Азиатские новеллы и дорамы 15К+;количество слов: 24322

Преступление и воздаяние

саммари: Чтобы восстановить справедливость, Мэй Чансу нарушил все мыслимые и немыслимые законы Неба. Линь Чэня-небожителя отправили расследовать и разбираться. Но и у того есть собственный интерес в Поднебесной...
примечания: Fix-it; Постканон; Вымышленные существа; Дружба; Мифы и мифология.
* 1. Советник Су *

Когда закатное солнце окрасило крыши Цзиньлина, в квартал Чанчжи широким шагом вступил человек. Был он молод, статен и изысканно одет – его голубые вышитые рукава развевались на целый чи, как не всякий столичный щеголь может себе позволить. Правда, вряд ли кто-то из прохожих замечал, что это платье хитро скроено из единого куска ткани, без швов, ведь больше нарядной одежды любого взглянувшего на молодого господина привлекала его наружность. Черные, как грозовая туча, волосы вольно спадали по его плечам, а черты лица дышали жизнелюбием. На поясе у него висел отличный цзянь в кожаных ножнах, а сам пояс был богатой выделки и славно украшен. Однако достойный муж в голубом меча не касался, а на окружающую его суету большого города смотрел с веселым удивлением, точно ожидал увидеть на городских улицах драконов и пестрых рыб, а принужден любоваться на обычных людей.

Итак, нарядный молодой господин шел, глазел по сторонам и бормотал себе под нос. Нечто вроде: «А что Пэнлай? Каждый день вино, сянци и персики бессмертия – с ума же сойти можно от скуки, да еще перед церемонией не засмейся, вазы какой-нибудь ненароком не разбей, с небесными девами не пофлиртуй… Нет уж, слава благому Ли Тегуаю, мы как-нибудь тут, помаленьку, делом займемся!»

Наконец он остановился у ворот небольшой усадьбы, в три или четыре двора, и прищурился на украшавшую вход надпись. Если бы кто-нибудь смотрел на него в эту минуту, то мог бы поклясться, что в глазах у смотрящего сразу по два зрачка, чего, конечно, не бывает на этой земле.

*

– Мэй Чансу, дружище, как я рад наконец вступить в твой дом!

Зычный голос, различимый аж от вторых ворот, заставил хозяина поместья настороженно выпрямиться. Гостей он не ждал вовсе, и не так много было тех, кто бы, не лукавя, мог зваться его другом. И все же этот голос рисовал перед его мысленным взором невозможные и прекрасные картины, точно кистью по шелковому свитку, и в них двое сидели за чайным столиком, любуясь на горы вокруг Ланчжоу и один из них был он сам, а другой – господин… господин Линь.

– Ты послал мне письмо, я оставил всё и бросился к тебе со всех ног из Южной Чу, – продолжал тот, воздвигаясь в дверях. – Разве не драгоценно такое доказательство дружбы?

Драгоценностью Мэй Чансу считал в первой очередь свой отточенный разум, причем драгоценностью куда более редкой и блистающей, нежели белый нефрит и южный жемчуг. Столь бесцеремонная попытка вломиться в его сокровищницу и устроить там все по–своему его никак не порадовала. Он ведь совершенно не помнил, чтобы имел знакомство с молодым господином Линем, – и все же его воспоминания о… о Линь Чэне, да, были глубоки и отчетливы. Он знал до мелочей, каким движением тот складывает веер, какими словами бранится, какой чай предпочитает и как щупает пульс.

Так что Мэй Чансу шагнул к нежданному гостю, посмотрел ему в лицо – и радушно поклонился.

– Небеса пролились благодатью, раз ты наконец–то нашел время посетить меня в моем скромном жилище и позаботиться о моем здоровье. Я буду рад отложить любые дела и предаться наедине вольной и радостной беседе.

Слуги понятливо натащили в хозяйскую комнату подушки, вино, жаровню и чайники и побыстрей скрылись. Мэй Чансу еще успел услышать, как Ли Ган бормочет: «Язык у господина Линя что бритва, до шуток он охоч, лучше ему под руку не попадаться…»

– Если мой друг, презрев все прочие дела, навестил меня, следует отложить занятия и выслушать его со всем тщанием, – осторожно сказал Мэй Чансу.

