосчитать.
– Пусть выйдут… лишние, – с омерзением произносит Ричард.
Сил сопротивляться нет, умереть ему не дадут, остаётся только перешагнуть через унижение как через неизбежное.
Хуан остаётся.
– Я бы вас убил, – говорит он равнодушно. – Но соберано нужно, чтобы вы жили, поэтому вы будете жить.
– Убей, – предлагает Ричард, жмурясь от невыносимого, запредельного стыда. Каким жалким и уязвимым может быть человеческое тело!.. Как легко им управлять!.. И, Чужой, почему здесь так жарко, ведь только что было холодно?.. – Соврёшь, что я отобрал кинжал. Или ударился головой… Это ведь несложно. – Он и сам знает, как просто прикончить человека. Алва научил.
– Нельзя, – отвечает Хуан. – Я отвернусь, но лучше не пытайтесь ничего сделать.
Да что Ричард может сделать, когда в кишках бурлит, требуя выхода, разбавленное водой зелье?!
Облегчаясь над ведром, он снова закрывает глаза. Хуан не видит, но вонь и омерзительные звуки сообщают о происходящем достаточно.
Если бы не касера – или что Алва подмешал в противоядие, – Ричард бы не выдержал, заплакал бы от позора.
Силы резко оставляют его, он начинает заваливаться назад, ужас окатывает душу ледяной волной, заставляет качнуться вперёд.
Хуан подхватывает его, не даёт упасть, снова моет, бормоча на кэналлийском то ли заговоры, то ли проклятия. Ричард различает слова "Создатель", "Леворукий", "четыре" и "кошки", но не представляет, о чём к ним взывает Хуан.

Ричард надеется, что его оставят в покое хотя бы ненадолго. Разрешат поспать. Он кажется самому себе выпотрошенной рыбой с пустым промытым нутром и слипшимися лёгкими.
Возвращаются другие кэналлийцы, зачем-то окатывают его водой, поят – да сколько можно?! – всё той же водой, ждут, постоянно проверяя, не заснул ли он.
– Нельзя спать, дор Рикардо, – говорит кто-то. Не Хуан. Ричард не может узнать голос. – Совсем нельзя. Проснётесь калекой или сумасшедшим. Или не проснётесь вообще.
Ричарда передёргивает. Можно ли остаться собой после подобного издевательства?..
Тормошат, поят шадди со спиртным, пока не начинает мутить. Ричард уже не соображает, сколько здесь людей: только что был один Хуан, а теперь трое и Хуана среди них нет, потом двое, потом снова один. Ричард не знает, сколько времени это продолжается. Его постоянно окатывают водой или обтирают влажным полотенцем, заставляют вставать или садиться, водят туда-сюда – он едва переставляет ноги. Иногда ему больно, но он сдерживается и не кричит. Иногда почти хорошо, но как только он пытается закрыть глаза, его начинают трясти, бьют по щекам и опять-таки обливают холодной водой. Сколько можно?.. Но сил нет даже на возмущение.

Приходит Алва, живой и здоровый. Как будто дурацкая затея с отравлением могла закончиться его смертью.
Ричард стоит. Ноги привязаны к кольцам в полу, связанные руки вытянуты к потолку. Верёвка крепится к чему-то, что он не может увидеть в неверном свете факелов.
– Как вы себя чувствуете, юноша?..
Ричард молчит.
Алва оказывается совсем рядом, обнимает – и Ричарда начинает колотить.
– Очень хорошо. Озноб, лихорадка и жар?
У Ричарда стучат зубы, щёки обжигает стыдный румянец, а от близости чужого тела – Святой Алан, почему именно этого?! – в паху начинает разгораться желание. Узкая сильная ладонь ложится на наливающийся кровью член, гладит.
– Прелестно, – мурлычет Алва, словно он в самом деле чему-то рад. – Противоядие действует, но яд вас ещё не покинул. – Дыхание обжигает ухо и скулу. Ударить бы его затылком, но всё тело, кроме члена, будто неживое. Шея тоже. Ричард пытается собраться, подтянуться на руках. – Не надо, – беспощадно и ласково предупреждает Алва. – Сейчас ты ничего не сможешь.
Глухое рычание вырывается из горла Ричарда, а бёдра дёргаются в инстинктивной погоне за удовольствием.
– Вот именно, – сухо говорит Алва. – Мы с вами выпили одно и то же зелье и сейчас оба ядовиты для кого бы то ни было – кроме нас самих. Вам проще, ваш выбор действий крайне ограничен.
– Проще?! – не выдерживает Ричард.
– Проще, – подтверждает Алва. – Я должен решить, пользоваться вашим состоянием или нет, что вам говорить, о чём умолчать. Вы выбираете между откровенностью и молчанием – враньё я распознаю – и между удовольствием и пыткой.
– С вами нет разницы, – злобно цедит Ричард. Кожа подводит его, больше не защищает саднящее мясо и обнажённые нервы от жадных болезненных прикосновений Ворона, который и не думает прекращать унизительную ласку.
– Вы уверены? – Он отстраняется, и Ричард, не сдержавшись, всхлипывает от боли в потяжелевшей мошонке. Невыносимое ноющее напряжение растекается от затылка вдоль позвоночника, копится в паху и ниже, принуждает дёргать ногами. – Дальше будет только хуже, – предупреждает Ворон.
Ричард хрипло дышит, стискивая зубы, чтобы не стучали. Как же хочется… Хоть чего-нибудь. Чего угодно – боли, удовольствия, забытья, смерти. Зато желание уснуть куда-то пропадает.
Алва обходит его, останавливается напротив, складывает руки на груди. Разглядывает с каким-то извращённым удовлетворением, будто видит именно то, что ему хочется.
– Лучше всего было бы подождать, пока вы не начнёте умолять. Но я назначил встречу некоторым господам, а после собираюсь навестить вашего дорогого "эра Августа". – Он делает паузу, чтобы насладиться ужасом, который Ричард неспособен скрыть. – Меня может не случиться рядом в самый неподходящий момент, и с вашими страданиями придётся разбираться Хуану… Или кому-нибудь ещё.
– О чём вы? – не выдерживает Ричард. Кожу покалывает как будто от холода и жара одновременно, хочется пить.
– О похоти. Сами по себе ни яд, ни противоядие, ни шадди с касерой и саккотой не являются возбуждающими средствами, но вместе, да ещё и в таких количествах, в каких вы их приняли, они уже должны были начать сводить вас с ума. – Алва хмыкает, меряет Ричарда насмешливым взглядом. – Вы ещё способны меня ненавидеть, но через час или два будете готовы заниматься чем угодно в чьей угодно компании, только бы это приносило какие-нибудь осязаемые ощущения. Сложно объяснить, но вы ведь уже чувствуете.
Ричард молча сглатывает горькую слюну. Какая-то сила и впрямь выкручивает все мышцы, требует движений, прикосновений – чего угодно.
– Именно об этом я и говорю. – Тонкие губы кривятся в порочной усмешке.
– Вы… – Ричард пытается подчинить тело ненависти, выжигающей разум. – Вы тоже…
– Совсем не в таких количествах. – В это трудно поверить, синий взгляд становится почти ласковым, Ричарду хочется вопить от ужаса и умолять непонятно о чём. Проклятие!.. Неужели он и в самом деле сойдёт с ума?.. – Но я готов оказать вам небольшую услугу, – самодовольно щурится Алва, – даже мне ведомо милосердие.
– Засуньте его себе!.. – заставляет себя выкрикнуть Ричард. Лучше сойти с ума, чем добровольно согласиться на такую мерзость!.. – Я пытался вас убить, почему бы вам просто меня не прикончить?!
– Вам удалось меня впечатлить, юноша. – Алва смотрит как будто с уважением. – В таком состоянии…
Ричарда трясёт. Непослушное тело, только что звеневшее от напряжения, обмякает, ноги подгибаются. Ричард прикусывает губу, чтобы не закричать от наполняющей тело болезненной истомы.
– Какое восхитительное упрямство. – Алва оказывается совсем рядом, прижимает ладонь к пылающей скуле. Ричард невольно всхлипывает.
– Можешь попросить меня о чём-нибудь, – сухо говорит Алва.
– Пить, – отвечает Ричард. Блаженство растекается по изнемогающему телу, хочется прикосновений, движений, ласки. Ричард принуждает себя замереть и не поддаваться.
– Мне придётся отойти. – Алва тоже хочет чего-то, иначе не смотрел бы так жадно и дышал ровнее.
Ричард закрывает глаза, чтобы не смотреть на него.
Прикосновение прекращается, становится ещё хуже – тень удовольствия превращается в страдание, из-под сомкнутых век сами собой текут слёзы. Ричард пытается утереть их о плечо.
– Пей. – К губам прижимается край кубка. Не просто вода – сильно разбавленное вино. – Пока я здесь, ты не заснёшь.
– Почему нельзя спать? – спрашивает Ричард, выпив всё до капли. Голова начинает наполняться приятной тёплой тяжестью.
– Яд затрудняет дыхание. – Алва бросает кубок на пол, ладони ложатся на грудь Ричарда, которого пронизывает дрожь удовольствия. – Если ты уснёшь, то уже не проснёшься.
– Вы тоже?
– Я – другое дело. – Пахнущие вином и шадди губы касаются щеки Ричарда, язык подбирает очередную слезинку. – Какое дивное извращение – упиваться слезами страдающей невинности. У тебя что-нибудь болит?
Ричард прислушивается к своему телу и глухо стонет, потому что на самом деле у него ничего не болит, но ему до боли, до смертной муки хочется телесной любви.
– Очень хорошо, что ты меня ненавидишь. – Алва продолжает трогать языком его мокрое лицо. – Когда закончится совместное действие яда и противоядия, пропадёт и неестественное возбуждение. А естественным образом ты меня хотеть не можешь. Верно ведь? – Хриплый смешок щекочет кожу, дразнит, обещает удовольствие… – Ладно, поговорим позже. – Алва сминает губы Ричарда жестоким поцелуем, проталкивает язык внутрь.
Ричард не может даже кусаться. Тело отвечает на ласку, кожа вспыхивает удовольствием под беспощадными умелыми руками. Ричард заставляет себя молчать, не поддаётся желанию – он хочет остаться самим собой.
– Я уже понял, что по своей воле вы ни за что бы на это не согласились, герцог Окделл, – с неожиданным почтением произносит Алва. – Но сейчас вы можете только подчиниться.
– Никогда. – Слово превращается в беспомощный стон.
– Волшебно. – Алва проводит языком по подставленной шее. Ричард мычит, пытаясь удержать новые стоны, но вскрикивает, когда Алва сжимает его соски.
Мука смешивается с удовольствием, ощущения бессовестной плоти оказываются сильнее стыда и гордости. Когда Алва начинает ласкать член, Ричард стонет в голос.
– Продолжай в том же духе, – шепчет Алва.
– Ненавижу, – отвечает Ричард. – Вас. – Каждое слово требует усилий.
– Я знаю. – Слышно, что Алва улыбается.
Он мстит Ричарду, доводя до полного безрассудства, заставляя захлёбываться стонами. Хорошо, что Ричард не может говорить – иначе в самом деле начал бы умолять о продолжении. Плохо, что тело совершенно его не слушается, отзывается на каждое прикосновение, изгибается, подставляя Алве всё, что только можно подставить.
Когда он засовывает в измученное промываниями отверстие сразу два пальца, Ричард всхлипывает, но даже не пытается отстраниться. Он просто не может. Ему нужно почувствовать что-нибудь, нужно почувствовать больше.
– Нравится? – издевательски спрашивает Алва.
"Я тебя убью, – думает Ричард беспомощно. – Я тебя убью". А вслух стонет, насаживаясь на пальцы.
– Хочешь больше? – Алва прижимается к нему сзади, сильный, горячий, способный подарить запредельное наслаждение или обречь на вечные муки. Для Ричарда он сейчас могущественнее Создателя.
– Ненавижу вас, – удаётся ему выдохнуть.
– Окделл, – с нежностью произносит Алва. – Твёрд и незыблем. – Он бессовестно насмехается над Ричардом: пальцы свободно двигаются в податливом нутре, ослабевшие колени дрожат. – Поза не самая удобная, но, раз ты ещё способен ненавидеть, я не стану тебя развязывать.
Ричард уже едва помнит, что такое "ненависть" вообще, но цепляется за слово, как за последнюю надежду. Разум тонет в запретном, отвратительном наслаждении, плоть трепещет, подчиняясь ласкам врага.
Когда Алва перестаёт его касаться, Ричард вздрагивает всем телом. Становится жутко – вдруг всё?.. Вдруг ему придётся терпеть в одиночестве?.. Он уже не помнит, почему стонать нельзя, но молчит, только дыхание вырывается изо рта с мучительным хрипом.
– Спокойней, – говорит Алва и рассеянно гладит Ричарда по спине и заду. – Знаешь, таким ты выглядишь по-настоящему привлекательно.
"Заткнись и сделай что-нибудь", – Ричард приходит в себя достаточно, чтобы вспомнить, что такое "ненависть". С ужасающей ясностью он сознаёт, что Ворон сейчас овладеет им в самом мерзком и пошлом смысле, что герцог Окделл вот-вот превратится в отвратительного "дружка мужчины", "гайифскую усладу", не мужчину и не женщину.
– Нет, – произносит Ричард. – Нет.
– Попроси меня. – Алва хватает его за бёдра, вжимается горячим и отчего-то скользким членом между напряжённых ягодиц.
– Будьте вы прокляты, – говорит Ричард и протяжно стонет, потому что тело требует продолжения, для тела важны только мука и удовольствие.
– Какой же ты хороший. – Алва тоже не в себе, иначе ни за что не сказал бы этого.
Ричард вскрикивает, когда в растянутое отверстие втискивается головка, бёдра сами собой дёргаются назад, вспыхивает и тут же гаснет короткая боль, изгнанная наслаждением, которое захлёстывает сразу и целиком. Душа и разум больше не имеют значения. Животное, когда-то называвшееся Ричардом Окделлом, похотливо и униженно отдаётся другому, которое называется Рокэ Алвой, но ни имена, ни титулы сейчас не важны. Есть только два куска плоти, только звериное удовольствие совокупления. Даже хлюпающие звуки и чужое рычание сейчас кажутся восхитительными. Плоть получает то, что ей нужно.
– Невообразимо, – произносит Алва. Ричард запоминает, не осмысливая.
Запредельное, невыносимое удовольствие прошивает тело алмазной иглой, Ричард кричит в голос и всё-таки начинает просить:
– Ещё, пожалуйста.
– Да сколько угодно, – хрипло смеётся Алва.
Он разрезает верёвки на ногах Ричарда, помогает приподняться, чтобы снять с крюка ту, которой связаны руки. Запястья болят, кожа кое-где уже содрана, но когда жаркие ладони проходятся от них к плечам, Ричард всхлипывает жалко и сладко.
Алва позволяет ему опуститься на четвереньки и опереться локтями на сундук, двигается неглубоко и плавно – дразнит Ричарда, дожидаясь новых просьб. Ричард только рвано дышит, жмурится. От унижения хочется перестать быть самим собой, хотя он уже не помнит, почему должен быть унижен.
– Всё хорошо, хорошо. – Алва гладит его по напряжённой спине, по бокам. Наклоняется, обнимает, ласкает возбуждённый член.
– Хорошо, – измученно соглашается Ричард. Почему так плохо, если так хорошо?

Сладострастие отбирает у них несколько часов. Откуда-то появляется шадди с касерой. Алва говорит, что саккоты в нём нет, но Ричарду придётся дать немного, чтобы он не спал.
– Вы уйдёте? – Ричард понимает, что с Алвой он спать не будет.
– Я же предупреждал.
Ричард горько вздыхает, заранее переживая ужас и муку одиночества.
– Я скажу Хуану, чтобы разговаривал с тобой. Если ты начнёшь себя забывать, он тебя ударит. Понял?
– Понял, – отвечает Ричард. – Сейчас нужно помнить?
– Нет, – говорит Алва. – Сейчас не нужно.
И Ричард позволяет себе забыться, раствориться в удовольствии, которое наконец перестаёт быть унизительным. Алва бормочет какие-то глупости, они цепляются за память, как колючки за одежду, но даже сейчас Ричард понимает, что предпочёл бы их не помнить.
– Ненавижу вас, – говорит он, когда его подхватывает очередная волна плотского восторга. – Никогда не прощу.
– Ради этого стоило повозиться, – счастливо смеётся Алва. – Может, ещё и убить меня попробуешь?
– Обязательно, – обещает Ричард.
– Хорошо, – соглашается Алва. – Только ты уж постарайся.
Он вставляет так резко и так глубоко, что у Ричарда темнеет в глазах, а из груди рвётся мучительный и восторженный вопль:
– Ещё!
Наслаждение оглушает, и в этот раз Алва ласкает его, пока не добивается настоящей разрядки, отрезвляющей и оттого ужасной.
– Мне пора, – говорит он равнодушно. – Попробуйте не свихнуться за время моего отсутствия. Умереть у вас уже вряд ли получится.
Ричарду хочется именно этого. Умереть. Взгляд мечется по полутёмному помещению в поисках какого-нибудь орудия. Мысль озаряет истерзанное сознание: он же лежит на полу, на спине. Губы вздрагивают в предательской усмешке, и Алва успевает схватить его за волосы раньше, чем он бьётся затылком о камень.
– Хуан!
Верный слуга тут как тут – готов спасать жертву господина. От ярости Ричард едва дышит, но ему не позволяют задохнуться. Он знает, что кэналлийцев больше, но всё равно сопротивляется, щедро раздавая пинки и удары локтями, до крови кусает мелькнувшую перед носом руку. Он уже не помнит, зачем сражается – чтобы выжить или чтобы умереть. Всё, что он хочет, – освободиться от чужих неправильных рук. Прежнее возбуждение напоминает о себе, но мгновенно пропадает, смытое волнами бешенства и отвращения.

Его опять душат до помутнения сознания, вздёргивают на ноги и привязывают, как был. Принуждают запрокинуть голову и заливают в рот новые порции зелий. Подступает и пропадает дурнота, накатывают апатия и слабость.
– Не спать! – кричит Хуан.
Ричарда снова обливают водой.
– Дайте вымыться, – требует он.
Кошки с две. Слуги Алвы моют его сами, переговариваясь на кэналлийском то весело, то напряжённо. Ричард для них – что-то вроде дикого животного или коня-убийцы, опасное развлечение господина. "Твари", – в бешенстве думает Ричард. Он специально будит в себе злобу и ненависть, специально бьётся в путах, хоть и понимает, что не сможет ударить. Он знает – как только он расслабится, вернётся возбуждение, а демонстрировать его слугам Ворона абсолютно недопустимо.
Мысль о том, что сам-то Ворон уже всё и видел, и трогал, и всем попользовался, доводит Ричарда до белого каления. Нечто в его взгляде заставляет кэналлийца отшатнуться, и по его движению становится ясно – это не слуга. Ворон спустил на оруженосца своих стрелков-бандитов.
– Оставьте меня, – требует Ричард.
– Соберано приказал не оставлять ни на мгновение, – говорит Хуан.
Разрубленный Змей, почему от одного только слова – не имени даже, а титула – где-то под сердцем становится тепло и больно?!
Ричард опускает голову – и на неё тут же выливают очередное ведро ледяной воды.
– Холодно? – спрашивает Хуан.
– Холодно. – У Ричарда даже зубы стучат.
– Выкарабкаешься, – с отвращением говорит Хуан.
– Ну и убирайтесь к Чужому, – огрызается Ричард.
– Не велено, – равнодушно откликается Хуан, словно уходит от выпада в драке.

Проходит несколько часов. Ричард не знает сколько.
Как только он начинает засыпать, его обливают водой, потом поят шадди. Когда он говорит, что ему нужно справить нужду, кэналлийцы недоверчиво переглядываются, придвигают пустое ведро, но опустить руки не позволяют. Никто не отворачивается, ведро потом уносят.
– Будешь брыкаться, обольём из него тебя, – зубоскалит темнолицый бандит.
Хуан говорит ему что-то на кэналлийском, и бандит делает шаг назад. Хуан зло повторяет пару слов из своей тирады.
– Извините, – говорит бандит. – Дурацкая шутка.
Ричард смотрит на стену напротив себя. Ему безразличны кэналлийцы, их болтовня, их шутки, их мысли. Ричард хочет спать. Увидеть Алву ещё раз и уснуть навсегда – это было бы идеально.
Первое желание сбывается. Кэналлийцы сбегают, словно испуганные, Хуан задерживается – видимо, для доклада.
Алва что-то говорит, он очень доволен. Ричард разбирает "хорошо" и "убил". Кого убил Алва?.. Ричарду кажется, он чувствует запах крови.
– Как ты? – спрашивает Алва, когда за Хуаном закрывается дверь.
– Спать хочу. И есть, – равнодушно отвечает Ричард. Он дошёл до той степени отупения, за которой от гордости остаётся только упрямство.
– Галлюцинации?
– Предпочту, чтобы вы мне привиделись, – огрызается Ричард. Злость ещё способна подогреть застывший сонный мозг.
– Какая прелесть. Уверен в этом? – Алва проводит горячей твёрдой ладонью по животу Ричарда, задерживает над лобком, поглаживает немедленно отозвавшийся член.
– Оставьте меня в покое! – Ричард почти кричит. – Зачем?!
– Значит, яд ещё действует, – сухо говорит Алва и выходит, оставив Ричарда злым и возбуждённым.
"Хоть каким, – думает Ричард и закрывает глаза. – Яд действует, значит, я усну, умру, и всё закончится".

Алва дёргает его за волосы:
– Что это вы придумали, юноша?.. Две бессонные ночи так вас вымотали?
– Отправляйтесь к Чужому, – предлагает Ричард.
– Только вместе с вами, – улыбается Алва, и Ричард с вялой обречённостью понимает, что может никогда отсюда не выбраться. Может быть, ему позволят поспать. Может быть, не заморят до смерти. Но он полностью во власти Алвы, которому никто не помешает пытать и унижать оруженосца. Предателя. – Судя по постоянству, с которым он мне отказывает, нам обоим придётся ждать ещё долго.
Ричард хмурится, не понимая, что имеет в виду Алва. Он вообще плохо понимает, зачем тот болтает.
– Мы ждём Хуана с новой порцией противоядия, – поясняет Алва, угадав его мысли, – и ведём светскую беседу. Вы совсем мне не помогаете.
– Что… Где вы были?
– А я-то думал, вопросы буду задавать я. – Алве весело, и Ричарду заранее становится муторно от новостей, которые вот-вот на него обрушатся. – Что ж, удовлетворю ваше любопытство, раз не могу удовлетворить ничего другого. – Острый взгляд проезжается по бёдрам Ричарда, который пытается отвернуться, но Алва шагает к нему, хватает за подбородок и заставляет смотреть на себя. – Я убил четверых знакомых вам дворян и угостил вином вашего "эра Августа".
Тяжёлый липкий страх опутывает Ричарда, всасывает, словно трясина.
– Кого? – спрашивает он непослушными губами.
– Кого я убил?.. Графа Людвига Килеана-ур-Ломбаха, графа Ги Ариго, графа Иорама Энтрага, графа Штефана-Фердинанда Гирке-ур-Приддхен-ур-Габенхафта.
– За что? – удивляется Ричард.
– Они сами виноваты, – пожимает плечами Алва, отпустив ноющий подбородок. – Пока вы тут вчера бредили и пытались то умереть, то выжить, то покалечить моих людей, – Ричарду вдруг становится стыдно: кэналлийцы не виноваты, что служат мерзавцу, в конце концов даже тот бандит извинился, – эти достойные Люди Чести старательно нарывались на ссору. Как Штанцлер описал вам действие яда?
Ричард захлопывает открывшийся было рот.
– Не бойтесь, ваш дорогой "эр Август", – как же Алва его ненавидит, на это страшно смотреть даже отупевшему Ричарду, – уже удрал. Вы ничем ему не навредите, если расскажете правду.
– Вы лжёте. Ур-Ломбах и братья королевы ничего не знали… Зачем вы?..
– Они знали, Дикон, – неожиданно тепло произносит Алва. Он что, сочувствует отравителю?.. – Иначе ушли бы от разговора, выбрали другие условия дуэли или заболели. Они рассчитывали, что я умру сегодняшней ночью, во сне.
– Вы не спали. – Губы немеют, воздух уходит из лёгких, как будто не задевая горло, в глазах темнеет.
– Не спи. – Алва запускает пальцы в спутанные волосы Ричарда, ощутимо дёргает. – Тебе тоже нельзя спать.
Ричард отвечает ему взглядом, полным ненависти. По крайней мере, он хочет надеяться, что это похоже на ненависть, а не на растерянность, страх и сожаление.
– Что касается ночи – мы ведь неплохо провели время. Ты, кажется, не против продолжения.
– Перестаньте. – Ричард слишком измучен, чтобы злиться.
– Не перестану, – отвечает Алва. Горячее дыхание вдруг обжигает щёку и ухо. – Если умрёшь, никогда не сможешь отомстить. А я так и буду жить и творить зло. Так что насчёт яда?.. Её величество сказала мне правду?
– Кто?! – Ричард дёргается.
– Королева. – Алва смеётся ему в лицо, но это горький смех. – Когда я спросил у неё, зачем понадобился этот пошлый спектакль, свидетелем которого ты стал, она рассказала мне о готовящемся отравлении.
Беззвучное "не может быть" замирает на губах, и Алва сцеловывает его неторопливо и нежно. Тело Ричарда реагирует мгновенно. Желание вспыхивает, как пожар. Алва прижимается бедром к вставшему члену, и Ричард не отстраняется – не может.
– Итак, как должен был действовать яд, от которого мы с тобой уже не умерли?
Ричард едва помнит разговор с эром Августом.
– Кошмары. На следующий день лихорадка. Следующей ночью – смерть. – Самое главное как-то удержалось в сознании.
– На это они и рассчитывали.
– Что с её величеством? – Голос подводит Ричарда, он едва слышно сипит. Сердце пропускает удар, он словно стоит на краю бездны – бездонной, безжалостной, ослепительно синей.
– Полагаю, она скорбит, – сухо отвечает Рокэ. – Вы всё ещё беспокоитесь за неё?
– Список. – От страха мысли идут рябью, как озеро под сильным ветром. – Дорак всех убьёт.
– Давайте-ка отсюда поподробнее… О, вот и ваше питьё. Подождите. – Он возвращается с полным кубком. Ричард послушно пьёт, ему как будто становится лучше, даже затёкшие мышцы ноют меньше. – Расскажете всё – я не стану допрашивать королеву.
– Чудовище, – шепчет Ричард.
– Вы неоригинальны. Я жду.
Ричард понимает, что начав говорить, уже не остановится.
– Она ничего не знает, – говорит он.
– Вполне возможно. Со Штанцлером мне не удалось толком побеседовать, остаётесь вы. Нет, если хотите, я могу отправить вас в Багерлее. Там с вами будут беседовать обстоятельнее, а в таком состоянии, как сейчас, вы не сможете долго запираться.
С болезненной отчётливостью Ричард понимает, что это пустая угроза, насквозь фальшивая светская любезность.
– Вы слишком много сил потратили на то, чтобы меня спасти. Вы не станете.
– Ты неплохо меня изучил, – кивает Алва. – Итак?
Ричард пытается собраться с мыслями. Алва совсем ему не помогает: распутывает слипшиеся волосы, оглаживает то лицо и шею, то грудь и живот, пальцами прослеживая очертания напрягающихся мышц. Стыдный жар, захвативший бёдра, никуда не торопится. Возбуждение, вчера бывшее лихорадочным, сейчас кажется спокойным, каким-то медленным.

– Я могу долго тебя дразнить, – предупреждает Алва. – Рано или поздно ты заговоришь.
– Я знаю. Я пытаюсь соображать! – огрызается Ричард.
Губы его мучителя раздвигаются в улыбке, к которой невозможно не потянуться.
– Нет-нет, вы отвлекаетесь. – Противореча собственным словам, Алва отвечает на несмелый поцелуй, и Ричард чувствует, что его позорное, нездоровое желание – взаимно.
– Осенью умрут Люди Чести, – произносит он, едва сознавая, что именно говорит. – Дорак убьёт Катарину Леони Ариго-Оллар, графа Августа Штанцлера, барона Альфреда Заля и его сына Северина, – странно, что Ричарду пришли на ум именно они. – Я не помню точный порядок.
– Говори, – просит Алва, продолжая поглаживать его лицо кончиками пальцев.
Ричард говорит всё быстрее и быстрее, давится словами, лезущими из горла, словно какие-то мерзкие насекомые. В груди вместо сердца – ком пульсирующей боли, вместо ломоты в мышцах – оцепенение отчаяния. "Да я же просто жалуюсь, – понимает Ричард, резко замолчав. – Жалуюсь Ворону на Дорака".
– Значит, я не просил за королеву? – поднимает бровь Алва. – И об этом известно кансилльеру?
– А вы просили?
– Я вообще не разговаривал с Дораком о его планах… Ты так хотел её спасти?
До Ричарда медленно начинает доходить. Сцена в будуаре, разговор в аббатстве, Катари знала об отравлении заранее. Зачем Катари предупредила Ворона?.. Теперь всё станет ещё хуже.
– Не засыпай, – зовёт Алва. – Ещё нельзя.
– Она… всё знала, но предупредила вас?..
– Возможно, – в улыбке Алвы горечи больше, чем в противоядии, которым он поил Ричарда, – она не знала, что по словам Штанцлера ей отводилась роль первой жертвы.
– Она в безопасности? – Надежда мучительнее отчаяния. Ричарду нечем дышать, а сердце как будто не хочет качать обленившуюся отравленную кровь.
– Какой же ты идиот! – неожиданно злобно кричит Алва прямо ему в лицо. – Они подставили тебя, безмозглый мальчишка! Неужели ты не понимаешь?! Если бы Штанцлер хотел, чтобы мы сдохли, он бы дал тебе яд получше! Он хотел сбросить тебя и этих неудачников, как лишние карты! Он знал, что на меня отрава не подействует! О чём ты вообще думаешь?!
Ричард моргает. В самом деле глупо.
– О её величестве.
Алва закатывает глаза.
– Она втянула тебя в это. Грозило ей что-то или нет, неважно. – Алва бранится по-кэналлийски.
– Нет, важно, – слабо возражает Ричард.
Эр Август согласился им пожертвовать – это понятно и нормально. Но её величество предупредила… Когда Ричард ещё ничего не знал.
– Всё планировали заранее.
– Надо же, тебе удалось сохранить толику рассудка. – Сарказм в голосе Алвы опасней любого яда.
Ричард неуверенно спрашивает:
– Её величество сказала вам, что я принесу яд?
– Да. – Алва держит себя в руках, но Ричард угадывает его злобу.
– Почему вы меня не остановили?
– Хотел узнать, что ты сделаешь.
Ричард отворачивается, он не может смотреть в глаза человеку, которого пытался убить, с которым пытался умереть, который спас его и унизил так, что лучше бы убил.
– Убейте меня, – просит он в очередной раз. – Никто ведь не узнает…
– Все и так уже считают, что я с тобой расправился. Но ты нужен мне живым.
Алва прижимается всем телом, и Ричард глухо стонет: желание никуда не пропало, душевные страдания не мешают возбудиться.
– Зачем? – беспомощно всхлипывает Ричард.
– Чтобы мучить, – смеётся Алва, обжигая дыханием шею, – издеваться и развращать, чтобы сломать и подчинить.
Ричард понимает, что Алва на всё это способен.
– Ты же именно этого от меня ждёшь?
– Я ничего от вас не жду, – звучит неожиданно твёрдо, хотя у Ричарда дрожат колени, он почти висит на руках, верёвка впивается в ссаженные запястья, плечи вот-вот вывернутся из суставов. – Никогда не ждал.
– На что ты рассчитывал, когда пил яд? – спрашивает Алва.
– Умереть, – говорит Ричард, глядя в ненавистное лицо, которое из-за зелий кажется прекрасным и нужным.
– Когда я тебя отпущу, попытаешься покончить с собой? – Алва смотрит в упор, будто ответ ему небезразличен.
– Не ваше дело, – зло скалится Ричард. Он не верит, что Алва его отпустит.
В волосы зарываются жёсткие пальцы, дёргают, заставляя держать голову прямо. В рот впиваются твёрдые губы, язык пытается протолкнуться внутрь. Ричард сжимает челюсти, чувствует прикосновение зубов.
"Можешь меня сломать и убить, – думает Ричард, – но я никогда тебе не подчинюсь".
Упрямства хватает ненадолго. Ослабевшее тело становится податливым и жадным, никакая ярость не может погасить обжигающее душу унизительное желание.
Руки, скользящие по измученной, ждущей ласки коже, прихватывающие её наглые губы заставляют вздрагивать. Ричард старается не издавать звуков, но всё равно резко вздыхает, а когда Алва отстраняется, разочарованно стонет.

– Кажется, с развращением всё в порядке. – Алва подносит к губам Ричарда очередной кубок. – Пей.
– Что это? – Ричард пытается рассмотреть его лицо.
– Всё ещё противоядие. Без шадди пока обойдёшься.
Ричард обойдётся без чего угодно, кроме прикосновений Рокэ Алвы, но говорить об этом не нужно. Ричард послушно пьёт и уже не сопротивляется, когда Алва целует его. Сразу после зелья поцелуй кажется пьянящим и сладким, так хорошо не было даже с Марианной.
– Что вы туда добавили? – бормочет Ричард, у него кружится голова.
– А я надеялся, всё уже закончилось. – Алва бранится по-кэналлийски, заливает в Ричарда ещё один кубок противоядия, пьёт сам.
Сознание плывёт так, что Ричард забывает, где верх, а где низ, перестаёт чувствовать боль в руках.
– Нет! – Алва дёргает его за волосы, больно прикусывает кожу на шее. – Ещё рано засыпать, подожди.
Ричард вяло всхлипывает.
Чужие руки лихорадочно шарят по его телу, словно Алва не знает, что бы ещё сделать. Щипает за внутреннюю сторону бедра, заставляя Ричарда ойкнуть и напрячься. Гладит между ног, выразительно задевая мошонку.
– Будешь засыпать – будет больно.
Ричард тяжело дышит. Боль не так страшна, как унизительная чувствительность. Тело отзывается на каждое прикосновение, хочется ещё и больше, хочется продолжения вчерашнего. Стоит Алве коснуться его ягодиц, Ричард прогибается, словно кошка в течке. Мужчина не должен вести себя так, Алва лишил его права называться мужчиной, Ричард Окделл уже перестал существовать; мерзкое животное, готовое отдаваться и униженно молить о ласке, не имеет с ним ничего общего.
Алва в очередной раз встряхивает свою жертву, прерывая ласку, и спрашивает:
– Как тебя зовут?
Животное не может ответить. У животного нет имени.
Уцелевший осколок настоящего сознания Ричарда заливает страх. Вот что хуже смерти. Потерять самого себя.

Алва опрокидывает на него ведро ледяной воды. Откуда оно тут взялось?! Ричард что, терял сознание?..
Он слышит шаги, грохот вёдер, плеск: кэналлийцы приносят новые из купальни. Про запас, вероятно. Пытка будет долгой.
– Меня начал искать кардинал, – говорит Алва, и Ричард понимает, что сейчас останется один на один с мучительными желаниями. – Вижу, ты помнишь, кто такой кардинал. А своё имя?
– Ричард, герцог Окделл. – Бешеная ненависть, постыдное желание и смертное отчаяние рвут душу на куски, но это определённо душа Ричарда Окделла. – Вы герцог Алва, и я вас ненавижу.
– Я знаю, – радостно ухмыляется Алва.
Он снова целует и ласкает Ричарда, сбрасывает колет, а потом и промокшую рубашку. Кожа прижимается к коже, Ричард, неспособный сопротивляться удовольствию, издаёт беспомощные, умоляющие звуки, но хотя бы не просит.
– Даже не знаю, каким ты мне больше нравишься, – мурлычет Алва, словно огромный кот над растерзанной для забавы мышью, – страдающим, взбешённым или довольным.
Ричард не отвечает. Он сам не знает, что хуже. Он предпочёл бы вообще не нравиться Алве. По крайней мере, ему хочется так считать.

Алва целует его шею, потом грудь, приседает и начинает вылизывать живот. Подбородок задевает уже влажную головку, но Алве это как будто не внушает отвращения.
"Он же развлекается с мужчинами", – напоминает себе Ричард, но сам в это не верит. Вряд ли Кэналлийский Ворон стал бы развлекаться так. Невозможно вообразить подобную степень извращённости.
Когда язык слизывает каплю смазки с кончика, а губы обхватывают головку, Ричард вскрикивает от неожиданного удовольствия. Он одновременно не верит в реальность происходящего и переживает острое, почти мучительное наслаждение.
Язык скользит по стволу, губы двигаются вверх и вниз, каждый раз захватывая чуть больше сладко ноющей плоти. Головка погружается во влажное и горячее, и Ричард думает, что не испытает такого ни с одной женщиной. Так, как с Алвой, ему вообще ни с кем не может быть – и жутко, и мерзко, и запредельно восхитительно.
– Нет, – заставляет себя выдохнуть Ричард. – Не надо.
– Не нравится? – удивлённо спрашивает Алва, глядя снизу вверх, и похабно проводит языком по губам. – Позволь тебе не поверить. – Он напоказ, зная, что Ричард смотрит, облизывает член.
– Это унизительно, – находятся наконец слова, – для вас. Я не хочу.
– С чего ты взял? – Алва поглаживает его бёдра, обхватывает ладонью член.
– Это мерзко, это… противоестественно. – Ричард дрожит от удовольствия, отвращения и усталости.
– Ты слишком хорошо соображаешь. – Алва выпрямляется, теперь его лицо так близко, так близко губы, которыми он только что… Ричард никогда не забудет этого зрелища – и никогда не решит, мерзкое оно или прекрасное. – И при этом хочешь так, что без верёвок не держался бы на ногах. – Он напряжён и в чём-то подозревает Ричарда. Трогает скулу кончиками пальцев – осторожно, словно ждёт укуса.
Ричард крупно вздрагивает – одного прикосновения оказывается достаточно, чтобы он забыл обо всём на свете.
– Перестаньте, – просит он. – Так ещё хуже.
– Вот именно, – ухмыляется Алва и целует Ричарда, который сначала дёргается прочь, но потом сдаётся. Алва всё равно сделает с ним всё, что захочет, можно только забыться и стерпеть.

Но терпения Алве мало. Ему нужно, чтобы предатель извивался под ним, насаживаясь сначала на пальцы, а потом на член. Нужны похотливые стоны и взаимные объятия. Ричард не помнит, когда они успели лечь; не знает, откуда в пыточной взялось одеяло. Он длинно стонет и жмурится от удовольствия, которое доставляет двигающийся внутри член. Ричард старается не смотреть на Алву – тот слишком красив, слишком увлечён, слишком доволен. Он хочет повернуться лицом вниз, но Алва не разрешает. Алва хочет смотреть на Ричарда.
Иногда он останавливается, чтобы продлить удовольствие, и ласкает Ричарда рукой, а когда всё-таки кончает, снова наклоняется над членом и обхватывает его губами. Через считанные секунды Ричард выгибается в экстазе и ненадолго забывает, что такое унижение и достоинство, предательство и верность. Остаётся только наслаждение – жгучее, ослепительное, наполняющее и тело, и разум, отпечатывающееся на самой душе.
– Совершенно не чувствую себя униженным, – равнодушно сообщает Алва, вытирает губы и отстраняется. Поправляет штаны и уходит, не оглядываясь.

Ричард остаётся лежать на полу со связанными руками и обрывками пут на ногах. Он закрывает глаза, но уснуть не успевает: вернувшиеся кэналлийцы опрокидывают на него очередное ведро воды.
– Если не будете дурить, я вас развяжу и перебинтую, – говорит Хуан.
– Я хочу вымыться по-человечески и одеться, – гневно заявляет Ричард. Ещё немного, и он захочет снова. Алва ушёл, нужно чем-нибудь себя занять, чтобы не сходить с ума. Или всё-таки сойти?.. Ричарду кажется – если он выторгует себе несколько минут покоя, его разум просто погаснет, как догоревшая свеча. Тело, может быть, продолжит жить, ходить, может быть – драться и разговаривать, но Ричарда уже не будет.
– Не спать! – орёт кто-то из темноты. Антонио, наверное.
– Одеваться соберано не разрешал, – говорит Хуан. – Вымыться можно.
– Я не буду "дурить", – с презрением отвечает Ричард.

На запястьях – широкие красные браслеты содранной кожи, на щиколотках – разомкнутые неровные ссадины. Откуда-то царапины на локтях, коленях, спине, на шее наливается темнотой огромный бесформенный синяк, мелкие кровоподтёки покрывают всё туловище, руки и бёдра. Губы кажутся припухшими, запавшие глаза – огромными. Ричард похож на аллегорию кающегося распутника, только вот в распутстве каяться должен не он. Алва опоил его и использовал, это мерзко и жутко, но в этом нет вины Ричарда.
Ричард знает, что заслужил смерть, но не насилие. Он прикусывает губу, отворачивается от своего отражения. Хуан маячит в углу грозной тенью: как будто совсем не приглядываясь, что именно делает пленник, следит, чтобы тот не навредил себе.
– Спать нельзя.
Ричард и сам помнит. Чистому даже умереть хочется меньше.
Он скорее угадывает, чем слышит доносящиеся откуда-то сверху звуки музыки, и душа завязывается в узел из ненависти и позорной звенящей тоски. Алва ушёл, чтобы поиграть на гитаре. Хуан приседает, как зверь перед прыжком.
– Кто там? – Ричард указывает вверх.
– Кардинал. Не ходите, хуже будет.
– Куда уж хуже, – пожимает плечами Ричард.
– Дора, – без выражения роняет Хуан. – Каторжники – кавалеры не переборчивые.
Ричард леденеет от страха.
– Заодно посмотрели бы, сколько из них окочурится и как быстро. Только соберано решил по-другому. – Хуан явно разочарован. – Вернитесь в допросную, – добавляет он равнодушно. – Посидите с Антонио, а мне нужно наверх.