Бессмертный-сянь почтил его своим визитом его или могущественный демон морочит, понять было трудно – сам Мэй Чансу был человеком исключительно земных забот, знаниям даосов–заклинателей не обученным. Но и приземленного разума хватало, чтобы понять: бежать или драться с таким гостем – не выход.

Он налил из кувшина и протянул чашечку гостю. То, что тот сразу назвался другом, давало некоторую надежду. Если он согласится на угощение, что ж, еще лучше.

– Прими мое гостеприимство, Линь Чэнь. Это вино, конечно – не горная роса, но тоже неплохо. Благополучен ли был твой путь, быстро ли нес тебя по небесам журавль, не промочила ли твои шелка гроза?

– Слухи меня не обманули, – весело отозвался новопришедший, подбирая модный широкий рукав и опрокидывая чашечку самым лихим образом. – Разум у тебя быстр, и вежество ты знаешь. Хорошее вино! Кстати, я ещё не ел, умираю с голоду!

Воистину, его навестил шутник, если такие водятся на Небесах. Разве даже самому глупому крестьянину не известно, что бессмертные с островов Пэнлай и Фанчжан едят лишь чудесные персики бессмертия?

– Будет ли мой добрый гость суп с яичными клецками? Я прикажу подать. Не дивные фрукты, конечно, но…

– Если много лет есть только фрукты, то однажды все тело покроется белыми волосами, ты превратишься в святую обезьяну и запрыгаешь куда–то, – фыркнул Линь Чэнь. – Ладно. С твоим самообладанием тоже все в порядке, так что ты не лишишься чувств, выслушав, что я тебе скажу.

– Надеюсь, я не узнаю сейчас внезапно, что у меня есть не только такой замечательный друг как ты, но еще и жена, восемь детей и рыболовецкая хижина на берегу Янцзы, – заметил Мэй Чансу кротко. Если он хоть немного разбирался в людях (даже тех, у которых двойной зрачок и чье дыхание пахнет спелым персиком), то навестивший его господин ценил хорошую шутку и не любил чопорность.

Тот и вправду весело расхохотался, потом неожиданно нахмурился и ткнул ему в грудь сложенным веером.

– Скажи, какой порок великий учитель называет главным? Правильно, непочтительность! Если плохо быть непочтительным к родителям, дурно быть непочтительным к учителям, скверно быть непочтительным к властям – то что же говорить о непочтительности к небесам, а, господин Мэй?

– Но я никогда… – попытался оправдаться Мэй Чансу, но молодой господин Линь, очевидно, заучил свою речь наизусть и слишком долго ждал возможности ее произнести, хоть и говорится, что день небожителей равен тысяче лет в нашем мире.

– А как иначе назвать твое прегрешение против всех мыслимых и немыслимых законов Неба? Ты переменил свое имя! Ты переменил свой облик! – выговаривал он. – Ты переменил свою судьбу – а разве ты не знаешь, что судьба и срок каждого из смертных записаны фениксовыми перьями на белых, как горный снег, страницах? Ты говоришь, что хочешь, чтобы восторжествовала правда, а сам дюжину лет подряд лжешь всякому, с кем имеешь дело, от беглого солдата до владыки, не делая в этом различий между врагами и друзьями! Ты лжешь женщине, с которой связан помолвкой, и мужчине, которому давал клятву братства; ты лжешь Сыну Неба и тому несчастному ребенку, который даже говорить толком не умеет. Разве ты не слышал, что лжец, запутавшийся в своей лжи, в следующей жизни возродится сороконожкой, заплетающейся в собственных ногах?

– Не слышал, – удивился Мэй Чансу искренне. – Что, правда?

– А если и не правда, то неплохо придумано, – подмигнул ему странный небожитель. – Ладно, слушай дальше! Ты посягнул на то, чтобы самому устанавливать порядок наследования трона, самому подводить под суд одних преступников и прятать от возмездия других, по собственному усмотрению. Ты назвался ученым мужем, будучи на самом деле главой разбойников, и командуешь разбойниками, хотя способен удержать в руках только палочки для еды. Да еще посмел взять прозвище цилиня – ну не наглость ли? От такой путаницы и беспорядка даже у каменной статуи Будды голова заболит!

Все так. Может, по людским законам он ничего вопиющего не творил («ха-ха, это мятежник-то Линь Шу?»), но перед небесными провинился изрядно. Мэй Чансу склонил голову.

– Ничтожный осознает собственное несовершенство и дурную природу и от всей души сожалеет о том, что нарушил установления Неба. Но не о том, во имя чего он это сделал. Ради армии Чиянь…

– Ты мне еще про почтительное исполнение родительской воли начни! – усмехнулся Линь Чэнь. – Как будто я не знаю, что первым делом тобой руководит упрямство, вторым – привязанность, а третьим – убежденность, что ты все и всегда знаешь лучше! Дай руку.

– Что?

– Дай, дай. – Цепкие пальцы взяли его за запястье, чуть сжали, прощупывая ток крови. – Чего у тебя не отнимешь, Мэй Чансу: ты не только других не жалеешь. К себе самому ты все это время был вдвое жесток и жег себя, как восковую свечу. Скоро и чудесные снадобья лекаря Сюня перестанут тебе помогать.

– Скоро – это когда? – Он постарался, чтобы его голос не дрогнул. Не всякому дано в точности знать свой срок, но с тем, что он сейчас услышит, не было смысла ни спорить, ни торговаться.

– А сколько тебе надо? – Линь Чэнь выпустил его запястье, протянул руку с веером и легонько приподнял его подбородок.

«Гуй меня подери, а ведь я только что решил не торговаться!»

– Год?

– Что, жадность борется в тебе с честностью, Мэй Чансу? Нет уж, на точный ответ не рассчитывай. Но будешь принимать мои пилюли, сколько-нибудь еще да протянешь, – рассмеялся небесный лекарь. – Я пока что намерен пожить у тебя, развлечься в столице и посмотреть, что еще ты натворишь и как усугубишь свою карму. Решу тебя забрать из этого мира – заберу. Назначу наказание – примешь. А ты уж, будь добр, обращайся со с мной как с дорогим гостем и давним другом. Будешь радушен и гостеприимен – и до победы своего Цзинъяня доживешь.

– Конечно! Но что я скажу своим… – воспротивился Мэй Чансу совсем уж беспомощно.

– Тоже мне, затруднение! Скажешь, что познакомился со мной в Архиве Ланъя, куда приезжал набраться учености. Тамошний мастер зовет меня сыном. Вот воистину почтительный человек и мудрый даос, не словом не возразил: сын так сын, разве он станет спорить с посланником Восьми бессмертных? – Посланник невежливо и громко зевнул, показав безупречные зубы. – Устал я с дороги, Чансу. На облаке – укачивает, на журавле – уши мерзнут, на драконе – отсиженная задница болит. Прикажи показать мои комнаты, будь добр.

*

Линь Чэнь занял главный дом во втором дворике, предназначенный для гостей вполне почетных, однако не желающих объявлять всему свету о своем пребывании в поместье, и вроде бы погрузился в удовольствия, которую ему могла предоставить столица. Что мог подразумевать под удовольствиями небожитель, Мэй Чансу даже представить себе не пытался. Кидать камешки в здешний прудик? Варить в своих покоях с рассвета до заката нечто невообразимо едкое на запах? Учить Фэйлю летать с привязанным хвостом? Три дня подряд провести в доме удовольствий на Лотосовой улице и вернуться свежим и бодрым? Господин Линь превосходно изображал то погруженного в таинства даоса, то беспутного молодого гуляку из тех, что, как говорится, швыряют слитками золота в лягушек, и не стоило даже строить догадки, для чего ему это было нужно. Однако Мэй Чансу все время ощущал на себе его пристальный внимательный взгляд, подобный солнечному лучу.