Хуан и Антонио перевязывают руки и ноги Ричарда, кто-то приносит стул.
Локти связывают за спинкой, голени приматывают к ножкам, но не очень крепко. Пленник слишком слаб и не может ни бежать, ни сопротивляться. Чтобы Ричард не попытался упасть на пол, стул прижимают двумя сундуками, в которых что-то гнусно позвякивает.
– Холодно, – говорит Антонио. – Можно сюда жаровню?
– Нет, – отвечает Хуан. – Вы уснёте от тепла.
Антонио глухо ругается, Хуан уходит.
Ричарда неудержимо клонит в сон. Антонио дёргает его за волосы, обливает водой, встряхивает за ноющие плечи – ничего не помогает. Тогда он пинает дверь и требует шадди.
Без саккоты шадди не действует, а саккоту без Алвы ему не дадут.
– Может, мне уже можно поспать? – одурело спрашивает Ричард.
– Нет, пока соберано не разрешит. Говорите.
– О чём?
– Да о чём угодно, – отвечает Антонио. – Чтоб я знал, что вы не спите. И вы чтобы не спали.
Почему-то на ум приходит вызубренная в Лаик глава из учебника по землеописанию. Антонио слушает как будто с интересом, начинает задавать вопросы, Ричард вспоминает, как Алва хвалил его знания, когда они были в Саграннах, становится больно и тоскливо. Теперь уже ничего не будет. Алва в лучшем случае добьёт его из милости, в худшем – Ричарду придётся справиться самому.
– Ну вы прям как ментор! – как будто искренне восхищается Антонио.
Слышать это неожиданно приятно, и Ричард начинает говорить про господина Шабли, который в самом деле ментор, смутно вспоминает эпизод с бюстом Иссерциала. Ричард едва сдерживается, чтобы не рассказать. Антонио просит говорить ещё, Ричард начинает пересказывать трагедии Дидериха, цитирует то, что помнит наизусть. Не имеет значения, что именно он говорит, но Антонио всё равно внимательно слушает. Когда Ричард начинает запинаться и сбиваться, осторожно встряхивает, поит остывшим шадди.
– Завтра и поспите, и поедите по-человечески.
– Почему мне не дают одеться? – Ричард сам удивляется внятности своей речи. Пять минут назад он едва мямлил.
– Соберано говорил, – Антонио задумывается, наверное, переводит с кэналлийского, – кожа будет гореть. Чем больше прикосновений, тем сильнее раздражение, свихнуться можно… Что там дальше было с этой монахиней?..
И Ричард продолжает рассказывать, пока у него опять не начинает заплетаться язык.

Кто-то входит в купальню, направляется к двери в пыточную. Почему Ричард слышит доносящиеся оттуда звуки только теперь?.. Голова словно шерстью набита, он почти ничего не видит, но всё-таки услышал. Лязгает замок, открывается дверь, Ричард вдыхает запах вина и прикусывает губу – не хватало ещё улыбаться оттого, что пришёл Алва.
Антонио подскакивает со своего табурета, Алва приказывает ему на кэналлийском – уйти, наверное.
Приседает на корточки, опирается на обнажённые бёдра Ричарда: пьяный, горячий, плавный.
– Хочешь спать?
– Спать, есть и одеться, – говорит Ричард.
– Рано, – говорит Алва. – Что-нибудь ещё? – Заглядывает в лицо снизу вверх, ухмыляется.
Ричард снова кусает губу. Хочет, конечно, но пока может контролировать желание, не признается.
Злые узкие ладони проезжаются по бёдрам, задевают путы, сжимаются на талии. Ричард судорожно вздыхает: тело вспоминает, как Алва держал его почти так же, когда имел.
– Зачем? – спрашивает Ричард.
– Что именно?
– Вы меня изнасиловали. – Странно, но слова не встают комом в горле, а стыд не заставляет кровь прилить к лицу. Ричард слишком измучен, чтобы стыдиться или горевать?.. Он не уверен.
– Ты предпочёл бы кого-нибудь другого? – знакомо выгибает бровь Алва.
И тогда Ричарда начинает трясти.
– Или мне надо было смотреть, как ты сходишь с ума?.. В прямом смысле лишаешься рассудка, – спокойно продолжает Алва. – Или пожертвовать кем-нибудь ненужным, чтобы посмотреть, как быстро совокупление с тобой перестанет быть смертельным, потом – опасным, а потом ещё и проверять, когда прекратится действие яда?.. – Он ненадолго замолкает, почти ласково гладит Ричарда по боку, левой рукой опираясь на колени. Кожа под ней просто горит, Антонио сказал правду. – Я достаточно тебе отвратителен, чтобы ты не мог возбудиться случайно. Раз ты реагируешь, значит, яд ещё опасен.
Ричард безнадёжно вздыхает. Алва уже сказал, что не убьёт его.
О будущем думать страшно, о настоящем – тошно. Не думать бы вообще!.. "А ведь это так легко, – понимает Ричард. – Согласиться. Поддаться Алве, и он сделает всё, чтобы я забыл самого себя".
– Вы… На вас яд тоже ещё действует?
– Некоторым образом. – Красивые губы изгибаются в невыносимо непристойной ухмылке. – Хочешь этим воспользоваться?
Ричард закрывает глаза.
Он сдаётся.

На этот раз всё как будто человечнее и отчасти осознаннее, но от этого ещё хуже. Ричард уже не жертва, а соучастник своего позора. Он позволяет Алве ласкать себя, обнимает его сам – не потому, что не может иначе, а потому, что ему очень хочется. Раньше горела вся кожа, сейчас жажда прикосновений тянет душу вон через ладони и губы. Ричард всё время пытается поцеловать Алву, тот сначала отворачивается, шепчет что-то непонятное, но потом догадывается, что разговаривать бесполезно.
Сперва они добираются до забытого Антонио табурета, потом – до кушетки в купальне.
Ричард не помнит переходов, только бешеное удовольствие совокупления, на котором неясно отпечатываются обстоятельства, помнит, как его стоны отражаются от поверхности воды, как тонкие пальцы сплетаются с его, неожиданно сильными, как узкие ладони прижимают его руки к жёсткой обивке.
Потом они оказываются в бассейне, прохладная вода немного остужает разгорячённую кожу, но ненадолго. Алва не разрешает Ричарду спать, постоянно его трогает, позволяет трогать себя, но запрещает тонуть. Засовывает в Ричарда пальцы и почему-то смеётся.
Ричард уже ничего не соображает.

Каким-то непостижимым образом они попадают в спальню Ричарда. Не могли же они в самом деле пройти весь дом нагишом?.. Ричард не помнит даже, чтобы они вытирались. Рассудка едва хватает на то, чтобы понимать – всё из-за зелий и недостатка сна.
Когда на кровати два человека, она кажется узкой до неудобства, но Ричарда всё устраивает. Алва уходит, возвращается, будит его, меняет повязки на запястьях и щиколотках, дует на зудящие ссадины, нежно трогает губами подживающие края. Ричард тихо постанывает, послушно пьёт из поднесённого кубка: опять касера и шадди, и касеры заметно больше.
– Я же усну, – бормочет Ричард.
– Только попробуй, – смеётся Алва.
Они опять занимаются любовью. По-другому не назовёшь: Ричард слишком безумен, чтобы сопротивляться желаниям тела, а оно хочет спать, есть и сношаться. Алва нежен и ласков настолько, что это кажется сном, но когда он резко прихватывает затвердевший сосок зубами, боль вполне реальна. Экстаз тоже самый настоящий. Ричарда подбрасывает на постели, Алва вжимается в него, горячий, сильный, необходимый.
– Сейчас, – выдыхает он сквозь зубы. – Подожди.
– Продолжайте, – полубессознательно предлагает Ричард. – Я… Мне хорошо.
Лучше бы ему не слышать и не запоминать бред, который несёт одурманенный страстью Алва. Но бессердечная, непредсказуемая память собирает трепещущие кэналлийские слова, будто рассыпавшийся жемчуг, заталкивает в самую душу с той же непристойной силой, с какой Алва вталкивает своё желание в податливое, почти бесчувственное тело Ричарда. Который делает вид, что ничего не понимает – он ведь только угадывает знакомые корни, шёпот Алвы может значить что угодно.
Но потом Алва выдыхает:
– Дикон.
И Ричард закрывает глаза, прикидывается спящим.
Он едва помнит, из-за чего всё началось. Спросить его об отравлении – он не поймёт и удивится.
– Дикон, – беспощадно повторяет Алва и касается губ Ричарда своими, крадёт дыхание и кусок сердца. То, что осталось, бьётся в груди, истекая кровью и отчаянием.
У Ричарда нет выбора, он соглашается и на это, а потом Алва наконец разрешает ему заснуть.

Пахнет травами, где-то стрекочут кузнечики и всхрапывают лошади, но звуки пропадают, близится опасность.
- Эр Рокэ?.. – вскидывается Ричард и понимает, что он не в Варасте, а дома – точнее, в особняке Ворона, в Олларии.
– Как ты? – Алва проводит руками по усталым векам.
– Хорошо, – неуверенно отвечает Ричард. Он в своей комнате. Ставни закрыты, дверь наверняка заперта… Или нет – Алва же здесь.
– Сейчас проверим, – недобро и невесело ухмыляется он.
"Пытка не закончилась", – понимает Ричард. Ему уже не страшно. Стыдно и мерзко от своих же слабости и извращённости, но они не имеют ничего общего со страхом.
Узкая горячая ладонь опускается на обнажённую грудь, сдвигает одеяло, лаская кожу. В паху привычно теплеет, щёки заливает румянец. Ричард прикусывает губу, чтобы не застонать.
– Это спросонья. – Он отворачивается, чтобы не смотреть на Алву.
– Спросонья ты хлопал глазами, как сова, вытащенная из дупла.
Ричард молчит и тяжело дышит. Оттолкнуть руку Алвы?.. Ричарду никогда с ним не справиться, всё кончится насилием.
– Попробуй отказаться. – Ладонь обхватывает вставший член, двигается вверх-вниз.
– Перестаньте, – шёпотом просит Ричард. – Я не… – Он беспомощно охает, подаваясь бёдрами вверх, всхлипывает от обиды на бестолковое тело.
– Ты не хочешь, но тебе нравится, – спокойно говорит Алва.
– Да. – Ричард резко вздыхает.
– Плохо дело. – Алва ласкает его как будто рассеянно, как будто ему всегда нравилось трогать Ричарда. – Яд тебя не убил, но породил болезнь. Я читал об этом, но не думал, что это возможно.
– Объясните, – просит Ричард. Если сосредоточиться на словах, извиваться от желания не так страшно.
– Просто так объяснять скучно. – Алва сбрасывает расстёгнутый колет на пол, наклоняется над Ричардом, который не знает, хочет он продолжения – или чтобы ничего такого никогда не происходило. – Помоги мне раздеться, пока я говорю.

Он в самом деле рассказывает: что Ричард теперь отравлен на всю жизнь и всегда будет резко отзываться на любую ласку, даже от самого отвратительного человека в мире; что противоядие нужно пить хотя бы раз в неделю. Диктует рецепт, прерываясь на короткие злые поцелуи. Ричард отвечает, на время забыв о позоре и гордости. "Это в последний раз, – думает он. – Больше этого не будет. Ворон пришёл попрощаться".
– Запомнил? – спрашивает Алва.
– Нет, – признаётся Ричард.
– Придётся повторить.
Алва повторяет ещё раз и ещё. Он успевает раздеться – от Ричарда не так много помощи: у него дрожат руки и он слишком сильно хочет. Одеяло сбивается в сторону, и когда Алва ложится на Ричарда, прижимая к кровати, накрывая собой, между ними нет ничего, кроме горячего воздуха, да и его недостаточно.
– Я запишу, – говорит Алва. – По отдельности ингредиенты довольно безобидны, и их несложно купить.
– Вы собираетесь меня выгнать, – говорит Ричард.
– Мне нужно убрать тебя отсюда, – отвечает Алва.
– Навсегда? – Создатель, почему так обидно и страшно?.. Ещё вчера Ричард мечтал о том, чтобы никогда больше не видеть этого человека, а сейчас ему почти больно думать о разлуке.
– Надеюсь, что да, – врёт Алва. – Ты не рад?
– Рад, – врёт Ричард в ответ, запрокидывает голову и стонет, когда Алва начинает целовать подставленную шею. – Надеюсь никогда вас больше не встретить. – Дыхание сбивается, слова подскакивают, спотыкаясь, но попадают в цель. На чувствительной коже смыкаются зубы.
– Должен кое о чём вас предупредить, герцог Окделл, – светски мурлычет Алва. – Если вы ляжете в постель с другим мужчиной, и он не умрёт, я его убью.
– В голову бы не пришло. – Ричарда передёргивает. – Я бы и с вами не стал! – На самом деле он уже не совсем в этом уверен, но не признается даже под пыткой.
– Я знаю, но на всякий случай предупреждаю. – Теперь Алва вылизывает место укуса, и Ричарду становится всё сложнее сдерживать стоны. – Не рекомендую вам в ближайший год заводить потомство и избегать постоянных любовных связей.
– Я… ядовитый?
– Не могу сказать точно, но стоит учитывать такую возможность. – Алва сдвигается ниже, трогает губами ключицу. – Впрочем, можете проверить на ком-нибудь, кого не жалко.
Опять Ричард чувствует себя так, словно у него нет кожи, словно облегчение может принести только ласка.
– Тогда почему вы?..
– Потому что я принимал этот яд в юности, в малых дозах. Вряд ли бы меня прикончила даже двойная порция, что уж говорить о таких мелочах, как совокупление с другим отравленным. – Алва опирается на руки, давая Ричарду немного свободы, с удовольствием смотрит на красное от стыда и возбуждения лицо. – Пожалейте своих любовниц, Ричард, им и так будет с вами непросто.
– О чём вы?! – возмущённо спрашивает Ричард.
– С таким, гм, стенобитным орудием следует действовать исключительно деликатно. – Собственный "таран" Алвы проезжается по животу Ричарда – и не настолько он меньше, чтобы обращать на это внимание!..
Стыдная мысль обжигает сознание, Ричард безуспешно гонит её прочь.
– О, я догадываюсь, о чём вы думаете, – похабно ухмыляется Алва. – Можете помечтать об этом на досуге. Заодно проверите, не прошло ли действие яда.
– Когда пройдёт, я перестану вас хотеть? – Ричарда самого удивляет, как у него получилось спросить об этом, не запнувшись и не смутившись. Наверное, он уже перешёл предел, за которым заканчивается любое смущение.
– Можете повоображать своего друга Штанцлера, – предлагает Алва, и Ричарда передёргивает. Нет, он всё ещё верит, что эр Август хотел как лучше, но это совсем другое!.. – Неплохо, хотя бы он вас не вдохновляет. Когда перестану вдохновлять я, можете развратничать сколько угодно. С женщинами.
– Почему вам не всё равно? – Какой же глупый вопрос, но Ричард не мог не спросить.
– Хочу быть единственным. Вас устроит такой ответ?
Ричард ничего не говорит.
– Не хочу, чтобы кто-то другой получил то же, что я, – неожиданно терпеливо объясняет Алва.
Ему что, понравилось?! Ричард понимает, что таращится на него круглыми глазами.
– Знаю, что всё дело в яде и зельях, но вы были изумительно чувствительны. Да и сейчас. – Достаточно лёгкого, почти невинного прикосновения, чтобы Ричард закусил губу. – Не сдерживайся. – Пальцы мягко сжимают сосок, и Ричард длинно выдыхает. – Вот об этом я и говорю.
– Ненавижу вас, – шепчет Ричард.
– И от этого всё ещё лучше, правда? – хищно ухмыляется Алва. – Если бы ты меня любил, тебе пришлось бы признать, что тебе просто нравится заниматься со мной любовью. Человеку Чести – с отродьем предателя и убийцей.
– Замолчите! – вырывается у Ричарда. Ему больно. Потому что ему на самом деле нравится.
– Тебе повезло, что я не могу оставить тебя при себе. Когда ты страдаешь и наслаждаешься одновременно, ты прекрасен, как самая непристойная из трагедий. Иссерциал был бы счастлив.
"Ненавижу вас!" – думает Ричард, задыхаясь от отчаяния и возбуждения.
– Можешь вслух. – Алва как будто слышит его мысли. – Но я буду тебе мешать. – Он целует его, демонстрируя, как именно.
Между бёдер втискивается твёрдое колено, и Ричард раздвигает ноги: получив желаемое, Алва оставит его в покое.
Может быть, наконец-то убьёт.

На этот раз в памяти отпечатывается всё: желанное, но всё равно неожиданное вторжение в податливую плоть; непристойные звуки совокупления; жаркое, отдающее вином дыхание Алвы; жёсткие горячие губы, покрывающие поцелуями лицо и шею Ричарда; его собственные действия, бестолковые и беспомощные, беззащитные стоны. Алву они как будто вдохновляют, он двигается размашисто, но плавно – так, что Ричард тонет в накатывающих волнах удовольствия, сладко и похабно ноет на одной ноте, кусает губы в попытке замолчать, прекратить это, но Алва говорит:
– Не молчи, пожалуйста, Дикон.
Без "пожалуйста" было бы проще. Без имени – тоже. Ричард рад бы забыть самого себя, но Алва не позволяет. За какими-то кошками ему нужно, чтобы Ричард, наслаждаясь, осознавал всю гнусность происходящего.
Деваться некуда – Ричард млеет от удовольствия и страдает от стыда. Алве всё очень нравится. И когда Ричард, потеряв остатки достоинства, начинает просить – "ещё", "сильнее" и "пожалуйста, можно мне кончить, я больше не могу", Алва выполняет всё.
Всплеск наслаждения почти пугает Ричарда: его подбрасывает на кровати, непослушное тело насквозь пропитано похотливым животным восторгом, горло сводит мучительным стоном. Всё!.. Возбуждение отшвыривает Ричарда, как дохлую крысу, Алва делается не нужным, а противным, его член внутри приносит не удовольствие, а неудобство и стыд.
– Отпустило? – насмешливо спрашивает Алва, продолжая двигаться, прижимая Ричарда к кровати.
– Да. Пустите, – требует Ричард.
– Полминуты. – Алве нужно, ох, как ему нужно кончить. Но почему именно так?..
Ричард терпит, пытается расслабиться, отвернуться, спрятать болезненную гримасу, прикусывает губу, жмурится, потому что на самом деле всё не так уж и плохо – Алва ослепительно красив, сейчас особенно. Он явно на пределе возбуждения: мутный взгляд, оскаленные зубы, сквозь которые вырывается хриплое, рычащее дыхание.
– Ещё чуть-чуть, – прерывисто шепчет он почти умоляюще.
Горькое торжество кривит губы Ричарда в усмешке: безупречный убийца и воин потерял власть над собой – и из-за чего!.. Точнее – из-за кого. Растянутое тело вяло протестует против резких толчков, и Ричард пытается сообразить, как бы побыстрее закончить. Напрягает мышцы, плотно охватывая собой член Алвы, проводит пальцами вдоль позвоночника, стараясь задеть кожу короткими ногтями. Нехитрой ласки оказывается достаточно: издав приглушённый стон, Алва запрокидывает голову, пару раз дёргает бёдрами с такой бешеной силой, что Ричард едва не вскрикивает, крупно вздрагивает и замирает. Весь, кроме члена, который пульсирует внутри. Можно расслабиться, но Ричард держит, пока всё не заканчивается.
– Ты должен мне одну жизнь и одно унижение. – Алва распахивает глаза и смотрит в упор. – И не умрёшь, пока не вернёшь.
Ричард молчит, нахальная ухмылка куда-то делась, приоткрытые губы вот-вот задрожат.
– Ты выпил, нарушив мой приказ. Послушался бы – ничего бы этого не было. – Ворон зол, но даже не пытается отстраниться.
– Если я не послушаюсь на этот раз, то просто умру, – ворчит Ричард.
– Откуда ты знаешь? – вкрадчиво спрашивает Алва, и в синих глазах пляшут весёлые искры. Жуткие.
– Зачем? – спрашивает Ричард. – Зачем нужно, чтобы я жил?
– Есть множество причин, – пожимает плечами Алва и наконец отстраняется. Садится на край кровати спиной к Ричарду. – Но главную озвучил ты сам. Я потратил слишком много сил на то, чтобы не дать тебе умереть. Ты, конечно, неблагодарный…
– Перестаньте, – грубо перебивает Ричард. – Я… ничего с собой не сделаю. – Он сам не верит в то, что говорит. Даже клятва оруженосца казалась менее невыполнимой. Он садится рядом с Алвой, и тот вдруг резко поворачивает к нему лицо, намертво цепляет взгляд своим и договаривает:
– Неблагодарный мальчишка. И вот что, от клятвы оруженосца я тебя не освобождаю. Ты по-прежнему мой оруженосец.
– Вы хотите что-то приказать?
– Живи. Помнишь, за что я пил?
– Ненавижу вас.
– И для этого тоже. – Алва улыбается весело и отчаянно, а потом целует Ричарда, пока хватает дыхания.
Быстро одевшись, Алва выходит. Ричард едва успевает привести себя в порядок. Коротко постучавшись, входит Антонио.
– Едем, дор Рикардо. Соберано сказал – вас уже ищут. Найти не должны.
Ричард равнодушно пожимает плечами. Оружия здесь нет, собирать нечего. Предатель не возьмёт в руки орден Талигойской Розы, а больше Ричарду здесь ничего не принадлежит.

Часть вторая, в которой юноша расстаётся с эром и узнаёт кое-что важное

Дорогу занимают еда и сон. Может быть, кэналлийцы подмешивают что-то в бульон, а потом в вино, но Ричард думает, что он просто отсыпается за бессонные ночи.
Хуан смотрит на него с холодной неприязнью – это даже странно, он ведь должен ненавидеть отравителя. Или знает?.. Наверняка все знают. Почему не выказывают презрения?..
Ричард себя презирает. Надо было не возиться с бокалом, а броситься на кинжал. Жаль, он не знает надёжного способа – этому его Ворон не учил, а в книгах самоубийства описаны без подробностей.
Теперь он пообещал Ворону ничего с собой не делать. Зачем?.. Почему?..
Он еле соображал тогда, но это не оправдание.
За ним следят и о нём заботятся. Хуан меняет повязки на руках. На ногах ссадины не такие глубокие, заживают сами и страшно зудят. Зеркала в карете нет, Ричард не может проверить, как выглядит шея. Мелкие синяки на предплечьях постепенно желтеют и расползаются, но окончательно пропадут только после "освобождения".

Когда перед Сэттакой его выпускают из кареты, он сразу понимает, что это не обычная прогулка. Хуан выглядит напряжённым, Антонио – как будто немного испуганным. Странно, он же отважный человек.
– Дальше поедете в одиночку. – Хуан явно повторяет то, что приказал Алва. – В седельной суме деньги, пистолеты не заряжены, шпагу получите перед границей.
Ричард равнодушно кивает.
– Вскроете в Крионе. – Подаёт зашитый в кожу пакет. Что-то твёрдое внутри – шкатулка.
– Письмо! – вмешивается незнакомый молодой кэналлиец. Одет он в цивильное, но Ричард без труда узнаёт стрелка из охраны Ворона.
Знакомое ржание заставляет подпрыгнуть и развернуться на месте. Сона!.. Алва отправил с ним Сону!..
Сердце, казавшееся кучкой мёртвого пепла – или чего похуже, наполняется рассветным сиянием. Ричард понимает, что глупо улыбается, но ничего не может с собой сделать.
– Прочитаете, когда пересечёте границу, – говорит Хуан. Он не позволяет гонцу приблизиться к герцогу Окделлу, отдаёт запечатанный пакет, будто заразному.
– Удачи, – говорит Антонио.
– Без глупостей, – негромко цедит сквозь зубы Хуан.
Остальные тоже что-то говорят. Надо попрощаться.
– Всего доброго, – с безразличной вежливостью произносит герцог Окделл, всё ещё оруженосец соберано Кэналлоа.
"Надеюсь никогда вас больше не встретить", – хмуро думает Ричард.

Письмо он вскрывает в седле, едва отъехав от пограничного поста. Оно распадается на два, и Ричард едва успевает подхватить второй листок: рецепт противоядия.
Другой гласит:
"Довожу до вашего сведения, что ваша сестра Айрис осчастливила мой дом своим присутствием и получила патент фрейлины при дворе её величества. Ваш докучливый короткохвостый скакун пребывает в добром здравии и находится на пути в Надор, а меня ждут дела, о которых вы, несомненно, услышите.
Вскрыв шкатулку, вы среди прочего обнаружите там письмо для нашего друга Робера Эпинэ. У него, вероятно, возникнет немало вопросов. Ответы – дело ваше, но на всякий случай напоминаю, что врать вы совершенно не умеете.
P.S. Если перестанете меня ненавидеть – напишите, я дам вам новый повод".
Подписи нет, да она и не нужна, почерк эра Ричард узнает в любом случае. Хочется то ли выбросить проклятую бумажку, то ли зашить в подкладку камзола, чтобы не потерять.
Уничтожить письмо – единственное здравое решение.
Ричард перечитывает последнее предложение и фыркает: если он признается, что не ненавидит Рокэ Алву, это будет уже не он.
Воспоминания накатывают, как волна, как тошнота, как страх смерти. Алва пьёт и играет на гитаре, Алва ерошит волосы Ричарда на поле боя, Алва лезет в горящий дом, Алва приказывает поставить бокал. Ричард пытается не вспоминать дальше, но не может.
Дышать больно, слёзы подступают к глазам, но не проливаются. Ну и правильно, герцог Окделл не будет плакать. Ни из-за того, что с ним произошло, ни из-за того, что это никогда не повторится.
Когда Ричард думает, что больше никогда не увидит эра, сердце словно обрывается в бесконечную пустоту, тонет в ней и застывает.
Он ещё раз перечитывает письмо. Ни слова о её величестве. Алва будет мстить и ей… Точнее, он просто ничего не сделает. Ричард беспомощно закрывает глаза.
Раз эр Август знает о готовящихся расправах, значит, он может предупредить Людей Чести. Кто-нибудь успеет уйти из-под удара. Придды или Зали – эти-то чем помешали Дораку?.. – но не её величество. Катари заперта во дворце. Обречена. Ричард не только не сумел отправить в Закат Ворона, но сам ему подчинился. И сейчас поедет в Крион, там вскроет зашитый в кожу пакет, а потом отыщет Робера Эпинэ и передаст письмо.
Ричарду тошно. Хочется сорвать с себя кожу, ободрать мясо с костей, вытащить душу и зашвырнуть куда-нибудь подальше. Он подвёл её величество и эра Августа, предал Алву, самого себя и всё, что было важного в его жизни.
Его начинает трясти, он цепляется за луку, словно боится вывалиться из седла.
"Теперь так будет всегда, – думает Ричард. – И Ворон хочет, чтобы я с этим жил".
Нет, он никогда не перестанет ненавидеть своего эра.

В Крионе безмятежно и набожно, колокола говорят о вечном и всеблагом, но Ричарду нет до него никакого дела.
Он равнодушно открывает шкатулку, почти разочарованный отсутствием отравленной иглы в замке или заусенца на ключе. Откладывает в сторону запечатанное письмо для Робера, вынимает из шкатулки кольцо с молнией, свой кинжал и перстень с карасом.
Алва нашёл его. Как?! Почему вернул только сейчас?!
Или это копия?..
Ричарду никогда не узнать. Карасы недороги, найти похожий камень и приказать отшлифовать его так, чтобы выглядел старым, совсем несложно.
Зачем это Ворону?.. Что он пытается сказать?.. Почему письмо Ричарду отдельно от пакета?.. Алва колебался и решил написать его в последний момент?..
Слишком много вопросов, и ни на один нет ответа.
Остаётся только делать, что сказано.

Ричард заставляет себя сжечь письмо Ворона, переписывает рецепт и тоже сжигает.
Снится всё тот же Ворон, огромный, горячий и весёлый, он обнимает Ричарда и говорит, что они ещё встретятся.
Ричард просыпается в слезах и холодном поту, возбуждённый донельзя и задыхающийся от ужаса и отчаяния.
Он задерживается в Крионе на один день, чтобы купить необходимые ингредиенты и сварить зелье на маленькой жаровне, принесённой слугами.
Вкус такой же мерзкий, значит, Ричард ничего не напутал.
Всю ночь ему кажется, что он не один в постели, что Ворон лежит рядом и смотрит. Просыпаясь, Ричард шарит по влажному льну, никого не находит, засыпает – и снова попадает в объятия Ворона.
– Вам надо хотя бы подрочить, юноша, – укоризненно говорит тот.
Утреннее возбуждение превращается в настоящую похоть, Ричард закусывает губу и обхватывает ладонью почти болезненно ноющий член. Он пытается вспоминать Марианну, непристойные книги, да хотя бы Катарину, но Ворон отказывается покидать его мысли, затмевает и женщин, и фантазии. "Ненавижу!" – думает Ричард перед тем, как всё заканчивается, а потом остервенело обтирается влажным полотенцем, всхлипывая без слёз.
Это становится ежеутренним ритуалом: Ричард предаётся рукоблудию, вспоминая худшее в своей жизни, а после короткого позорного экстаза упивается ненавистью и презрением к самому себе.
Он понимает, что может свихнуться, но не пытается прекратить. Он едет куда надо, чтобы сделать что должен. Этого достаточно.

В Агарисе нет Робера, но есть Люди Чести. Борнам удаётся отбить герцога Окделла у Хогберда с Кавендишем, и они идут сначала в трактир, где играют в кости – Ричард отказывается, а потом – к доступным женщинам.
Ричарду не нравится, когда его трогают без разрешения. В отсутствие Ворона он принадлежит сам себе. Кому он принадлежал бы, будь Ворон рядом, Ричард старается не думать.
Он платит толстой рыжей красотке с широкими мягкими бёдрами, чтобы убедиться – он ещё может спать с женщинами. Ей приходится постараться, чтобы ему захотелось по-настоящему, хотя тело отзывается сразу же.
Вернувшись в гостиницу "Зелёный стриж", где раньше жил Робер, Ричард умывается и ложится спать, чтобы снова увидеть во сне Ворона.
На следующий день он прощается с Борнами и уезжает в Алат.

В Гарикане он идёт к шлюхам в одиночку, и на обратной дороге двое разбойников перекрывают ему путь, а ещё двое заходят за спину. Почти как в Олларии, но Ричард успел сильно измениться за год.
Он начинает с того же – придётся купить новый плащ, что поделаешь. Выпад, другой, пинок, уйти от вражеского клинка – ого, а это не висельники, но почему так плохо дерутся?..
Ричард убивает двоих и ранит третьего в бедро. Четвёртый бросается наутёк, рука сама дёргается к пистолету. "Ворон выстрелил бы, – думает Ричард. – Я не стану".
Он стряхивает со шпаги кровь, подбирает испачканный плащ и уходит.
Этой ночью он долго не может уснуть. Этажом ниже занимаются любовью, на соседней крыше выясняют отношения коты, в отдалении вышагивает со своей колотушкой ночной сторож.
Ричард закрывает глаза, пытается отрешиться от звуков – и попадает во двор особняка Алвы. Ворон в распахнутой рубахе со шпагой стоит перед ним:
– Что же, юноша, вы не хотите сказать мне "спасибо" за уроки?
– Чтоб ты сдох, – раздельно шепчет Ричард, переворачивается на бок, почти на живот, прячет лицо в сгибе левого локтя, а правую руку суёт под одеяло.
Для короткого отчаянного удовольствия хватает воспоминаний об одной тренировке. После Ричард лежит несколько мгновений на спине, бездумно таращась в потолок за темнотой.
"Однажды я тебя убью", – думает он и засыпает, а во сне попадает в нежные объятия.
На самом деле Ворон никогда не был с ним настолько ласков. Либо Ричард этого не помнит.

Оказавшись в Крионе, он снова останавливается в "Чаше паломника", снова посылает за ингредиентами и снова варит себе противоядие.
В эту ночь ему удаётся выспаться, а утром обходится без унизительного ритуала. Уже в пути Ричард понимает, что совершённое Вороном стало центром его жизни и его мыслей. Нужно найти что-то другое, но он не может думать даже о её величестве. Эр Август, отец, дядюшка Эйвон, матушка – все превратились в воображении в смутные тени. Даже Айрис он помнит только плачущей над Бьянко. От Наля остался один голос, встревоженные интонации без слов.
Ворон погасил его память, вытеснил из неё всё, кроме самого себя, позора и наслаждения.
"Ненавижу", – думает Ричард, и ему становится страшно, потому что на самом деле он не чувствует ненависти, только боль и смертельную обиду.
Он собирался убить Ворона. Тот подчинил себе его жизнь и память.
"Зато можно ему не писать", – Ричард готов расхохотаться, как безумный. Дорога совершенно пуста, но он всё равно прикусывает губу, чтобы не смеяться. Боль немного отрезвляет, но напоминает о жестоких поцелуях Ворона.
Вместе с отвращением к себе приходит ненависть к нему.

Оказавшись в Сакаци, Ричард слегка удивляется – как так, он добрался почти без приключений?
Удачно, что его встречает Робер. Удачно, что их высочества заняты. Даже если пьяны – сейчас это к лучшему.
– Что сделал Алва? – спрашивает Робер, прочитав письмо.
– Не дал мне умереть, – отвечает Ричард, удивляясь, что не кричит и не бьётся в истерике. – Допросил. О том, что я принесу яд, её величество сообщила ему заранее. Он просто проверял точность информации.
Робер стискивает зубы: на челюсти надуваются желваки.
– Расскажи мне всё по порядку.
– Нет, – говорит Ричард. – Я не смогу. – Слова шелестят, как сухие листья осенью. Урони искру – вспыхнут, и пламя выжжет… Ричард не знает, что именно.
– Я принесу касеры, – говорит Робер. – Расскажешь, что сможешь.
– Нет, – повторяет Ричард. – Я расскажу то, что было до отравления. Попытки. И, если это важно, как меня тащили к границе в закрытой карете.
– Ворон пишет, что ты нездоров.
– Я нездоров, – соглашается Ричард. – Но это временно и несмертельно.
Потом они пьют и разговаривают, и пьяный Робер без стеснения ругает эра Августа и её величество, да так зло, что Ричард уже почти готов вызвать его на дуэль – но не вызывает. Робер – единственный человек, которому он может довериться хотя бы отчасти.
Когда Ричард сидит и смотрит в пустоту, Робер сжимает его плечо в знак сочувствия. Рука дёргается сама собой, но рефлексы у Робера отменные – он успевает отшатнуться, и кулак проходит мимо его носа.
– Дикон, – Робер вежливо отодвигается, – что сделал Алва?
Ричард подтягивает рукава колета, отворачивает широкие, он специально такие заказывал, манжеты и показывает широкие полосы ещё слегка розоватой кожи.
– Он предложил мне налить себе. – Ричард опускает руки на стол. Они кажутся тяжёлыми, словно закованы в свинцовые кандалы. – Запретил пить, но я успел. Мне было очень плохо. Они сказали, что если я усну, то умру. – Его передёргивает от воспоминаний. – Я не хочу больше говорить.
– Он… пытал тебя?..
– В этом не было нужды. – Ричард смотрит в застывшие глаза Робера. – Они поили меня противоядием и шадди с касерой и саккотой. Может быть, специально приученный шпион и выдержал бы. Но со мной Ворон мог делать что угодно.
"Он сделал" остаётся непроизнесённым, но Ричард уверен, что Робер всё понял. Он думает: "Если ты уважаешь то, что осталось от моего достоинства, ты не станешь об этом говорить".
– Он приказал мне жить, – добавляет Ричард.
– Не уверен, что это можно назвать милосердием, – бормочет Робер.
– Письмо, которое я привёз, важное? – спрашивает Ричард.
– Да. – Робер как будто успел совершенно о нём забыть. – Да, очень. Только я теперь не знаю, стоит ли ждать нового сообщения или лучше убраться отсюда как можно дальше.
– О чём ты? – спрашивает Ричард.
– Алва не хочет видеть Колиньяров хозяевами Эпинэ. Надо полагать, Манрики в Надоре ему тоже не нужны.
– Вот зачем ему живой Окделл! – Ричарда передёргивает от отвращения.
Робер разливает касеру в стопки и тускло говорит:
– Он мерзавец, но он делает то, что нужно.
Они пьют молча, как за покойника.
Продышавшись, Ричард говорит:
– Ворон делает то, что считает выгодным для себя.
Мутит, но не от спиртного. Робер не спорит, наливает ещё, и они продолжают пить, пока пузатая бутыль не показывает дно.
Ричард начинает клевать носом, но даже сонливость не может задушить воспоминания.
– Хорошо, что Матильда нас не видит, – криво улыбается Робер и уходит, пошатываясь.
Ричард кое-как разувается, выгоняет вёрткую чернявую красотку со слишком горячими руками, пролезшую следом за ней кошку, закрывает и запирает дверь, вытряхивает непослушное онемевшее тело из одежды, падает на кровать и засыпает.
Разумеется, ему снится, что он развратничает с Вороном.
Его высочество Альдо Ракан стучит в запертую дверь именно тогда, когда вернейший из его вассалов пытается разделаться с накатившей во сне плотской необходимостью, мысленно проклиная и Ворона, и головную боль, которая не отвлекает от снов, но не даёт закончить всё быстро. Безысходная злость вбрасывает в разум Ричарда жестокую фантазию: вот Ворон, подвешенный за руки и привязанный за ноги, совершенно голый и беззащитный. Ричард представляет, что прикасается к нему, и вцепляется зубами в подушку, чтобы подавить стон.
Знакомство через закрытую дверь выходит неловким и неприятным, но Ричард не открыл бы никому. Кроме, пожалуй, Ворона.
Его высочество удаляется, и Ричард может наконец-то выпить половину воды для умывания, вторую потратить на обтирание, а потом прикрыться и позвать служанку с новой.
Сегодня, для разнообразия, Ричард ненавидит не только самого себя, но и весь мир. В этом есть нечто успокаивающее.

Дружелюбие Альдо кажется пугающим. Её высочество Матильда ведёт себя сдержаннее, и Ричард старается общаться с ними двумя одновременно. Или с Альдо и Робером, но не с Альдо наедине.
Вица – так зовут неприлично красивую служанку – к нему больше не лезет.
С Робером лучше всего. Он знает достаточно, с ним можно ни о чём не говорить. Они фехтуют, вместе выезжают, а ещё можно угощать Клемента печеньем. Крыс учтиво принимает подношение, щекочет кожу усами. Это не раздражает, в отличие от человеческих прикосновений.
Альдо не понимает. То есть он говорит: "Да, конечно, Дикон, я не буду наседать", – а через несколько минут уже пытается положить ладонь на плечо.
Ричард боится сорваться.
Однажды это почти происходит: Робер спихивает на него учебный поединок с Альдо, и сначала Ричард думает, что это розыгрыш. Но плох Альдо по-настоящему. Хуже, чем плох, – безнадёжен и самоуверен. И, конечно, после пяти учебных проигрышей ему нужно доказать, что он совершенно не обиделся на герцога Окделла, дружески приобняв за плечи. Ричард выворачивается из шутливого захвата, едва не сбивая Альдо с ног.
– Что с тобой? – вскакивает Робер. Догадался, что Ричард серьёзно, а вот Альдо смеётся. Это хорошо.
Ричард заставляет себя улыбнуться:
– Решил, что тренировка продолжается.
– Покажи, – требует Альдо. – Научи меня.
– Я мало умею, – неуверенно бормочет Ричард, мысленно кляня его высочество, дружелюбие его высочества и свою неспособность отказать.
К счастью, всё ограничивается парой самых простых приёмов для освобождения из захватов. Альдо беззаботен, рассеян, ленив и не заинтересован в продолжении тренировок. Он считает себя безупречным и непобедимым. Может быть, его в самом деле защищает Кэртиана. Но Ричард Окделл способен разделаться с ним за несколько секунд.

Робер оказывается более любопытным. Это не страшно – он аккуратен. Никогда не хватает Ричарда без разрешения, всегда согласен посмотреть на движение без касаний.
В фехтовании Ричарду с ним не сравняться ещё долго.
В драке без оружия, с ножом или кинжалом они держатся почти на равных.
– Подрастёшь ещё немного, и я с тобой не справлюсь, – смеётся Робер, пытаясь отдышаться.
"Какая разница, – думает Ричард. – Мне никогда не убить Ворона. Никогда не победить его".
И всё равно он упражняется до остервенения, до гулкой пустоты в голове, до тошноты. В компании, в одиночку. Просит у Матильды алатскую саблю, уезжает в лес и по часу рубит лозу то правой рукой, то левой. Ему никогда не добиться одинаковой ловкости обеих кистей, но они должны быть одинаково сильными.
Тренировки помогают поддерживать душевное равновесие.
Альдо всё реже пытается выяснить, что именно случилось с герцогом Окделлом. Ворон выслал оруженосца из Талига, вот и всё.

То есть пытается, но не у него.
– Альдо думает, что ты злишься из-за помолвки, – говорит Робер.
– Какой? – Ричард едва не роняет шпагу. – Чьей?
– Ты не в курсе? – удивлённо поднимает брови Робер. – Альдо помолвлен с Айрис.
– Разрубленный Змей, – беззвучно выдыхает Ричард.
– Твоя матушка написала об этом…
– Ворон знал. – Осознание похоже на белую молнию: пронзает разум, обжигает душу. – Знал и сделал её заложницей.
– Он не в Олларии, – возражает Робер.
– Он. Но не его шпионы, – кривится Ричард. – Если герцогиня Мирабелла, – он не имеет права называть её матерью, а Эгмонта – отцом, это больно, но это так, – смогла переправить письмо в Агарис, то можно ли написать отсюда ей?
– Пойдём к Матильде, – говорит Робер. – Или сначала закончим?
Пара часов ничего не решит.
– Продолжаем, – отвечает Ричард.
– Попробуй от меня отделаться, – улыбается Робер. Стыдливое сочувствие во взгляде сменяется сосредоточенностью.

Выбившись из сил, он говорит:
– Альдо хочет расторгнуть помолвку.
– Я понимаю. Айрис герцогиня, а ему выгоднее жениться на какой-нибудь принцессе.
– Что ты напишешь матери?
Ричард не поправляет.
– Что Айрис нужно как можно скорее вызвать из столицы и никуда не выпускать из Надора. В самом худшем случае их достанут и там, Ворон может просто приказать полковнику Шроссе…
Робер кивает. Его родные в том же положении.
– Я не буду писать про помолвку, – говорит Ричард. – Айрис о ней не знает, иначе не приехала бы к Ворону. – Он морщится, вспоминая глупое тарахтение перепуганного Наля. "Свадебный подарок", как же!.. "Если Айрис его не ненавидит, – очень спокойно думает Ричард, – то ему нет до неё дела. Он мог оставить её при дворе просто так… И всё равно она в опасности. Кроме Ворона есть ещё Дорак, навозники и их никчемный король".
Умывшись, они идут к Матильде, и Ричард пишет очень осторожное письмо эрэа Мирабелле. Оно будет идти долго, очень долго. Всё может измениться, но нет никакой надежды, что к лучшему.