Дела, между тем, шли своим чередом. Миновал приснопамятный императорский день рождения, был оглашен указ о пересмотре дела Чиянь, все были живы, и даже самому Мэй Чансу еще хватало сил для дыхания, хоть все его лекари – и прославленный Сюнь Чжэнь, и почтенный Янь, и даже Царь Долины лекарств Су Тяньшу – в один голос говорили, что будет чудом, если он доживет до уже миновавшего Праздника фонарей. А его небесный гость не говорил ничего.

– Знаешь что, Линь Чэнь, – заметил как-то Мэй Чансу за чайным столом (чай – ему самому, вино – господину Линю). – Приехав сюда, ты бы мог назваться моим родичем, или учителем, или заезжим чиновником из Ланчжоу – в любом случае я оказал бы тебе почтение и гостеприимство, а память моих слуг ты заполняешь так же легко, как писец – чистый лист. Но ты сам сказал, что ты мой друг. Означает ли это, что отношения между нами должны быть вольными и непринужденными, как то и положено друзьям?

– Соображаешь! Почтительности в тебе недостает, зато ума с избытком, – довольно подтвердил Линь Чэнь, щелкнув веером. На веере была нанесена надпись изысканным почерком. Ее содержание менялось день ото дня и один раз могло быть мудрым даосским изречением, а другой – куплетом из срамной песенки. Сегодня там было начертано: «В море-океане стоят три священных горы. Зовутся они Пэнлай, Фанчжан и Инчжоу». – А ты–то чем недоволен?

– Мне не на что роптать, мой драгоценный друг, но я недоумеваю. Скажи мне, что все же держит тебя здесь? Вину мою ты сразу огласил, да я и не отпирался. Все, что случается со мной, тебе видно, как сквозь прозрачную воду; ты знаешь, что после твоего предостережения я как мог искупил грех лжи. Почему же ты до сих пор не унесся на облаке в более благодатные края? Так хороши рисовые клецки, что готовит в моем доме тетушка Цзи?

– Мало что меня здесь держит? – проворчал Линь Чэнь, не ответив ни да, ни нет.

– В смысле, кто?

– Я сказал, «что», непочтительный смертный. Или у тебя плохо с ушами? – Он посмотрел на Мэй Чансу остро и пристально. – Ты не просто умен, господин Мэй, ты даже слишком умен. Чересчур хорош для этого суетного мира.

– Звучит угрожающе. Но если бы ты хотел бы покарать ничтожного за все его провинности – тебе стоило только пальцами щелкнуть, – согласился Мэй Чансу, не двигаясь с места. – Так что там говорится про откровенность между друзьями?

– Твое любопытство выше горы Тайшань, Чансу. Ну… да, именно кто. Есть одна красавица. А если за красавицей изо всех сил не гнаться – упустишь!

– Почему я не удивлен? – вопросил Мэй Чансу в пространство. Он был почти уверен, что Линь Чэнь скармливает ему сейчас подходящую байку, не имеющую отношения к истинному положению вещей. – Ты – и красавица, как же еще! Или тебе на небесах дев не хватает?

– Есть такое: люблю все красивое, – усмехнулся Линь Чэнь. – Что же еще могло задержать меня подле тебя, язвы эдакой, как не несравненная прелесть твоего облика?

Мэй Чансу сделал вид, что обиделся. Линь Чэнь сделал вид, что имел в виду исключительно весенний интерес. Эти игры уже стали привычны им обоим, превратившись в обыденное, – хотя, если вдуматься, что обычного в том, чтобы посланец небес, призванный нести на землю справедливое возмездие, останавливался гостить у провинившегося, пил с ним вино, нахваливал его угощение, да еще способствовал продлению его жалкой жизни?

С вином, кстати, небесный лекарь не скромничал. Мэй Чансу он даже смотреть на хмельное строго воспретил, а сам опрокидывал чашечку за чашечкой.

– Что ты знаешь о небесных девах? – вдруг спросил Линь Чэнь, вдоволь до того поглумившись над ним (имея в виду как насмешки, так и решительное отодвигание от его руки чайничка с запретным напитком).