Получив известие о победе Алвы в Фельпе, Ричард выпивает сваренное Вицей противоядие, а потом закрывается с бутылью самой скверной касеры.
– Гици, вы там живой? – доносится из-за двери, когда он ещё не пьян, но уже не взбешён.
– Живой.
– А то, я думаю, выпили отвар… а вдруг ядовитый. – Не уходит.
– Что тебе нужно?
– Может, вам чего нужно? – Даже сквозь дверь можно угадать кокетливые нотки.
Почему нет?.. Ричард столько раз видел, как она вертелась перед Альдо и Робером.
– Заходи, спросишь по-человечески. – Ричард открывает дверь.
У Вицы горячие губы, ещё жарче, чем руки, которые показались ему навязчивыми в первую встречу. Высокая маленькая грудь с острыми сосками, белая кожа под одеждой, но загорелое лицо. Монисто звенит, когда они занимаются любовью. Ричард просит снять, Вица отказывается – нечисть, мол, придёт и помешает.
Когда Ричард засыпает, она одевается и уходит.
И тогда её место в самом деле занимает нечисть.

Ричард просыпается – то есть думает, что просыпается – от коротких злых поцелуев, почти укусов, которыми Алва покрывает его обнажённое плечо.
– Вица? – недовольно бормочет Ричард и замирает, уставившись в синие глаза. Ворон? Здесь? Откуда?..
– Изменяете, юноша, – мурлычет Ворон.
– Как вы сюда попали?! – Ричард пытается отпихнуть его. Бесполезно. Ворон наглый, как кот, лезущий к птичьему гнезду. Стаскивает простыню, шарит по телу жадными ладонями, прикусывает кожу.
– Не ваше дело, юноша, как я сюда попал. – Сколько же самодовольства в одном человеке, сделан он из него, что ли?.. – Важно зачем.
– Убирайтесь! – шипит Ричард, сдерживаясь, чтобы не орать. Ещё бесполезнее, чем отпихивать.
Вместо ответа Ворон целует его так, что голова идёт кругом.
– Скажи, что тебе не нравится, и я уйду.
Ричард ни на мгновение не верит этому обещанию.
– Будьте вы прокляты!..
– Вам нести то же проклятие. – Тонкие пальцы вплетаются в волосы, мягко давят на затылок, новый поцелуй выходит нежным, но коротким. – Итак?..
Остатки хмеля придают Ричарду храбрости. Он роняет Ворона на постель рядом с собой и наваливается сверху.
– Вот как, – похабно ухмыляется Ворон и отодвигает ногу в сторону. Другая прижата к кровати бедром Ричарда. И когда это Ворон успел раздеться донага?.. – Вперёд, юноша.
Ричард не очень хорошо представляет себе, что нужно делать.
У них нет масла, а слюны недостаточно, но Ворон бесстыже скалится, кусает губы, подставляется под ласку, а потом сам насаживается на едва влажный палец.
– Надо больше, – бормочет он, и глаза у него пьяные. – Ну, не бойся.
– Я не боюсь, – врёт Ричард.
На самом деле ему очень страшно. Во-первых, он понимает, что, соглашаясь, сам уподобляется Ворону. Во-вторых, он хочет, чтобы Ворону понравилось.
– Вот так, – подсказывает тот между беспокойными вздохами, – хорошо.
Когда головка члена Ричарда оказывается внутри – по приказу Ворона же, – синие глаза распахиваются, зубы впиваются в нижнюю губу. Ричард пытается отстраниться, хотя ему невозможно, безумно, запредельно хочется двигаться вперёд, в жаркую тесную глубину, ну и что, что почти сухую.
– Ещё, – едва слышно требует Ворон. – Только, – шумный лихорадочный вдох, – осторожно.
Ричард ведёт бёдрами вперёд, так медленно, что от напряжения начинают ныть мышцы.
– Это всё? – сипло спрашивает Ворон, когда он останавливается.
– Нет. – Ричард жмурится, чтобы не смотреть на него.
– Я хочу всё, – похотливо ухмыляется Ворон. – Дай мне всё.
Всхлипнув, Ричард резко вталкивает в него член. Он просто не может больше сдерживаться.
Ворон сдавленно вскрикивает, а потом широко ухмыляется:
– Продолжай в том же духе. Можешь сделать больно. Я не против.
– Я не хочу, – нервно выдыхает Ричард, тело требует движения, ласки, удовольствия, он медленно отодвигает бёдра и непроизвольно возвращается. – Не хочу делать больно.
– Хорошо. – Ухмылка Ворона становится хмельной. – Делай, как хочешь.
Повезло, что у него сегодня была Вицушка. После неё хочется не так сильно. То есть всё равно хочется до одури, до зубовного скрежета, до хриплого воя, который Ричард топит в чёрных кудрях, пахнущих солью, в шраме, пересекающем ключицу, в торопливых поцелуях. Ворон не намерен прерываться, он в самом деле собирается получить всё, отвечает низким глухим стоном, когда член погружается в него целиком – и дольше, чем на одно мгновение.
– Хорошо, – шепчет он снова. – Продолжай.
Ричард продолжает. Чтобы не было так сухо, приходится сплёвывать в ладонь и растирать слюну по члену, эта непристойность отталкивает и возбуждает одновременно. Ворон глухо стонет, когда Ричард останавливается. Если кто-нибудь услышит – поймут, что в комнате у герцога Окделла мужчина.
– Это сон, – догадывается Ричард, когда в голове не остаётся уже ни одной внятной мысли. – Вы мне снитесь. – Обидное открытие.
– Тебе не нравится? – сорванным – странно, он же не кричал – голосом спрашивает Ворон.
– Нравится.
– Тогда не просыпайся. – Его глаза становятся как будто больше, в лице проступает что-то кошачье. – Закрой глаза и продолжай. Ты обещал мне всё.
Ричард выполняет обещанное. Согласившись быть сном, Ворон уже не стесняется: стонет в голос, подбрасывает бёдра навстречу, зло цепляется за плечи, вскрикивает, требуя продолжения.
– Вам не больно? – это единственное, о чём может сейчас думать Ричард.
– Нет. Снам не бывает больно, – ласково отвечает Ворон, и Ричарду хочется умереть, потому что он понимает – в реальности никогда не будет ничего подобного. – Не думай, – просит Ворон, и снова его лицо кажется каким-то неправильным.
Ричард продолжает, не пытаясь растянуть удовольствие, жгучее, как стыд, но экстаз всё равно оказывается почти болезненным. Его встряхивает, и Ворон под ним вздрагивает тоже.
Ричард засыпает через пару мгновений, но успевает заметить, как кто-то – не Ворон, это не может быть он – поднимается с его постели.
Это странно, ведь снам не нужно уходить, чтобы исчезнуть.

На следующий день Ричард чувствует себя медлительным и злым, но всё равно отправляется тренироваться и с удивлением понимает, что в целом держится неплохо.
– Вица? – понимающе спрашивает омерзительно бодрый Альдо, который явно ночевал один – иначе не явился бы в такую рань.
Ричард кивает. Уши очень вовремя краснеют – вовсе не из-за Вицы.

– Что ты такое? – спрашивает он у своего сна следующей ночью.
– Неважно, – мягко отвечает Ворон. – Тебе нравится?
– Нравится, – нехотя признаётся Ричард. Если бы он думал, что перед ним настоящий Ворон – ни за что бы не сказал.
– Это самое главное. – Снова в чертах сверхъестественного любовника можно угадать что-то звериное. – Или ты хочешь кого-то другого?
– Нет. – Ричард в ужасе от этого открытия, но наваждение не позволяет ему испугаться, притягивает к себе, отвлекает поцелуями и ласками.
– Я не причиню тебе вреда, – говорит существо с лицом и телом Ворона. – Ты принадлежишь другим, и я тебя не возьму.
– Кому – другим? – Ричард снова опрокидывает его на спину, перехватывает беззаботно закинутые за голову руки. Если бы так можно было поступить с настоящим Вороном!.. Ещё лучше – связать его. И заткнуть рот.
– Скалам, – расслабленно улыбается существо. – Но их здесь нет, поэтому у тебя могу взять я.
– Что взять? – хмурится Ричард.
– Похоть. Обиду. Желание – убить и овладеть. Всё, что отдашь.
– Не отдам, – говорит Ричард. – Это его. – Как горько в этом сознаваться!..
– Отдай то, что тебя мучает, – улыбается существо. Клыки кажутся острыми, выступающими, слишком крупными, но образу Ворона идёт, потому что сам он – чудовище.
– Ты знаешь, что я отравлен?
– Знаю. Снам это не страшно.
В этот раз – да и в последующие – намного проще. Ричард знает, что перед ним не настоящий Ворон, не тот человек, с которым он связан больше, чем просто клятвой и просто ненавистью, от которого его отделяет больше, чем просто расстояние и просто предательство. С сонным мороком его не связывает ничего. Они занимаются любовью, и то, что приняло облик Ворона, учит Ричарда обращаться с мужчиной.
Иногда Ричард готов кому-нибудь – неважно, кому именно – помолиться, чтобы эти знания пригодились ему с настоящим Вороном. Иногда от мысли об этом его бросает в холодный пот.
Вместе с болезненной злобой сны вытягивают из него и бодрость, и Ричард понимает, что связался с нечистью. Закатной тварью.
Странно, но его это совершенно не пугает.

– Ты можешь помочь мне отомстить? – спрашивает Ричард. Сон ясный и хрустящий, как свежий снег – странно для летней Сакаци.
– Могу, но не стану, – ухмыляется закатная тварь с лицом Ворона. – Сам разберёшься.
– Если бы я в чём-то мог разобраться, – вздыхает Ричард.
Тварь молчит несколько мгновений, потом говорит:
– Ты – Скалы, твой друг – Молнии, но другой ваш друг – ни то, ни другое.
– Он Ракан!
– Я не знаю, что вы называете этим словом. – Тварь кажется озадаченной. – Но он не тот и не то, чего вы от него ждёте.
– А кто? – возмущается Ричард.
– Человек. Как… кто угодно другой. Обычный. Я была… был с ним. – Уточнение необязательно, тварь уже сознавалась, что её сущность – женская.
"Не может быть, – думает Ричард. – Альдо не может быть обычным. Тварь ошибается. Или это просто сон и сознание шутит со мной".
– Не хочешь мне верить – не верь, – улыбается поддельный Ворон. – Лучше покажи, хорошо ли ты научился в прошлый раз.
Ричард целует его и отстраняется, чтобы перевернуть на живот и вздёрнуть на четвереньки. Теперь у них есть масло: тварь приносит с собой, потому что Ричард отказывается хранить в комнате что-либо, хотя бы намекающее на непристойность.

Сама связь кажется ему почти естественной: он предал Ворона и позволил ему овладеть собой. Дважды грешник, он не зашёл в храм даже в Агарисе. Ничего удивительного, что его одарила своей благосклонностью закатная тварь.
Он не раскаивается и не стыдится. Может быть, это она, когда не получилось отобрать у него горе и ненависть, взяла раскаяние вместе со стыдом?.. Они редко разговаривают. Обычно Ричард просто видит переполненные больным сладострастием сны, а утром понимает, что не запирал дверь на ночь.
Он перестаёт запираться вовсе – пусть приходит когда угодно.
– Я должна была быть осторожнее, – говорит она однажды и становится окончательно похожа на женщину: широкоплечую, сильную, но всё-таки женщину.
– Почему? – вяло спрашивает Ричард.
Тонкие твёрдые пальцы знакомым движением растрёпывают его волосы, твёрдые губы прижимаются на мгновение к виску. Ричард успевает увидеть то, что может быть её истинным обликом: женское тело, огромные крылья, кошачья голова.
– Ты прекрасна, – шепчет он.
– Прощай. – Теперь она выглядит как Вица.
Глаза Ричарда закрываются, он проваливается в глубокий тяжёлый сон.
Утром он с полчаса таращится на себя в зеркало и с трудом обнаруживает несколько серебристых нитей в выгоревших волосах. Они могли появиться намного раньше, ещё весной, – Ричард бы не заметил. После отъезда из Олларии он редко смотрит на своё отражение. Оно ему не нравится.
Больше тварь не приходит. Его это не печалит, но если она придёт, он скажет ей "спасибо" и попросит разрешения заняться с ней любовью в её демонском облике.
Благодаря ей он не так шарахается от прикосновений, не грубит Альдо и Роберу, не теряется при Матильде.
Закатная тварь спасла предателя от безумия – к лучшему ли?..

**

– Поедешь со мной встречать друзей? – спрашивает Альдо. Они уже почти дружат.
– Поеду, – соглашается Ричард. Его высочество доверяет ему слишком сильно. Ричард Окделл никогда не обманет своего короля, но никогда не скажет ему всей правды. И с каждым днём несказанного становится больше.
Поездка навстречу Борнам, Саво и Темплтону превращается в нервную погоню за пропавшим Робером.
Альдо злится на своего маршала, Рихард задумчиво поглаживает усы, а Ричард думает, что они едут зря. Ему не хочется в Талиг, не хочется во взбунтовавшуюся Эпинэ. Он не прочь добраться до Гальтар вместе с Альдо – хотя бы для того, чтобы узнать, обычный ли тот человек или подлинный хозяин Кэртианы.
Увы, приходится принимать участие в странном маневре, который заканчивается безумной скачкой под дождём, гибелью Рихарда и Анатоля и сломанными рёбрами. Они болят, как проклятые, и прекращают болеть, только когда ему снится Ворон. Наяву и в других кошмарах боль остаётся с ним. Неизвестно, что хуже: хрупкий морок лживого покоя или непрерывное страдание.

**

Крепости распахивают ворота перед принцем Раканом, офицеры признают его королём, и Ричард иногда думает, что они могут победить.
В Лаик только кажется, что всё хорошо. На самом деле всё очень плохо, и по Роберу это становится понятно окончательно. Удо и Дуглас тоже мрачные, но их угрюмость можно списать на траур.
Дождавшись шагов за дверью, Ричард поднимается с нерасстеленой кровати, поправляет одежду и идёт к Роберу.
– Расскажи мне, – просит он, садясь на стул у стола. – Пожалуйста. Я хочу понимать, что происходит.
– Дикон. – Робер проводит пальцами по усталым векам. Ворон тоже так делал, и прямо сейчас Ричард его почти не ненавидит.
– Я тоже кое-что расскажу.
– Я не хочу знать…
– В Сакаци была фульга, – говорит Ричард. – Я только недавно вспомнил, как они назывались. Спутница Астрапа, демон. Я её видел. И ты, наверное, тоже.
Лицо Робера вытягивается, даже усы кажутся удивлёнными.
А потом он всё-таки рассказывает. Про гибель фульги, про пегих лошадей, про Осеннюю Охоту, про гоганов.
Такие известия на трезвую голову – отличное средство для бессонницы, но Ричард, вернувшись в безликую келью, закрывает глаза и проваливается в сон через пару мгновений. Он снова в особняке на улице Мимоз, Ворон сидит рядом, перебирая его волосы и щекоча лицо невесомыми прикосновениями.
– Вас тут нет, – бормочет Ричард. – Вы мне снитесь.
– А ты хотел бы, чтобы я был здесь?
Ричард не отвечает, и Ворон ложится рядом с ним: жёсткий, пахнущий благовониями и железом, наглый. Беспардонные руки откидывают одеяло, шарят по телу в рубашке и панталонах.
– Зачем вы оделись, юноша, неужели не знали, что я приду?
– Не знал.
– Вы давно не пили противоядие. – Ворон целует Ричарда, и сон расплывается сладострастным радужным маревом.
Утром Ричард помнит, что ему было хорошо и что нужно озаботиться противоядием.
Ему даже не стыдно.

Он почти сожалеет, что пропустил несостоявшуюся казнь Оллара.
Во-первых, он, возможно, успел бы убить Фердинанда.
Во-вторых, возможно, Ворон убил бы его.
Увы, судьба в очередной раз показала Ричарду Окделлу равнодушный пегий круп.

Когда ему снова удаётся переговорить с Робером, тот спрашивает:
– Почему он сдался?
Чтобы понять, о ком речь, уточнения не нужны.
– Клятва, – говорит Ричард. – Помнишь, Альдо заставил тебя поклясться?
– Зря. – Робер недовольно морщится.
– Зря заставил? – удивляется Ричард.
– Он верит в свою избранность.
Ричард не отвечает сразу. Сказать или не сказать?..
– Может быть, всё-таки… – неуверенно произносит он. – Если Альдо обретёт силу... – Он понимает, что сам в это не верит.
– Корона уже у него. Если бы он что-то обрёл, ты бы уже знал.
– Кроме короны есть ещё меч и жезл! – восклицает Ричард. – И Ракан обретает подлинную силу в Гальтарах!
Робер смотрит на него, как на идиота, а он, захлёбываясь словами, рассказывает, что произошло, когда Алва получил меч Раканов.
– Думаешь, если Альдо отдать меч… – Теперь Робер ни в чём не уверен.
– Меч отозвался на руку Повелителя Ветра! Если Альдо – наследник, он это почувствует, а мы узнаем! – Вдохновение Ричарда почти искреннее, Робер не обращает внимания на случайно вырвавшееся "если".
– Ты хочешь раздобыть меч для своего короля, – заключает он. В самом деле считает Ричарда дураком. Пускай.
– Да, – твёрдо отвечает Ричард.
"А если мой король не настоящий, то и твоя клятва Раканам адресована не ему", – думает он, но решает пока не говорить.
Слишком много секретов, рано или поздно тайны лопнут, как волдыри. Что из них хлынет?.. Кровь, гной или смертельный яд?..

Когда Альдо щедро одаривает Ричарда особняком Ворона, всё происходит как бы само собой.
– Ваше высочество!.. – Ричард взволнованно оглядывается на дверь.
– Дикон! – несерьёзно хмурится Альдо, и Ричард заставляет себя улыбнуться.
– Альдо, зачем тебе Ворон?
– Не мне, а нам. – Вот теперь Альдо серьёзен. Это почти неприятно. – У него меч Раканов. Мой меч.
– Я… могу спросить, – неуверенно произносит Ричард. – Перед высылкой… он допрашивал меня.
– Из-за чего? – Глаза Альдо нехорошо загораются.
– Был заговор. Как оказалось – я знал ещё меньше, чем он. – Ричард морщится. – Вспоминать тошно. Но теперь я знаю, как…
– Хочешь отомстить? – Альдо кажется удивлённым.
– Нет, что ты!.. – вскидывается Ричард. – Я просто… подумал… Если он не увёз меч в Фельп, тот может быть спрятан в доме.
– Но поиски займут год, – с пониманием кивает Альдо. – И как ты будешь его допрашивать?..
– Я хочу взять его на поруки, – быстро говорит Ричард, не давая себе времени на раздумья. – Или можем назвать это домашним арестом.
– Хочешь говорить с ним прямо в доме. – Альдо улыбается, довольный, что всё правильно понял. – Если не получится, просто вернём его туда, где он сейчас. – Улыбка становится жестокой, отталкивающей. Ворон успел настроить Ракана против себя. Так ему и надо.
– Я надеюсь, что получится, – говорит Ричард. Он в самом деле надеется. Могла ли фульга ошибиться?.. Если нет, надо узнать точно и сказать Роберу. Кто же тогда настоящий?..
– Держи с ним ухо востро, – предупреждает Альдо. – Он опасней закатной твари!.. Тебе понадобятся помощники?
– Нет, – говорит Ричард. – Наоборот. Я сам сделаю всё, что смогу. Но сначала осмотрю дом.
– Если сообразишь, что ещё нужно, дай знать, – торопливо говорит Альдо.
Из-за закрытой двери доносятся шаги. Это Робер, и он недоволен, что Альдо отдал Ричарду особняк Ворона.

На подготовку уходит неделя.
Меча в доме нет, либо он спрятан так, что его не найдут и хурии.
Саккоты и касеры предостаточно, шадди приходится купить, в ящике в пыточной находится набор соответствующих инструментов. Они сделаны из меди, в прекрасном состоянии и внушают Ричарду ужас и отвращение. Он заворачивает их в промасленные тряпки и возвращает в сундук.
В комнатах Ворона всё так же, как было при хозяине. В шкафах ждёт переложенная мешочками с сухими травами одежда, в высокой бутыли в умывальне – благовонное масло, которым Ворон натирал руки.
От запаха Ричарда начинает мутить.
"Я же не собираюсь?.." – думает он, но как-то неуверенно.
Не собирается, конечно. Ворон его не захочет, а до насилия Ричард не опустится.
И всё равно, даже сварив и выпив противоядие, он каждую ночь рукоблудит, воображая связанного Ворона в подземелье.
Даже мысль о том, что тот будет грязнее висельника, не может остудить жар похоти.

Остаться наедине с Альдо ужасно сложно, а Ричард ещё и не может бывать во дворце каждый день. Он нанял слуг, чтобы навели порядок в доме, но самое главное приходится делать самому. Герцог Окделл вынужден трудиться, словно подручный палача, но его награда будет много выше.
– Альдо?.. – неуверенно зовёт он сюзерена, когда они остаются одни.
– Ты выглядишь расстроенным, Дикон. – Альдо садится на край стола, улыбается. Скупое осеннее солнце золотит его волосы, превращая их в настоящую корону.
– Я не нашёл меч, и мне нужно… – Ричард мучительно краснеет.
– Что? – Альдо как будто готов для верного вассала на всё.
– Чтобы с Вороном кое-что сделали. – Вассал смотрит в сторону, потому что не может посмотреть в глаза никому. Даже самому себе.
– А именно? – почти весело спрашивает Альдо. – Только учти, мы не должны его калечить!
– Нет, ничего такого, – резко мотает головой Ричард. – Можно, я просто напишу?
– Пиши, – повелевает Альдо. – Левой рукой.
– Будет неразборчиво, – предупреждает Ричард.
– Ну и пусть.
Ричард экономит слова, не расписывает подробно, что именно нужно делать с Алвой. Два дня вдоволь поить, но не кормить и не позволять спать; вымыть перед переводом. Словно указания по обращению с больным животным.
– Брезгуешь? – хмыкает Альдо, бросив взгляд на неровные строчки. – Он в кандалах.
Ричард дописывает: "снять оковы". Каждую букву приходится рисовать, точка расплывается уродливой кляксой.
– Ты уверен, что он не удерёт? – спрашивает Альдо.
Ричард стискивает челюсти. В чём он точно уверен – так это в том, что пытка будет обоюдной.
– После двух дней без сна и еды? – хмыкает он. – Если удерёт, можешь меня казнить.
– Я не собираюсь тебя казнить! – возмущается Альдо. – Хочешь отомстить Ворону – делай с ним что угодно, только не рискуй!
– Я буду очень осторожен, – обещает Ричард. – И я уверен, что если бы Ворон собирался сбежать, он бы уже это сделал. Мы можем поселить его в городе без надзора – и он никуда не денется.
У Альдо нехороший настороженный взгляд, но Ричард делает вид, что не замечает.
– Меч должен принадлежать законному владельцу! – вдохновенно восклицает он, и Альдо отвечает смущённой улыбкой.
"Вы не верите мне, ваше высочество, – думает Ричард. – Значит, у меня есть право не верить вам".

Нужно как следует отоспаться, но герцог Окделл, одевшись в простое платье и одолжив лошадь у Рокслеев, наносит визит родичу.
Наля ничто не меняет: он всё такой же толстый, взволнованный и неискренний.
– Я могу на тебя положиться? – Ричард смотрит на него цепким тяжёлым взглядом. Так иногда смотрел Ворон.
– Конечно. – Налю не по себе. – Всё, что я могу…
– Если со мной что-нибудь случится, ты увезёшь Айрис из столицы. Можешь обратиться за помощью к герцогу Эпинэ.
– Ты с ним договорился?..
– Я договорюсь, – обещает Ричард. Для этого нужно будет ещё раз побывать во дворце: ничего, Ворон пережил только одну бессонную ночь, время ещё есть.
– А Айрис?.. Ты её видел?
Мысли об Айрис тянут за собой мысли о королеве, о сорвавшемся отравлении и обо всём остальном. Ричард ничего не может сделать с лицом. Его передёргивает.
– Нет.
– Дикон, – Наль переходит на свой любимый громогласный шёпот, – что случилось?..
– Она помолвлена с Альдо, – морщится Ричард.
– Создатель!.. – Наль зажимает себе рот, и Ричарду до одури хочется приставить шпагу к жирной шее над пожелтевшим воротником.
– Чего я ещё не знал о своей сестре? – цедит он по слову.
Наль, толстый, расползающийся, как квашня из кадки, вздрагивает, съёживается, шепчет, теперь в самом деле тихо:
– Ты сам на себя не похож!..
– Виконт Лар, – Ричарду приходится прилагать усилия, чтобы не скрипеть зубами, – вы сказали, что я могу на вас рассчитывать. Вы хотите взять свои слова назад?
– Нет, – шумно выдыхает Наль. – Дикон… Только не проклинай её.
– Ну, – щурится Ричард. Бешенство полыхает в сердце, лезет в горло, растекается неприятной истомой по мышцам: закричать, ударить, убить. Такое уже было, в Агарии. Зря Ричард надеялся, что закончилось.
– Она… В общем, ходят слухи, что… что она невеста Рок…
– Это твоя вина! – перебивает Ричард. – Ты наврал ей про Бьянко!
– Да. – Густо покрасневший Наль опускает взгляд. – Я.
– Значит, тебе её и разочаровывать, – холодно припечатывает Ричард.
– Дикон, – неловко бормочет Наль, – во что ты влип на этот раз?..
"В Рокэ Алву, Реджинальд. В прошлом году я влип в Рокэ Алву и не смог выбраться, даже когда он меня прогнал", – мысль такая горькая, что хочется сплюнуть.
– Всё в то же, – отвечает Ричард. – Мне пора идти.
– Ты повидаешься с Айрис? – Наль ещё надеется отвертеться.
– Нет уж, ты первый, – качает головой Ричард. – У меня полно других дел.
Он оставляет Налю пять тысяч таллов – слишком много, чтобы просто увезти из столицы девушку, слишком мало, чтобы нанять армию для охраны герцогини Окделл, мнимой невесты Кэналлийского Ворона, ненужной наречённой Альдо Ракана.
Ричард почти доволен тем, что ему не придётся разговаривать с сестрой лично. Он слишком зол на неё за то, что она отдала себя в руки убийце отца. Могла бы не повторять ошибки брата.

Поговорить наедине с Первым маршалом Талигойи ещё сложнее, чем с её королём-анаксом. Ричарду приходится потратить целый день, чтобы подловить Робера. И где – в дворцовой конюшне.
Моро – отличный сторож для чужих тайн. Отгоняет шпионов не хуже, чем пугало – вороньё, и никому ничего не расскажет.
– Я сказал Альдо, что расспрошу Ворона о мече, – говорит Ричард. – Он сдался и вряд ли станет убегать.
Робер непонимающе смотрит на Ричарда.
– Но если он передумает, и со мной что-нибудь случится, ты поможешь моему кузену Реджинальду Лараку отвезти Айрис в Надор.
– А если она туда не захочет?.. – хмурится Робер.
– Это приказ главы Дома, – равнодушно отвечает Ричард. – Я оставил ему денег, с тебя – надёжные люди. – Робер молчит, и Ричард добавляет: – Пожалуйста. Мне больше некому довериться.
– Ты и мне не доверяешь до конца, – говорит Робер.
– Это я ему не доверяю, – кивает Ричард на Моро. Тот отвечает гневным ржанием. Умная злобная тварь и всё равно не такая опасная, как хозяин.
– Уходи, – подсказывает Робер.
Ричард и сам видит, что пора.

Часть третья, в которой юноша возвращает долги и действует

Алву привозят поздним вечером. Его третья бессонная ночь станет первой для Ричарда.
– Вы правильно сделали, что не стали навещать меня в Багерлее, – равнодушно говорит Ворон, глядя сквозь Ричарда. – Но почему пригласили именно сюда?.. И почему вы? – Взгляд синих глаз, утонувших в тёмных впадинах, упирается в Ричарда.
– Вопросы буду задавать я, – безразлично откликается Ричард. – Господа, я вас долее не задерживаю, – обращается он к тюремщикам, привезшим Ворона.
Карета без гербов и верховые сопровождающие – несколько десятков – уносятся прочь.
Ричард напоминает привратнику никого не впускать и не входить в господскую часть дома. Второе у него не получится в любом случае: Ричард запер все боковые двери и сейчас запрёт парадную, но грозные слова ничего не стоят и звучат внушительно.
Алва едва слышно презрительно фыркает, но всё же заходит в дом, когда Ричард говорит: "Идёмте".
Только в передней он видит, что Алва без обуви, а его ноги связаны тонким, но прочным шнуром.
– Думаю, я знаю, для чего вы меня вызвали. – Алва смотрит на Ричарда с вялой брезгливостью. Его слегка потряхивает от голода и недосыпа, но сдаваться он не собирается.
– За любую вашу попытку сбежать или причинить мне вред поплатится Фердинанд Оллар, – говорит Ричард. – Сядьте.
– Что вам нужно? – Алва почти падает на низкую скамью.
– Меч Раканов.
Алва отчётливо вздрагивает, бритвенно-острый взгляд останавливается на лице Ричарда.
– Что ж, проверим. – Потемневшие губы расходятся в нехорошей ухмылке. – У вас фора в два дня и восемнадцать лет.
– При чём здесь возраст? – Ричард распутывает узлы на щиколотках, обтянутых шерстяными чулками. Какое, должно быть, унижение для щёголя.
– Перестараетесь – получите труп или калеку, – с напускной весёлостью предупреждает Ворон.
– Какая трагедия! – с сарказмом произносит Ричард, взглянув на него снизу вверх.
– Почему просто не перерезать мне горло? – спрашивает Ворон.
И тогда Ричард улыбается:
– Потому что вы не перерезали моё, когда я просил.
На мгновение ему удаётся угадать в синем взгляде неуверенность – не страх, даже не беспокойство, только лёгкую тень сомнения в своём бесконечном превосходстве над тюремщиком – которая тут же сменяется холодным гневом. Ричард выпрямляется, сматывает шнур, разглядывая Алву. Руки связаны спереди, но на совесть. Путь от Багерлее недолгий, но ему наверняка уже неудобно. Чистая рубаха из небеленого льна, простые чёрные штаны, длинный старомодный плащ из такой же чёрной шерсти. Ни колета, ни шейного платка. Шнурки с рубашки то ли срезаны, то ли оборваны. Где знак Дома Ветра?.. Где герцогская цепь?.. Тонкие пальцы без перстней кажутся чересчур обнажёнными, уязвимыми. Под отросшими ногтями – невычищенная грязь.
Сунув верёвку за пояс, Ричард помогает Алве подняться, поддержав за плечи.
– Я знаю, куда идти, герцог Окделл. – Пленник изящным движением сбрасывает плащ на руки тюремщику – и, вероятно, палачу – словно прислуге.
Ричард улыбается. Ему одновременно весело, мерзко и страшно. Алва хорошо держится – значит, им обоим долго будет плохо.

В пыточной уже всё готово и даже не слишком холодно – в купальне недавно топили, а толстые стены хорошо держат тепло.
– Если вы не будете сопротивляться, нам удастся избежать многих неудобств, – говорит Ричард, роняя шнур на стол, к запасённым верёвкам.
– Я не буду, – без выражения отвечает Алва.
Всё же Ричард сначала спутывает его запястья верёвкой. Чтобы зацепить её за крюк в потолке, Алву приходится заставить прогнуться. Он в самом деле не сопротивляется, почти помогает Ричарду, который сразу срезает с него ремни. Алва шумно выдыхает, расслабляется, обвисая: ему пока ещё не больно. Это временно. Даже Алва взвоет, простояв несколько часов в такой позе.
– Не спать! – орёт Ричард ему в лицо.
Синие глаза распахиваются.
– Где меч? – спрашивает Ричард.
– Не ваше дело, – лениво отвечает Алва.
– Ладно. Расскажите о фельпской кампании. Будете засыпать – я буду вас будить.
– Пока я не сойду с ума?
– Пока не скажете, где меч.
– Для этого вам придётся придумать что-нибудь поинтереснее. – От похабного хрипловатого смешка у Ричарда по спине бегут мурашки.
Но он следует своему плану, срезая с Алвы одежду.
– Ты сможешь потом простить самого себя? – неожиданно проникновенно спрашивает тот, когда кончик лезвия подцепляет край чулка.
Ричард вздрагивает, но успевает вовремя отдёрнуть кинжал, чтобы не задеть кожу.
– А вы, – говорит он, – простили себя за то, что сделали со мной?
Алва не отвечает.
– Говорите! – Выпрямившись, Ричард дёргает его за волосы.
– Вы живы. – Улыбка Алвы кажется горько-сладкой, Ричард ловит себя на желании прикоснуться к ней и останавливается в последний момент. Какой ужас. – Здоровы. На свободе и, кажется, у трона. Разве вы не счастливы?
Теперь Ричард с трудом удерживается от удара.
– Я ни в чём перед вами не виноват, – надменно говорит Алва.
– А я не сделаю с вами ничего, что вы не делали со мной, – отвечает Ричард, глядя ему в глаза.
Красивые губы, ещё изогнутые в насмешливой улыбке, раздвигаются, кончик языка скользит сначала по верхней, потом по нижней.
"Да ты же просто меня соблазняешь, – думает Ричард почти с отвращением. – Ты думаешь, я тобой овладею, а потом усну и дам тебе возможность отдохнуть. Разрубленный Змей!.. Этого не будет".
Ричард отступает на шаг, зло сдёргивает с Ворона чулки – мокрые, его гнали по лужам без сапог. Привязывает за щиколотки к кольцам в полу так же, как привязывали его.
Теперь всё правильно. Теперь Алва – на его месте. Ричард чувствует угрюмое удовлетворение.

– Хотите пить? – спрашивает он.
– Есть, – капризно отвечает Алва, – принять горячую ванну, выспаться, провести время с женщиной. Ваши подручные были со мной грубы.
При свете факелов видно не слишком хорошо, но немногочисленные кровоподтёки довольно яркие.
– Вы сопротивлялись, – делает вывод Ричард.
Покрытая шрамами спина каменеет, худые ягодицы напрягаются.
Алва вздрагивает, когда Ричард прикасается к его пояснице. Надо было надеть перчатки. Ощущение обнажённой кожи под пальцами – это слишком. Разом наваливаются все воспоминания: о том, что было, о навеянных фульгой снах; о том, что стало их причиной.
– Что они сделали? – невольно спрашивает Ричард.
– Не то, о чём вы мечтаете, юноша, – отвечает Алва с насмешкой. – Хотите увидеть меня в роли девы в беде – устраивайте беду сами.
– Где меч? – спрашивает Ричард и морщится. От Алвы неуловимо пахнет тюрьмой. Не страхом – тоской, прелой соломой, железом, факельным чадом, перегаром тюремщиков. Даже если всё это – только морок, с Алвой нужно что-то делать, чтобы он не уснул.
Ричард делает. Для начала подносит бывшему эру шадди в медной кружке.
– Просто шадди?
– Просто шадди, – говорит Ричард. – Ни касеры, ни саккоты.
– Для них ещё рано? – улыбается Алва. – Мне льстит ваше мнение обо мне.
– Пейте, – говорит Ричард. – Или мне придётся вас заставлять.
– Я предпочёл бы вино, – светски откликается Алва.
– Скажите, где меч, – предлагает Ричард. – Получите вино, еду, одежду, возможность выспаться в своей постели.
Синие глаза недоверчиво щурятся. Алва наклоняется к кружке. Ричард придерживает кудрявые от грязи и влажности пряди, чтобы не лезли в рот. Побрили Алву перед самым переводом: щёки гладкие, на челюсти виден порез.
"Вы пытались нарваться на лезвие", – думает Ричард.
– Вы совершенно не умеете варить шадди, – говорит Алва.
– Не умею, – соглашается Ричард. – Хотите нормальный – скажите, где меч.
Алва издаёт обречённый стон, а потом смеётся.
– Нет, Окделл, вы не вепрь, вы камень.
– И спорить со мной – всё равно что спорить с камнем. Скажите, где меч.
– Лучше вы мне скажите – вам так нравится этот ваш господин в белых штанах, которого вы зовёте принцем, королём и Альдо Раканом?
– Не ваше дело, – хмуро отзывается Ричард.
Альдо нравился бы ему, если бы не Ворон. Если бы не Ворон, он вообще был бы намного счастливее.

Ричард приносит из купальни вёдра с нагретой водой, мыльный раствор и полотенца.
Алва следит за ним, насколько может. Переминается с ноги на ногу, устраиваясь поудобнее. Светски напоминает, что не отказался бы принять ванну.
– А вы могли бы составить мне компанию, – мурлычет, словно настырный кот.
Ричард набирает в пустое ведро ледяную проточную воду, а потом опрокидывает его на голову Алве.
Тот фыркает, кашляет и начинает смеяться:
– Очень действенно, юноша, но я предпочёл бы какой-нибудь более приятный способ взбодриться.
– Ещё шадди? – спрашивает Ричард. – Я сварил много.
– Благодарите Леворукого, что он прибрал Дорака, и никому об этом не рассказывайте. Хуан бы вас убил.
– Он меня не убил только потому, что вы запретили. – Ричард набирает ещё одно ведро воды.
Алва догадывается, что его ждёт, и замолкает.
На этот раз Ричард не торопится, хочет как следует промочить слипшиеся волосы.

– Спасибо, – говорит Ворон, когда он втирает в грязные пряди мыльный раствор.
Когда пальцы Ричарда проезжаются по коже под ними, Ворон издаёт какой-то невнятный звук.
– В самом деле, в ванне было бы проще, – бормочет он.
Ричард несильно дёргает его за волосы. Он уже чуть-чуть перерос эра, но стоя мыть голову человеку, который совсем ненамного тебя ниже, неудобно.
– Можете рассказать мне про меч, – говорит Ричард. – Вы заменили камни?
Алва молчит так долго, что Ричард снова дёргает его за волосы.
– Перестань, – раздражённо бросает Алва. – Я обдумываю ответ.
– Вы только делаете вид, а на самом деле пытаетесь уснуть! – возмущается Ричард.
Алва вздыхает и начинает перечислять камни. Замолкает, дойдя до караса. У него такие густые волосы, что их невозможно нормально промыть с одной попытки.
– Что? – хмуро спрашивает Ричард.
– Сбился. Забыл. – Алва пытается шевельнуть плечами, но в его позе это практически невозможно. Через пару часов ему станет больно. Впрочем, уснуть можно даже в таком положении – Ричард знает по себе.
– Где вы нашли моё кольцо? – спрашивает Ричард.
– Принёс ученик ювелира, – равнодушно отвечает Алва.
– Но вы не отдали.
– Ты как раз был у Капуль-Гизайлей. Кстати, как у них дела?
– Не знаю, но они не уехали.
– Земли барона в Эпинэ. – Алва зевает. – Но он мог удрать куда-нибудь ещё…
– Зачем вам понадобилась моя сестра? – Ричард ополаскивает руки в проточной воде, она такая холодная, что это причиняет боль. Очень вовремя.
– Она – мне?! – возмущение и удивление Алвы кажутся искренними. – Эрэа Айрис заявилась в мой дом, проскакав полстраны в компании сержанта Гокса. – Сердце Ричарда пропускает удар. – Она хотела видеть вас, но вы уже отбыли.
Ричард прикусывает губу.
– Я тоже собирался, поэтому поручил её заботам госпожи Арамоны и Хуана.
Ричард молчит.
– Я не касался её и не строил на её счёт никаких планов. – Снова Алва двигается, пытаясь встать поудобнее. – Если ты хотел накормить меня мылом, это, наверное, стоило сделать до того, как заводить разговор об эрэа герцогине. – Он фыркает.
Зачерпнув холодной воды, Ричард в очередной раз обливает его, потом протирает лицо и начинает по-новой намыливать волосы.
– Добавь к этому тёплую воду, и я расскажу что-нибудь интересное, – говорит Алва. – Проклятье, юноша, у вас почти получилось.
– Что?
– Заставить меня говорить.
– Прямо сейчас я не заставляю, – напоминает Ричард.
– В этом всё дело. Ты угрюмо молчишь и, наверное, сосредоточенно меня ненавидишь. – Алва охает, когда пятерня Ричарда проезжается от затылка к темени. – Ещё!..
– Где меч? – спрашивает Ричард.
Алва бранит его на кэналлийском. Ричард нащупывает и распутывает колтуны, временами дёргая довольно сильно, но Алве всё равно очень приятно. Когда он слишком расслабляется или заметно начинает клевать носом, Ричард дёргает его сильнее, чтобы разбудить. Становится ясно и происхождение синяков и кровоподтёков на плечах и спине – Алву били или щипали, не давая спать, хоть и не особо зверствовали.
– Герцог! – кричит Ричард ему в ухо в очередной раз.
Алва отвечает по-кэналлийски, приходится его встряхнуть.
– Вы неплохо рассчитали, юноша, – бормочет он, приходя в себя. – Какая изощрённая пытка – поманить лаской и комфортом и разбудить, когда мне только начало сниться что-то по-настоящему приятное. – Он поводит плечами, значит, ему уже неудобно.
– Как только вы скажете, где меч, пытка прекратится, – обещает Ричард.
– Он недалеко, но без меня вы до него не доберётесь, – зевает Алва. – Продолжайте, я постараюсь не засыпать.
– С чего вдруг?
– Вы так трогательно обо мне заботитесь, разве можно это пропустить?
– Шадди?
– Добавьте касеры.
И Ричард понимает, что Алва готовится сдаться. Голод, усталость и боль рано или поздно начнут сводить его с ума. Он храбрится – он вообще отважен до самоубийства, но подлинное безумие его пугает.
– Где меч? – спрашивает Ричард в самое ухо, оттянув голову Алвы назад.
Алва вздрагивает. Тут же похабно ухмыляется, но теперь оба понимают: его капитуляция неизбежна. Ричард не знает, что именно придётся сделать, чтобы её добиться. Рассчитывать, что Алва подскажет, не приходится. Не может же он в самом деле хотеть – или может?..
– Рано, – говорит Алва.
Ричард пожимает плечами.
– Расскажите о Фельпской кампании.
– Лучше о Кэналлоа. Но только после шадди с касерой.
Ричард добавляет в кружку совсем чуть-чуть спиртного. Он не хочет, чтобы Алва забыл о боли или холоде.
Алва пьёт неаккуратно, обливается, жадно облизывает губы, так же жадно пялится на Ричарда, который влажным полотенцем стирает бурые струйки.
Покончив с этим, Ричард возвращается к своему прежнему занятию. Если бы вместо Ворона была какая-нибудь милая девушка, это могло бы быть приятно.
Но теперь Ворон говорит: о гранатовых рощах, о море. Ричард слишком поздно понимает, что сочувствует.
– Перестаньте, – приказывает он.
Алва смеётся, и приходится вылить на него ещё одно ведро воды.
– Сделали бы лучше что-нибудь интересное. Кстати, вы уже насквозь промокли?
– Вы очень наблюдательны, монсеньор, – ядовито цедит Ричард. – Но ещё не насквозь.
Колет из плотной шерсти ещё держит влагу, но рано или поздно она доберётся до рубашки. Чуть позже придётся переодеться – или подбросить угля в большую печь в купальне.
Кое-как разобрав спутанную чёрную гриву – как у животного, в самом деле, – Ричард мочит в мыльном растворе полотенце и начинает сосредоточенно обтирать Алву. Это приятно безо всяких "если бы".
– Юноша, я бы предпочёл, чтобы вы с тем же старанием делали что-нибудь менее целомудренное, – беспокойно выдыхает Алва, когда Ричард проводит жёсткой мокрой тканью по его груди и животу.
– Что именно? – как можно наглее спрашивает Ричард. Фульга говорила и не такое.
– Кто? – Синие глаза опасно сужаются. – О ком ты сейчас подумал?!
Ричард улыбается, Алва дёргается в путах. Отчаянно беспомощный, смертельно опасный, прекрасный настолько, что дыхание перехватывает.
– Я не знаю имени, – признаётся Ричард.
– Где? – Безумный тёмный взгляд впивается в его лицо, пытается вырвать душу и сердце.
– Где меч? – спрашивает Ричард.
– Ты отдашь его мне? – зло смеётся Ворон. – В обмен на меч?
– Персона, о которой мы говорим, погибла, – с грустью сообщает Ричард. – Я мог вас обмануть, но не стал.
– Расскажи мне, – требует Ворон.
– Вопросы задаю я, – ласково напоминает Ричард и снова проводит смятым полотенцем по вздымающейся груди, намеренно задевая сосок.
Ворон улыбается, но Ричард прекрасно видит, что ему невесело.
Ричарда это устраивает. Он продолжает обтирать Ворона, который продолжает намекать на всякие непристойности. Когда полотенце задевает бёдра, он заметно подаётся вперёд.
– Помоги мне, – бесстыдно требует он. – Или развяжи руки.
Ричард краснеет.
– Чего вы смущаетесь, герцог Окделл? – спрашивает Алва совершенно непотребным шёпотом. – За нами наблюдают?
– Нет. – Ричард вздрагивает, но не пытается отстраниться.
– Тогда стыдиться некого. Ну?
На несколько мгновений они замирают друг против друга, а потом Ричард с нажимом проводит полотенцем по беззащитной промежности Алвы, задевая мошонку и член, который приподнимается даже от такой грубости.
– Хорошо, – говорит Алва с томной усмешкой. – Сделай что-нибудь ещё.
– Яд всё ещё действует? – спрашивает Ричард.
– Может быть, он оказался крепче, чем я думал. – Расплывшийся взгляд шарит по его лицу, ощутимый, как прикосновение. – Дикон, – зовёт Алва.
– Дикон умер, – бросает Ричард, резко отворачиваясь. Ему жарко. Колет промок, нужно его снять, нужно добавить угля в печь.
Алва молчит, а факелы потрескивают довольно громко, но Ричард отчётливо слышит шумное дыхание. "Надеюсь, тебе так же плохо, как мне, – думает Ричард. – Хотя бы вполовину".

Пытка затягивается. Ричард успевает обтереть Алву целиком, облить его тёплой водой – он почти мурлычет вслух.
Он вообще оказывается на удивление отзывчивым. Притворяется или сознательно расслабился, пытаясь выжать удовольствие даже из пытки?.. Ричард не знает и не уверен, что хочет знать.
– Где меч? – спрашивает он в очередной раз, вытирая руки и выбирая полотенце побольше. Мокрые нужно отнести в купальню, чтобы просохли и нагрелись.
– Он в самом деле так тебе нужен? – сонно бормочет Алва.
– Не спать, – напоминает Ричард. – Нужен.
– Хорошо, – как будто обессилев, соглашается Алва. – Меч и не спать. – И закрывает глаза.
Ричард дёргает его за волосы, тормошит, хватая сквозь полотенце, зовёт и герцогом Алвой, и по имени, и даже "господин Первый маршал". Оглушительный вопль, едва не напугавший самого Ричарда, заставляет Алву приподнять веки.
– Дикон? – удивляется он, словно не помнит, где находится. – Поцелуй меня.
– Что?! – Ричард морщится, но не может заставить себя отстраниться.
– Ты же мне снишься. Вот и не капризничай.
– Не снюсь, – говорит Ричард. – И я не стану вас целовать.
Алва пытается пошевелить руками, недоумённо смотрит вверх, потом на Ричарда.
– Почему? – удивляется Алва. – Я вам разонравился?
– Вы никогда мне не нравились! – вопит Ричард. Это отчаянная ложь, но правды не знает он сам. Точнее, никогда с ней не согласится.
– Не лгите. – Алва лениво жмурится, явно собираясь уснуть.
– Ну нет! – Бросив полотенце на стол, Ричард наливает полную кружку шадди, добавляет в неё пару капель касеры, а потом почти силком заливает в полубессознательного Алву.
Тот моргает, с отвращением смотрит по сторонам и говорит:
– Надо же, когда меня полоскали перед тем, как отправить вам, один неприятный господин обещал мне горячее свидание в гайифской манере. – Ричард мучительно краснеет и отходит к столу, чтобы снова наполнить кружку. – Намекал на своё желание присоединиться.
– Как он выглядел? – уточняет Ричард, пытаясь сохранить спокойствие. Сам делает пару глотков. Ночь только началась, а он уже начал уставать.
– Бледный, черноволосый… Вроде бы барон.
– С усами и бородкой?
– Да. Вы знакомы?
– Айнсмеллер, – зачем-то говорит Ричард. Почему ему так хочется убить и Айнсмеллера, и его подручных?.. Почему тот повёл себя так непристойно?.. Алва наверняка его спровоцировал. – Цивильный комендант…
– Удивительно мерзкий тип. Если я отсюда выберусь, то когда-нибудь обязательно его убью.
– Кто-нибудь может успеть раньше. – Ричард подносит ко рту Алвы кружку. – Пейте.
– А вы убьёте для меня Айнсмеллера? – весело спрашивает Алва.
– Нет. – Ричард думает: "Только если для этого будет веская причина".
– Вы совершенно не умеете ухаживать, Окделл.
– Вам зажать нос и засунуть в рот воронку? – спрашивает Ричард. – Хуан увёз серебряную, но я нашёл в кухне медную.
– Ох, лучше засуньте что-нибудь в рот себе, – смеётся Алва.
Ричард заставляет себя разжать кулак, а потом осторожно поит Алву шадди.
– Вы отдадите мне меч Раканов, – говорит Ричард, возвращая кружку на стол.
– Да, вероятно, – соглашается Алва. – Мне самому любопытно, сколько я могу выдержать. – Ричард кивает – он готов потерпеть общество Алвы ещё несколько часов. – Какой сегодня день?
– Сейчас ночь, – отвечает Ричард и называет дату.
– Так мало? – удивляется Алва. – Когда скучаешь, время тянется бесконечно. Развлеките меня.
Прикрыв глаза, Ричард отчётливо, но безэмоционально декламирует нелюбимый и потому отлично вызубренный монолог из "Пасынков Талига".
– Омерзительно, – перебивает Алва, не дослушав. – Давайте лучше я. – И он с места в карьер несёт совершенно непотребную околесицу, но яркую и поэтичную. Слова нагоняют одно другое, метафора спорит с гиперболой, прямой смысл слова подменяет собой переносное значение – и всё это о любви мужчины к мужчине.
– Что это? – оторопело спрашивает Ричард, когда Алва делает паузу.
– Иссерциал, один из лучших переводов. Вы не читали?.. Жаль. Могли бы ответить… Дайте вина.
– Воды или шадди.
– Перестараетесь с шадди – не получите никакого меча. Дорак в свою последнюю ночь перестарался.
– Скажете, если вам станет плохо. – Дикон смешивает воду с касерой и поит Алву получившейся смесью. Тот кривится, но пьёт, а потом продолжает декламацию, стараясь говорить прямо в лицо Ричарду. Полководец предлагает юноше укрыться одним плащом, и это невыносимо, невозможно слушать.
– Жаль, в этой поэме почти нет подробностей. Даже любопытно, как их описал бы Иссерциал… Но его последователи совершенно не оставили фантазии простора.
Ричард отступает, отворачивается, чтобы не утонуть в пьяной ночной синеве, подсвеченной огнём то ли факелов, то ли Заката. Алва принимает это за предложение продолжить декламацию.
Ричард пытается не вслушиваться, но случайно ухваченных слов хватает, чтобы сгореть со стыда. Сняв промокший колет, он понимает, что в пыточной холодно.
– Продолжайте говорить, – приказывает он. – Я сейчас вернусь.
Он относит в купальню полотенца и пустые вёдра, добавляет угля в печь. Пока он ходит туда-сюда, Алва успевает поделиться очередной рифмованной непристойностью, но засыпает, едва договорив.
Снова Ричарду приходится его тормошить.

Не спать в тепле трудно обоим, Ричард пьёт поганый шадди, обещая себе, что никогда больше не станет возиться с этой дрянью – пусть его варят, нюхают и пьют другие. Алва продолжает попытки засмущать оруженосца стихами подражателей Иссерциалу, но потом у него заканчиваются хорошие рифмованные переводы.
– Мы могли бы перебраться в какое-нибудь другое помещение и почитать, – говорит он. – Здесь довольно уныло.
Ричарду тоже было уныло, когда кэналлийцы держали его здесь.
– После того, как вы отдадите меч.
– Вот теперь ты выразился правильно, – бормочет Алва и собирается уснуть снова.
Ричард трясёт его, поит шадди с касерой.
– Который час, юноша?.. Вы сами-то знаете?
– Я не уточнял, – отвечает Ричард.
– Так можно просидеть целую вечность. – Алва улыбается, и Ричард не может, не находит в себе сил отстраниться. – Если я никогда вам не нравился, зачем вы меня раздели?
– Будете тянуть время – ещё и побрею.
– А, вот что ты вспомнил. – Улыбка теплеет, ширится. – Будь у меня больше времени, я мог бы сделать вид, что верю.
– Можете не верить, – разрешает Ричард. – Отдайте меч.
– И что потом? Меня вернут в Багерлее, а там было довольно скучно, хотя и не так холодно.
– Я попрошу Альдо перевести вас под домашний арест. – Ричард понимает, что улыбается. – Будете спать в собственной постели, пить своё вино…
– А вы будете столь любезны, что озаботитесь приличным поваром и пригласите в гости Марианну? – Алва пытается говорить с издёвкой, но его силы на исходе.
– Что угодно, – смеётся Ричард.
– Какое опрометчивое обещание. – Синий взгляд скользит по лицу, словно плоскость клинка.
Ричард прикусывает губу. Алва прогибается вперёд, в бедро упирается горячий налитый кровью член.
Вместо того, чтобы немедленно отскочить, Ричард думает: "Ему же больно", – и сам придвигается так, чтобы Ворон не вытягивался в своих путах.
– Значит, яд ещё действует? – спрашивает тот.
– И на вас тоже, – отвечает Ричард.
– Вы ничего не подмешивали в это омерзительное зелье, которое вы называете "шадди"?
– Только касеру. Вы видели.
– Значит, я просто соскучился.
Ричард отводит взгляд, чтобы не смотреть этой твари в глаза.
– Когда мы поменяемся местами, я обязательно запру тебя где-нибудь, – мечтательно говорит Алва.
– Зачем? – Разрубленный Змей, почему Ричард не может сдвинуться с места?..
– Чтобы развратить окончательно, – насмешливо отвечает Ворон. – Смущение очаровательно, когда оно к месту, но прямо сейчас оно некстати.
Он трётся о Ричарда, словно животное. Похотливая скотина.
– Неужели тебе не хочется воспользоваться моим положением?
– Я вас ненавижу, – говорит Ричард. Хочется так, что ходить неудобно – а ему нужно отойти, чтобы поставить на стол кружку и глотнуть воды.
– Как вы помните, меня это всегда устраивало.
– Воды?
– Дайте хотя бы касеры.
– Вы уснёте.
– Попробуй мне помешать. – Алва непристойно покачивается, а Ричард смотрит на его запястья. Наверняка останутся следы, может быть, более заметные, чем у него.
Ричард наливает касеры на дно кружки. Алва глотает её, как горький пьяница, наконец-то дорвавшийся до хмельного, а потом с той же жадностью тянется к Ричарду. Можно отстраниться. Нужно отступить.
Но совершенно невозможно. Ричард случайно ловит дыхание Алвы и понимает, что это сражение он проиграл.
Губы горячие от касеры, язык настырно лезет в рот, Алва стонет, словно от боли.
Ричард всё-таки отстраняется.
– Куда? – гневно спрашивает Алва. – Ещё!.. Брось эту дурацкую кружку, потом пришлёшь кого-нибудь навести порядок.
"Неужели вы думаете, что я покажу вас в таком виде хоть кому-нибудь", – думает Ричард. Ловушка захлопывается: он хочет так же сильно, как хотел после отравления, одурманенный зельями. Но только ли ими?..
– Я сейчас, – бормочет он. – Нужно же…
Алва рычит без слов, смеётся:
– В купальне, в дальнем от камина шкафу.
Ричард почти бежит. Его не может остановить даже душный, забивающий лёгкие стыд. Он слишком трезв, чтобы искать оправдание в опьянении, и недостаточно глуп, чтобы списывать своё желание на последствия яда.
Он не хотел никого, кроме Ворона.
Шарахался от Робера, сбрасывал руку Альдо, не подпускал к себе слуг. И не смог сделать один единственный шаг в сторону, когда было нужно.
Теперь поздно.

Рубашка с оборванным шнурком летит на пол, под ладонями закатным пламенем извивается чужое тело. Жар?.. Вряд ли, просто возбуждение. Ворон железный, от нескольких часов на холодном полу не заболеет. Ричард же не заболел.
Мысли путаются, сталкиваются, мешают друг другу, стоны гудят, словно колокольный звон, шёпот кажется оглушительным.
– Ещё, – говорит Ворон. – Не тяни, Ричард, неужели ты думаешь… – Он громко охает, когда облитые маслом пальцы прижимаются к его заду – и мгновенно оказываются внутри.
"С ним что-то сделали, – в ужасе думает Ричард. – В тюрьме".
– Так вот как это. Поставь масло, – звучит почти так же грозно, как "Поставь бокал".
– Вы передумали? – насмешливо спрашивает Ричард.
– Что?.. Нет. Можешь меня развязать, я сам всё сделаю. Но я бы на твоём месте не стал. – Ворон приподнимается на носках, прогибается, подставляясь. – Другой возможности у тебя не будет.
"Будьте вы прокляты", – обречённо думает Ричард.
Бутыль большая, неудобная, а развязывать Ворона он в самом деле не собирается.
Приходится справляться одной рукой. Ричард смутно помнит, что масла должно быть много.
Ворон бормочет что-то по-кэналлийски, можно разобрать брань, но не только её.
– Если хотите, чтобы я что-то сделал, говорите так, чтобы я понял.
– Герцог Окделл, не могли бы вы наконец меня трахнуть?.. – цедит Ворон сквозь зубы. – Будьте так любезны.
Ричард кусает его за напряжённое плечо, закрывает проклятущую бутыль и ставит её на пол подальше от Ворона, чтобы не задеть.

Обильно смазанная горячая плоть легко раздвигается под давлением члена, но Ричард сдерживается, чтобы не толкнуться слишком резко.
– Я должен просить? – хрипло шепчет Ворон.
Ричард держит его, чтобы он не двигался:
– Нет. Вы сами… сдались мне.
– О да. – Рокэ смеётся, запрокидывает голову. Ему наверняка неудобно, но Ричард, не устояв, целует беззащитную шею, всасывает кожу, трогает её зубами.
Рокэ отвечает глухим стоном, а потом говорит, пытаясь сохранить светский тон:
– Если вы не заметили, юноша, то у меня связаны руки, поэтому я ничего не могу сделать.
– Это к лучшему. – Ричарду не до разговоров, он сосредоточен на ощущениях. Прямо сейчас ему даже не стыдно.
– Так что помогать мне будете вы. – И как только Ворону удаётся говорить так много и так внятно?..
Ричард занят, поэтому не отвечает.
– Или ты хочешь заставить меня страдать?.. Я тебя не мучил.
– Мучили, – возражает Ричард. Вспотевшие ладони скользят по коже. Ворон дёргает бёдрами назад, насаживаясь на член, вскрикивает, но не отшатывается, а замирает, сжавшись. Неудобство тонет в удовольствии, Ричард неосознанно покачивается, вспоминает слова Ворона, гладит его по животу, ласкает твёрдый член.
– Хорошо, – бормочет Ворон. – Продолжай, пожалуйста.
Ричард двигается медленно и осторожно, наслаждаясь каждым мгновением. Странно, он совсем не чувствует себя захватчиком, победителем или кем-то в этом роде. Ему просто хорошо. Тесно и жарко, кожа липнет к коже, можно спрятать лицо в пахнущих мылом волосах, можно целовать неудобно вывернутые плечи, можно ласкать чужой член, как свой. Два тела двигаются, как одно целое – ничего общего с жаркой и сладостной мукой, которую Ричард переживал весной.
– Ещё, – просит Ворон.
Ричард отклоняется чуть сильнее, входит чуть глубже.
– Какой же ты… – бормочет Ворон. Он сжимается и расслабляется, и Ричард понимает, что всё закончится очень быстро. – Не сдерживайся, – требует Ворон. – Не останавливайся.
Ричард загоняет в него член, заставляя вскрикнуть, и сам едва не кричит от острого удовольствия.
– Не могу больше, – шепчет Ворон.
– Вы же не собираетесь уснуть? – Ричард с трудом вспоминает слова. Слишком хорошо.
– Только если ты прекратишь.
И Ричард продолжает. Он ещё пытается сдерживаться, двигаться плавно, не атаковать чужое тело слишком яростно, но похоть хлещет по нервам, подгоняет кровь, заставляет бёдра дёргаться, словно в безумном танце. Эгоистичное сладострастие приказывает схватить Ворона двумя руками, поиметь его как можно грубее. Оставшейся незатуманенной частью разума Ричард понимает, что возненавидит себя – но ничего не может с собой сделать. Он хочет Ворона сильнее, чем хотел после зелий.
Ворон дышит резко и шумно, вдохи похожи на всхлипы, выдохи на стоны. Иногда он говорит, что ему хорошо.
Вспышки наслаждения превращаются в сплошной непрекращающийся пожар. В Закатное пламя.
– Дикон! – вскрикивает Ворон. – Ещё! – Он громко охает.
Ещё несколько быстрых движений – и обоих охватывает короткий экстаз плоти. Каждый занят своим удовольствием, но чужое как будто усиливает его. Ричард тихонько стонет, топит постыдный звук в чёрной гриве.
– Было очень увлекательно, – говорит Ворон почти весело. Дыхание у него сбилось, он дрожит от усталости. – Спасибо.
– Вы отдадите мне меч, – говорит Ричард.
– Отдам, – смеётся Ворон. – Неужели мне удалось превратить тебя в чудовище?
– Не знаю, – слова застывают на губах ядовитым льдом, но Ричард всё-таки договаривает: – эр Рокэ.
Ему хочется плакать, хочется умыться, удрать на край света, убить Ворона, признаться ему в любви, в очередной раз проклясть и его, и себя. Сердце колотится в груди.
"Умыться, – удаётся выбрать Ричарду лучший вариант. – И привести себя в порядок. Потом позаботиться о нём". Он не знает, как теперь называть Ворона. Не знает, как к нему относиться.
Он знает, что не позволит вернуть Ворона в Багерлее. Пусть остаётся под домашним арестом или бежит в Кэналлоа, пусть умрёт, но Ричард не отпустит его к тем, кто может сделать то же самое.
– Герцог Окделл, спать лёжа намного удобнее, – говорит Ворон.
– Я думал, вы воспользуетесь передышкой и заснёте стоя. – Ричард отстраняется.
У них ещё достаточно воды и полотенец, чтобы привести себя в порядок. Ворон не обещал, что не сбежит, не уснёт и не попытается убить Ричарда – значит, его пока рано развязывать.
Ричард краснеет, признаваясь себе, что ему нравится заботиться о беспомощном – ком?.. Враги они, любовники, узник и жестокий страж – или всё это одновременно?..
Ричард не спал только одну ночь и уже едва соображает.

Чтобы подняться наверх за сменой одежды, он накидывает рубашку. Ворон спит, свесив голову, и Ричард его не тормошит.
Пусть придёт в себя, они поговорят и отправятся за мечом. Или сначала отдохнут. И поедят. Пустой желудок отвечает недовольным рычанием.
Нет, сначала надо договориться с Алвой.
Пробегая через гостиную, Ричард бросает взгляд на часы и останавливается: за окнами – не утренние, как он подумал, сумерки, а вечерние. Скоро ночь.
От ворот доносится шум. Привратник открывает – значит, это Альдо или Робер.
Шестнадцать всадников в одинаковых чёрных плащах въезжают во двор, спешиваются двое.
Схватив с вешалки в передней Леворукий знает сколько провисевший там дорожный плащ, Ричард открывает как раз вовремя, чтобы узнать Альдо.
– Ваше!..
– Тс-с! – заговорщически прикладывает палец к губам Альдо. – Можно войти?
– Да, но… – Ричард осоловело моргает.
– Я за тебя беспокоился. – Альдо отодвигает его с дороги. – Подождёте меня в том трактире, – добавляет он для своего спутника, в котором Ричард узнаёт Мевена.
– Так точно, – по-военному отвечает тот, учтиво кивает Ричарду и уходит.
– Где он? – нервно спрашивает Альдо, стряхивая воду со шляпы. Дождя нет, но в воздухе стоит густой туман. – Он жив?
– Жив, – растерянно отвечает Ричард. – Мы… почти договорились. – Он зевает, едва не вывихнув себе челюсть.
– Ты что, не спал?
– Только одну ночь, – улыбается Ричард.
– Ты просто герой. Он сказал, где меч?
– Нет. Он сказал, что отдаст. Альдо…
– Ты его жалеешь? – хмурится сюзерен.
– Нет, – искренне отвечает Ричард. – Но я не хочу возвращать его в Багерлее. Он сдался. Достаточно взять слово, и он не побежит.
– Ты ему это обещал? – Альдо не злится, он беспокоится.
Ричард беспомощно трёт лицо. Он уже не помнит, что он обещал. Он помнит, что Алва обещал отдать меч.
– Я с ним поговорю, – приходит на помощь Альдо. – А ты отдохни немного. Я разбужу.
– И мы сходим за мечом! – От радости Ричард повышает голос и нервно оглядывается на дверь. Подходит к окну и приоткрывает ставень: двор пуст, ворота закрыты.
– У нас мало времени, – говорит Альдо.
– Хорошо, – бормочет Ричард. Глаза закрываются. Чувство облегчения несёт с собой всю накопившуюся усталость.
Альдо приехал. Альдо ему поможет. Ворон отдаст меч, а Ричарду отдадут Ворона. Может быть, удастся убедить его перейти на сторону Альдо?.. Мысли путаются, норовят превратиться в сон, ноги заплетаются.
– Да ты же на ходу падаешь. – Альдо поддерживает его. – Вы что, дрались всё это время?
– Нет… Ты говорил с Вороном, ты знаешь, какая он язва.
– Но ты его сломал. Молодец!
"Я не ломал, – думает Ричард. – Это Ворон решил отдать нам меч. Зачем?.."
Они добираются до пыточной раньше, чем он сочиняет ответ.
– Удобное местечко, – с отвращением говорит Альдо. – Никто не услышит.
Ричард вздрагивает, ненадолго просыпается от ужаса.
– Туда выведен родник, – подсказывает он. – Вода ледяная.
– Очень хорошо. – Альдо сжимает губы. – Я поговорю с Вороном, а ты отдыхай.
– Да. Спасибо, ваше…
– Дикон!..
"Дикон умер, – думает Ричард. – Алва убил его за этой дверью. Но я понял это только сейчас".
– Извини, Альдо, – виновато улыбается он и, пошатываясь, убредает.
Нужно приготовить одежду, собрать какую-нибудь еду. Ворон наверняка голоден, как зверь. Времени мало, а Альдо захочет получить меч лично.
Вместо спальни Ричард отправляется в кухню. Ну и что, что он не умеет варить шадди.

Наглотавшись коричневой жижи и слегка перекусив, он заставляет себя подняться в гардеробную. Очень хочется заглянуть в пыточную, проверить, всё ли в порядке с Альдо. И с Вороном. Если он сойдёт с ума, он не сможет отдать меч. Он вообще ничего не сможет.
Альдо понадобятся новые плащ и шляпа. Простые чёрные должны подойти. К счастью, Хуан бросил всё, что считал неважным: Ворону не придётся ни влезать в тюремные тряпки, ни кутаться в одежду Ричарда, который уже заметно выше, хотя плечи у них пока одинаковой ширины.
Мало переодеться и собрать всё тряпьё: надо ещё увязать его так, чтобы снести вниз за один раз. Чудовищная усталость накатывает на Ричарда. Присев на скамейку в гардеробной, он прижимается затылком к стене – только на минуту, не больше – и просыпается от того, что упал набок. Повезло, что не ударился.
Альдо!.. Ворон!.. Ричард подскакивает, хватает тюк и бежит вниз.

Стук сердца отдаётся в ушах, и только поэтому он не слышит звуков, доносящихся из пыточной.
Бросив тюк на кушетку в купальне, он распахивает дверь и видит широкую спину Альдо. Бёдра ритмично двигаются.
Воздуха не хватает, Ричард не знает, что делать.
– Перестань…те, – просит он сдавленно. – Альдо! – Он начинает приходить в себя. – Альдо, перестань!!!
– Тебе жалко? – удивлённо оглядывается Альдо. – Подожди за дверью.
– Нет. – Ричард оказывается рядом с ним. Хватает за плечо и отталкивает от Ворона, который начинает хохотать.
– Что ты себе позволяешь?! – Альдо красный от злости, или это шалит свет факелов?..
– Альдо, так нельзя! – Ричард почти кричит. – Он пленник!
– А тебе, значит, можно? – насмешливо спрашивает Альдо. Кровь бросается Ричарду в лицо. – И давно вы так развлекаетесь?.. С самого начала?.. – Монаршьи пальцы, украшенные перстнями, ложатся на рукоять пистолета.
– Альдо, если ты убьёшь Ворона, то никогда не получишь меч. – Ричард взбешён, но не имеет ни малейшего представления о том, что нужно делать.
– Он убьёт тебя! – кричит вдруг Ворон.
Альдо неприятно улыбается. Для мгновенного выстрела ему не хватает сноровки, а Ричард стоит слишком близко. Он перехватывает руку, выворачивает из неё оружие, Альдо бьёт его в висок. Очень сильно, в глазах темнеет, Ричард падает на пол вместе с пистолетом, который Альдо сразу же поднимает. Теперь он торопится разорвать дистанцию, быстро отступает к стене.
Алва почему-то падает тоже. Успел перетереть верёвку?.. Дуло дёргается в его сторону, и тогда Ричард бросается на Альдо.
Зло клацает замок, высекая искру, но порох на полке не загорается: отсырел.
Ричард сносит Альдо с места. Светловолосая голова откидывается назад, затылок врезается в стену, и Ричард слышит негромкий хруст, который кажется оглушительным.
– Потрясающая резвость, юноша. – Алва, успевший освободить одну ногу, распутывает узел на второй. Верёвка на руках ему совсем не мешает. – Проверьте, мёртв ли ваш господин в белых штанах, или разрежьте верёвку, и я проверю сам.
Альдо мёртв, в этом нет никаких сомнений. Как только Ричард его отпускает, тело оседает на пол, оставляя на стене жирный красный след. Что-то вываливается из волос. Кусочек чего-то.
– Ричард! – окрик помогает подавить дурноту.
Отвернувшись от мёртвого Альдо, Ричард приседает возле Ворона, поддевает кинжалом один узел, другой, помогает избавиться от обрезков.
– Одежда в купальне, – говорит он. – Шадди и еда в кухне.
– Помоги мне одеться, – без выражения говорит Ворон. – Свяжи. Скажи, что это я убил Альдо Ракана.
– Наверху только привратник. Люди Альдо ждут в каком-то трактире.
– Сколько у нас времени?
– Понятия не имею.
Синие глаза щурятся, глядя то ли в будущее, то ли в Закат. Ричард отводит взгляд – и видит на плече Ворона свежую ссадину с проступившими каплями крови.
– Вы ранены.
– Чепуха, – отмахивается Ворон. – Ваш покойный друг решил, что я отдам ему меч и послушно умру.
– Вас казнят, если я вас выдам.
– Да, вероятно. Ладно, попробуем. Кто придёт искать господина Ракана?
– Мевен… Йоган-Йозеф.
– Отлично, – широко улыбается Ворон. – Рискнём. Юноша, вы прикончили своего короля, помогите мне спасти моего.
Ричард морщится.
– Времени на душевные метания нет, – предупреждает Ворон.
– Ненавижу вас, – бормочет Ричард.
– Но со мной у вас есть шанс выжить. – Ворон позволяет поставить себя на ноги.
– Я живу потому, что вы мне приказали. – Ричард тащит его в купальню. Промыть ссадины, помочь одеться. В доме полно оружия, но быстрее всего будет взять шпагу и кинжал у Альдо. За своими Ричард сбегает.
– Дикон… – Ворон не отпускает его, когда Ричард помогает ему сесть на скамью у самого бассейна.
– Вы его убили. Помните? – Ричард отдёргивает руку.
Он поможет Ворону, и будь что будет, но нежничать с ним не станет.
Он боится, что ему понравится.

Пока он занят лихорадочными сборами, Ворон успевает немного прийти в себя. Вокруг глаз – тёмные круги, на шее – выразительный синяк, который Ричард прикрывает, расправляя шейный платок.
– Вы сможете идти? – Он готов провалиться сквозь землю.
– А у меня есть выбор? – невесело ухмыляется Ворон. – Нет, ваш друг мне не навредил, хоть и очень старался. Противно и скучно. – Он смотрит на Ричарда, ухмылка становится совершенно непристойной. – Не то что…
– Простите, – перебивает Ричард, не давая ему договорить "с тобой", – я не должен был оставлять вас.
– Он мог добраться до меня в любой момент и сделать что угодно.
Ричард молчит, и Ворон молчит тоже. Что бы они ни сказали, станет только хуже.
– Пойдём. – Ворон гибко поднимается на ноги, но морщится, поводя плечами.
В другой ситуации бегство подземным ходом привело бы Дикона в абсолютный восторг, но сейчас не до радости.
Ворон должен спасти Оллара, чтобы исполнить клятву. Ричард помогает Ворону, потому что должен.
В то же время он понимает, что долг, озвученный Вороном весной, он уже вернул. Одна жизнь. Одно унижение.
Когда они останавливаются на развилке, Ричард против воли всхлипывает.
– Рано, – говорит Ворон. – Посвети сюда.
Ричард подносит факел ближе к стене.
– Очень хорошо. Осталось немного.
Через несколько минут, растянувшихся в вечность, они выбираются на поверхность через какой-то чулан.
– Святая Бернарда, конечно, не Марианна, но и мы с тобой сейчас мало похожи на приятных кавалеров. – Алва ведёт Ричарда на второй этаж, заглядывает в кельи по очереди. Выбрав подходящую, расстилает на полу плащ – третий, запасной, Ричард брал его для Альдо – и садится. – Сейчас ночь, но хоть какой-нибудь нищий непременно будет отираться у ворот. Если нет здесь, доберись до святой Иларии или до Марианны. Справишься?
– Справлюсь. – В темноте никто не обратит внимания на ещё одного человека в простой чёрной одежде, а постоять за себя Ричард может.
Он убил Альдо, всего лишь впечатав его в стену.
Вооружённый, он как-нибудь отобьётся от шайки разбойников.
– Или нарвись на висельников, это должно быть несложно. – Алва словно читает его мысли. – Пусть приведут сюда Джаниса.
– Они выдадут вас цивильникам!
– Ричард, Ричард, что я вам говорил о доверии?.. Не сомневаюсь, что наши незаконопослушные друзья ненавидят вашего Айнсмеллера больше, чем всю талигойскую армию.
– Что сказать Тени, если я встречу его раньше, чем вы?
– Пусть выведут Фердинанда. Любой ценой. Я заплачу.
– Хорошо.
В прошлом Алва одёрнул бы Ричарда, приказал бы назвать себя монсеньором, но сейчас он бессильно приваливается к стене и закрывает глаза. Отдать ему плащ?.. Уходить вообще страшно не хочется: Ричард уже один раз оставил Алву с чужим – и к чему это привело?..
– Иди, – приказывает Алва, не открывая глаз. – Врагов я как-нибудь не просплю.

Ричарду везёт: его окружают сразу же, стоит спрыгнуть со стены аббатства.
– Кошелёк или жизнь! – В кои-то веки честные бандиты, а не наёмные убийцы.
Ричарду смешно, но он заставляет себя сказать:
– Мне нужен Джанис, – и только после этого позволяет себе негромко хохотнуть.
– Ты кто такой? – Бандит подступает ближе.
– Назад! – приказывает Ричард, направляя на него пистолет.
– Это ж Ворона бывший поросёнок! – восклицает другой висельник. Ричард направляет на него второй пистолет.
– Спокойней, мальчик, нас пятеро, а у тебя всего две руки, – басит кто-то за спиной.
– Драться меня учил герцог Алва, – ровно отвечает Ричард. – Тащите сюда ваше висельное величество. Живо!
Бандиты нерешительно мнутся. Ричард для них – предатель и "поросёнок". Жалкие людишки склонны подчиняться тем, кто держится уверенно и угрожающе. Но как их убедить, не выдавая Алву?..
– Так это Ворону Джанис нужен, – догадывается басовитый. Главарь, наверное. – Шпилька, Крючок, а ну пошли!..
– Я встречу Джаниса внутри здания, – говорит Ричард, убирая пистолеты.
Две тени помельче срываются с места.
– Может, принести чего? – дружелюбно предлагает главарь.
– Кэналлийского, – отвечает Ричард, будто в таверне. – Но сначала новости. Что происходит в городе?
– Да ничего вроде. Это нам надо спрашивать. А вы чего учудили?.. Как Ворона вынули?.. Он не ранен?.. – ворчат оставшиеся трое на разные голоса.
– Ему нужно отдохнуть. – Ричард рискует, но они и так уже поняли, что Ворон прячется в аббатстве. – А я должен вернуться к нему.
– Два длинных свиста – Джанис. Короткий и длинный – кэналлийское для герцогов, – обещает главарь. – Подсадить?
Ричард фыркает. Он бы и в семь лет перебрался через такую стену без труда, а сейчас у него есть кинжал, чтобы вогнать в расщелину между блоками. Так ловко, как у Алвы, у него, конечно, не выйдет, но по крайней мере "висельники" не получают поводов для насмешек.
Уже сидя на вершине, он оглядывается:
– Следите за Багерлее и дворцом.
– Да уж поняли, не дурней солдафонов, – недовольно гудит главарь.
Ричард ловко спрыгивает во двор и тратит около получаса на то, чтобы найти Алву. Все коридоры в аббатстве одинаково темны, а у Ричарда почему-то кружится голова.

Алва, конечно, сразу открывает глаза. Рука, лежащая на пистолете, остаётся неподвижной.
– Меня перехватили сразу за стеной, – говорит Ричард. – Они поняли, что вы здесь.
– Судя по тому, что вы живы и целы, встреча прошла благополучно.
– За Джанисом послали.
– Как удобно. – Алва зевает. – Садись.
– Если я сяду, я усну, – предупреждает Ричард.
– Не волнуйся, приставать к бодрствующему намного приятнее.
– Как вы можете! – Ричард уже готов сбежать.
– Холодно, – говорит Алва, и это убедительнее любого приказа.

Ожидание Джаниса превращается в какую-то странную полудрёму, разбавленную разговорами.
– Как ты сообразил про Фердинанда? – спрашивает Алва, когда Ричард балансирует между явью и сном.
– Из-за клятвы. Альдо заставил поклясться Робера. – Слова сминают друг друга, слипаются в один ком.
– А тебя?
– Я же не Первый маршал, – зевает Ричард.
Алва ерошит его волосы.
– Как ты удержался?
– Из-за фульги.
– Кого? – Алва начинает кашлять.
– В Сакаци была фульга, – бормочет Ричард, словно пытается отвечать урок, не просыпаясь. – Она притворялась вами, а потом умерла, чтобы спасти Робера. Она сказала, что мы настоящие, а Альдо – нет. – От очередного зевка болит челюсть. – Я хотел проверить.
– Проклятье, меч!.. – Ворон напрягается, будто готов немедленно за ним бежать. – Он под домом. Мы прошли в двух шагах, – и он довольно подробно описывает, как отыскать тайник.
В воображении Ричарда слова превращаются в картинки, которые становятся сном.
– Мне не нужен меч. – Ричард не знает, сказал он это или нет. И не знает, не послышалось ли ему ответное: "Мне нужен ты". Или это тоже он сказал?..
Появляется Джанис, кто-то ещё, но Алва приказывает: "Спи", – и Ричард спит, пока можно.

Пахнет шадди, вином, едой, рядом говорят люди.
– Ричард, герцог Окделл, – зовёт Алва.
Заставив себя разлепить веки, Ричард глупо моргает. Голова просто раскалывается, глаза слезятся от слишком яркого – целых четыре свечи – света.
– Голова болит? – быстро спрашивает Алва, и Ричард, растерявшись спросонья, не успевает соврать. – Джанис, у вас есть свой лекарь?
– Мне не нужен лекарь! – возмущается Ричард.
– Сколько пальцев видишь? – Алва машет рукой перед свечой.
– Четыре, – наугад отвечает Ричард. Не пять, но может быть три.
Никто, конечно, не верит, что ему не нужен лекарь. В другой ситуации Ричард согласился бы. Но он добрался сюда. И ему до смерти нужно знать, что происходит и что он может сделать. "Если ничего – я скажу, что мне стало дурно, – думает он, – вот и всё. Это даже не будет неправдой". Не отказываясь от еды прямо, он медленно отщипывает кусочки хлеба и ещё медленнее их жуёт. Алва вполголоса говорит с Джанисом на жаргоне висельников – половины слов Ричард не знает, а другая явно значит совсем не то, что написано в толковых словарях. Алва иногда переспрашивает, и Джанис отвечает, но понятнее от этого не становится.
За окном кто-то свистит, спутник Джаниса уходит, возвращается и говорит:
– Вокруг дома с воронами толпа цивильников, в казармах уже шумно.
– Вам нужно выбраться из города, – говорит Джанис, обращаясь не столько к Алве, сколько к Ричарду. – Резервной сволочи двадцать тысяч, у, – он запинается на мгновение, – Эпинэ от силы три, у Придда тысяча, если считать слуг. Когда поймут, что таракана прихлопнули, тут начнётся чистый Закат. Короля мы вам достанем, занялись уже, но городу конец.
– Нет, – говорит Алва.
– Нет, – говорит Ричард. – Что во дворце? – спрашивает он у висельника, принесшего новости.
– Вы сможете туда пройти? – спрашивает Алва у Джаниса.
– Королеву тоже уволочь надо?..
– Её охраняет Дэвид Рокслей… – начинает Ричард.
– А Генри охранял Фердинанда, – обрывает его Алва. – Юноша, вас там признают. Умойтесь, прикройте ссадину волосами и попробуйте добраться до сестры.
На грубом лице Джаниса отражается понимание.
– Дверцу в саду откроем, – говорит он. – А дальше сами.
– Если там опасно…
– Отведём к святой Лючии, – говорит Джанис, и Ричард непонимающе хмурится. – Церквушка у поворота на Золотую. В Октавианскую не сгорела и сейчас устоит, а идти недалеко.
– Отправляйтесь, – приказывает Алва. – Юноша, останетесь при сестре и её величестве, пока не получите новых указаний.
Ричард пытается наградить Алву гневным взглядом, но начинает кружиться голова.
– Слушаюсь, монсеньор, – цедит он. Не для Алвы – для посторонних.

**

Кони ждут за стеной. Алва и Джанис уезжают в одну сторону. Ричард и Хорёк – так зовут тощего провожатого – в другую.
Зрение постепенно проясняется, но из-за еды начинает мутить, а Ричард всё равно пытается соображать. К парадному въезду нельзя: оба выглядят как разбойники с большой дороги.
– Вы знаете дорогу? – спрашивает Ричард.
– Знаю, моей подружки кузина там служит. Ваше дело – цивильников отвадить, да дамочкам вовремя лицо показать.
Ричард поджимает губы. Он никогда не бывал при Малом дворе, и новые дамы её величества могут его не знать. Впрочем, лицо, кинжал и кольцо Окделлов по-прежнему при нём. Остаётся надеяться, что этого будет достаточно. Только вот для чего?..

Впереди уже проступает силуэт дворцовых крыш, Ричард почти успевает почувствовать что-то вроде облегчения – и вдруг со стороны Нового города раздаётся истошный колокольный звон.
– Разрубленный Змей!.. – Ричард пинает свою клячу каблуками, но она и не думает идти скорее. Хорёк перехватывает поводья:
– Не надо, ваша светлость. Спешить сейчас совсем нельзя.
В самом деле – они останавливаются в густой тени у переулка, а по поперечному проезду проносится отряд. Ричард не успевает разглядеть, кто там.
– Сколько там баб может быть? – шёпотом спрашивает Хорёк.
– Дам, – поправляет Ричард. – Представления не имею. Я уехал весной. Десятка два, может быть больше.
Висельник ругается вполголоса.
Они проезжают одну широкую улицу, другую. Вот и глухая стена с шипами поверху. Без колета и перевязи Ричард бы на неё, пожалуй, взобрался. Но кому он нужен во дворце один и без оружия. Приходится ждать калитки.
Часовых нет, и это скверный знак.
– Вот и отлично, – бормочет Хорёк. – Заведём лошадок внутрь, если что, дамочек подсадим.

– Останьтесь здесь, – говорит Ричард. Он знает эту часть сада и знает, как пройти отсюда к Охотничьему флигелю, а Хорька лучше даже слугам не показывать. – Если я не вернусь через час – выясните, что слу…
Откуда-то с третьего этажа, заглушённый ставнями и расстоянием, доносится выстрел. Хорёк приседает, готовый бежать.
– Отведите лошадей за павильон, – приказывает Ричард и бегом бросается к дворцу. Не оглядываясь, перескакивает через живые изгороди.
Впереди, чуть в стороне кричат и стреляют. Звенят разбитые окна, что-то гремит и трещит.
Ричарду страшно, но он не позволяет себе останавливаться и бояться.
Можно войти через Алатскую галерею, но нет времени.
Окна во флигеле гаснут: Катарина, наверное, приказала погасить свечи, чтобы не привлекать внимания – чьего?..
Цепляясь за плющ и лепнину, Ричард взбирается на крышу пристройки, опирается на цветочный ящик и спрыгивает на балкон.
Постучать?.. Взломать дверь?.. Некогда колебаться!..
Ричард дёргает ручку. Незаперто! Какая небрежность со стороны охраны. Как невовремя кружится голова!..
– Кто здесь? – спрашивает суровый голос, который кажется Ричарду смутно знакомым.
– Я Ричард, герцог Окделл, – отвечает он негромко. – Мне нужно срочно видеть сестру. Почему вы сидите в темноте.
Луиза Арамона открывает заслонку фонаря, свет бьёт Ричарда по глазам, снова кружится голова.
– Рада видеть вас в добром здравии, ваша светлость, – говорит Арамона. – Что случилось?
– Альдо Ракан мёртв, – очень тихо отвечает Ричард. – В городе, вероятно, беспорядки.
– Во дворце тоже. – Арамона явно сдерживает ругательство.
Откуда-то тянет гарью – с улицы или нет?..
– Надо уходить, – говорит Ричард. – Здесь опасно.
– И куда вы собираетесь деть толпу беззащитных женщин? – недоверчиво щурится Луиза.
– Для начала – в павильон.
Поднявшийся ветер доносит до них крики о пожаре.
– Подальше от основного здания, – добавляет Ричард. – Помогите мне. Прошу вас.
Что-то трещит, словно выбитая дверь. Совсем близко!.. Или показалось?..
– Идёмте. – Свин был трусливым ничтожеством, его вдова – решительная и смелая. "Она служит Алве", – напоминает себе Ричард.
Придержав Арамону на ходу, он совсем тихо говорит:
– Герцог Алва поехал к Багерлее, он хочет успеть освободить короля.
Она отвечает сдавленным восклицанием.

– Ваше величество, к вам герцог Окделл, – объявляет госпожа Арамона, открывая дверь в совершенно тёмное помещение.
– Дикон?! – Айрис выдаёт себя первая.
– Мама, зачем?! – А это, наверное, хорошенькая дочь Арамоны.
Кто-то начинает зажигать свечи.
– Я приветствую герцога Окделла, – прохладно произносит королева. – Будьте любезны объяснить причину визита в такое время.
– Во дворце пожар, ваше величество. Объяснения придётся отложить. – Ричард окидывает взглядом гостиную её величества Катарины Оллар: двенадцать дам, Айрис, Арамоны, перепуганная совсем юная фрейлина на пуфе у ног королевы. – Возьмите самое необходимое… Госпожа Арамона, тут есть отдельная лестница?
– Решётка внизу заперта, – отвечает вместо неё Катарина. – Пока я не знаю, что происходит, я отказываюсь покидать дворец. Мне известно, что герцога Алву позавчера вывезли из Багерлее и доставили в особняк, который Альдо Ракан подарил вам.
– Дикон! – Айрис подскакивает и гневно сжимает кулаки.
Ричард прикрывает глаза, пытается стереть с век накатившую усталость.
– Герцог Алва отправился к Багерлее, чтобы освободить вашего мужа, ваше величество, – отвечает вместо него Луиза Арамона. Святая женщина, хоть и очень злая.
По гостиной проносится волна ахов и охов.
– Дым! – испуганно вскрикивает маленькая фрейлина.
Прошагав мимо королевы, как мимо пустого места, Ричард распахивает окно: ни пристройки, ни балкона. Уходить придётся тем же путём, которым он пришёл.
– Обувь только без каблуков, по комнатам не бегать. – Он хочет казаться уверенным и спокойным, хотя ему почти так же страшно, как в Октавианскую ночь. Могло бы быть и страшнее, но слишком сильно болит голова. – Через то же окно. Госпожа Арамона, покажите, пожалуйста.
– В приёмной ждёт камеристка, – говорит королева без выражения. Она так и сидит в кресле, словно не может подняться самостоятельно. – Позовите её.
– Я позову, – отвечает Ричард. – Дамы, её величеству нужна помощь. Поторопитесь.
Запах дыма и гари в приёмной намного отчётливее, чем в гостиной, дверь распахнута, а камеристки здесь нет. Сбежала, бросив королеву?.. Ричард выглядывает в коридор: гвардейцев нет тоже, а в другом конце Алатской галереи лениво клубится густой чад пожара, неторопливый и смертоносный. Ричард захлопывает дверь.
– Нужна помощь? – Взъерошенная Айрис стоит на пороге.
– Да. – Ричард должен спуститься первым, чтобы помочь женщинам. – Набросай на порог тряпок и залей водой. – Взгляд скользит по цветам: фуксии, хризантемы, лилии, розы, поздние астры – кому пришло в голову приволочь во дворец эту безвкусицу?.. Зато ваз предостаточно.
– Поняла! – Айрис беспардонно сдёргивает портьеру, закрывавшую боковую дверь.
– И сразу за мной! – кричит Ричард уже на ходу. – Не отставай!
– Да знаю я!

Ричард едва не подворачивает ногу, спрыгивая на землю. Ставит один на другой ящики с землёй, придвигает третий – не парадная лестница, но лучше, чем ничего.
Первыми спускаются её величество и Дженнифер Рокслей, потом – Людовина Кракл. Луиза Арамона помогает маленькой фрейлине, а Селина дожидается Айрис на крыше пристройки. Из сада видно, что в основной части дворца – пожар.
– Это к лучшему, – бормочет до полусмерти напуганная толстуха. Родственница Рокслеев, кажется, Мэтьюс. – К лучшему. Нас не станут искать.
– Одетта, помолчите, пожалуйста, – приказывает Катарина. Она отчаянно цепляется за Луизу и Айрис.
– К павильону.
Маленькая фрейлина не может идти так же быстро, как взрослые. Даже толстая Одетта почти бежит. Ричард подхватывает девочку на руки, пошатывается, но вскоре обгоняет стайку дам. Им не мешают. Никто не ищет королеву – и Дженнифер Рокслей начинает причитать, что с Джеймсом и Дэвидом что-то случилось. Ричарду пытаются задавать вопросы, но он знает не больше, чем они. Если не считать смерти Альдо, но об этом он говорить не собирается.
За павильоном целых пять лошадей и три человека.
Королева испуганно ахает и останавливается.
– Свои! – Ричард узнаёт голос Хорька. – Подкрепление.
– Это ваша новая охрана, дамы. – Ричард аккуратно опускает маленькую фрейлину на землю.
– Сожалею, что не могу предложить ничего лучше. – Из тени выходит Раймон Салиган и изящно кланяется, сняв помятую шляпу. – Рад видеть вас в добром здравии.
"Алва доверился этому неряхе?.. После висельников неудивительно".
Лучше всего то, что теперь спасением женщин командует Салиган. Можно не думать, не спорить, не отвечать на вопросы. Айрис отказывается от лошади, берёт Ричарда под руку, шипит в ухо:
– Что с тобой такое?
– Хороший удар в висок, я полагаю, – вмешивается всё тот же Салиган. – Меньше разговоров, эрэа.

Им удаётся пересечь одну широкую улицу, а на следующей уже кого-то убивают. Переждать бы в тени между домами, но кто-то гнусно и испуганно визжит из слухового окна:
– Прочь, прочь от моего дома! Я буду защищаться!
В проулок тут же заглядывает солдат.
Ричард стреляет, но к ним уже бегут другие.
– Надо было остаться в саду! – кричит кто-то из дам, а потом вопить начинают уже все.
– Айрис, беги, – говорит Ричард.
– Вот ещё. – Упрямая девчонка, а спорить некогда.
– Тогда спрячься!
– Айри!..
– Сэль, уходите!
Ричард не слушает дальше. Солдаты – взбунтовавшиеся или обезумевшие – бегут к ним. У некоторых – факелы. Слепят, сбивают с толку, злят – и указывают на мишени. Ричард успевает уложить ещё одного. Салиган и висельники расправляются с другими четырьмя, но их больше, намного больше. Сзади раздаётся топот копыт – королева уезжает. Кошки с ней.
Вспоминается Октавианская ночь, но тогда Ричард шёл с Вороном против висельников и лигистов, а сейчас?..
Они успевают убить ещё нескольких человек. Айрис неожиданно оказывается рядом. У неё в руках алебарда с обломанным древком. Юбка подвязана, как у прачки.
– Беги! – Ричард едва успевает оттолкнуть её и поймать шпагой горло нацелившегося на девушку солдата.
– Лиловые! – кричит Хорёк.
– Отлично! – отвечает Салиган.
Ричард не видит в этом ничего хорошего. Сброд, до этого только мешавший друг другу, целеустремлённо ломится вперёд, Ричарда сбивают с ног, камень мостовой ласково встречает беззащитный затылок.
"Это я, – успевает представиться Ричард. – Я тоже камень".
Вспышка боли. Темнота. Покой.

**

Его поднимают. Рядом кто-то есть.
Воспоминания распадаются. Из ниоткуда появляются расплывчатые говорящие лица, исчезают точно так же – в никуда.
– Юноша!.. – Это Алва, больше никто так не говорит. Значит, он жив. Или снится?
– Дикон?.. – Айрис. Почему она плачет?..
– Я не умер? – спрашивает Ричард. Но рядом нет никого, чтобы ему ответить. Или он ничего не слышит.

Часть четвёртая, в которой юноша живёт с эром

Окончательно он приходит в себя только в знакомой комнате оруженосца герцога Алвы.
Кто его сюда принёс?..
Зачем?..
Зачем он вообще жив?..
Айрис!..
– Лежите, – доносится из темноты, где раньше стоял стул, а теперь, судя по очертаниям, глубокое кресло. В котором развалился Алва.
– Что с Айрис? – спрашивает Ричард.
– Она в другом крыле и, полагаю, спит. Я счёл возможным пригласить её в этот дом. К тому же днём она сидела у вашей кровати. Очень трогательно.
– А вы взяли на себя ночные дежурства? – Страшно хочется пить.
– Вы дерзите, значит, выздоравливаете. Воды?
– Да, пожалуйста, – хрипло отвечает Ричард. – Что?.. Сколько времени я провалялся?
– Вы не помните?.. Шесть дней.
– Создатель!..
– Он не вмешивался. Впрочем, можно допустить, что вы до сих пор живы по его воле, а не по недосмотру Леворукого.
Ричард приподнимается, чтобы напиться, и Алва придерживает его голову. Спрашивает:
– Как ты себя чувствуешь?
– Ужасно. А вы?
Заминка затягивается.
– Фердинанд умер, – говорит Алва каким-то не своим голосом. – Мне страшно.
Ричард пытается сесть. Боль пронзает голову, словно стрела, от затылка к виску. Он охает, Алва роняет кубок, тот катится по полу, а потом они наконец обнимаются.
– Расскажите мне, – просит Ричард. Сердце бьётся тяжело и гулко, натянутой струной звенит в голове боль, мысли и чувства дробятся, смешиваются.
– Мевен хотел скрыть мой побег, но кто-то из его отряда донёс Айнсмеллеру.
"Создатель!.."
– Который отправился в Багерлее, – продолжает Алва без выражения, – откуда наши друзья уже пытались выкрасть короля. Произошла потасовка, в результате которой король получил пулю в лёгкое.
– Это не ваша вина.
– Моя.
– Вы не сбегали, – говорит Ричард. – Не убивали Альдо Ракана. Вы отправились к своему королю как только смогли. Нормальный человек на вашем месте просто уснул бы на пару дней!.. – Восклицание бьётся в висок изнутри, отдаётся гулом во всём черепе.
– Осталось десять дней, – говорит Алва.
Ричард молчит. Воспоминания о сказках про нарушенные клятвы покачиваются, то прячась за волнами боли, то приподнимаясь над ними.
– Я, пожалуй, обойдусь без твоей помощи. Извините, герцог Окделл, я не позволю вам убить меня, – добавляет Алва чопорным тоном.
– Вы не можете, – безнадёжно шепчет Ричард. – Вы же… регент, правильно?
Алва ерошит его волосы, трогает губами висок, словно пытается выпить боль – и она в самом деле слабеет.
– Вы нужны стране. – Ричард морщится.
– Он тоже так сказал…
Рокэ продолжает говорить, и Ричард видит всё как наяву: двор, заваленный трупами, лужи крови, клубы дыма в забранных решётками окнах, умирающего толстяка, в последнюю минуту обретшего истинное величие. "Вы нужны Талигу, Рокэ. Вы должны жить, – сказал Фердинанд. – Защитите мою королеву".
– Я не смог, – говорит Алва.
– Она умерла? – растерянно спрашивает Ричард. Год назад такое известие убило бы его самого.
– Позавчера. Дженнифер Рокслей и Людовина Кракл повернули вместе с ней к королевскому дворцу, лошадь королевы испугалась и понесла, и рядом не случилось никого, кто бы её поймал. Какие-то мещане попытались спасти свалившуюся на мостовую женщину, а потом пришли ко мне, чтобы рассказать. Ей было уже не помочь.
– А что со всеми остальными? – Ричарду хочется думать, что он готов к любым новостям.
– Дженнифер и Людовина добрались до сада, но туда уже ворвались мародёры, и я предпочту избавить тебя от подробностей. Штанцлер задохнулся в своей камере, Айнсмеллера поймали висельники…
Мевен погиб во время беспорядков; Эпинэ, Придд и оба Рокслея ранены, Джеймс тяжело, но жить будет. Селина Арамона пропала без вести, Луиза уцелела только потому, что вернулась за Айрис.
– А Реджинальд Ларак?
– Ничего о нём не слышал, – признаётся Алва. – Утром скажу Хуану, чтобы послал кого-нибудь выяснить. Или сам скажешь, если не будешь спать. Есть хочешь?
Ричард голоден, но его мутит, он не знает, что ответить.
– Боюсь, что мне станет плохо.
– Если ты меня отпустишь, я позову кого-нибудь. – Алва зевает.
– Почему вы тут сидели? – спрашивает Ричард. Он не может отпустить Алву.
– Не "почему", а "зачем", – тихо смеётся тот. – Чтобы увидеть, как ты очнёшься.
– Почему?
– Ах да, я же собирался сказать тебе кое-что важное. – Алва перебирает волосы Ричарда, и это как будто уменьшает боль. – Ты добился смягчения моей участи. – Он тихо фыркает, а Ричард чувствует, что краснеет.
– Это неправда!
– Морен держал меня в камере над пекарней. Я получал один графин пресной воды в день и сколько угодно солёной.
– Вы его убили? – перебивает Ричард.
– Нет, это сделал кто-то из людей Придда. – Тонкие губы снова прижимаются к виску, и Ричард блаженно вздыхает. – Так вот, ты добился смягчения моей участи и пытался, скажем так, поговорить. Ракан вмешался, применил силу, вы повздорили, он попытался тебя убить.
– Как два бандита над заложником, – с горечью говорит Ричард.
– Не могу спорить. Жалеешь, что убил его?
– Нет.
– Я, признаться, удивился, когда ты стал его останавливать.
Ричарда душит чудовищный, непереносимый стыд.
– Неужели дело не только в яде? – Кто-нибудь, кто знает Алву хуже, не смог бы расслышать неуверенность.
– Вы меня другим не отдавали, – сипло, через силу выговаривает Ричард. Алва молчит, давая ему отдышаться. – А яд… – Ричард закрывает глаза, хотя от этого не становится темнее. – Иногда мне кажется, что он начал действовать раньше, чем я выпил.
Алва снова целует его: в висок, в лоб, между бровями, задевает губами нос, скользит по скулам. Помогает лечь, не размыкая объятий. И наконец-то говорит:
– Значит, нам повезло.
– В каком смысле? – непонимающе шепчет Ричард. Простая смена позы отдаётся в голове нестерпимой болью, но тело реагирует на ласку безотказно. "Леворукий и закатные твари, как же я его хочу!.. – думает Ричард со смесью восторга и ужаса. – Неужели это никогда не закончится?!"
– Тебе удалось меня отравить. Хоть и не так, как рассчитывал Штанцлер. – Усмешка щекочет кожу, и Ричард отзывается тихим стоном. – Голова болит?
– Ужасно.
– Не двигайся.
Ричард бы и не попытался. Он отпускает Алву, потому что чувствует – тот не уйдёт. "Удалось отравить", – мысль качается у самого борта сознания, стучится в него, Ричард ещё не может понять, почему она так важна, поэтому просто запоминает: ему удалось отравить Алву, но не так, как хотел эр Август.
– Мы опять отвлеклись. – Алва стаскивает с него одеяло, задирает рубашку. Когда его руки успели стать такими горячими?.. – Ты защищался, Ракан погиб. – Ричард с трудом, но вспоминает, о чём они говорили раньше. – Ты был ранен, отказался выдавать меня сторонникам Ракана, но не мог защитить от них, поэтому бежал вместе со мной. Всё остальное устроил я сам.
Ладони скользят по обнажённой, требующей прикосновений коже, дыхание сбивается, Ричард не знает, что сказать.
– Запомнил? – Рокэ целует его шею, прижимается щекой к груди, но мешает ткань.
– Попробую не забыть, – бормочет Ричард. Пытается приподняться, чтобы снять рубашку.
– Нет-нет, ты ранен и должен лежать. – Зубы прихватывают шею. – А мне нужно уйти.
– Нет! – всхлипывает Ричард. – Пожалуйста.
– Какая прелесть, герцог Окделл готов признаваться в своих желаниях, – мурлычет Алва. – Можете выразиться подробнее?
– Разденьтесь, – шепчет Ричард. Алва стаскивает рубашку – с него.
– И?.. – Издевательски заламывает бровь.
– Я хочу заняться с вами любовью. – Слова царапают горло, скрипят на зубах, как песок. Чужие, неправильные, но у Ричарда нет других. Нужно знать какой-то другой язык. Кэналлийский, например.
– Как именно? – очень серьёзно спрашивает Алва, прижимая руки Ричарда к кровати.
– Мне всё равно. Я… – Ричард не может объяснить, что ему хватит объятий и ласк. – У меня не болит голова, – объявляет он.
– Это ненадолго, – сочувственно отвечает Алва.
– Значит, у нас мало времени.
Алва целует Ричарда и всё-таки раздевается, чтобы лечь сверху – так, что члены трутся один о другой. Для удовольствия достаточно и этого, Ричард млеет и плавится, подставляет губы под поцелуи, послушно раздвигает ноги, когда между ними втискивается твёрдое колено.
– Какой ты хороший, – тихо смеётся Рокэ. – Но если боль догонит тебя, когда мы будем заняты, выйдет неудачно.
– Я всё равно скоро… ох!..
– Я тоже не откажусь от "ох", юноша. – Рокэ переносит вес на одну руку, другой обхватывает оба члена – и боль накрывает Ричарда вместе с долгожданным удовольствием. Он всхлипывает и тихо постанывает, неосознанно подаётся навстречу ласке и коротким хищным поцелуям, голова кружится, верх и низ меняются местами – и кошки с ними. Удовольствие становится сильнее боли, они смешиваются, дробят друг друга, рассыпаются счастливыми острыми вспышками – и Ричард кончает, толкаясь членом в чужую ладонь. Облизывает губы.
– Ричард, – зовёт Алва. – Ричард.
Ричард улыбается.
– Я хочу…
– Хорошо, – бездумно соглашается Ричард, заранее и на всё. Ему слишком хорошо. Он больше, чем пьян, но меньше, чем безумен.
Алва садится ему на грудь, водит членом по губам. Странное ощущение – не противное, но и не приятное. Ричард высовывает язык, дотрагивается до солоноватой уздечки. Рокэ всхлипывает, прижимает головку к губам – и Ричард открывает рот, позволяя втолкнуть её внутрь. Рокэ пытается засунуть глубже, дышать становится неудобно. Но как сказать?.. Не кусаться же. Громко застонав, Рокэ отстраняется. Напрягается, изогнувшись в экстазе, и Ричард угадывает движения охваченного наслаждением красивого тела.
Рокэ сдавленно бранится, вытирается чем-то – рубашкой Ричарда. Потом сухой частью стирает лужицу семени с его живота.
Вымыв руки, снова ложится рядом. Бормочет:
– Если я здесь усну, герцогиня Айрис застанет исключительно пикантную сцену.
Ричард не знает, что ответить. Снова болит голова.
– Всё в порядке? – спрашивает Алва как будто взволнованно. – Ты не раскаиваешься?
– Нет, – растерянно говорит Ричард. – Кажется, нет.
– Правильно. Нет ничего глупее сожалений. – Алва целует его, и Ричард отвечает с жадностью, удивляющей его самого.
Бодрости хватает ровно на один поцелуй. После наваливается невообразимая, беспредельная усталость. Разум ползёт в сон неотвратимо, словно каменная осыпь в пропасть.
Ричард ещё понимает, что Алва надевает на него свежую рубашку, почти осознанно пьёт. Потом ласковые, ненавистные, самые нужные в мире руки помогают ему лечь – и он засыпает.

Утром приходит Айрис. Одновременно несчастная и радостная, она поит Ричарда густым бульоном и говорит, говорит, говорит. Кается в болтливости, но не может остановиться. Голова гудит, но Ричард слушает и просит продолжать.
Город уже не горит, но бьётся в лихорадке, как больной. Дезертиры сдались или разбежались, но часть заперлась в казармах и отстреливается – и у них нет командира, способного договориться о сдаче. Кто-то до сих пор грабит город, берёт заложников, поджигает дома. Лиловые и южане охраняют склады и пытаются поддерживать порядок на улицах, но сил не хватает.
Айрис горюет о её величестве, и Ричард изображает вежливое подобие скорби. Удачно, что состояние здоровья не позволит ему присутствовать на траурных церемониях.
Айрис волнуется за Селину и жалеет сходящую с ума от беспокойства Луизу. Она тоже здесь, заботится об Айрис, помогает Хуану вести дом.
Ричард просит передать ей благодарность и сказать Алве, как она помогала её величеству и дамам выбраться из горящего дворца.
– А что с той девочкой? – спрашивает Ричард.
– Её взяла к себе госпожа Одетта.
– Это хорошо, – бормочет Ричард. От еды тепло и хочется спать, но Айрис ещё не всё рассказала.
– Ты спи, – говорит она. – Я буду говорить, потому что не могу больше молчать, а с госпожой Арамоной мы всё уже шестнадцать раз обсудили.
– Хорошо, – повторяет Ричард. – Ты говорила с Вороном?
– О чём? – Айрис краснеет.
– Бьянко ничего не значил. – Проклятье, как же болит голова!.. – Это был просто подарок.
На глаза Айрис наворачиваются крупные злые слёзы, наверняка не первые.
– Я знаю! – резко отвечает она, и это всё равно что новый удар в висок. – Когда он пригласил нас сюда, Луиза мне всё объяснила! – Айрис шмыгает носом, выуживает из рукава платок, громко сморкается, словно нарочно причиняя боль шумом.
– Перестань! – срывается Ричард. – Извини. Мне больно.
– Я уйду, – говорит Айрис. – Успокоюсь и вернусь.
Ричард закрывает глаза, боль раскатывается под черепом алым одеялом, накрывает, прячет все мысли и чувства.

Он много спит, мало ест и ничего не делает. На столе рядом с графином лежит какой-то свёрток. Можно дотянуться и посмотреть, что там, но Ричард не может собраться с силами.
Ни Наля, ни Селину не могут найти. Половина выживших сейчас ищет родных и близких, другая – оплакивает погибших. Ричарду ещё повезло: Айрис здесь и цела, а эрэа Мирабелла и младшие в Надоре. Только бы там было безопасно!.. Лионель Савиньяк размазал каданцев, значит, должно быть. Правда, остаются ещё Гаунау и Дриксен. Нападать на том направлении неудобно, но поход через Ренкваху все считали невозможным, а Алва – не единственный наглый полководец в Золотых Землях.
– Айрис, тебе нужно уехать, – говорит Ричард, когда она возвращается вечером. – Ты сама говоришь, что в столице неспокойно.
– Монсеньор ждёт подкрепления, – отвечает Айрис. – После этого я могу вернуться в Надор или отправиться ко двору.
– Ко двору?.. – не понимает Ричард.
– Ты забыл, что у нас есть король Карл Оллар? – Айрис шмыгает носом и смотрит в сторону. Из-за королевы.
– Я плохо соображаю, – виновато улыбается Ричард.
– Тогда поспи ещё, – говорит Айрис.
Ричард замечает у неё на руках чернильные пятна.
– Ты писала матушке?
– Нет. – Айрис краснеет щеками и кончиком носа. Создатель, неужели Ричард выглядит так же глупо и беззащитно, когда смущается?.. – Я… помогаю Луизе. Мы сверяем списки погибших и тех, кто считается пропавшим без вести, исправляем и пишем письма с соболезнованиями.
– Ох. – Ричард сжимает руку сестры. – Жуткая работа.
– Когда видишь столько горя, кажется, что у нас ещё всё неплохо. – Она всхлипывает, смаргивает слёзы. – Я совсем расклеилась.
– Ты самая отважная девушка, которую я когда-либо встречал, – говорит Ричард. Нет, Айрис с алебардой ему не привиделась. – Но ты не должна собой рисковать.
– Королева уехала, и я думала, что она в безопасности. – Айрис вытирает слёзы. Платок синий с чёрной каймой. – Я думала, Луиза уведёт Сэль.
– А обо мне ты подумала? – бормочет Ричард. Он не смог спасти королеву, которая его предала, и ему всё равно грустно. – Если бы ты умерла, а я выжил – каково бы мне было?
– Я думала, что ты не должен погибнуть, – задиристо отвечает Айрис.
Надо было ей родиться мальчишкой – у Ричарда был бы надёжный сообщник, а мальчишка не собрался бы замуж за Алву.
"Я что, ревную?" – удивляется Ричард. Ответа нет, чувства слишком запутаны, чтобы он мог сейчас в них разобраться.
– Ты о чём-то думаешь или спишь? – спрашивает Айрис.
– Голова болит, – признаётся Ричард.
– Доктор сказал не давать тебе ни вина, ни маковой настойки, – беспощадно объявляет Айрис. – Только отвар кошачьих ушек. – Она целует Ричарда в лоб. – Как хорошо, что ты жив. Как хорошо, что… Когда мне сказали, что ты вернулся с Тараканом, я хотела тебя убить.
Ричард невесело смеётся.
– А ты спас монсеньора.
– Альдо сам всё устроил, – отвечает Ричард. – Я бы его не предал.
– Но почему?!
– Он был моим сюзереном, – говорит Ричард. – Фердинанд был ничтожеством, а Ворон верно служил ему.
– Я не понимаю, – признаётся Айрис.
– Спасибо, что пытаешься, – отвечает Ричард.
– Я… Да. Я попытаюсь.
Айрис уходит, и Ричард засыпает, едва за ней закрывается дверь.
Когда они заговорят об Альдо в следующий раз, выяснится, что она ничего не знала о помолвке.

**

Алва приходит через четыре дня.
– Надо же, вы обо мне вспомнили. – Ричард понимает, что капризничает, как ребёнок, но ничего не может с собой сделать. Он соскучился, он хочет обнять Рокэ. Он вообще многого хочет.
Алва запирает дверь на задвижку, садится на край кровати и обнимает Ричарда. Шепчет в растрёпанные волосы:
– Я не забывал ни на секунду.
Ричард шумно вздыхает и обнимает его в ответ.
– Я только теперь понял, что беспокоюсь из-за вас.
– Не надо.
– Вы решили выполнить приказ Фердинанда? – Надежда глупой птицей бьётся в груди, заставляет сердце грохотать и подскакивать, а отчаяние стискивает горло.
– Можно сказать и так, – уклончиво отвечает Алва.
– Случилось что-то плохое?.. Айрис мне ничего не рассказывает.
– Тебе ещё и записки не передают, – улыбается Алва.
– А что там?
– Ничего особенного – пожелания скорейшего выздоровления и попытки выяснить, на чьей же ты всё-таки стороне.
– Вы читали письма, адресованные мне.
– Если бы там было что-то важное, я бы тебе сказал.
– Вы чудовище! Без совести и стыда!
– Да, ужасное, – со смехом соглашается Алва. – Тебе нравится.
– Я вас ненавижу, – врёт Ричард.
– Ты нарываешься. – Дыхание обжигает кожу. – Я не прихожу потому, что как только я тебя вижу, как только позволяю себе задуматься о том, за что ты ненавидишь меня больше всего, мне хочется дать тебе новый повод – и не один.
Вздохнув, Ричард чувствует запах собственного тела.
– Я немытый, – говорит он.
– Неудивительно, ты же болеешь. – Алва зачем-то начинает его нюхать. Хочется провалиться под землю. – Пожалуй, я не понесу тебя сейчас в купальню.
– Вы же не станете… – Ричард не знает, что именно его пугает. Что Алва станет домогаться его как есть, что он не сможет отказать – а он не сможет – или что Алва в самом деле отволочёт его в купальню и вымоет, чтобы…
– Ты сказал сестре, что стал моим любовником? – спрашивает Алва.
– Нет, – сдавленно отвечает Ричард.
– Значит, я пока тоже не стану говорить.
– Это неизбежно? – Ричард сам себя не слышит.
– Рано или поздно кто-нибудь узнает. Если мы не прекратим, когда-нибудь узнают все, включая Готфрида, Дивина и так далее до самого южного дикого шада. Кто-нибудь обязательно расскажет даже жителям Полуденных островов, но их это, пожалуй, не заинтересует.
Ричарду так страшно, что он закрывает глаза. От Алвы пахнет благовониями, гарью, порохом, железом, кровью, вином и совсем немного – мужчиной. Желание прокатывается по телу так резко, что Ричарду становится не по себе.
– Пожалуйста, – просит он, цепляясь за Рокэ. – Как угодно.
– Какая интересная реакция, – мурлычет тот, накрывая ладонью член Ричарда. – Не знал, что от стыда можно так возбудиться.
– Не от стыда, – заставляет себя произнести Ричард. – От вас.
– Ляг.
В этот раз Рокэ только ласкает его, а от собственного удовольствия отказывается.
– Вам неприятно? – спрашивает Ричард.
– Я не хочу, чтобы неприятно было тебе.
– Спасибо, – тихо вздыхает Ричард, а потом болезнь и усталость крадут у него все остальные слова.

На следующее утро Ричард просит Антонио помочь ему добраться до купальни.
– Скоро всё будет хорошо, – говорит Антонио. – Соберано посылал в Тронко, ночью прискакал гонец – они подходят.
Ричард не сразу понимает, что речь о Дьегарроне или Бадильо, но не переспрашивает. Он хочет поскорее выгнать Антонио и вымыться. Ещё немного – и он станет сам себе противен.
Когда он стирает с себя пот и грязь, чувства словно раздваиваются: вот он нынешний – одержимый похотью и безумной привязанностью, почти согласившийся стать любовником убийцы Эгмонта; вот он прежний – гордый, уязвлённый, несчастный, умирающий от стыда и ненависти к себе. На коже вспухают болезненные царапины, но Ричард уже не может остановиться. Он хочет разорвать себя на куски, выпотрошить из обесчещенного сластолюбивого тела страдающую оскорблённую душу, растоптать бесстыжее сердце. Ногти короткие, но ему удаётся пустить себе кровь. Запах отрезвляет. Оглянувшись по сторонам – он один в купальне, – пальцами собирает с плеча красные капли, слизывает их. От вкуса мутит, зато, сосредоточившись на борьбе с тошнотой, Ричард немного успокаивается. "Я его ненавижу, – думает он, и прямо сейчас это правда. – И я не могу без него". Слёзы текут по мокрому лицу, и Ричард вспоминает, как Алва слизывал их. Душу выкручивает, словно судорогой. Желание, омерзение, страх, нежность.
Ричард понимает, что сходит с ума.
Нужно рассказать Алве. Пусть запрёт его. Пусть делает что угодно.
Сам Ричард не знает, что с собой делать, и боится показаться Айрис.
Он требует сварить противоядие. Легче не становится. Может быть, оно теперь вообще не будет действовать.

К счастью или нет, а к вечеру в доме появляется ещё один пациент – точнее, пациентка, – и Айрис обрушивает свою заботу на отыскавшуюся подругу. Она, конечно, всё равно приходит, чтобы рассказать новости, и Ричард изо всех сил изображает рассудительность, хотя где-то под сердцем клокочет, словно задавленный хохот, безумие.
Селина Арамона и сама не помнит, как провела последнюю неделю – или помнит, но не говорит, и Ричард не станет её судить.
– Бедная госпожа Луиза, – говорит Айрис, – всё время плачет. Она так жалеет Селину.
– Почему? – Ричард может списать свою недогадливость на болезнь, очень удобно.
– Доктор говорит, Сэль будет хромать, даже когда выздоровеет. А ещё эти жуткие шрамы на руках… Брр!.. – Айрис мотает головой, отгоняя напугавшее её воспоминание. – Но они должны сойти.
Запястья Ричарда с едва заметными розоватыми следами надёжно спрятаны широкими манжетами.
– Под одеждой никто не увидит, – говорит он.
– Это мужчин шрамы украшают, – фыркает Айрис, а потом целует Ричарда в висок. – У тебя седина.
Ричард пожимает плечами, а Айрис вдруг начинает плакать.
Он садится на постели, чтобы обнять её.
Приоткрывается незапертая дверь, Алва заглядывает в комнату и тут же закрывает дверь.
– Монсеньор? – вскидывается Айрис.
– Уже ушёл. – Ричард крепче прижимает её к себе. – Лучше держись от него подальше.
– Почему?.. Вы поссорились?
– Мы не мирились, – говорит Ричард. Он и сам готов расплакаться, но нельзя, не при Айрис.
– Но ты его спас… – Айрис осекается. – Я всё равно не понимаю. – Зато успокаивается.
"Если бы я сам понимал", – снова душа Ричарда завязывается в узел, и с этим ничего нельзя сделать. Айрис отстраняется, чтобы вытереть слёзы.

Алва наверняка подслушивал – иначе почему он стучит именно теперь?
– Монсеньор! – Айрис подскакивает, словно перед августейшей особой.
– Господин регент, – как можно равнодушнее кивает Ричард. Тут же морщится и бессильно откидывается на подушки. Голова просто раскалывается.
– Герцог. Герцогиня. – Ричард уже знает, что услышит что-то скверное. – Мне очень жаль. Ваш родич…
– Реджинальд!.. – Айрис прижимает руку ко рту.
Алва кивает.
– Найден мёртвым. Он тоже пытался пробраться к дворцу.
Ричард должен что-то почувствовать, но вместо этого с тупой обречённостью думает, что обязан жениться и завести детей. Граф Ларак уже стар, у него нет других наследников, у Ричарда тоже.
– Это из-за меня, – шепчет Айрис.
– Не надо, – говорит Ричард. – Эр Рокэ, вы не могли бы?..
– Похоронами займётся Хуан. Вам обоим нечего делать в городе.
"Уйди, – думает Ричард, – уйди, ты не имеешь права видеть мою сестру плачущей, хватит с тебя моих слёз".
Алва уходит, бросив на него взгляд, который невозможно понять.

Айрис, конечно, снова плачет, а Ричард снова её утешает, но сам испытывает что-то вроде облегчения. Неизвестность закончилась. Селина вернулась к Луизе, Наль уже никогда ни к кому не вернётся.
– Я напишу дядюшке, – всхлипывает Айрис. – Тебе ещё нельзя.
– Прости, – вздыхает Ричард. – Давай я попробую. Если не смогу писать, надиктую.
– Хорошо. – Айрис гладит его по голове, словно это он маленький и плачет. Боль не проходит и не усиливается. – Я не писала матушке.
– Теперь придётся, – говорит Ричард.
– Мы не напишем ничего лишнего, – говорит Айрис.
– Спасибо, – говорит Ричард. – Что приходишь сюда, что разговариваешь со мной.
– Очень скучно?
– И скучно, и больно, – признаётся Ричард.
– Доктор говорит, тебе нельзя много разговаривать.
– Мне столько всего нельзя, – бормочет Ричард и понимает, что успел устать.
– Поспи. Я приду утром.
– Хорошо, – безвольно соглашается Ричард.
Столько боли, внутри и снаружи, столько горя.

Ночью приходит Алва, и Ричард просыпается от его присутствия.
– Я могу уйти.
– Не надо. Идите сюда. – Он хочет хотя бы обнять. – Когда вы рядом, голова болит меньше.
– Вот как. – Рокэ садится на кровать, запускает руку в волосы Ричарда, который отвечает довольным стоном. – Тише, – Рокэ наклоняется к нему, трогает губами висок, – нас могут услышать.
– Они не спят?
– Госпожа Луиза очень любопытна и очень мало спит.
– Ужасно, – жалуется Ричард, ощупывая плечи Рокэ. Колета нет, но рубашка мешает. – Я утром мылся.
– Это предложение?
– Это просьба.
– Какая откровенность. – Рокэ предвосхищает ответ, прикусывая губы Ричарда.
– Я буду стонать, – предупреждает Ричард.
– Придётся заткнуть тебе рот, – говорит Рокэ.
Пока он раздевается, Ричард избавляется от рубашки.
– Ты такой красивый. – Рокэ кажется рассеянным, будто и впрямь засмотрелся. Что вообще можно увидеть при свете одной свечи?.. Ричард не видит его, он и так знает, что Рокэ – самый красивый человек в мире.
Ричард хочет сказать: "Иди сюда", – но слова остаются несказанными. Как приказывать тому, от кого зависишь?.. Как сказать бывшему мучителю, бывшему пленнику, что хочешь овладеть им?..
– И очень выразительно смотришь. – Рокэ бросает на кровать металлический флакон, толкает Ричарда на подушки и долго целует, просто прижимая. Этого достаточно, чтобы сойти с ума от желания.
"Пожалуйста, – мысленно умоляет Ричард, – пожалуйста, сделай что-нибудь, что угодно". Он подаётся вверх всем телом – потереться, прижаться, почувствовать.
– Тише, – шёпотом просит Рокэ, – тише.
И Ричард понимает, что уже начал постанывать.
– Я так хочу, – бормочет он, – это невыносимо.
– Хуже, чем после яда?
"Хуже, потому что теперь я в сознании – и сознательно соглашаюсь на вас".
– Да.
– Это хорошо, – с удовлетворением говорит Рокэ.
– Вам нравится меня мучить.
– Безумно. – Рокэ целует Ричарда так долго, что это действительно похоже на пытку.
Ричард помнит только, что нельзя шуметь. Если он застонет – Рокэ перестанет. Поэтому он молчит.
Когда Рокэ гладит бесстыдно подставленное тело, когда облизывает и прихватывает зубами затвердевшие соски, когда проводит языком от пупка к солнечному сплетению.
– Я собираюсь сесть на тебя сверху, – говорит Рокэ. Смысл слов едва доходит до утонувшего в удовольствии Ричарда. – Возражения есть?
– Хорошо. То есть возражений нет. – От умственных усилий начинает болеть голова.
Плеснув на ладонь из флакона, Рокэ размазывает масло по члену Ричарда. В воздухе разливается густой запах морисских благовоний. Он останется здесь до утра, спрячется в простынях и подушках, запутается в волосах Ричарда – но вряд ли кто-то станет принюхиваться и удивляться. В доме Рокэ так может пахнуть что угодно.
Очарованный удовольствием, Ричард совершенно забывает о головной боли. Тянется к Рокэ – потрогать, погладить, приласкать, показать своё желание. Тот с улыбкой отстраняет жадные руки, давит намасленной ладонью на ключицу, оставляя пахучий отпечаток:
– Лежи и ничего не делай.
– Я не могу совсем ничего. – Ричард хочет хотя бы поцеловать пальцы, но Рокэ не позволяет.
Перекидывает ногу через Ричарда и медленно опускается на член, придерживая его.

"Тебе же больно!" – на мгновение Ричарда охватывает страх.
Но он ошибается: Рокэ подготовился заранее, он открытый и скользкий внутри. Судорожно вздохнув, Ричард в последний момент сжимает зубы, стискивая в них шумный стон.
– Хороший мой, – невнятно шепчет Рокэ, – какой же хороший.
У Ричарда нет слов. Ему лучше, чем просто "хорошо", но очень беспокойно. Инстинкт требует схватить любовника за бёдра, вбиться членом в тугую нежную плоть, двигаться ещё и ещё. Сердце – или это не оно, а что-то другое – приказывает сдержаться. Ричард тяжело дышит, приоткрыв рот. Осторожно проводит ладонями от коленей Рокэ вверх. Левую оставляет на талии, правой обхватывает стоящий член.
Шумно вздохнув, Рокэ сжимается, но вместо того, чтобы дёрнуться вверх, прочь, насаживается до предела. Ричард давится беззвучным криком. Ему почти больно – и ослепительно хорошо.
– Дикон, – едва слышно стонет Рокэ. – Двигайся. Мне хорошо.
Он кажется опьянённым, слишком расслабленным. Ричард подаётся вверх. Сначала плавно и несильно, потом резче и размашистее – пока движения не начинают отдаваться болью в затылке. Рокэ шумно дышит, облизывает губы, шальной взгляд скользит по лицу Ричарда, по груди, узкие ладони упираются в грудь.
– Хорошо, я сам. Как же… – Рокэ переходит на кэналлийский, и Ричард угадывает только всё то же "хорошо" и, кажется, "мальчик".
Он расслабляется, Рокэ сам поднимается и опускается. Как будто ему мало просто насаживаться на член, он вертит задом, покачивает, сводя Ричарда с ума – и сам доходит до исступления. Всхлипывает, кусает губы, пытаясь заглушить стоны. Не соображая, что делает, Ричард тянет его к себе – обнять, поцеловать.
Если бы он мог говорить, он бы сказал что-нибудь.
– Тебе нравится? – пьяно спрашивает Рокэ.
– Безумно.
– Очень хорошо. – Красивые губы расходятся в похабной усмешке, которую Ричард не может не поцеловать – и целует нагло и долго.
Рокэ продолжает двигаться и в такой позе, и от этого кружится голова.
– Я же сейчас, – бормочет Ричард.
– Потерпи, – просит Рокэ. – Я хочу первый.
Он бормочет что-то на гайи – Ричард угадывает пару слов, но не понимает смысла. Какая-то цитата – и наверняка непристойная.
– Двигайся, пожалуйста, – просит Рокэ, показывая, что хочет отстраниться. – Сильно, как можно сильнее. И держи меня.
– Будет больно.
– Я хочу.
"Ты с ума сошёл", – думает Ричард. Он тоже безумен и потому делает то, что хочет Рокэ. Который то кусает губы, то скалится счастливо и дико, ласкает себя и иногда жмурится. Ричард не знает, от боли или от удовольствия. Ему самому почти больно – и совсем не из-за головы. Рокэ узкий и всё время сжимается, будто ему мало, будто нужно больше. Ричард насаживает его на себя, держит за талию, засовывая член в волшебную жаркую тесноту так глубоко, как только можно. Он слышит взволнованный, срывающийся хрип и понимает, что это его дыхание.
– Я сейчас… – Перед глазами всё плывёт.
– Ещё чуть-чуть, – выдыхает Рокэ. – Ещё…
Он замолкает, кусая губы, прогибается назад, опираясь ладонями на свои голени, обессиленно содрогается от резких движений Ричарда – и вскрикивает, когда из головки выплёскиваются первые капли. Горячие, они падают на живот Ричарда.
– Ещё, – требует Рокэ и длинно стонет.
Ричард продолжает двигаться, и его выдержки хватает как раз на те несколько мгновений, которые нужны Рокэ. Удовольствие и боль сжимают и тело, и душу словно в тисках. Огненный шар рождается где-то внизу живота, растёт, ширится, захватывает все чувства – и лопается, оставляя после себя пустоту и хлопья отчаяния, похожие на пепел.
– Потрясающе, – говорит Рокэ. – Представить себе не мог, что может быть так хорошо.
– Зачем? – всхлипывает Ричард. Боль заливает голову, жжёт глаза слезами. Почему так плохо, если только что было чудесно?..
Он разжимает сведённые наслаждением пальцы. Рокэ приподнимается, похабно покачивая бёдрами, на которых наверняка проступят следы. Они вообще наоставляли отметин друг на друге – на телах. Ричард не знает, удалось ли ему коснуться души Рокэ. Есть ли она вообще.
Он думает, что Алва вытрется, оденется и уйдёт. Ричард уже не так плох и может сам привести себя в порядок.
Алва ложится на него сверху – лёгкий, но сильный и наглый. Трогает губами сомкнутые веки, собирая не успевшие пролиться слёзы. Шепчет:
– Что случилось?.. Голова болит?
– Болит, – признаётся Ричард. Дыхание клокочет в горле.
– Обними меня, – приказывает Алва.
Ричард подчиняется, и это странным образом помогает.
– Объясни, – просит Алва. – Я не могу заглянуть в твои мысли.
– Мне больно, – говорит Ричард. – Из-за вас. Не телу. – Он просто не может выразиться точнее.
Алва молчит, что-то обдумывая. Ричард прижимает его к себе.
– Что это, Ричард?.. Стыд, вина?.. Честь?.. Что причиняет тебе боль?
Ричард хочет закричать: "Это вы!", но вместо этого говорит:
– Я не знаю. Я ненавижу себя за то, что мне хорошо с вами, а вас – за то, что мне невыносимо без вас.
– Как всё сложно. – Алва улыбается. – Но ты останешься со мной?
– Останусь, – всхлипывает Ричард.
– Чувствую себя коварным совратителем, – ворчит Алва. – И угнетателем.
– Вы ещё хуже. – Ричард подставляет лицо щекотному беззвучному смеху и невесомым ласковым поцелуям.
– Я буду занят следующие несколько дней, – говорит Алва.
– В городе совсем плохо?
– Нет, но я хочу, чтобы стало лучше.
– Я могу…
– Стрелять, если кто-то полезет в дом. Возьми в домашнем арсенале новую кирасу, старая тебя не закроет. – Опершись на одну руку, Алва другой проводит по груди Ричарда. – У тебя в доме три женщины, два мешка столового серебра, какое-то количество драгоценностей и только десять кэналлийцев.
– Вы мне доверяете?
– Ты меня уже предавал.
– Я не хотел, – признаётся Ричард. Он не оправдывается, он пытается быть честным – и плевать, как это воспримет Алва.
– Я знаю. – Он прижимается лбом ко лбу Ричарда. – Все, кто меня любит, все, кого люблю я, умирают или предают. Если бы ты отказался, тебя бы убили.
Становится трудно дышать.
Он любит Алву?.. Или Алва любит – или любил – его?.. Или?..
Немыслимо. Невообразимо. Невозможно.
Ричард резко вдыхает, захлёбывается воздухом, и Алва отстраняется.
– Я вернусь, – говорит он и начинает приводить себя в порядок.
Ричард встаёт, чтобы обтереться, и у него почти не кружится голова. Алва обнимает его жадно и торопливо, коротко целует в скулу и уходит.

– Монсеньор заходил? – спрашивает Айрис утром.
– Угу, – кивает Ричард, пытаясь сдержать панику. Что будет, если Айрис узнает?.. Возненавидит его?.. Обвинит в ревности?..
Нужно чем-то её отвлечь, а Ричард успел устать, умываясь и одеваясь. В голове плещется противная жидкая боль – двигаться можно, но все мысли измараны ею.
– Придётся тебе писать за меня. – Он трёт висок.
– А это что? – Айрис собирается отодвинуть свёрток. – Тяжёлое.
Ричард пожимает плечами, откидывает край кожи, в которую что-то завёрнуто, и отдёргивает руку, словно обжегшись.
– Дикон, что это?! Ты как выходца увидел!..
– Это меч, – говорит Ричард. – Меч, который хотел Альдо…
– Монсеньор принёс его тебе. Почему?
– Понятия не имею. – Ричарду не по себе. Бесценный артефакт пролежал в его комнате две недели, а он не знал об этом, пока Айрис не понадобился стол. И Алва тоже хорош – не сказал ни слова. Решил, что Ричард уже посмотрел – и оставил валяться сокровище просто так?.. – Нужно его убрать. – Он накрывает меч и отодвигает, не касаясь металла.
– Покажи, – требует Айрис. – Интересно же!..
– Айри, это меч Раканов!.. – Ну как она не понимает?..
А она в самом деле не понимает:
– Монсеньор запретил его трогать?
– Нет. – Ричард краснеет, но не может не вспоминать всё, что произошло в подвале.
– Ты, – глаза Айрис гневно сужаются, – ты требовал у монсеньора меч Раканов для своего Альдо!..
– Да, – говорит Ричард.
Айрис сжимает кулаки, и Ричард готовится уходить от удара. Платье выглядит удобным, но успеет ли Айрис?..
– Подлец. Сволочь, – шипит Айрис.
– Я почти договорился, – говорит Ричард. – Пришёл Альдо и всё испортил. Мне этот меч не нужен, но Алва решил выполнить обещание. Когда он вернётся, отдам ему.
Айрис гневно сопит – не знает, что сказать.
– Ты пытал монсеньора? – наконец находится она с правильным вопросом.
– Да.
Она бьёт хорошо, быстро, без длинного замаха – он сам показал ей удар, которым свалил Эстебана. Отклониться в сторону, поймать маленький острый кулачок ладонью. Сжать – только не перестараться.
– Ты не думаешь, что у меня были причины? – спрашивает Ричард. На самом деле, конечно, ему хочется трясти Айрис, орать ей в лицо – обо всём, что сделал с ним Алва, во что превратил сына Эгмонта. Но она не поймёт.
– Для этого не может быть никаких причин! – Айрис пытается вырвать руку. У неё не получается.
– Перестань и попробуй подумать, – без особой надежды предлагает Ричард. "Окделлы тупы и упрямы", – вспоминает он слова Алвы. И думает: "Посмотрим, кто из нас тупее и упрямее".
– Что… Что между вами произошло?! – Айрис колеблется. Значительный успех.
– Я не стану об этом говорить, – отвечает Ричард. – Я всё ещё его оруженосец, я на его стороне, что ты ещё от меня хочешь?!
– Значит, это была правда, – упавшим голосом шепчет Айрис. – Они говорили, что ты пытался его отравить…
– И себя тоже, – равнодушно говорит Ричард. – Штанцлер сказал, что если я этого не сделаю, Дорак убьёт королеву и… почти всех Людей Чести, кроме нас.
У Айрис приоткрывается рот.
– Не говори своим подругам, пожалуйста. Вообще никому. – Ричард отпускает её руку.
– Её величество…
– Знала обо всём и предупредила Ворона. Она знала, что он поймает меня и, наверное, убьёт. – Ричард пожимает плечами. – Вероятно, её это устраивало.
У Айрис подкашиваются ноги. Ричард помогает ей сесть.
– Яд не повредил Ворону, а мне он не позволил ни умереть, ни свихнуться… Большей частью.
– Какой кошмар, – шепчет Айрис. – Он… он мучил тебя? – Она явно не может в это поверить.
– Если он не врал, это было лечением. – Ричарда всё-таки передёргивает. – Когда я забрал его из Багерлее, то не сделал ничего, чего он не делал со мной.
– Ты собирался ему помочь? – Айрис явно хочет надеяться, что да.
– Не совсем. Уже когда его привезли, я понял, что он не сбежит, и решил, что попрошу заменить тюремное заключение домашним арестом.
– Чудовище, – шепчет Айрис.
– Не большее, чем твой разлюбезный монсеньор. – Ричард наклоняется, чтобы прошептать это ей в ухо. – Как глава Дома приказываю тебе держаться от него подальше.
– Хорошо, – испуганно шепчет Айрис. – Я… если хочешь, я уеду. – Она нервно оглядывается на дверь. Отлично, пусть боится.
– Когда для этого будет возможность, – соглашается Ричард. – А теперь давай сочинять письмо.
– Дикон…
Ричард молчит.
– Прости меня, пожалуйста. Я почти поверила, что ты… Её величество говорила...
– Она вообще очень много говорила, – перебивает Ричард.
– Ты рад, что она умерла.
– Рад. Иначе я, наверное, хотел бы её убить. – Причина не только в предательстве Катарины, но об этом Ричард не хочет даже думать.
– Это ужасно. – Айрис смаргивает слёзы.
– Прости, что напугал тебя. – Начинает кружиться голова, и Ричард садится на пол, прислоняется спиной к ножке стола. – Но если даже ты будешь считать меня преступником и предателем, получится, что мне верит только Алва.
– Ты правильно сделал, что напугал, – говорит Айрис. – Я повела себя глупо и недостойно.
– А я – как последняя скотина и болван, – невесело улыбается Ричард. – Мир?
Когда они были детьми, то никогда не ссорились – просто потому, что это было запрещено. Могли молча обижаться друг на друга, но не ругались и уж конечно не дрались. Спорили иногда – спорить было можно, особенно если эрэа Мирабелла не видела.
– Мир. – Айрис вытирает лицо синим платком с чёрным шитьём, а потом смотрит на него почти с ненавистью.
Ричард закрывает глаза. Как же он устал от одного разговора, а ведь впереди ещё два нелёгких письма.
– Дорогая матушка, – начинает Айрис тоном "благовоспитанной девицы из хорошей семьи", аж слушать тошно, – мой брат Ричард ранен, поэтому я пишу за нас обоих.
– Омерзительно, – говорит Ричард и едва не вздрагивает, потому что сам себе напоминает Алву. – То есть отлично. Продолжай.
– Мне очень жаль… – Айрис задумывается, и Ричард подсказывает:
– С глубокой скорбью сообщаю, что наш друг и родич Реджинальд Ларак виконт Лар погиб во время беспорядков в столице.
– Ужасно. – Айрис шмыгает носом. – Так и напишу.
Ричард не чувствует своего горя. Оно есть, просто ещё не добралось до сознания, отупевшего от боли и похоти.
– Если поставишь кляксу, эрэа Мирабелла будет недовольна.
– Ну и пусть, – огрызается Айрис. – Пока она в Надоре, а я где-нибудь ещё, она ничего мне не сделает. И тебе тоже, – добавляет она после паузы.
"Она не сделает, – вяло думает Ричард, – а вот чувство долга, совесть и то, что ещё осталось во мне от чести?.."
– Прошу вас как можно деликатнее сообщить эту весть графу Эйвону Лараку?.. – без особой уверенности предлагает он.
Айрис решительно отказывается.

Закончив письмо эрэа Мирабелле, эру Эйвону пишут отдельно. Ричард подписывается под обоими письмами. Почти совсем случайно ставит небольшую кляксу на втором.
– Ты специально! – вскидывается Айрис.
– Нет. Я же ранен.
– Ну ладно.
Потом они просто сидят в комнате вдвоём и молчат. Начинает звонить колокол Святой Мартины – ничего особенного, в последнее время звонят постоянно, и дело совсем не в службах.
– Может, выйдешь хотя бы во двор? – предлагает Айрис. – Погода, правда, ужасная.
– Тебе надоело сидеть взаперти и скучно гулять одной?.. Я могу начать падать.
– Я удержу, – самоуверенно обещает Айрис.
"Ты и себя не удержишь, а ведь весишь вдвое меньше", – думает Ричард, а вслух говорит:
– Лучше помоги сесть так, чтобы я не ударился головой ещё раз.
Внешне всё как будто хорошо и должно стать ещё лучше – когда прискачут вызванные Алвой кэналлийцы. Но на душе у Ричарда скребут кошки.
Когда Айрис начинает вспоминать, каким добрым и неловким был Наль, становится ещё хуже, но Ричард не пытается сменить тему. Они не могут похоронить кузена по-человечески, но они должны его помнить.

**

Вечером он пораньше выставляет Айрис, приоткрывает окно и ждёт, но засыпает раньше, чем возвращается Алва.
Утром спрашивает у слуги, принесшего воду для умывания. Да, соберано ночевал дома. Да, снова уехал. Беспорядки в Новом городе, сбор регентского совета в особняке Эпинэ. Там – потому, что герцог Эпинэ не может ходить из-за раны.
– Я должен ему написать, – говорит Ричард. – Принесите все адресованные мне письма и записки.
Не такой уж большой ворох: равнодушное пожелание скорейшего выздоровления от герцога Придда; взволнованное "как ты?" от Робера; Удо Борн и Дуглас Темплтон осторожно сообщают, что переехали к Рокслеям; надушенное приглашение в гости от Салигана – ему-то герцог Окделл на кой сдался?.. – и одинаковые благодарные послания от бывших дам Катарины. Выживших.
Ричард откладывает их, не вчитываясь, но голова начинает болеть. Он ложится, засыпает, и ответы Роберу и Удо пишет уже при свечах.
– Не спите, юноша? – Алва входит без стука.
– Пытаюсь написать друзьям, – отвечает Ричард.
– Я сказал Эпинэ, что вы живы и выздоравливаете.
– Как он? – Ричард откладывает испорченный черновик и перо. В глазах двоится.
– Дырка в бедре и сломанная голень – неприятно, но жить будет. Ездить верхом – тоже.
– Вы всех помиловали? – спрашивает Ричард.
– Кроме мародёров из Резервной армии.
– Расскажите, – просит Ричард.
– Вообще-то я пришёл сюда не для того, чтобы отчитываться оруженосцу, который слишком много на себя берёт. – Алва запирает дверь.
– Я опять забуду, – быстро говорит Ричард. – Мне не нужен меч Раканов. Фердинанд отдал его вам, Альдо мёртв, меч должен быть у вас.
– Ты в этом уверен? – как-то напряжённо спрашивает Рокэ.
– Абсолютно.
"А теперь можете делать со мной, что хотите", – думает Ричард. Ещё он думает: "Сделайте со мной что-нибудь".
– Рокэ. – Вежливое "эр" проглочено волнением. – Пожалуйста.
– Пожалуйста – что? – Алва подходит вплотную, тонкими пальцами зарывается во взлохмаченные волосы Ричарда, который подставляет голову, как животное, ищущее ласки. Боль и головокружение тают, словно туман под солнечными лучами.
– Что угодно, – тихо отвечает Ричард.
– Какое опрометчивое предложение.
– Не издевайтесь.
– Это уже не "что угодно", – смеётся Алва.
Ричард встаёт, подчиняясь его рукам.
– Ещё немного, и я буду смотреть на тебя снизу вверх, возмутительно.
– Жду не дождусь, – бормочет Ричард.
Алва полностью одет, и от него пахнет гарью.
– Когда подойдут ваши кэналлийцы?
– Завтра.
– Вы должны поспать. – Противореча себе, Ричард приподнимает регентскую цепь, показывая, что хочет снять её с Алвы.
– Для этого мне придётся уйти. – Он позволяет, расстёгивает верхние пуговицы колета, потом ловит запястье Ричарда и прижимается губами к следу старой ссадины.
– Нет, пожалуйста.
Алва смотрит Ричарду в глаза. В комнате слишком светло, и от этого взгляда как будто некуда деться. Ричард чувствует себя обнажённым и пригвождённым к месту.
– Я хочу тебя, – едва заметная пауза, Алва выбирает слово, – взять.
Ричард облизывает губы, и Алва наблюдает за ним.
– Я…
– Я знаю. Может быть неприятно.
Ричард закрывает глаза и отпускает Алву, чтобы потянуть рубашку вверх.
– Что это, Ричард?.. – Алва перехватывает его руки, трогает губами ухо. – Покорность или желание?
– Желание, – признаётся Ричард.
Алва взволнованно отвечает на кэналлийском. Ричард узнаёт "я" и "тебя" и надеется никогда не узнать всё остальное. По крайней мере сейчас он в этом уверен.

Рокэ снимает с него штаны с панталонами, а потом укладывает поперёк кровати. Чулки начинают сползать, но Рокэ задирает ноги Ричарда себе на плечи и только после этого избавляется от колета и развязывает ворот рубашки.
Так ещё неприличнее, чем когда они просто голые. Ричард жмурится, отворачивается, но потом всё равно смотрит на Рокэ – окутанный сиянием силуэт, хищная улыбка и одновременно хитрый и томный взгляд синих глаз.
"Всё, что угодно, – думает Ричард. – Хоть Закат".
Твёрдые пальцы гладят по животу, по бёдрам. Рокэ шумно вздыхает, и Ричард вздрагивает, отзываясь на его возбуждение. К члену прижимается член, Ричард прикусывает губу. Прям вот так?.. Что ж, он согласился.
– Боишься? – спрашивает Рокэ.
– Нет, – сглотнув, отвечает Ричард. – Не хочу так.
Рокэ улыбается, звенит флаконом с проклятым пахучим маслом. Пальцы давят на отверстие, и Ричард жмурится. Ему страшно и стыдно, и хочется провалиться сквозь землю – и чтобы Рокэ не останавливался.
– Больно? – Тот тяжело дышит.
– Нет. – Действительно не больно. – Непривычно. – Ричард нервно смеётся. – Теперь вы знаете, что я никому не отдавался, – произносит он через силу и после этого отваживается взглянуть на Рокэ, который трётся скулой и виском о шёлк, обтягивающий голень. Подвязка падает Ричарду на живот, соскальзывает на кровать.
Жаркое стыдное удовольствие словно обжигает изнутри.
– Как это чувствуется? – спрашивает Рокэ. – Без зелий.
– Странно. – Ричарду хочется умереть от стыда, хочется, чтобы Рокэ наконец овладел им, чтобы нервное ожидание сменилось настоящей болью или настоящим удовольствием, хочется утонуть в безумии страсти, как раньше. – Вы не верите, что я хочу? – спрашивает он, сам удивляясь своему предположению.
– Я боюсь, что тебе не понравится.
– Можно только проверить, – улыбается Ричард. Рокэ чего-то боится?.. Ему не всё равно?..
Рокэ засовывает два пальца, и Ричард стонет от неожиданности – и потому, что ему нравится:
– Ещё.
– Не шуми, – просит Рокэ.
Ричард закрывает рот тыльной стороной ладони. Дыхание щекочет кожу, превращается в продолжение ласки. Он хочет потрогать Рокэ, обнять его, притянуть к себе – но не может.
– В такой позе всё зависит от вас, – невнятно жалуется он.
– Можешь при случае отплатить мне тем же, – ухмыляется Рокэ. – Нравится?
Ричард закрывает глаза, всхлипывает и неосознанно подаётся вперёд, насаживаясь на пальцы.
– Красноречиво, – констатирует Рокэ.
Он смазывает себя, а потом резко вталкивает в Ричарда член. Больно. Ричард глушит стон, сжимается и тяжело дышит, пытаясь расслабиться. Приятно и неприятно одновременно, хочется избавиться от члена внутри – или не выпускать его из себя.
– Глубже, – просит он едва слышно. – Двигайся. – Сейчас не до вежливости.
Рокэ ведёт бёдрами вперёд.
– Резче! – требует Ричард. Напряжение отпускает – и он встречает Рокэ собой, вскрикивает от новой вспышки боли и стонет с закрытым ртом от колючего, пугающего удовольствия, словно царапающего душу. – Хорошо.
– Хорошо, – соглашается Рокэ.
Он двигается плавно и широко, вставляя на всю длину и вынимая почти до конца. Ричард шумно вздыхает, едва сдерживая стоны и вскрики. К ощущениям невозможно привыкнуть.
– Тогда всё было по-другому, – признаётся он.
– Мне прекратить?
– Нет! – быстро отвечает Ричард. – Просто… – Он облизывает губы, не зная, что ещё сказать.
Рокэ вжимается в него и покачивает бёдрами из стороны в сторону. Ричард стонет, зажимает себе рот, другой рукой рассеянно трогает член. Сейчас всё и так хорошо, но скоро ему захочется кончить.
Рокэ принимает это за предложение ускорить события, двигается мелко и резко, и Ричард помогает себе в том же темпе, всхлипывает и старается не дёргаться. Он хочет чувствовать, что делает Рокэ. Неудобство сменяется беспокойной истомой, ноющим желанием на грани с мукой. Сложнее всего не стонать, не умолять, не требовать. Хочется больше, ещё, быстрее, хочется стыдного, жаркого, безумного. Ричард всё-таки начинает подмахивать, и Рокэ отвечает приглушённым хриплым стоном. Приподнимает зад Ричарда на руках и вколачивается с такой силой и скоростью, что становится по-настоящему больно – и при этом чудесно. Ричард тонет в сладострастии, захлёбывается похотью, подставляет лицо жгучему стыду.
– Ещё, – выдыхает он, не в силах сдержаться. – Рокэ!..
Рокэ жмурится, дёргает бёдрами совсем уж бешено, крупно вздрагивает несколько раз. Ричард чувствует его в себе, чувствует его удовольствие – и подчиняется своему. Его подбрасывает, прогибает, крутит, но Рокэ держит, не даёт отстраниться, не освобождает от себя. Ричард всхлипывает и стонет.
– Хорошо, – за слово цепляется ещё один тихий стон, – спасибо!..
– Тебе спасибо. – Рокэ позволяет ему опустить ноги, ложится грудью на грудь: горячий, влажный от пота, удивительно лёгкий. Говорит что-то по-кэналлийски, тихо смеётся.
– Я не понимаю, – признаётся Ричард.
– И не надо, – ласково отзывается Рокэ. Целует кожу в вырезе рубашки, прижимается ухом, словно хочет послушать биение сердца Ричарда. – Ты назвал меня по имени и на "ты".
Ричард напрягается в ожидании упрёков.
– Когда мы одни, можешь звать и дальше, но на людях…
– Господином регентом или монсеньором, – раздражённо фыркает Ричард. – Я знаю.
Возмущение клокочет внутри, требует выхода. Он запускает пальцы в тёмные волосы, сминает их, тянет, заставляет Алву подняться, садится и целует – сам, нагло, безрассудно.
– Очень хорошо, – одобрительно отвечает Алва. – Мне нравится.
"Вы с ума сошли, – думает Ричард. – Я тоже".
– Зачем я вам? – в отчаянии спрашивает он.
Головная боль возвращается, и не одна. Теперь между ног болит тоже. Не сильно, но Ричард стыдится самого ощущения, пережитого удовольствия, желания продолжения. Сейчас он готов вовсе отказаться от тела.
– Какой странный вопрос. – Алва кажется растерянным. – Чтобы было кому хватать меня за волосы – довольно грубо, кстати. – Ричард нехотя отпускает его, отважно таращится прямо в синие глаза. Ему так плохо, что уже ничего не страшно. – Кого вытаскивать из неприятностей, кому говорить непонятные глупости.
– То есть вы признаёте, что это глупости, – щурится Ричард.
– Если перевести, получатся глупости. – Губы легко касаются его щеки, замирают у угла рта. – Дикон, мне нужно идти.
– Я знаю.
Болезненное молчание заполняет комнату, и Ричард вдруг отчётливо понимает, что Алва приходил попрощаться перед боем. Заняться любовью в последний раз – на случай, если завтра его убьют.
– Завтра будете добивать дезертиров? – спрашивает Ричард.
– Да.
– Если вы не вернётесь, все ваши приказы потеряют силу, – предупреждает Ричард. Он надеется, что это звучит спокойно.
– Ты невыносим.
"Ты тоже", – думает Ричард. Он уже готов умолять Рокэ остаться. Ему почти всё равно, увидят ли их слуги или Айрис. Или госпожа Арамона.
– Уходи, – говорит он вслух.
Рокэ целует его ещё раз, забирает меч Раканов и уходит. Ни "прощай", ни "доброй ночи, герцог Окделл".

Вытершись после, Ричард видит на полотенце тёмное пятнышко. Стыд подкатывает к горлу вместе с тошнотой, на память приходят все гнусные шутки о том, что гайифские забавы – не для брезгливых. Полотенце летит в камин, влага шипит на неостывших углях.
Ричард обхватывает себя руками за плечи, ногти впиваются во вчерашние ссадины сквозь ткань.
Боком сев на край кровати, в стороне от места, где покрывало ещё хранит отпечаток его тела, он некоторое время смотрит в пустоту, чтобы не смотреть ни в себя, ни по сторонам, ни в прошлое, ни в будущее.
Ричард Окделл любит убийцу своего отца. Собирается жить с ним в грехе и позоре. Ричард Окделл хочет исчезнуть, изъять себя из реальности. Или хотя бы закричать. Но ему нельзя даже этого.
– Рокэ собрался умереть, – беззвучно проговаривает он. Слова текут мимо разума. – Он собирается сделать всё, что нужно, оставить столицу – Дьегаррону, наверное, – и покончить со всем.
Мысли отдаются болью в виске, неудобное ощущение ползёт от копчика вверх, размазывается вдоль поясницы – подкожное, неизбывное. Ричард ёрзает, потом ложится на бок. Подтягивает колени к груди и содрогается, осознав, насколько непристойно выглядит в чулках и рубашке. "Алве понравилось, – вяло думает он. – Если он не умрёт, он сделает так снова. И разрешит сделать мне". Удовлетворение от этой мысли горькое, как апельсиновое зёрнышко.
– Надо поговорить с Хуаном, – шепчет Ричард, едва шевеля губами.
Больше ему никто не поможет.
– Надо перестать говорить. – Закрыв рот, он ещё несколько мгновений лежит неподвижно.
Боль унимается, но внятных мыслей больше нет.
Ричард встаёт, надевает панталоны и возвращается за стол, чтобы дописать ответы. Свеча гаснет, и он бездумно зажигает новую, хотя ему хватит и трёх.

"Рокэ, – думает он, отложив перо. – Рокэ. Рокэ".
Перед мысленным взором сменяют друг друга образы, мерзкие и восхитительные, тошнотворные и прекрасные. Ричард сидит, закрыв глаза, и едва дышит.
"Я же не собираюсь жить без тебя. И ты так и не ответил, зачем тебе я".
То, что Алва сказал ему, и близко не похоже на внятный ответ. Который Ричард скорее всего уже не услышит.

**

Алва уезжает рано утром, кэналлийцев в доме прибавляется. Айрис и госпожа Арамона напуганы.
Ричарду не по себе, но он не боится, а завидует.
У генерала Дьегаррона тоже болит голова, а он сейчас в городе и сражается.

Город гремит, горит, завывает колокольным звоном и отдалёнными криками. Где-то – на Арсенальной, где же ещё – стреляют. Жирный дым поднимается над предместьями. Там-то что жгут, если в городе оставались только семь полков Резервной армии, и они сидели в казармах, надеясь выторговать себе помилование и беспрепятственный выход из города?..
– Хуан, что там творится? – спрашивает Ричард, встретив слугу во дворе. Айрис удалось заставить не высовываться, а госпожа Арамона прогуливается: болтает с Бернардо у привратницкой.
– Не знаю, дор Рикардо. – Домоправитель Алвы, бывший работорговец, недовольно хмурится.
Ричард оглядывается по сторонам. Луиза Арамона их не услышит, Айрис наверняка у Селины, а со стороны дома никто не подойдёт незамеченным.
– Хуан, я боюсь, что Р… эр Рокэ попытается покончить с собой до… – Ричард задумывается, потом неуверенно называет дату.
– Почему? – Невозмутимое лицо кэналлийца становится похоже на гальтарскую маску, которую Ричард когда-то видел у Капуль-Гизайлей.
– Он думает, что Фердинанд Оллар погиб по его вине. Я уверен, что он ошибается.
А даже если не ошибается, за клятвопреступление некого карать: у Алвы нет кровных родственников. По женской линии не считается, отец и братья давно мертвы. Если только принц и принцессы… Но в этом Ричард уже не уверен. Проклятье, как же невовремя болит голова!..
Хуан долго молчит, потом говорит:
– Я боюсь, что вы можете быть правы, дор Рикардо. Но я не могу нарушать приказы соберано.
– А он обязал вас исполнять мои, пока они не противоречат его собственным.
Хуан кивает. Смотрит внимательно и напряжённо.
– Я плохо сплю из-за боли, – говорит Ричард. – Можно мне какого-нибудь безвредного снотворного?
– Сильно болит? – неожиданно сочувственно спрашивает Хуан. – Если совсем сильно, – сейчас он говорит с заметным кэналлийским акцентом, как все слуги Ворона, когда валяют дурака, – то, я думаю, несколько капель маковой настойки не повредят. Но только по чуть-чуть, чтобы не стало плохо.
– Совсем чуть-чуть, – соглашается Ричард, трогает пострадавший висок. – Каплю-другую, чтобы просто уснуть.
– Да. Предупредите меня, и я прослежу, чтобы вам не мешали отдыхать. Даже дорита Айрис. – На суровом лице мелькает что-то вроде мимолётной симпатии.
"Не смей даже думать о моей сестре, пособник… Алвы", – Ричард морщится, словно от боли, чтобы не выдать своих мыслей гневным взглядом.
– Перелейте в какой-нибудь незаметный флакон, – просит Ричард. – Если Айрис увидит, будет беспокоиться.
– А доктор станет ругаться. Они думают, каждый больной только и мечтает пристраститься к сонному зелью. А ведь от него никакой радости, не то что от вина.
– С вином ведь смешивать нельзя?
– Совсем нельзя, потом никакой горичник не поможет, весь мир шестнадцать раз проклянёте. – Хуан почти смеётся, и Ричард усмехается в ответ, вспоминая своё первое кошмарное похмелье в этом доме.
Они хмурятся одновременно: шум как будто приближается к улице Мимоз.
– Я позову госпожу Арамону, – говорит Ричард.
Хуан торопится в дом. Мушкеты и пистолеты заряжены, морисские сабли и каданские секиры наточены – хватит на небольшую армию, хотя у них всего сорок человек, не считая раненого Ричарда и самого Хуана. Не так уж мало против сброда. Ничто – против полка резервников.

Бернардо не слышит, он веселится:
– Такое и переводить-то неловко, дора. Если вы правильно услышали, тот человек говорил: "Так тебя люблю, что лучше бы умер". А кто кому?
– Я, наверное, ошиблась, – равнодушно улыбается Луиза Арамона. – Герцог Окделл?..
– Идите в дом, пожалуйста, – говорит Ричард. – Бернардо, всё заперто?
– Всё, дор Рикардо. – Весёлость вмиг слетает с привратника. – Маурицио пришёл?
Ричард оглядывается на дом.
– Нет, просто шум… Слышишь?..
В привратницкой звук искажается, но теперь слышно и здесь: где-то грохочет, катится по улице бестолковая волна городской драки. Отдельные выстрелы, непрерывный рёв голосов, грохот ударов – всего обо всё подряд, женский визг. С других сторон несётся истошный собачий лай.
Бернардо бормочет по-кэналлийски, и Ричард без труда разбирает "четыре". Язычник, как и все они.
– Пойду в дом, – извиняющимся тоном говорит Ричард. – Сверху лучше видно.
– Никому, кроме соберано и рэя Дьегаррона, не открою.

Как же мучительно просто сидеть и ждать!.. Возле Арсенальной горит, Илария захлёбывается слёзным звоном, у Святого Хьюберта стреляют, но быстро перестают. Пороховая гарь ползёт по низу, клеится к земле холодным предзимним туманом, не может дотянуться до вторых этажей.
Ричард поднимается к галерее на третьем, встречает на лестнице Антонио, который говорит:
– Хуан на крыше. Проводить вас?.. – С сомнением смотрит на Ричарда. – Не свалитесь?
– Да уж как-нибудь уцелею, – невесело ухмыляется Ричард.
И они выбираются на крышу.
С колокольни Святой Мартины было бы видно больше, но и так неплохо. Резервников гонят прочь, к Данару.
– Утопят, – говорит Хуан.
– Дьегаррон может и отпустить, – возражает незнакомый Ричарду смуглый стрелок. – Теньент Варгас.
– Ричард, герцог Окделл, – отзывается Ричард. У него нет воинского звания. Алва всё ещё считает его своим оруженосцем, но Ричард не хочет называться корнетом олларовской армии. Хотя бы пока не участвует в боевых действиях.
Человеческая волна – громкая, безмозглая – прокатывается мимо, выбросив на улицу Мимоз нескольких раненых.
Теньент Варгас передаёт Ричарду зрительную трубу, съезжает к самому краю крыши и оглушительно свистит.
– Один кэналлиец, два северянина, но по форме не скажешь, на чьей они стороне. Подбираем? – спрашивает Ричард у Хуана.
– Повесить всегда успеем, – кивает тот и уходит. Варгас карабкается обратно на своё место.
Хуана сменяет Антонио. Они сидят и ждут, передавая друг другу зрительную трубу, словно пьяницы – бутылку. Кэналлийцы говорят на талиг, хоть и не обязаны отчитываться Ричарду. Вязкое ожидание густеет в голове, превращается в тяжёлый булыжник боли.
Невольно поморщившись, Ричард осторожно разминает ноги. Антонио дёргается помочь, поддержать. Варгас жестом приказывает ему не мешать, и Ричард готов поблагодарить его вслух. Нет ничего сложного в том, чтобы вернуться на чердак. Боль в голове не такая сильная, и в глазах не темнеет.

Ждать приходится до вечера, Ричард успевает поспать пару раз по паре часов и к вечеру чувствует себя довольно бодрым.
Вместе с ужином Хуан приносит маленький плоский флакон. Крышку можно поддеть одним пальцем, а горлышко устроено так, что больше трёх капель за раз не вытрясешь. Если выпить всё залпом, грозит в худшем случае тяжёлое похмелье.
– Если не хотите пить, можно брызнуть на платок и подышать, – ровно говорит Хуан, пристально глядя Ричарду в глаза. – Подействует скорее, но и пройдёт быстро. И голова будет сильно болеть.
Ричард кивает. Он всё понял. В самом крайнем случае он выплеснет зелье себе на ладонь и зажмёт рот и нос Алве и будет надеяться, что доживёт до момента, когда оно подействует.
– Соберано нас убьёт, – очень тихо говорит Хуан.
– Вы можете успеть уехать, – отвечает Ричард. – А мне уже всё равно.
Он знает, что Хуан не уедет. Этот пёс скорее умрёт от хозяйской руки, чем укусит её. А сам Ричард?.. То, что он делает, – предательство или помощь?.. Он не знает.

Приезжает Герард Арамона, счастливый и гордый: всё хорошо настолько, насколько возможно. Казармы сгорели – и Чужой с ними!.. Город почти не пострадал, резервников большей частью перебили, кого-то взяли в плен и уже отправили в Дору. Все, кто мог сдаться на приличных условиях, сдались ещё раньше.
Казалось бы – победа.
Ричард не чувствует ничего похожего на ликование.
Фердинанд умер около двух часов ночи, Ричард проспал шесть дней. Выходит, впереди у него эта ночь, ещё одна и половина следующей.
Он должен дождаться Алву и выяснить, что тот собирается делать дальше. И не отходить от него ни на шаг. Значит – спать с ним?.. Одна мысль об этом заставляет покраснеть – и не только от стыда, от удовольствия тоже.
"Во что я превращаюсь? – думает Ричард со смесью вины и отчаяния. – Чем становлюсь?.. К чему это приведёт?"
Ответ на последний вопрос кажется очень простым: скорее всего, Алва рано или поздно его прикончит. Или он успеет сойти с ума раньше, и Алва убьёт безумного.

Алва приезжает поздним вечером, уже пьяный. Он ужинал с Эпинэ, Дьегарроном и Приддом.
Ричард перехватывает его в коридоре.
– Грустите, что пропустили всё самое интересное, юноша? – спрашивает Алва. Он пытается казаться весёлым, но что-то не так.
Ричард вздыхает и говорит:
– Я пропустил что-то важное.
Алва смотрит на него озадаченно, потом жестом указывает в сторону своего кабинета. Ричард идёт за ним.
– Как наши гостьи?
– Устали бояться и отдыхают, я полагаю. – Ричард предчувствует трагедию. – Эр Рокэ, кто погиб? – спрашивает он, не сдержавшись.
– Марсель. – Алва останавливается, Ричард почти налетает на него, а через мгновение кладёт ладони на усталые плечи. – Виконт Валме, граф Ченизу, мой собутыльник и офицер для особых поручений.
Руки Ричарда сжимаются сами собой.
– Пуля летела в меня, – говорит Алва.
Ричард разворачивает его лицом к себе и обнимает. Так странно чувствовать себя большим и сильным – рядом с кем!..
Алва тяжело вздыхает.
– Мне нужно выпить и лечь спать. Завтра ещё дела. – Он отстраняется, чтобы провести пальцами по глазам. Ричард отпускает.
Этажом ниже уже намеренно скрипит половицами Хуан.
– Тебе нельзя пить, – напоминает Алва.
– Я посижу с вами просто так, – говорит Ричард. – Можно? – В горле встаёт невесть откуда взявшийся ком. Он же едва помнит этого Валме, кто ему этот навозник?..
И Ричард понимает, что это горе Алвы пробилось сквозь болезненное отупение, поглотившее гибель и королевы, и её фрейлин, и сотен совершенно незнакомых Ричарду людей. И Наля.

Алва устраивается у камина, Ричард переливает вино в кувшин. Всё как весной, но сейчас темно, а на улице холодно. Руки дрожат, он ставит бутылку, чтобы не разлить.
– Что на этот раз? – насмешливо спрашивает Алва.
– Воспоминания, – отвечает Ричард.
– Что я вам говорил, юноша?.. Память – отвратительная вещь. Голова болит?
– Не очень.
– Хоть что-то хорошее. – Алва замолкает, и Ричард наполняет кувшин.
Подходит поближе к камину. Алва поднимает на него усталый взгляд.
Ричард садится на пол, берёт в ладони узкую холодную кисть и начинает медленно растирать. Прикасается губами к костяшкам, пахнущим железом и пороховой гарью.
– Где генерал Дьегаррон? – спрашивает Ричард.
– Разместился у Эпинэ. Тот не выходит, а штаб лучше держать в одном месте.
Ричард дышит на тонкие пальцы – не потому, что хочет их согреть, а чтобы спрятать выражение своего лица. "Я всё понял, – думает он. – Завтра ты передашь им дела, а потом у тебя будут ночь, день и ещё полночи. Жаль, что фульга погибла. Она бы знала точно".
– Всё будет хорошо, – говорит Алва. Высвобождает руку, чтобы растрепать волосы Ричарда.
– Вы сами в это не верите.
– Кто-то должен был это сказать.
Ричард поднимается, чтобы налить вина, подаёт бокал, который Алва привычно пристраивает на подлокотнике.
– Ты рад?
– Чему? – удивляется Ричард.
– Тому, как всё обернулось.
– Нет, абсолютно. – Ричард неосторожно мотает головой, боль злорадно вспыхивает в виске. – То есть я рад, что Айрис жива.
– И всё? – Блестящий взгляд словно облизывает Ричарда.
– Если вы хотите знать, рад ли я, что вы живы, то да, наверное.
– Побудь со мной, – просит Алва. – Если не засыпаешь.
– Я спал днём. – Ричард снова садится на пол рядом с креслом, склоняет голову, чтобы Алве удобно было ерошить его волосы.
"Вам нужна собака, монсеньор, – рассеянно думает он. – Она не предаст, хотя может погибнуть".
– Ты помнишь Марселя?
– Смутно. Вы отыграли его долг у Килеана. Вместе с моим. – Вечер у Марианны кажется воспоминанием из другой – или чужой – жизни.
– Это была просто бойня, – говорит Алва, и Ричард не сразу понимает, что речь не о карточном разгроме Килеана-ур-Ломбаха. – Мы думали, что всё уже закончилось, и тут на нас выкатился неожиданно пристойный полк. Они удивились не меньше нашего, но кто-то сообразил, что если прикончить меня, через южан можно будет прорваться. Карваль – ты должен его помнить – тоже погиб.
– Почему вы были с южанами? – спрашивает Ричард.
– Потому что у Дьегаррона хватает опытных офицеров, – безрадостно улыбается Алва. – Бой в городе – дело на редкость неэстетичное.
– Мне жаль, что я не участвовал, – говорит Ричард.
– Думаешь, это что-нибудь могло изменить? – У Алвы тусклый, больной голос.
Если послезавтра сказать, что его лихорадит от переутомления и последствий заключения, в это даже могут поверить.
– Не знаю.
– Налей в два других бокала. Гореть должны четыре свечи.
– Мы кого-то ждём?
– Мы провожаем. Тебе и этого не рассказывали?
Не рассказывали, конечно, но Ричард не отвечает, с усилием принуждает себя отстраниться от Алвы, чтобы выполнить приказ.
– Можешь не пить, но пригубить надо.
– Хорошо. – Ричард возвращается на прежнее место.
И Алва начинает рассказывать.
О Фельпской кампании, о бордонских развратницах, о пропавшей Зое Гастаки, о том, что Арамона стал выходцем.
– Айрис мне не сказала, – удивляется Ричард.
– Арамонам, надо думать, неловко об этом говорить.
Ричард молчит, и Алва рассказывает дальше. Он смеётся, вспоминая, как пришлось вырядиться Марселю для мистерии принцессы Елены, а потом осекается и ставит бокал.
Ричард снова берёт его за руку – другую, ещё прохладную. Он не знает, что он может сделать.
– Дикон, ты не мог бы остаться со мной сегодня? – спрашивает Алва.
– Конечно, – отвечает Ричард, не задумываясь.
– Твоя сестра…
– Я предпочёл бы сказать ей где-нибудь, где нас не услышит госпожа Арамона.
– А вот она уже скорее всего в курсе.
– Наверное. Она просила Бернардо перевести с кэналлийского какие-то непристойности, – вспоминает Ричард. Ему должно быть смешно, стыдно или страшно, но сейчас его совершенно не трогает возможная огласка его омерзительной личной жизни. Он хочет, чтобы Алву не мучили горе и чувство вины.
Он хочет, чтобы убийца его отца был жив, счастлив или хотя бы доволен. Немыслимо. Недопустимо. Невыносимо.
– Айрис будет кричать, – говорит Ричард. – Мы и так уже ссорились из-за вас.
– Вот как. Надеюсь, ты веришь, что я не хотел стать причиной размолвки?
– Верю, конечно. – Ричард смотрит в огонь, чтобы не смотреть на Алву. – Вы говорили про мистерию.
Алва молчит пару мгновений, а потом забирает Ричарда из промозглой олларийской ночи в свои воспоминания о беспокойном солнечном Фельпе и сырой благополучной Урготелле.
Он завершает ритуал, и Ричарда как будто отпускает чужое горе. Или его собственное, которое он просто не мог распознать.

Он не знает, хочет ли Алва заняться любовью, обойдутся они ласками или просто уснут рядом, пытаясь спрятаться друг за другом от нервных снов и светлых воспоминаний, которые хуже любых кошмаров.
– Ты спал здесь? – спрашивает Алва.
– Нет. – Ричард ночевал в гостевых апартаментах, потому что не хотел ни возвращаться в свою прежнюю спальню, ни занимать комнаты эра.
Алва резко дёргает его к себе, запускает согревшиеся руки под расстёгнутый колет, давит пальцами на спину, а виском прижимается к скуле Ричарда.
– Когда они съедут, я хочу, чтобы ты спал здесь. Всегда.
"А сами вы где собираетесь спать? – хочет спросить Ричард. – Или понимаете, что не умрёте?.. Надеетесь на меня, но не можете попросить прямо?"
Слишком много вопросов, до ответов далеко, а Рокэ – вот тут, горячий, пьяный, несчастный и напряжённый. Ему нужно расслабиться и поспать.
Ричард с удовольствием запускает пятерню в чуть влажные чёрные волосы и осторожно трогает губами висок, скулу, щёку.
– Да, – тихо выдыхает Рокэ и как будто обмякает, цепляясь за Ричард. – Сделай что-нибудь.
Ричард раздевает его, позволяет раздеть себя, а потом, когда они уже в постели, ложится на него сверху и ласкает рукой обоих одновременно. Рокэ закрывает глаза, подставляет лицо поцелуям, и поначалу ему этого хватает. Потом он начинает глухо постанывать и кусать губы, Ричард накрывает его рот своим, не даёт кусаться. Рокэ подаётся вверх, трётся голенью о ногу Ричарда. Ему нужно больше, но что Ричард может предложить?..
Приподнявшись, он смещается так, чтобы член Рокэ был у него перед носом. Терпкий запах кажется не слишком приятным, вкус тоже не радует, зато длинный приглушённый стон ласкает слух. "Я попробую", – думает Ричард. Собственная брезгливость смешит его, а лёгкость, с которой он отодвигает её с пути, унижает. Облизывая орган, доставивший ему столько разных ощущений, Ричард испытывает, пожалуй, любопытство и удовлетворение. Рокэ стонет, подставляется, приподнимает бёдра, словно умоляя: пожалуйста, пусти глубже, приласкай ещё.
Ричард соглашается, но не сразу. Не оттого, что хочет помучить Рокэ, а чтобы не испортить всё отвращением.
– Дикон, – зовёт Рокэ. – Я сейчас… – В волосы требовательно вплетаются пальцы. – Или перестань.
Ричард колеблется мгновение, потом думает: "Ты так хочешь". Упирается ладонями в бёдра Рокэ и позволяет пригнуть свою голову. Душно, неудобно, от давления на горло начинает мутить, но Ричард знает, что долго это не продлится.
– Дикон, Дикон, – повторяет Рокэ.
Теперь он не стесняется мести глупости на талиг – называет Ричарда хорошим, прекрасным, рассказывает, что ему хорошо, бранится и божится, поминая доэсператистских демонов.
А потом наконец-то выплёскивает семя в горло Ричарду. Препротивное ощущение.
Ричард резко отстраняется, кашляет, мотает головой, которая тут же начинает болеть.
Рокэ подаёт ему платок.
– Прости. Я налью касеры, прополощешь рот… – Он кажется растерянным.
– Ничего. – Ричард морщится, вытирая влажные губы. – Не так всё ужасно. – Ему смешно и больно. Вот оно – безумие. Ричард стоит на самом краю.
– Дикон. – Рокэ тянет его к себе, укладывает, гладит по члену, но Ричарду уже не хочется. Возбуждение унёс кашель, стёрла головная боль. – Прости. – Пьяную печаль так легко принять за настоящую.
– Перестань. – Как бы ни болела голова, член всё равно реагирует.
– Что именно перестать? – Рокэ становится почти обычным, почти нормальным – весёлым и ядовитым.
– Ох, болтать.
Рокэ затыкает Ричарда поцелуем, ласкает его быстро и нервно, торопя к короткому жгучему удовольствию.
– Зачем? – беззвучно спрашивает Ричард, вытирая живот всё тем же платком.
– Что зачем? – непонимающе смотрит на него Рокэ.
– Вы хотели, чтобы я кончил.
– Я хотел доставить тебе удовольствие. Когда тебе хорошо – ты прекрасен, – произносит Рокэ, будто констатирует нечто очевидное. – Спи.
Ричард хочет спросить что-то ещё, но мгновенно забывает что.
Спать с кем-то под одним одеялом очень неудобно и очень жарко.

**

Алва просыпается затемно и, конечно, сразу будит Ричарда, который спросонья подскакивает в ужасе.
– Неужели я так страшен? – смеётся Алва.
– Как Леворукий, – отвечает едва начавший соображать Ричард. – А он, как известно, прекрасней Создателя. – Богохульствовать неожиданно приятно.
– Учишься льстить? – Алва смотрит на него испытующе. – Едва проснувшись?
– Нет. И не льщу.
На столе у окна стоит кувшин, которого там не было ночью.
– Что это? – спрашивает Ричард.
– Хуан принёс отвар горичника.
Ричард вздыхает – с его головной болью горичнику не справиться. А про них Хуан знает уже давно, пусть лучше он, чем какой-нибудь наглый юнец с понимающим взглядом.
– Попробуй, – щедро предлагает Алва, словно подслушав его мысли. Сам наверняка уже хлебнул. То-то он такой бодрый. И уже одет: засыпали они нагишом, это Ричард помнит. – Вдруг поможет.
Ричард заранее кривится.
– Какой же ты капризный, – ворчит Рокэ.
– Сами такого выбрали. – Когда он не сопротивляется, его оказывается очень легко отстранить. Несмотря на зимний холод, окно приоткрыто. Ричард ёжится, но не бросается сразу одеваться. В Надоре сейчас намного холоднее.
Всё-таки плеснув себе отвара, Ричард с омерзением глотает горькую гадость, и, конечно, ему совсем не становится лучше. Ну разве что чуть-чуть.
– Ричард, – вкрадчиво зовёт Алва, – если ты немедленно не оденешься, мне придётся тебя арестовать.
– За что?
– За саботаж. Ты отвлекаешь регента Талига от службы. – И совсем другим тоном прибавляет: – Голова сильно болит?
– Сильно. – Попытавшись кивнуть, Ричард морщится. Неужели он, как Дьегаррон, всю жизнь будет мучиться от этой боли?.. Тогда точно пристрастится к какому-нибудь зелью, постоянно это терпеть невозможно.
– Значит, ты не поедешь со мной к Эпинэ, – решает Алва.
– Вы хотели, чтобы все считали меня трусом? – Ричард отворачивается, подбирает с пола панталоны.
– Что?.. – Слово упирается между лопатками, словно острие шпаги.
– Я не принимал участия в бою, – Ричард заставляет себя расправить плечи, – из-за ранения, а на следующий день вполне способен сопровождать своего эра?
Воображаемая шпага пропадает.
– Я хотел продемонстрировать Эпинэ, Придду и прочим Людям Чести, что не съел герцога Окделла.
– Я писал Роберу и Удо. – Надев панталоны, Ричард берётся за рубашку. В ней легко спрятать лицо. – Мы можем увидеться позже.
– Да, – говорит Алва. – Мне всё кажется, что завтрашний день может стать последним.
"Для тебя он уже сегодня, – думает Ричард. – Ты хотел показать меня не Эпинэ, а своему Дьегаррону, его офицерам, Герарду Арамоне и кому там ещё. Сказать: это мой Окделл, не убивайте его, когда меня не станет. Может быть, если считаешь меня не глупее булыжника, даже пристроил бы на ночлег..." У него подкашиваются ноги, но он успевает плюхнуться на край кровати.
– Ты как выходца увидел.
– Голова сильно кружится. Вы торопитесь?
– Да. Прислать Хуана?
– Не надо, я сам… Просто медленно.
Алва на мгновение прижимается сухими горячими губами к его лбу и быстро уходит, словно боится задержаться слишком надолго.
Ричард неторопливо одевается, воровато осматривает спальню, запоминая, где что.

День тянется невыносимо долго. Жирные тучи, сожравшие солнце, лениво поплёвывают на город холодным дождём. Ветер доносит воронье карканье – да уж, Ворон в очередной раз устроил "родичам" пир.
Айрис и Ричард встречаются во дворе, садятся на скамейку у дерева.
– Ты знакома с Марселем Валме? – спрашивает Ричард.
– Такой чуть полноватый щёголь?.. Он был с герцогом Алвой, когда я… – Айрис густо краснеет. – Почему ты спрашиваешь?
– Он погиб.
Айрис вздыхает.
– Хорошо, что ты уцелел.
Они сидят молча. Сказать ей сейчас?.. На виду у всего дома?..
– Что сделали с пленными, которых захватили вчера? – спрашивает Ричард.
– Кэналлиец выздоровеет, – говорит Айрис.
Судьба двух других очевидна. Хуан наверняка уже избавился от тел. Словно в ответ на мысли Ричарда с улицы доносится:
– Есть кто живой? А мёртвые есть? По приказу господина регента!
– Будто чума. – Айрис ёжится.
Бернардо кричит:
– Мёртвых нет, проезжайте!
Ричарду кажется, что он слышит скрип колёс, может уловить исходящий от трупов смрад, словно наяву видит свесившуюся с телеги почерневшую руку.
– Я могу почитать тебе, – говорит Айрис, вернувшись к нему. – Нам ещё не принесли списки…
С улицы доносится перестук копыт – приехал Пако и привёл от Рокслеев Сону. Ричард бросается к ней, как к родной. Узнав, она сразу начинает обнюхивать его: где угощение?..
– Я всё отдал, – разводит руками Пако.
– Я принесу. – Айрис убегает в дом. Какая она добрая!.. Бьянко погиб, кто-нибудь другой завидовал бы.
Она возвращается. Пако отдаёт ей проклятый конверт со списками погибших и говорит, что скоро все документы будут возить, как положено, в канцелярию, а дориты и дора Луиса смогут переехать в домик, который снимали раньше.
– Там всё хорошо, – говорит Пако, – а хозяйке лишние деньги сейчас ох как не помешают!..
"Деньги, – вяло думает Ричард. – Альдо дал мне двадцать тысяч, и остаток должен быть в моей комнате у Рокслеев". Раз он теперь снова на иждивении у Ворона, он может потратить их по своему усмотрению. Например, купить Айрис линарца, а остальное переслать в Надор.
Только сначала нужно пережить две ночи и не дать Ворону покончить с собой.
"Если он не вернётся, придётся его искать", – хмуро думает Ричард, пряча свою угрюмость в гриве Соны.
Солнце просовывает между туч несколько тусклых лучей, словно передавая привет смертным, но почти сразу прячется.

Часть пятая, в которой юноша не позволяет эру умереть и в конце концов остаётся с ним

Ричард себе места не находит.
Что он сделает, если Алва заночует у Эпинэ?.. Во дворце – есть ли там где ночевать?..
Голова трещит как проклятая. Ричард ложится на постель, не раздеваясь. Вместо сна приходят мучительные видения – полубред из воспоминаний и снов. Они сочатся болью и безнадёжностью, но Ричарду становится немного легче, и он засыпает скверным тяжёлым сном.
Его будит Хуан:
– Соберано вернулся, приказал подать свечей и вина.
– Который час? – вскидывается Ричард. За окном темно.
– Около десяти.
– У меня примерно четыре часа, – бормочет Ричард. – Спасибо, что разбудили.
– Шадди? Ужин?
– Завтрак, – криво улыбается Ричард. Проспал полдня – бодрее будет.
Он успевает поесть и наскоро вымыться, а потом чуть ли не бегом взлетает на третий этаж. Разумеется, головная боль тут же напоминает о себе.
– Входите, раз уж пришли, – говорит Алва из-за двери. Совсем как тогда.
Ричард толкает дверь. От воспоминаний не по себе. Он уже приходил вот так. Уже собирался отравить Алву.
Он снова чувствует себя бестолковым растерянным мальчишкой.
– Мне что, сменить обстановку? – усмехается Алва. – Вы каждый раз будете расшибаться о драматичные воспоминания, связанные с этим кабинетом?
– Перестаньте, – просит Ричард, неприязненно оглядываясь на дверь, которая в самом деле ни в чём не виновата.
На письменном столе Алвы – высокая стопка запечатанных писем и кожаная папка. На подлокотнике кресла – бокал. Значит, с делами покончено. На каминной полке тикают часы. Перевести бы их назад, а потом вперёд, но Алва смотрит: не в пламя – на стрелки.
– Налей себе и садись, раз пришёл, – говорит Алва.
Гитара ждёт у стены, подальше от камина. Ричард послушно наливает. Вина в кувшине – на самом дне, значит, Алва уже не очень трезв. Протягивает пустой бокал. Ричард начинает наливать, шумно ставит кувшин.
– Голова?
– Голова и воспоминания, – смущённо бормочет Ричард, роняя в бокал капли сонного зелья из флакона, спрятанного в рукаве. Последняя марает манжет, но в темноте не видно, а винный аромат прячет запах настойки.
Он подносит Алве бокал, спрашивает, перелить ли ещё вина в кувшин.
– Перелей, – равнодушно соглашается Алва.
Не пьёт, тянется за гитарой. Сосредоточенно возясь с бутылками, Ричард успевает налить в кувшин шесть капель. В смеси с вином они должны свалить с ног даже какого-нибудь Катершванца, но Алва может учуять снотворное – или просто выгнать Ричарда раньше, чем выпьет достаточно.
Когда Ричард садится рядом, Алва перебирает струны. Потом рассеянно прихлёбывает из бокала и, невесело улыбнувшись, берёт пронзительно-печальный аккорд.
"Ты будешь со мной прощаться, – думает Ричард, – и считаешь, что я ничего не пойму".
Песня, разумеется, на кэналлийском. Ричард улавливает "четыре", "луна" и "смерть" или "мёртвые".
– О чём это? – спрашивает он, когда Алва, прижав струны ладонью, пьёт.
– О четырёх бандитах.
– Они все умерли?
– А ты начинаешь понимать, – с тихим смешком отвечает Алва. – Нет, умер только один, остальные только собирались. – Он начинает другую песню, вроде бы весёлую, но всё равно жуткую. Пьёт залпом между куплетами, кивает Ричарду на бокал: наливай. Ричард наливает, подаёт. Алва выпевает из себя тоску по жизни, тайком отсчитывая минуты до смерти.
Семь песен. Алва хмелеет, но, привыкший напиваться и хлеще, не замечает, что уже клюёт носом.
– Иди, – говорит он.
– Вы не хотите? – Обида, неожиданная для Ричарда, выскакивает словами, смотрит из растерянных глаз, никуда её не спрятать.
"Как так, – не думает, а чувствует он, – ты оставил себе два часа и уже гонишь меня?"
– Я хочу спать. – Если бы не маковая настойка, Алве пришлось бы врать. Он морщится, шевелит пальцами, в бессильном гневе смотрит на Ричарда. – Что ты мне дал?!
– Снотворное, – говорит Ричард.
– Подлец, – с удовольствием тянет Алва. Осторожно ставит гитару у кресла и пробует подняться на ноги. – Каков подлец!.. – Он смеётся так заразительно, что Ричард невольно улыбается. – Какая отличная месть!..
Он бросается на Ричарда, но тот легко встречает чересчур плавное движение ослабленного зельем тела, хватает узкие запястья – а у него самого перехватывает дух. Алва пытается бороться, пнуть его. Ричард ловит его шею сгибом локтя и держит.
– Хорош, – задыхаясь, улыбается Алва. – Мерзавец!.. – Его едва слышно.
– Это вы меня научили, – шепчет Ричард.
Алва дёргается в последний раз и теряет сознание.
Ричард поднимает его, удивительно лёгкого, на руки, относит в спальню, раздевает до белья и портьерным шнуром привязывает за руки к резной спинке кровати. Деревянные завитки не выдержат хорошего рывка, но Алва ещё долго не будет на него способен. Ричард устраивает его в позе, которая кажется самой удобной, накрывает одеялом, а потом возвращается в кабинет, чтобы вызвать Хуана.
– Соберано спит, – говорит ему Ричард. – Принесите обычного снотворного зелья.
– Не подействует, – отвечает Хуан.
– Тогда воды. И шадди для меня.
– Просто шадди.
– Пока что да.
Так начинается великое безрадостное бдение Ричарда Окделла.

Сутки растягиваются в год, в два, в полный круг.
Со спящим проще, чем с бодрствующим. Алва не язвит. У него вообще не получается поболтать: как только он начинает бормотать что-нибудь слишком внятное, Ричард заливает в него новую порцию зелья.
Алва начинает ёрзать и сучить ногами.
"Ты же не хочешь, чтобы твой любовник обмочил постель, в которой ещё надеешься с ним потрахаться?" – спрашивает Ричарда кто-то чужой и грубый. Приходится согласиться. "Тогда отведи его в уборную", – требует здравый смысл.
Брезгливость против, но с ней Ричард уже справлялся.
"Представь, что Рокэ болен или ранен, – говорит он сам себе. – Неужели ты бросил бы его беспомощного?"
Бросил бы, конечно. У Алвы полный дом слуг. Но ни один из них, даже Хуан, не помешает соберано убить себя.
Поэтому о нём заботится Ричард Окделл. Относит в уборную, предварительно спутав руки. Придерживает, давит на низ живота.
Алва подозрительно внятно ругается, и Ричард готовится к драке, но зря. Алва спит сидя.
Ричард обтирает его влажной тряпицей. Стыдно ужасно, но тело отзывается на близость другого тела.
"Он бы со мной так не поступил", – думает Ричард по дороге в спальню. Снова устраивает Рокэ поудобнее, снова привязывает – скорее для самоуспокоения, чем пытаясь обездвижить спящего. Снова заливает в него порцию зелья – уже можно, предыдущая была раньше, чем четыре часа назад.
Наступает утро, Хуан приносит шадди и завтрак для Ричарда, бульон – для Рокэ.
– Я могу помочь, – говорит он.
– Я пока справляюсь, – отвечает Ричард.
Обед делит день надвое.
Нет ничего хуже напряжённого ожидания, испуганного безделья. Ричарду кажется: сейчас придёт кто-нибудь – Айрис, Дьегаррон, Луиза Арамона – прогонят его, разбудят Рокэ и не помешают совершить задуманное.
В очередной раз опоив его, Ричард выходит в кабинет. Он и так уже почти безумен, а от постоянного вглядывания в прекрасное спокойное лицо в голову лезет совсем уж непотребная чушь.
Перебирает письма: генералу Хорхе Дьегаррону, маршалу Роберу Эпинэ, полковнику – ну надо же!.. – Валентину Отто Придду, рэю Хуану Суавесу, маркизу Диего Салина... Всё "лично в руки", ничего "доставить как можно скорее". Записка для Ричарда Окделла – хотя бы запечатанная – лежит в самом низу.
Любопытство борется со щепетильностью.
– Это мне, – говорит себе Ричард. – Мне. Значит, я могу прочесть.
Он садится у потухшего камина и ломает печать.

"Раз ты это читаешь, значит, меня больше нет".
Ричард опускает бумагу на колено. Пальцы дрожат. Несколько мгновений он не может отделаться от ощущения, что Рокэ мёртв. Что его больше нет. В горле растёт плаксивый ком. Бегом вернувшись в спальню, Ричард припадает ухом к груди Рокэ. Всё хорошо: сердце бьётся уверенно и ровно.
– Дикон, – бормочет Рокэ. – Пить.
Отложив письмо, Ричард поит его водой, в которую добавляет одну каплю снотворного.
– Мальчик мой, – говорит Рокэ сквозь сон. – Не уходи, без тебя всё не так.
"Ненавижу тебя", – думает Ричард. По лицу у него текут слёзы, которые он стирает кулаком. На шее Рокэ – два несимметричных тёмных пятна, отпечатки руки Ричарда. "Прости меня", – думает Ричард. Косится на проклятое письмо, но решает дочитать. Рокэ всё равно посчитает, что он прочёл. Если, конечно, не убьёт сразу.
Рокэ хотел оставить ему дом в Олларии и какие-то владения в Кэналлоа, просил передать Роберу, чтобы позаботился о Моро.
Советовал поехать в Хексберг и напроситься к Вальдесу то ли на службу, то ли в ученики: "Из всех известных мне фехтовальщиков он самый приличный, хотя с вашей статью можно сразу отправляться к Ульриху-Бертольду Катершванцу, жаль, не могу дать вам рекомендацию". Ричард невольно улыбается, представляя себя стоящим навытяжку перед более взрослой версией то ли Йогана, то ли Норберта и чеканящего, как на плацу: "Ричард Окделл, бывший оруженосец Первого маршала Талига…" Он не может придумать, что сказал бы дальше, потому что от "бывший" становится жутко и горько.
– Дикон, Дикон, – бормочет сквозь сон Рокэ, словно чувствует и пытается успокоить. Или ему снится что-то, где нужен Ричард?..
– Я здесь, эр Рокэ, – говорит он, прикасаясь к плечу. – Всё хорошо. – Поправляет одеяло и возвращается к письму.
Оно, наверное, должно было успокоить Ричарда. Но если бы Рокэ был в самом деле мёртв, его не успокоило бы ничто.
– Если смерть – женщина, то я ревную тебя к ней, – произносит он, зная, что Рокэ не услышит.
Сердце рвётся от строчек:
"Если сможешь, прости мне последнюю жестокость. Я люблю тебя.
Оставь прошлое прошлому и живи, прошу".
После них только приписка:
"Сохрани письмо. Мне оно уже не навредит, а тебя может защитить от ярости моих друзей".
Дата, подпись без титула, без званий, только имя и фамилия.
Ричард возвращается в кабинет и разжигает в камине огонь. Не чувствуя жара, держит листок, пока пламя не начинает лизать пальцы, потом бросает уголок с именем в огонь.
Во двор въезжает всадник в кэналлийской куртке, и Ричард приоткрывает окно, чтобы послушать. Разумеется, не понимает ни слова.
Через несколько минут приходит Хуан – сказать, что ничего срочного, и убрать после обеда.
После его ухода Ричард понимает, что боялся даже дышать полной грудью.
Рокэ спит, и у него всё хорошо.
– Ты меня возненавидишь. – Мысль об этом почему-то греет Ричарда едва ли не больше, чем "последняя жестокость" в письме.

После ужина он снова относит Рокэ в уборную. Противно, и, вернув его в спальню, Ричард долго моет руки, снимает рубашку и, смочив её, обтирается. Умывается холодной водой, вызывает Хуана и пьёт шадди.
Всё равно хочется спать. Зато вернувшаяся головная боль заметно слабее, чем была ещё пару дней назад.
А Рокэ, наоборот, будто отоспался за предыдущие недели и болтает сквозь сон, отчётливо, как ликтор, но бессвязно. Зовёт Джастина, и Ричард говорит:
– Его здесь нет, – не желая подслушивать разговор Рокэ с воображаемым Приддом.
– А где он?
– Умер.
– А я?
– А ты – нет.
Ричард понимает, что пора снова поить его сонным зельем, но боится перестараться. Садится рядом, гладит по голове, с удовольствием пропуская тяжёлые чёрные пряди между пальцев.
– Хорошо, – бормочет Рокэ и, если не погружается в глубокий сон, то по крайней мере расслабляется.
Ричард продолжает бездумно ласкать его – чтобы не заснуть самому.
– А ты кто? – спрашивает Рокэ.
– Я Ричард. Я Ричард Окделл, вы убили моего отца, поимели меня, когда я не мог сопротивляться, а теперь вы меня любите. – Ричард знает, что Рокэ ничего не слышит и не запомнит, но всё равно не может сказать: "А я – вас".
– Дидерих, – невнятно констатирует Рокэ, дёргает руками, и Ричард подтягивает его ближе к изголовью, чтобы ему было удобнее лежать.
– Скорее, Иссерциал или подражатели, – бесцельно возражает Ричард.
Рокэ не отвечает. "Если не убьёшь меня сразу, я попрошу почитать, – думает Ричард. – Даже если для этого придётся выучить гайи".

Он пьёт шадди, мерит комнату шагами, поит Рокэ маковой настойкой.
Осталось совсем чуть-чуть. Четыре часа. Три. Два. Один. Каждый превращается в неделю.
Ричард тупо смотрит на минутную стрелку, сползающую от двенадцати к первому делению.
"Нет, ещё рано, – думает Ричард. – Оллар мог протянуть до половины четвёртого или даже до четырёх… Не мог сдохнуть сам, слизняк этакий!.. Удавился бы в камере – никто бы не плакал!"
Ненависть к мёртвому узурпатору чёрной волной поднимается в душе, плещется под самым горлом.
А Рокэ собирается служить сыну этого тюфяка… Или всё-таки своему собственному?.. Надо спросить.
Ричард краснеет. Он, конечно, никогда не сможет заговорить об этом.
Ему удаётся продержаться до половины пятого. Оллар был мёртв больше шестнадцати суток назад. Если кровные клятвы из древних легенд действуют, а Рокэ Алва виноват в гибели своего короля, нечто ужасное уже должно было произойти.
Но Ричард уверен – Рокэ сделал для спасения Оллара всё, что смог.
И если бы он всё-таки убил себя, вышло бы, что он нарушил королевский приказ.

Ричард разрезает верёвку на руках Рокэ, кладёт кинжал на ночной столик, сбрасывает туфли и вытягивается на кровати, достаточно просторной для двоих.
Он сделал то, что считал нужным. Если он просто не проснётся – это будет очень лёгкой смертью.
Разумно было бы оставить записку, сообщив день и час, но Ричард слишком хочет спать.

Он просыпается от боли в запястьях и в заду.
Кто-то – Алва, кто же ещё?.. – трахает его, сидя верхом на сомкнутых бёдрах. Знакомо пахнет благовониями.
Спины касается металл. Инстинктивно пошевелившись, Ричард понимает, что Алва зачем-то положил ему на позвоночник кинжал.
– Очнулись, юноша? – ледяным тоном интересуется Алва.
Сердце пропускает удар. "Вот и всё, – думает Ричард. – Даже если письмо было правдой, это больше не имеет значения".
Алва резко толкается в него. На всю длину в такой позе не вставить, но Ричарду всё равно неприятно.
– Вы делаете мне больно, – зло говорит он. Запястья скручены на совесть, но можно сбросить Алву и, сломав изголовье, встать. Что потом делать связанному против вооружённого?.. И всё равно терпеть – унизительно!..
– Я этого и добивался, – самодовольно мурлычет Алва.
Ричард жмурится, стискивает зубы, напрягает всё тело, все мышцы. Алва даже вскрикивает от неожиданности – теперь ему тоже больно.
Подхватив кинжал, он валится на спину Ричарда и приставляет острие к шее.
– Если хотели меня убить, почему не начали с этого? – грубо спрашивает Ричард.
Долго он так не продержится, но долго ему и не нужно – пусть Алва перестанет хотеть.
– Потому что мне захотелось напоследок тебя трахнуть, – отвечает Алва. – Но ты и это портишь.
Он вталкивает член чуть глубже. Ричард зло хрипит, кинжал царапает шею. Алва слизывает выступившую каплю крови.
– Что мне с тобой делать, Ричард?.. Ты хотя бы представляешь, что натворил?
– Я не хотел, чтобы вы умерли.
– Зря, – хищно выдыхает Алва ему в ухо.
– Я понял, – смеётся Ричард. – И как вам роль насильника, нравится?
– Сложно назвать насилием соитие двух любовников, когда один засыпает в постели с другим. – Алва отстраняется.

Ричард тяжело дышит, Алва лежит на нём, пристроив мягкий член между ягодиц.
– Вы не нарушили клятву, – говорит Ричард. – Не ваша вина, что вас вывезли из Багерлее. Не ваша вина, что я убил Альдо. Вы сделали всё, что могли, ваш король приказал вам жить.
– Замолчи, – едва слышно говорит Алва, убирая кинжал.
– Вы хотели нарушить этот его приказ? – Ричард не клялся ему кровью.
В шею возле ранки впиваются зубы, словно Алва хочет его загрызть.
Ричард лежит неподвижно, хотя инстинкт требует сбросить обидчика с себя, пнуть, раздавить.
– Если ты ошибся, – глухо произносит Алва, – я найду способ уничтожить самую твою душу.
– Это очень легко, – говорит Ричард. – Достаточно отправить меня куда-то, где я ничего не буду о вас знать.
– Я тебя ненавижу, – бессильно говорит Алва.
И Ричард начинает хохотать, как ненормальный. Он добился взаимности – и в чём!.. А главное – от кого!.. Поистине, у Дидериха не было таких удачливых героев-любовников.
– Дикон? – озадаченно спрашивает Алва.
– Я не свихнулся, – сквозь смех отвечает Ричард. – Пока ещё нет. Просто… я добился полной взаимности. – Он никак не может перестать хохотать. – От вас. Развяжите.
Один взмах кинжала – и руки Ричарда свободны.
Он переворачивается на спину, раскидывает руки в стороны, занимая собой как можно больше места. Рокэ может сбежать или обнять. Он сидит и разглядывает Ричарда, словно видит в первый раз.
– Полной? – неуверенно уточняет он.
Ричард сжимает губы. Он не может сказать. Ещё не сейчас. Сердце рвётся на куски, истекает любовью, которая ещё не может сложиться в слово.
– Полной, – не своим голосом говорит Ричард. – Простите, я…
– Хотя бы остальные письма ты не вскрывал. Чудовище.
"На себя посмотри, – думает Ричард. – Это ведь ты меня таким сделал". Само собой вспоминается, что ещё делал с ним Рокэ.
Ричард дотрагивается до тонких пальцев, ещё сжимающих рукоять кинжала. В навершии нахально мерцает сапфир.
– Это тебе ещё нужно? – звучит так непристойно, что Ричард удивляется сам себе.
– Нет. – Рокэ отдаёт ему оружие, которое Ричард откладывает на всё тот же ночной столик, к своему.
Потом тянет Рокэ к себе.
– Ричард, – шепчет тот, – я же всё испортил…
– Совсем всё? – так же тихо спрашивает Ричард, но вместо ответа получает поцелуй – робкий и отчаянный.
– Я… я в самом деле тебя ненавижу. – Рокэ приподнимается, чтобы взглядом пригвоздить его к месту.
– Я знаю, – отвечает Ричард.
– Больно? – спрашивает Рокэ виновато.
Ричард облизывает губы и понимает, что вышло препохабно. Судя по выражению лица Рокэ, он совершенно очарован.
– Ты передумал заставлять меня страдать? – Ричард закидывает руки за голову.
Он сам не знает, чего хочет. Чтобы Рокэ продолжал – и да, это будет больно. Или чтобы сделал что-нибудь другое.
Рокэ снова его целует. Шепчет в приоткрытые губы:
– Я из-за тебя с ума сойду.
– Я уже начал, – признаётся Ричард.
Рокэ опирается на руки, нависая над ним.
– Ты серьёзно, – это не вопрос.
– Серьёзно, – отвечает Ричард. – Всё, что у меня было, погибло из-за тебя, и ты – всё, что есть у меня теперь.
– Ужасно, – мурлычет Рокэ, лучась самодовольством. – Я дам тебе всё, что в моих силах.
– Ты регент Талига, – на всякий случай напоминает Ричард.
– Значит, у тебя неплохие возможности.
От бешенства Ричард забывает, как дышать. Перед глазами становится бело и пусто, только чётко вырисовывается мишень, которую нужно уничтожить.
Ричард тянет её к себе почти нежно, а потом ладони, которые никогда раньше не казались ему такими большими и сильными, смыкаются на шее, которая никогда не казалась ему такой тонкой.
– Дикон, – хрипит Алва.
– Вы убили Дикона, – отвечает Ричард. – Осталась ваша подстилка с неплохи…
Половина лица вспыхивает болью, зато наконец получается разжать руки.
– Ты и впрямь не в себе, – недовольно говорит Алва.
"Ну давай, – думает Ричард. – Сошли меня в Надор, в Торку, в Хексберг, куда ты там ещё планировал пристроить ненужного оруженосца. Или опять вон из страны?.. Куда теперь-то?.. В Холту, в Кадану, в Норуэг или Кир-Риак?.."
– Дикон. – Вместо того, чтобы продолжать злиться или сказать или сделать какую-нибудь гадость, Алва отчаянно его обнимает. – Не надо.
– Что?
– Сходить с ума.
– Всё из-за ваших шуток.
Рокэ перехватывает его руки и в самое лицо говорит:
– Я не шутил. Я предупреждаю тебя о твоей власти надо мной. Будь осторожен, иначе мне придётся что-нибудь с тобой сделать. И с собой.
Последнее пугает Ричарда больше.
– Я понял… Мне не нужна власть над вами.
Ричард не хочет подчинения от убийцы Эгмонта, врага Людей Чести, палача Талигойи. Он хочет, чтобы этот человек любил его, и потому бездумно тянется за поцелуем.
– Ты абсолютно невыносим, – говорит Рокэ.
– Вы хотите, чтобы я попытался стать хорошим? – насмешливо спрашивает Ричард. – Послушным, улыбчивым…
– Заткнись, или я тебя заткну!..
– С другой стороны, – непристойность вылетает изо рта раньше, чем Ричард успевает её осмыслить. – Пожалуйста, – добавляет он уже сознательно.
Рокэ снова впивается в его шею, зализывая царапину и оставляя отметины ниже – теперь нельзя нигде показаться в распахнутой рубашке. Покусывает соски и кожу вокруг них, жадными пальцами шарит по бёдрам. Ричард сгибает ногу, показывая, что ждёт продолжения.
– Мне перевернуться? – спрашивает он.
– Нет. – Рокэ тяжело дышит. Растрёпанный, небритый, с потемневшими от похоти глазами, он выглядит совершенно дико.
Подсовывает под Ричарда подушку, шарит по скомканному одеялу в поисках масла. Дразнит торопливой, но нежной лаской, заставляя забыть о боли.
– Рокэ, не тяни, – бесстыдно выдыхает Ричард, приподнимает бёдра, демонстрируя полную готовность.
Конечно, когда Рокэ наваливается сверху, сгибая почти пополам, ему и неудобно, и не сразу становится приятно, но удовольствие сильнее боли, и уже через несколько мгновений он начинает издавать беззащитные, почти жалобные звуки, исполненные желания. Иногда получается сложить их в слово. Например: "Ро-кэ" или "е-щё". На "хорошо" Ричарда уже не хватает. "Больно" он решает не говорить.
Рокэ то частит, то атакует размашистыми редкими ударами, то прижимается и плавно покачивает бёдрами, заставляя умолять – а ведь Ричард даже не может сказать "сильнее", то ввинчивается в него, словно пытаясь раскрыть ещё больше.
Саднит натёртая кожа, ноют растянутые мышцы, внутренности таранит слишком большой и твёрдый член. Боль усиливается с каждой секундой, но вместе с ней растёт и удовольствие. Ричард вскрикивает, кусает губы, подставляет их под редкие торопливые поцелуи, беспомощно всхлипывает, когда его подбрасывает от боли и удовольствия.
– Подрочи себе, – грубо приказывает Рокэ. Он весь взмок, волосы липнут к влажному лбу.
"Такой красивый", – Ричард не в состоянии произнести это вслух, но может смотреть. Он ласкает себя почти отрешённо, просто подчиняясь приказу, другие ощущения намного сильнее, но даже этих рассеянных прикосновений хватает, чтобы загнать его на вершину наслаждения. Острого, по-настоящему болезненного, безумного.
Он дёргается под Рокэ, пойманный судорожным удовольствием, извивается, до боли насаживаясь на член, а потом обмякает, беспомощно всхлипывая.
Рокэ скрежещет зубами. Ричарду больно, он прикусывает губу и закрывает глаза. Думает: "Продолжай, ты же хочешь, ты же сейчас просто закипишь".
Вместо этого Рокэ отстраняется и приказывает:
– Повернись.
"Не хочешь видеть, что мне плохо?" – Ричард расслабленно поворачивается на живот.
Рокэ раздвигает его ягодицы, трётся членом о дырку, лихорадочно дышит – наверное, помогает себе рукой, потому что потом на саднящую кожу проливается обжигающе горячее семя.
Ричард шумно вздыхает.
Только сейчас до него доходит: Рокэ не умер и не убил его.
– Как ты? – Тёплая ладонь ложится между лопаток, туда, где раньше было острие кинжала.
Ричард вздрагивает.
Рокэ опрокидывает его на бок, отбрасывает подушку, ложится рядом и обнимает.
Ричард сползает так, чтобы спрятать лицо у него на груди.
– Я столько всего наговорил, – бормочет он.
– А уж я-то, – смеётся Рокэ, ероша его волосы. – Потерпи… Уже меньше месяца. Три недели.
– А потом – что? – спрашивает Ричард, предчувствуя новые неприятности.
– Приедет гонец из Алвасете и скажет, надо мне было умирать или нет.
Ричард берёт в свои руки ладонь Рокэ и прижимает к своему сердцу. Которое бьётся тяжело и неровно.
– Дикон, Дикон, – шепчет Рокэ ему в волосы. – Я так не хотел умирать. Я хотел остаться с тобой.
Ричард лежит молча, с закрытыми глазами, из которых текут слёзы. Слишком много боли, страха, ожидания беды, горя – своего и чужого.
– Простите, – бормочет он. Нужно отстраниться, встать, умыться, привести себя в порядок и спуститься в свою комнату.
– Никогда, – нежно обещает Рокэ, переворачивая его на спину. Такого большого, нескладного, совершенно беззащитного. Собирает слёзы губами, будто в самом деле упивается его страданиями. – Я буду мучить тебя, пока я жив.
– Ладно, – всхлипывает Ричард. Ему стыдно – больше из-за слёз, чем из-за похотливых просьб и доступности.
– А ты – меня. – Рокэ улыбается жестоко и радостно. – Некоторые поэты не врут – любовная страсть и впрямь терзает своих пленников и лишает человеческого достоинства.
– Ненавижу вас, – нежно шепчет Ричард, – и ваши беспощадные шутки.
– М-м, у тебя будет столько поводов. – Рокэ целует его. – Но сейчас нам нужно выбраться из логова и немного побыть людьми. Если хочешь – приличными.
– Приличными, – просит Ричард.
Объясняться со всеми подряд уже сегодня он не готов.

Рокэ уезжает в город, Ричард возвращается к себе в комнату – досыпать.
Ворчит, когда к нему стучится Айрис.
Но, конечно, невозможно притворяться спящим постоянно.

**

Проходит неделя.
Днём Ричард – смиренный пациент, заботливый брат и не самый худший, хоть и всё ещё больной друг. Он спит, он разговаривает с Айрис и гуляет с ней, светски раскланивается с госпожой Арамоной, справляется о здоровье её дочери, обменивается короткими письмами с Удо, Робером и Джеймсом. Которые и извещают его о происходящем в городе: пепелища остыли, развалины расчищают, а трупы, кроме упавших в самые неприметные канавы, уже вывезли. И Новый дворец, и Ружский нуждаются в ремонте; казармы сгорели дотла, солдаты расквартированы в домах горожан. Для кого-то это честь и праздник, для кого-то – унизительная повинность. Чесночники не доверяют кэналлийцам, кэналлийцы не доверяют лиловым, лиловые не доверяют никому, но пока вожаки заодно, рядовые ограничиваются спорами и ссорами, друг на друга никто не бросается. Висельники, не погибшие во время переворота – ночь предательства Ричарда решено называть так, разбрелись по окрестностям. В Олларии теперь невыгодно красть: золото и серебро дешевеют, хлеб – дорожает.
Об этом заговаривает Айрис, и вечером Ричард спрашивает у Рокэ.
Тот молчит, и Ричард говорит:
– Прости. Сколько человек уже об этом спрашивали?
– Не помню… Нашего друга Робера донимают больше – он не может от них убежать. – Рокэ невесело смеётся. – Хлеб будет, Ричард. Фома отправил обозы, которые придерживал из-за беспорядков в Эпинэ. Но даже без них мы бы выжили на припасах из Кэналлоа и Южной Придды.
– Что сейчас на севере? – Ричард смотрит мимо Рокэ.
– Твоя выходка несколько спутала карты Гаунау и Дриксен. Они так рассчитывали, что я буду смирно сидеть в тюрьме, так надеялись, что силы Ракана станут перехватывать обозы с провизией… Впрочем, на Хексберг они всё равно нападут, а вот на суше неизвестно, полезут ли. Хайнрих даром на чужую мельницу воду лить не станет, а без его помощи дриксам придётся нелегко.
– Но они этого пока не знают? – Ричард прочёл достаточно о войнах прошлого.
– Да. – Рокэ прикрывает глаза, проводит пальцами по векам. – Как твоя голова?
– Намного лучше, спасибо. – Ричард поднимается из кресла, подходит к Рокэ сзади, гладит лоб, кожу под волосами, распутывает неровно лежащие пряди.
Рокэ длинно выдыхает, откидывая голову назад.
– А ты устал, – говорит Ричард.
– Не настолько, чтобы тебя отпустить.
Они идут в спальню.

– Где ты ночуешь? – спрашивает Айрис. Поднимает с прикроватного столика подсвечник с огарком и выразительно сдувает с него облачко пыли. – И с кем?
Отпираться нет смысла. Восемь часов утра, Ричард только что вернулся от Рокэ и ещё не успел лечь, у него на шее и ключицах – узор из засосов и следов зубов, на предплечьях – отпечатки стальной хватки, волосы взъерошены, а губы припухли от поцелуев.
– У Ворона, – говорит Ричард, проверяя свою наглость. – С ним.
Айрис неверяще смотрит на него, краснеет, потом бледнеет. Рука поднимается к горлу.
– Как?.. – только и может выдавить из себя она.
– Извини, не стану тебе рассказывать, как именно, – говорит Ричард.
– Почему ты с ним?.. – Айрис слишком шокирована, чтобы злиться – к лучшему.
– Он начал это весной. А сейчас оказалось, что мы нужны друг другу. – Ричард кривится. Он не может выразиться точнее.
Айрис прижимает ладонь ко рту.
– Тошно? – интересуется Ричард. Он сам себе противен, но пытается держаться надменно – достоинства у него не осталось.
– Ты становишься на него похож, – шепчет Айрис. То ли испуганно, то ли восторженно.
– Может быть, – вздыхает Ричард. – Ты пришла, чтобы выяснить подробности моей личной жизни, или по какому-то более важному поводу?
– Дикон, матушку это просто убьёт.
– Когда ты удрала с сержантом Гоксом, тебя это не пугало, – напоминает Ричард.
Айрис вздёргивает нос.
– Я… я не ложилась с герцогом Алвой в постель.
– Но ведь легла бы. – Ричард смотрит на сестру почти с презрением, но понимает, что презирает-то он – себя. – Ворону никто не отказывает.
Айрис краснеет.
– Я надеялась, что выйду за него замуж!..
– Ты не надеялась. – Ричард наклоняется к ней, чтобы не кричать. – Ты хотела надеяться, мечтала. Я тоже мечтал – о реставрации Раканов, о Талигойе без Олларов. Только мечта обернулась таким дерьмом, что лучше было вообще не жить.
– Перестань сквернословить, Ричард Окделл! – надменно требует Айрис. – Если ты предал самого себя, это ещё не значит, что все обязаны поступать так же!
Ричард отшатывается от неё, потом кивает:
– Правильно. Лучше тебе отречься от меня, пока не узнали все. Болтать всё равно будут, но ты сможешь задирать нос и говорить, что не знаешь никакого Ричарда.
– Замолчи! – Айрис в бешенстве сжимает кулаки. Опять будет драться?.. – Что ты несёшь?! Почему я должна от тебя отрекаться?!
– Я сплю с убийцей нашего отца. Ради этого убийцы я предал и убил своего короля – Ракана, подлинного властителя Талигойи… – Ричард понимает, что его душат слёзы, и закрывает глаза. – Уйди. Я доволен, что ты теперь знаешь.
Айрис гневно сопит.
– Если тебе так плохо, почему ты не уедешь?.. Алва тебя отпустит.
– Потому что не могу по-другому. Ворон – чудовище, он заставляет страдать всех, кому он дорог.
Ричарду удаётся немного успокоиться и взглянуть на Айрис, которая сердито хмурится.
– Лучше не приближайся к нему, – говорит Ричард. – Вообще.
– Я потому и пришла, – обрывает Айрис. – Мы сегодня съезжаем.
– Я поеду с вами. Провожу.
– А тебе уже можно? – Кончики прохладных пальцев касаются виска. – У тебя столько седины… Это из-за Ворона?
– Можно. Да, наверное, из-за него. – Ричард вздыхает снова.
Кулаки Айрис снова сжимаются.
– В следующем году твоя служба у него кончится.
– Моя служба ему кончится с моей жизнью, – признаётся Ричард так тихо, что едва слышит сам себя.
– Это отвратительно!
– Что именно? – спрашивает Ричард.
– Он тебя мучает, а ты собираешься ему служить!.. Это неправильно!
– Неправильно, – соглашается Ричард. – Но это есть.
– Зачем это ему?..
– Я его уже предавал. Он знает, на что я способен… То есть думает, что знает.
– Ты его убьёшь? – недоверчиво спрашивает Айрис.
– Сейчас не планирую. – Ричард понимает, что улыбается.
Айрис передёргивает. Она поджимает губы – совсем как матушка.
– Всё это ужасно и гнусно!
– Ты уезжаешь из этого дома немедленно? – Ричард не может сдержать издевательски выгибающуюся бровь.
– Перестань паясничать, Ричард Окделл! – Айрис вдруг порывисто обнимает его. Мятого, растрёпанного, пахнущего потом, мыльным раствором и всё теми же благовониями. – Я пришла так рано, чтобы ты мог собраться, если захочешь нас проводить. Мы едем в полдень, когда будет светлее всего.
– Значит, я ещё могу вздремнуть.
Со двора доносится ржание Моро: Алва уезжает по делам.
Айрис с неприязнью смотрит в сторону окна.
– Хорошо, что я еду.
– Почему?
– Я никогда не прощу герцога Алву. У него нет совести!
– Мне кажется, он держит её в специальном ларце, – невесело шутит Ричард. – По особым случаям достаёт, любуется и кладёт обратно.
– Разве что. – Айрис на мгновение утыкается лбом ему в плечо. – Ричард, что мне им всем говорить?.. Они станут болтать. Госпожа Луиза первая…
– Правду – и ничего. – Ричард несмело касается её платья, пытаясь ответить на объятия и не переступить черту пристойности, которую больше не чувствует. Алва стёр его телесные границы, и теперь Ричард не знает, где они у других людей, даже самых близких.
– Как?
– Герцог Окделл состоит в порочной связи с герцогом Алвой, а подробности тебя никогда не интересовали?
– Да, наверное. – Айрис краснеет. – Он регент, про тебя будут говорить…
– О да, я хорошо себе представляю. – Снова эта белое бешенство. Ричард отстраняется, чтобы оно не задело Айрис. – Пусть говорят. Рокэ драться некогда, я справлюсь сам.
– Выздоровей сначала, – фыркает Айрис. Сжимает напоследок его руку и уходит, напомнив, что они едут в полдень.
Ричард садится на кровать и пару минут перекатывает в голове одно и ту же яркую сладкую мысль: "У меня есть сестра". Словно леденец во рту.
Он вызывает слугу, просит разбудить его и подать завтрак через полтора часа, ложится и засыпает.
Ему снится, что всё хорошо.

Реальность совсем не похожа на "всё хорошо": выгоревшие кварталы, перепуганные жители, постоянная солдатская брань тут и там. Поймали мародёра или нашли очередной труп, чесночники схлестнулись с лиловыми или кэналлийцы с гвардейцами, успевшими вовремя присягнуть Карлу Оллару. Вооружённые орут друг на друга, невооружённые разбегаются. Но ни выстрелов, ни звона клинков, обходится одними криками.
При приближении кареты с воронами на дверцах стихает и этот шум. Десять хмурых стрелков и Хуан – хорошее сопровождение. Себя Ричард бойцом не считает: голова не болит, но сильно кружится. Его едва хватает на то, чтобы прилично держаться в седле.
Домик, в котором будут жить Айрис и Арамоны, и вправду милый. Бернардо, Кончита и Антонио уже здесь, к приезду хозяек всё готово.
Ричард возвращается с Хуаном, стрелки отправляются на квартиры.
– Двоих хватит для защиты? – спрашивает Ричард у Хуана.
– Теперь уже да, дор Рикардо. Город выглядит плохо, но на самом деле всё спокойно.
Ричард сворачивает к Арсенальной, хотя через Винную и Золотую ближе. Хуан не спорит.
Пепелище уже расчищают: всё те же южане-чесночники, всё те же кэналлийцы. Хорхе Дьегаррон тоже здесь, поэтому громко никто не ругается.
– Рикардо, ты ожил, – смеётся Дьегаррон. – Рад видеть. Как голова?
– Становится лучше. – Ричарду неловко: он выздоравливает, а Дьегаррон, наверное, никогда не оправится от раны.
– Отлично. – Или он надеется, что со временем головная боль пройдёт?.. – Росио тебя уже нагрузил?
– Нет… Я не привёз ничего важного. – Ричарду становится стыдно, что он бездельничает, когда все остальные заняты. – Провожал сестру и захотел поглядеть на город.
Дьегаррон улыбается, к нему подбегает мальчишка-порученец. Вот кто доволен собой и всем происходящим.

Во дворе особняка, слезая с Соны, Ричард едва не валится с ног, и Хуану приходится его поддержать.
Скверно будет, если так пойдёт и дальше. Страшно стать калекой, а каково сохранить видимость телесного здоровья, но потерять способность думать и сражаться?..

Вечером Ричард рассказывает, что поговорил с Айрис.
– Неужели обошлось без скандала?.. Я был лучшего мнения об эрэа Айрис. – Рокэ ухмыляется.
– Вы совсем меня не жалеете. – Ричард пытается сделать вид, что задет.
– Совсем, – соглашается Рокэ. – Пойдём в спальню – покажу, как именно не жалею. – Он поднимается из кресла.
– Даже если у меня болит голова?
– Прости, не спросил. Болит?
– Нет. – Ричард сам обнимает его. – Но я, наверное, ещё не могу вернуться к исполнению обязанностей оруженосца.
Рокэ прижимает Ричарда к себе, бранится по-кэналлийски и говорит что-то ещё.
– Я не понимаю.
– Я не хочу, чтобы тебе было больно.
"Ты хочешь это контролировать, – думает Ричард. – Хочешь знать, когда мне плохо или хорошо, и управлять этим. Хочешь меня присвоить".
Он не знает, нравится ему такое предположение или нет. И, конечно, совсем не уверен в его правильности.

**

Короткие зимние дни пытаются выкарабкаться из холодных длинных ночей, и все они сливаются в чёрно-серое полотно. Ричард много спит, ответственно пьёт противоядие и ещё более мерзкие укрепляющие отвары, гуляет во дворе, умеренно упражняется и расстраивается каждый раз, когда начинает кружиться голова.
Вечера и ночи он проводит в комнатах Рокэ и примерно через неделю фактически переезжает туда.
Рокэ как будто всё устраивает, но Ричард чувствует растущую нервозность. Он не спрашивает, что случилось. Он знает, что могло случиться, и ждёт гонца из Алвасете не меньше, чем Рокэ. Ричард не поэт и не философ, он не может отвлечь Рокэ словами, поэтому развлекает действиями.
Головокружения и мутная вязкая боль долго преследуют Ричарда, он чувствует себя бесполезным и хватается за любую мелочь, которую способен исполнить.
Всё же постепенно ему становится лучше.

Они занимаются любовью каждый день, иногда – только вечером, иногда и утром тоже.
Когда Рокэ настроен отдаться, он бесстыдно промывает срамное место, и потом в нём так приятно, что Ричард доходит до умопомрачения.
Ему стыдно и мерзко, но он тоже готовится заранее и откровенно предлагает себя, когда Рокэ возвращается в особняк.
– Как проверить, что ты не нечисть, подменившая моего Ричарда? – Рокэ направляет его к спальне.
Ответ приходит в голову, только когда они обнимаются, уже полуголые:
– Я – чудовище, в которое вы превратили своего Ричарда.
– Дикон, не шути так, – просит Рокэ и целует долго и нежно.
Раздевает, укладывает на спину. Такой неторопливый, такой ласковый, что Ричард начинает постанывать от нетерпения. Рокэ как будто нарочно его мучает, и тогда Ричард просит:
– Возьми меня, пожалуйста.
Ощупав его, Рокэ скалится счастливо и хищно, наскоро смазывает обоих и резко вторгается в подставленное отверстие. Он беспощаден до грубости, к удовольствию примешивается боль, но это именно то, чего хотел Ричард. Поначалу он даже не стонет, сосредоточившись на ослепительном, остром наслаждении.
– Хорошо, – бормочет он, когда боль слабеет. – Ещё, пожалуйста.
– Дикон, – выдыхает Рокэ и вставляет ещё глубже.
Ричард захлёбывается стоном, а когда Рокэ отводит бёдра, тянется следом.
– Хочешь сильно?
Ричард может только кивнуть. Рокэ ставит его на четвереньки и трахает долго, грубо, сильно. Подтянув к себе подушку, Ричард пытается заглушить ею крики и стоны, но Рокэ всё равно слышит. Он тоже что-то говорит, мешая талиг и кэналлийский, брань и восторженные признания.
Для него всё заканчивается резко, почти неожиданно. Ричард чувствует, как пульсирует в нём член, торопливо ласкает свой – и кульминация кажется ему бледнее процесса.
Потом они лежат рядом, словно оглушённые страстью.
– Я тебе не навредил? – спрашивает Рокэ.
Ричард сжимается и расслабляется.
– Неудобно, но не страшно.
– Сделаешь так снова?
Ричард не отвечает, но когда ему хочется повторения, делает. Ему нравится доводить Рокэ до исступления.

Ричард ездит к сестре и к Роберу, где постоянно сталкивается с другими бывшими мятежниками. Удо и Джеймс пытаются более или менее осторожно выяснить, всегда ли он был человеком Ворона или сменил сторону из-за какой-то ошибки Альдо. Придд ощупывает недоверчивыми ледяными взглядами. Только сам Робер всё понимает. Хватает короткого объяснения:
– Альдо повёл себя недопустимо. Я возразил, он пытался меня убить, я защищался.
Жаль, что Удо, Дугласу и Рокслеям этого недостаточно. Хорошо, что Робер не спрашивает, в каких отношениях Ричард теперь состоит с Вороном.

Когда нужно отвезти пакет маршалу Эпинэ, Ричард узнаёт, что он теперь теньент.
– Вы меня повысили? – спрашивает он, балансируя между наивным удивлением и брезгливостью. После службы у Альдо стать теньентом олларовской армии?.. Если бы не Рокэ, лучше было бы податься в наёмники.
– И наградил малым Франциском, но сейчас нам всем не до побрякушек, – пожимает плечами Рокэ.
– Мне не нужен Франциск, – успевает выпалить, не подумав, Ричард. И, смутившись, добавляет: – Простите.
Рокэ отвечает тяжёлым долгим взглядом.
– Поговорим вечером.
Ричард поворачивается к нему спиной. Хочется сжаться, исчезнуть, убежать. Придётся терпеть Оллара на троне, проклятые знамёна с "Победителем Дракона"; не будет ни Талигойи, ни мечты о ней – всё из-за Ворона. Хотя нет, мечты и Талигойи не будет из-за Альдо.
– Дикон, – мягко зовёт Рокэ.
– Всё в порядке, монсеньор. – Ричард не может, не умеет скрыть злую обиду. – Я благодарю вас за оказанную честь, но гораздо больше буду рад денежному вознаграждению. – Он делает шаг к двери, останавливается и разворачивается, расправляя плечи и выпрямляя спину. – Или, если вы в самом деле склонны миловать и награждать мятежников, – как же страшно смотреть прямо в синие глаза, такие холодные и равнодушные сейчас!.. – я прошу снять с Надора повышенные налоги.
Рокэ ставит локти на стол, кладёт подбородок на сплетённые пальцы. Губы едва заметно изгибаются в улыбке. Ричард любуется и не сразу понимает, что Рокэ тоже смотрит с откровенным удовольствием.
– Указ об отмене дополнительных налогов с Надора и Эпинэ я подписал на второй день регентства. Что-нибудь ещё, герцог Окделл?
– Ничего, монсеньор. Спасибо. – Поклонившись, Ричард выскакивает в коридор. Глупо было бы сейчас броситься Рокэ на шею. Вспоминается гнусный разговор о больших возможностях. Ричард мотает головой, вытряхивая из неё лишние мысли – и, о чудо, она не начинает болеть.

Робер задерживает его на весь день, и о прибытии гонца из Алвасете Ричард узнаёт только вечером.
Алва пьян до неприличия и так же неприлично счастлив. Предчувствие беды не отпустило его до конца – как и Ричарда. Они ещё долго будут ждать дурных вестей, но этой ночью всё начинает становиться хорошо.

**

Возобновляется почтовое сообщение, по зимним дорогам носятся гонцы и ползут подводы: с продовольствием, оружием, боеприпасами, снаряжением.
Бонифацию с Агнием ещё предстоит выяснить, кто из них теперь кардинал, и все уверены, что им станет Бонифаций.
Рудольф Ноймаринен с облегчением – по крайней мере так кажется Ричарду – перевешивает на Рокэ и регентскую цепь, и перевязь Первого маршала, и Ричард невольно вспоминает, как думал, что на его месте мечтали оказаться все унары. Согласились бы они пережить то же, что пережил он?.. Разве что Эстебан.

Побывав у Рокслеев, Ричард находит своё "состояние" нетронутым.
Отыскать в пережившем несколько сражений городе приличного линарца – непростое дело, Ричард обращается за помощью к Пако и в конце концов покупает серого в яблоках мерина. Не очень молодого, но смирного и послушного.
– Дикон, зачем? – У Айрис в глазах – слёзы, а пальцы уже перебирают гриву цвета эсператистского траура. Когда она сядет верхом – станет похожа на печальную принцессу из сказки.
– Альдо выделил мне кое-какие деньги, – пожимает плечами Ричард. – Я решил потратить их на что-то хорошее.
Дымок – так зовут линарца – стоил до неприличия мало, Бьянко обошёлся Ворону дороже. Остальное Ричард собирается отправить в Надор при ближайшей оказии. Одинокий гонец – лёгкая добыча, а дезертиров и разбойников вокруг столицы всё ещё слишком много.
– И ничего себе не оставишь?
– У меня есть всё, что нужно. – Если что-то понадобится, он может попросить у эра. Только никогда не получит от него себя-прежнего и своих неразбитых надежд.
– Спасибо! – Айрис обнимает Ричарда, а ему хочется провалиться на месте.
Он заставляет себя улыбнуться, наблюдает за знакомством Айрис с Дымком, но всё же не выдерживает долго, уходит, отговорившись делами.

Их первая совместная поездка в уже почти безопасном городе – на кладбище, где похоронен Наль. Алва заплатил за "хорошее" место для могилы. Рядом – парное надгробие Краклов и старая плита с присыпанным снегом гербом.
Айрис кладёт на гранит еловые ветви и шепчет слова эсператистской молитвы. Ричард молчит. Он не помнит ни одной молитвы, и ему нечего сказать мертвецу.
– Его здесь нет, – тихо говорит Ричард.
"Меня тоже когда-нибудь нигде не будет", – думает он, и это умиротворяет.
– Я знаю, Дикон. Это было нужно мне, а не ему. – Айрис вытирает слёзы, но улыбается, когда Ричард поправляет её плащ.
В чёрном она кажется младше, но строже, а когда упрямо сжимает губы, становится похожа на эсператистскую святую.

Двор его величества Карла и их высочеств Октавии и Анжелики Оллар до лета остаётся в Старой Придде. Айрис Окддел и её дам приглашают туда же.
– К лету сможете вернуться, – беспечно говорит Ричард, выслушав это известие. – Дворец отремонтируют, численность гарнизона восстановят.
– Зато наверняка уедешь ты, – вздыхает Айрис.
– Думаешь, Рокэ меня отошлёт? – Ричарду делается всерьёз не по себе.
– Нет, я думаю, что он возьмёт тебя с собой на очередную войну. – Айрис смеётся над его тревогой.
В том, что какая-нибудь война обязательно будет, не сомневается никто. Дриксы получили по зубам в Хексберг, но рано или поздно полезут посуху. Вот только вряд ли регент бросит столицу, чтобы отправиться на войну. Или назначит совет, наместников и займётся тем, что умеет лучше всего?..
Айрис чему-то хитро улыбается.
– Что ты задумала, признавайся! – грозно требует Ричард.
– Я расскажу принцессам и их дамам, что у меня самый замечательный брат на свете.
– Зачем?!
– Потому что ты в самом деле замечательный, – говорит Айрис и целует его в щёку, для чего ей приходится подняться на цыпочки.
Ричард совершенно не чувствует себя замечательным. Стоит отпустить мысли на волю – и вина и стыд тут же набрасываются на него. Он убил своего короля; он пытался убить своего эра, а потом стал его любовником. "Предатель, подлец, безвольный извращенец", – вот, что думает о себе Ричард.

Странно, что после отъезда Айрис ему не становится пусто.
Город оживает, отстраивается. Раненые выздоравливают.
Мёртвые похоронены и, как хочет надеяться Ричард, покоятся с миром. Тело Альдо Ракана в тройном гробу отослали в Алат. Если бы Ричард мог молиться, он попросил бы Создателя, чтобы горе не убило её высочество Матильду.

Алва переносит свой штаб в Новый дворец: Старое крыло и Охотничий флигель ещё ремонтируют, половина гостевых апартаментов выгорела, но уцелевших кабинетов хватает для всех чиновников. Бывшие придворные – и Оллара, и Ракана – ходят по коридорам тихо, словно крадучись. Нет ни короля, ни королевы – нет и двора, очень скоро все, кто не нашёл себе полезного дела, перестают показываться во дворце. Сейчас настоящие хозяева здесь – мастеровые. Даже маршал Эпинэ старается им не мешать. Теньент Окделл – тем более.
Высокой тенью следует за своим эром, выполняет поручения на пару с Герардом Арамоной. Сын Свина на деле оказывается не таким уж плохим парнем, но слишком наивным и слишком восторженным. Зато он точно знает, когда в следующий раз отправят почту в Старую Придду, и Ричард пишет Айрис тогда же, когда Герард – своим родным. С ним есть о чём поговорить, но Ричард не хочет с ним дружить. Жаль, что Удо Борн и Дуглас Темплтон теперь его сторонятся, а Робер всегда занят. Ричарду, впрочем, хватает общества Рокэ.

Их отношения становятся как будто спокойнее, но прочнее – по крайней мере, Ричард хочет в это верить. Они засыпают и просыпаются вместе, часто фехтуют по утрам. Когда Рокэ разбирает личную корреспонденцию или что-то пишет, Ричард читает в том же кабинете – переводы Иссерциала, труды по военной истории, переводы непристойной гайифской поэзии и гальтарские легенды. Когда у Рокэ есть время и настроение, он учит Ричарда самым расхожим кэналлийским выражениям. Иногда переводит то, что наболтал накануне в постели, и Ричарда бросает в жар от одних слов.
– Когда же ты отучишься смущаться? – смеётся Рокэ, разрешая обнять себя.
Ричард отвечает:
– Надеюсь, что никогда. Потому что тогда вам станет со мной скучно.
– У тебя есть столько способов меня развлечь, – мурлычет Рокэ, подставляясь под ласки, – что смущаться совсем необязательно.
И Ричард поднимает его на руки, чтобы унести в спальню.
Эта сцена с небольшими вариациями повторяется не один раз – правда, Рокэ не всегда позволяет себя поднимать.

**

Про них знают.
Никто ничего не говорит, Ричард не слышит шепотков за спиной, а напряжённые или подозрительные взгляды можно толковать по-разному. Но он чувствует – знают или догадываются все или почти все.
Рокэ, окончательно уверившись, что не нарушил кровной клятвы, начинает шалить. По-другому не скажешь: он постоянно прикасается к Ричарду и ленится сделать вид, что это случайно; пялится на него при свидетелях – вот это явно нарочно; зовёт по имени при посторонних и таким тоном, что все отводят взгляды. Однажды Ричард не выдерживает:
– Рокэ, зачем?
Они дома и могут поговорить спокойно.
– Что "зачем", герцог Окделл? – Рокэ смотрит на него снизу вверх. Ричард никак не может к этому привыкнуть, а Рокэ постоянно шутит над его ростом, шириной плеч и всем остальным.
– Вы постоянно меня трогаете и… провоцируете, когда нас видят или могут видеть. – Ричард понимает, что краснеет.
– Скажите, что вам это не нравится. – Рокэ начинает расстёгивать на нём колет.
– Меня это нервирует, – признаётся Ричард.
– Жаль.
– Чего ты добиваешься? – Ричард ловит узкие кисти, и Рокэ не пытается высвободиться. Прикусывает губу на мгновение. Ждёт поцелуя, но Ричарду нужнее ответ – сейчас.
– Вот этого, – говорит Рокэ. – Чтобы ты отреагировал, перехватил инициативу. – В синих глазах – весёлые искры, на Ричарда словно смотрит весеннее небо.
– Во дворце? – Голос садится.
– Во дворце, – подтверждает Рокэ, – и где угодно.
– Ты никогда ничего не делаешь просто так, – говорит Ричард. – Зачем тебе нужно, чтобы нас увидели?
– Что, если мне просто хочется? – Рокэ тянется за поцелуем и, конечно, получает его, но Ричард не позволяет сбить себя с толку.
– Это ведь не единственная причина? – шепчет он, почти касаясь щеки, пахнущей всё теми же благовониями.
– О нас знают и уже начали болтать, – говорит Рокэ. – Отрицать бессмысленно, убивать всех пошляков – пустая трата времени.
– Вы хотите показать, что никого и ничего не стесняетесь.
– Как обычно, – улыбается Рокэ. – И я не хочу, чтобы тебя считали моей игрушкой или, хуже того, жертвой.
Странно, но в данный момент Ричард не чувствует себя ни тем, ни другим. Привязанность к Рокэ остаётся болезненной, но это сладкая боль.
– Поэтому провоцируешь, а не требуешь.
– Как мне спровоцировать тебя прямо сейчас?
– Сейчас в этом нет нужды. – Ричард крепко обнимает его, притягивает к себе и долго, жадно целует.

Через час разметавшийся на постели Рокэ стонет, подмахивает и просит ещё, а когда Ричард уже готов кончить, говорит:
– Сделаешь во дворце то же самое.
Ричард отвечает невнятным стоном, и Рокэ сжимается так, что становится почти больно и запредельно хорошо.
– Сделаешь?
– Да, – беспомощно всхлипывает Ричард, потому что сказать "нет" просто невозможно.
Рокэ любуется его сладостной агонией, а потом позволяет довести себя до вершины удовольствия. Ричард не отстраняется, и торжество чужой страсти отпечатывается на его теле.

**

Господина регента просят осмотреть покои, приготовленные для юного короля и принцесс. Рокэ закатывает глаза, и Ричарду кажется, что он слышит трагикомическое: "Почему опять я?!"
"А ведь Карл станет королём не раньше, чем через десять лет, – думает он. – За это время Рокэ совсем взвоет. Но, наверное, постепенно станет проще".
– Ричард, составь мне компанию, – зовёт Рокэ.
Ричард поднимается со своего места.
– Голова не болит? – спрашивает Рокэ на ходу, и Ричард пытается подумать о чём-нибудь невинном и скучном, но всё равно чувствует, что краснеет. Рокэ знает, что голова не болит уже давно, просто столько раз задавал этот вопрос, предлагая заняться любовью, что он превратился в условную фразу.
– Нет, – отвечает Ричард. "Монсеньор" он прибавляет только после выразительной паузы.
Главный обойщик или кто он там, конечно, хочет проводить господина регента, но Рокэ отмахивается от него:
– Поверьте, я прекрасно ориентируюсь во дворце.
"А если мы немножко заблудимся, – думает Ричард, – то только потому, что ты этого хочешь".

Они в самом деле обходят будущие королевские покои, скучно и чинно. В комнатах, предназначенных для фрейлин их высочеств, где ещё держится потускневший дух пожарища, Рокэ останавливается так резко, будто хочет, чтобы Ричард на него налетел.
Ричард придерживает его за плечи, чтобы не уронить – как будто Рокэ Алву так легко сбить с ног!.. – и они забывают отстраниться друг от друга.
Ричарду не по себе.
– Прямо здесь? – беззвучно спрашивает он.
– И прямо сейчас, – тихо, но отчётливо отвечает Рокэ. – Или я должен просить?
Даже если всё это спектакль, устроенный для неведомых наблюдателей, хочет он по-настоящему, и Ричард не может не ответить на это желание. Расстёгивает воротник, ослабляет узел шейного платка, скрывающего выразительные следы на шее, приникает губами к чувствительному месту. Шумно вздохнув, Рокэ вцепляется в его плечи и откидывает голову: "Делай, что хочешь, но делай сам".
Избавляя его от колета, Ричард лихорадочно оглядывается: они в одной из проходных комнат, но здесь почему-то стоят две кровати.
– Комната дежурных фрейлин, – мурлыкающим шёпотом сообщает Рокэ. – Если бы эти кровати могли говорить, их стоило бы сжечь. – Он тянет Ричарда за собой к одной из них, придерживает регентскую цепь: "Оставь", – но снимает перевязь и колет.
Не совсем соображая, что именно делает, Ричард развязывает его штаны.
– Они могли бы рассказать о тебе?
Рокэ широко улыбается и шепчет Ричарду в самое ухо:
– Я никогда не назову тебе имя дамы.
– Только одной? – Ричард с трудом подавляет желание попросту содрать с господина регента всю оставшуюся одежду.
– Какая разница, – выдыхает Рокэ уже взволнованно. – Дикон… – "Пожалуйста" он произносит на кэналлийском.
Это нечестно, Ричард и так уже едва сдерживается, а ведь нужно ещё раздеть Рокэ. Который только мешает: пытается расстегнуть колет Ричарда, не снимая перевязи. Приходится расцепиться, чтобы избавиться от всего лишнего.
Ричард оставляет на Рокэ рубашку и чулки. Жадно гладит горячее тело сквозь тонкую ткань.
– Дикон, – уже требовательнее зовёт Рокэ, суёт в ладонь флакон с маслом. – Или ты хочешь обойтись без этого?.. – Взгляд у него совершенно безумный.
"Обойтись? Чтобы тебе было больно?!"
– С ума сошёл, – бормочет Ричард как можно тише. Опрокидывает Рокэ на спину поперёк кровати, заставляет поднять бёдра, смазывает и растягивает податливую плоть. Они занимались любовью накануне, и это чувствуется.
Рокэ дышит приоткрытым ртом, опускает ресницы – живое воплощение похоти.
– Самый красивый, – шепчет Ричард, наклоняется, чтобы поцеловать его, а потом направляет член внутрь, в жаркую и всё равно тесную глубину, сдерживаясь, стараясь не торопиться, не навредить, не причинить боли.
Приподнявшись на руках, Рокэ сам насаживается на член так, что Ричард сдавленно вскрикивает, и замирает, привыкая сразу ко всему. Ричард начинает медленно покачивать бёдрами, Рокэ обхватывает его ногами, потом разрешает поднять их на плечи. Они уже занимались любовью в такой позе, но сейчас поменялись местами.
Рокэ постанывает едва слышно, улыбается, беззвучно зовёт Ричарда. Им быстро становится мало, но Ричард продолжает тянуть время. Рокэ подаётся к нему, ближе, принимает глубже. Всхлипнув, Ричард подхватывает его под бёдра и двигается широко, но плавно. Рокэ закатывает глаза, зажимает себе рот рукой.
"Ты не хотел, чтобы меня слышали, попробуй промолчать сам", – с мстительной нежностью думает Ричард, слегка ускоряя движения.
– Ещё, – всхлипывает Рокэ. Стонет явственнее.
– Тише!..
Конечно, он не слушается. Он же хотел, чтобы их услышали, увидели, может быть, даже застали. Разрубленный Змей, если он станет королём, за ним всюду будут таскаться гвардейцы и придворные!.. В голову лезет всякая чушь – например, нелепая идея заняться любовью в тронном зале или в кабинете регента, когда под дверью ждут какие-нибудь послы. Ричард цепляется за эти мысли, балансируя над бездной удовольствия.
– Можно мне? – беззвучно спрашивает Рокэ. Тяжёлое дыхание, мутный взгляд – он похож на пьяного.
– Тебе нравится, – выдыхает Ричард, сам ласкает его.
Погоня за наслаждением сводит Рокэ с ума, он извивается, пытается насадиться на член как можно сильнее и резче, а Ричард не может ему помешать и говорит:
– Не двигайся, я всё сделаю.
– Хорошо, – соглашается Рокэ на кэналлийском.
Он в самом деле ничего не соображает. За ними наблюдают, на них могут напасть, два пистолета лежат на покрывале как раз так, что Рокэ может дотянуться до них в любой момент. Ричард склоняется над ним, двигается резко и часто, за стиснутыми зубами прячет свои стоны, не даёт им вырваться, но вскрикивает, когда жгучая волна наслаждения обдаёт и душу, и тело.
– Мне. Нужно, – раздельно выдыхает Рокэ.
Ричард помогает ему руками, ловит левой ладонью горячие капли.
– Ты сошёл с ума, и я тоже, – тихо говорит Ричард.
– Возможно. – Рокэ слегка пожимает плечами. – Попробуем не оставить следов.
В целом у них получается.

Рокэ всем доволен, а Ричард никак не может избавиться от ощущения, будто он совершил нечто постыдное. Он думал, что привык к стыду и осознанию своего позора, но теперь мается муторной безнадёжностью. Когда он понял, что все знают, было не так плохо.
Рокэ поглядывает на него, то и дело непристойно улыбаясь, и Ричард не может не улыбаться в ответ. Привязанность и нежность сильнее чувства вины – по крайней мере сейчас.

– Ты зря страдаешь, – говорит Рокэ вечером. – Мне очень понравилось.
– Вы хотите ещё. – Ричард и рад, и испуган.
– И ещё, и ещё. – Рокэ ерошит его волосы, кончиками пальцев гладит пылающие уши. – Я вообще очень жаден.
Ричард прикусывает губу: сможет ли он насытить эту жадность?.. Или Рокэ всё-таки станет с ним скучно?..
В любом случае не сейчас – ладонь давит на затылок, Ричард наклоняется для поцелуя. Ровное тепло восхищения вспыхивает пожаром сводящего с ума желания. Ричард почти пугается самого себя, но Рокэ уже чувствует и откликается сам. Льнёт телом к телу, не отпускает, продолжает целовать. Ричард жадно ласкает его, торопливо расстёгивает колет, обрывая пуговицы.
– Какой ты… – счастливо шепчет Рокэ, подставляя шею.
– Жадный? – Ричард стыдится своей распущенности, но его трясёт от похоти, ему нужно прямо сейчас овладеть Рокэ, иначе он сгорит, сойдёт с ума, перестанет существовать.
– Да. Мне очень нравится.
У них не получается добраться до спальни. Рокэ наклоняется над своим столом. Ричард ласкает его, и он всё ещё скользкий и податливый внутри. Руку приходится вытирать, но возбуждение сильнее брезгливости.
Рокэ болезненно вскрикивает, когда Ричард вгоняет в него член.
– Больно?
– Немного, – беспокойно выдыхает Рокэ. – Только не останавливайся.
Ричард и не смог бы. Тело сейчас подчиняется похоти, а не разуму. Бёдра дёргаются, заталкивая желание в чужую плоть. Рокэ тяжело дышит, ему вряд ли приятно, но когда Ричард пытается отодвинуться, чтобы не вставлять на всю длину, требует:
– Глубже.
Ослушаться невозможно.
Удовольствие оказывается слишком острым, слишком быстрым. Ричард кончает с разочарованным рычанием.
Рокэ смеётся – сам он только начал постанывать.
– Прости, – глупо бормочет Ричард.
Разворачивает Рокэ к себе лицом и опускается на колени, чтобы приласкать ртом.
Рокэ хватает его за волосы, засовывает головку в горло. Грубый, наглый. Беспомощно стонет:
– Дикон!..
Всё заканчивается раньше, чем Ричарда успевает затошнить.
– Если я попрошу об этом там, где нас могут увидеть, ты откажешься? – спрашивает Рокэ. Он кажется пьяным.
– Не знаю. – Ричард вытирает губы тыльной стороной ладони. – Сейчас я соглашусь на что угодно, но потом могу… испугаться? – Он неуверенно пожимает плечами.
– Если захочешь, чтобы это сделал я, хотя бы намекни, – предлагает Рокэ с бесстыжей ухмылкой и слегка тянет Ричарда за плечо: "Поднимись".

Конечно же, он продолжает провоцировать Ричарда во дворце. У них не всегда доходит до соития, даже до ласк – короткие объятия, украдкой сорванные поцелуи, прикосновения, когда кто-то вот-вот должен войти.
Ричард не может избавиться от стыдливости и всегда краснеет, и Рокэ наслаждается, наблюдая его смущение.
– Ты сильно мучаешься? – спрашивает он, когда их едва не застают. В очередной раз.
– Нет. – Ричард и в самом деле не страдает, но снова заливается краской.
– Невыносимо. Дикон, ты – ходячее искушение.
За дверью шумят, Рокэ отстраняется.
Ричард давно перестал спорить с привычкой Рокэ называть его Диконом. Рокэ давно не возражает против "эра Рокэ" или "Рокэ", даже когда их могут услышать.
Со стороны они, наверное, похожи на вполне счастливых любовников.
Почти все уцелевшие Люди Чести перестают здороваться с герцогом Окделлом, он не заговаривает с ними сам. Герцог Придд ограничивается обычной ледяной вежливостью. Робер Эпинэ ведёт себя, как раньше. Иногда как будто хочет спросить о чём-то, но не решается. Ричард не собирается навязываться.
Герард Арамона больше не набивается в друзья, и они становятся приятелями.
Среди тёплых и довольно бессмысленных писем от Айрис попадается одно напряжённое: ей писала матушка, а люди кругом слишком много болтают. Айрис не пишет о чём. Ричарду ясно и так.
О его бесчестье узнали в Надоре, и он чувствует что-то вроде облегчения.

Следующим вечером Рокэ разбирает свою корреспонденцию, Ричард пытается со словарём читать кэналлийский перевод жития Святого Хьюберта, получается плохо.
Он понимает, что стало слишком тихо, откладывает книги.
– Рокэ?..
Рокэ смотрит в пустоту над развёрнутым письмом.
– Твой опекун требует, чтобы я отправил тебя в Надор.
– Нет, – испуганно шепчет Ричард. Он не думает, что дома его убьют. Некому. Он просто не может, не хочет, не станет уезжать от Рокэ. – Нет, пожалуйста!..
Рокэ осторожно откладывает сложенный лист – словно тот жив и способен на какую-нибудь подлость.
– Джастина отправила домой Катарина, – говорит Рокэ.
Ричард прикусывает губу.
– Ты тоже поверил?..
– Я не знаю, – бормочет Ричард. Сначала поверил, потом стало всё равно.
– Я с ним не спал. Может быть, мы просто не успели, – устало говорит Рокэ. – Проклятье! Кого я обманываю, до тебя мне с мужчинами не хотелось!..
Ричард подходит к нему, не дожидаясь зова. Рокэ запрокидывает голову, ловит его руку своей, прижимается губами к грубым костяшкам.
– Никуда ты от меня не поедешь.
– Не поеду. – Сердце Ричарда пропускает удар, и в этот момент он чувствует тихое хрупкое блаженство, непонятный призрачный восторг. – Спасибо, – произносит он.
– Что с тобой? – Рокэ смотрит внимательно, словно ждёт беды.
– Кажется, я счастлив.
– И перестал меня ненавидеть? – с наигранной досадой спрашивает Рокэ.
– Нет, – судорожно выдыхает Ричард. – Никогда не перестану.
– Позволь тебе не поверить. – Рокэ разжимает пальцы, и через секунду Ричард уже выдёргивает его из кресла, чтобы затащить в спальню и продемонстрировать всю силу своей "ненависти".

Рокэ засыпает почти сразу после. Ричард гасит свечи, кроме одной, и потом долго лежит в темноте. Он пытается размышлять, но мысли путаются в чувствах: растворяются в тихом вдохновенном свете, шарахаются прочь от острых глыб тяжёлой тоски, тонут в ядовитых реках вины.
Полтора года назад Ричард готов был умереть, только бы не жить с клеймом любовника Ворона.
Сейчас он может жить, только будучи любовником Ворона.
Метаморфоза равно гнусная и восхитительная. Ричард презирает и ненавидит себя, но счастлив оттого, что у него есть Рокэ. И сам собирается принадлежать ему столько, сколько получится.
Он надеется, что когда-нибудь в их отравленной жизни всё будет хорошо.
Bacca2021.09.14 16:42
Круто, вы его принесли сюда! Еще раз спасибо за восхитительный правильный фиксит, все мои поглаженные кинки и нерозовость отношений. И отдельное спасибо за Айрис.
Polyn2021.09.14 16:57
Bacca, спасибо ))
march9992021.09.14 21:57
О, это офигенская работа! Спасибо огромное ♥️ совсем не знаю канона, но прочла на одном дыхании на фб. С удовольствием голосую.
Polyn2021.09.14 23:17
march999, спасибо, очень рада, что вам понравилось :-)

мне очень любопытно - а как оно вначале читается без знаний о каноне? там же все эти малопонятные "эр", "шадди", "касера", "соберано" и прочая "саккота". и вообще не очень понятно, что именно происходит. оно ээ не отталкивает?
извините, мне правда дико любопытно )
march9992021.09.15 00:05
Polyn знаете, сначала путалась и не очень понимала вот эти все названия , но потом быстро все становится на свои места. Когда такой прекрасный слог и язык, так закручен сюжет, такие герои авв , что не можешь оторваться от текста, все малопонятные мелочи становятся очень даже понятными, оно как то само собой происходит. А в конце такой "вау.
хочу еще" я даже теперь знаю, что такой пейринг назыаают алвадиками)) подсадили вы меня! Спасибо еще раз)
Polyn2021.09.15 15:10
march999, спасибо! очень приятно слышать :-)

алвадик - самый, наверное, популярный пейринг в фандоме, по нему много годноты разной степени аушности.
а вот канон не советую. он, мягко говоря, не очень хороший.
цитировать