– Н– ну… они летают по воздуху и приносят удачу, – ответил удивленный Мэй Чансу.

– Невежда! А еще зовется гением-цилинем. В небесные девы, чтобы ты знал, возносятся с земли. Женщина, за долгую жизнь прославившаяся честностью и целомудрием, после смерти может получить свой собственный храм и сделаться божеством. Богам хватает дел – ведь на земле у каждого города свое божество, у каждого села своя земля, у каждого двора – два божества ворот, одно божество очага, а в каждом озере и реке – еще и царь-дракон… Но если на земле талантливая женщина умирает рано, не успев прожить добродетельную жизнь, она вправе быть избранной чиновником Небесного дворца для служения. Из таких и получаются небесные девы. Ослепительно… – Линь Чэнь вздохнул и залпом допил очередную чашечку, – эх, прекрасные.

Мэй Чансу вежливо покивал. Если совершенный духом и телом небожитель желает захмелеть и вести пьяные речи про красавиц, кто он такой, чтобы с ним спорить?

Линь Чэнь погрозил ему пальцем.

– Ты думаешь, быть небесной девой – это просто и приятно, как сладкие пирожки с камелией трескать? Так не ступи, туда не погляди, громко не засмейся, а уж если с мужчиной заговоришь некстати, а распорядитель Небесного дворца решит, что тяньнюй флиртует вместо того, чтобы добросовестно исполнять свои обязанности… Эх! Лететь ей к вам обратно на землю, в прежнее тело.

– В мертвое? – ужаснулся Мэй Чансу.

– Ты чего! Мы же не звери какие! – Линь Чэнь решительно перевернул кувшинчик вверх донышком и потряс. – Смерть пройдет стороной, девицу спасут, как она небожителям служила и по воздуху летала – не вспомнит… Должно быть, ты слышал: на небесах час пройдет – а здесь с десяток лет минует. А все равно, знаешь, обидно! Она ничего такого не хотела. Даже я – не хотел.

История у Линь Чэня была смутная и, похоже, невеселая, и вина его в происшедшем явно чувствовалась, так что заострять на ней внимание было не след.

– Так ты это не меня на небеса заманиваешь? – решился съязвить Мэй Чансу. – А что? Я талантлив, вынуждено целомудрен, в меру добродетелен, а жить мне осталось всего ничего. Свой обет я уже исполнил. Я у вас там точно не пригожусь кувшины на пиру подавать?

Линь Чэнь ржал так, будто он был не небесным посланником утонченной красоты, а полковой лошадью.

– Ты?! Небесной девой? Наглости у тебя, братец, как пупырышков на жабе-бородавочнике. Нет уж, у меня на тебя свои виды.

Вот только какие именно, не сказал.


* 2. Генерал Мэй *

Небожитель Линь Чэнь не выказал никакого удивления, когда спешно вызванный во дворец Мэй Чансу по возвращении сразу бросился к нему.

– Как готовить свои каверзы или с наследным принцем бегать миловаться, так тебя целыми днями дома не застанешь, а как я для дела понадобился, сразу примчался ко мне? – спросил он ворчливо.

– К кому мне ещё прийти, как не к небесному лекарю? – Мэй Чансу глубоко поклонился, сложив ладони. – Не знаю, что побуждает тебя раз за разом оказывать мне волшебную милость, но этот раз настоятельнее прочих. Война стучится в наши двери.

– Ты полагаешь, мне это хоть в малой степени интересно? – Линь Чэнь поднял голову. Брови у него были свирепо нахмурены. – Эти ваши… Великая Лян, Северная Янь, Южная Чу – неужто Небеса станут усматривать между вами разницу и вмешиваться в ваши распри?

Мэй Чансу не очень знал, какие правила на этот счет приняты на Небесах, но уж тут ответ был очевиден.

– Но вы же не возбраняете возносить вам моление о победе? – возразил он. – А я прошу много меньшего.

– И о чем же ты просишь, неблагодарный? – Линь Чэнь прищурился. – Поди, не о пощаде; скорее закрякает жареная утка, чем от тебя такого дождёшься.

– Ты слишком хорошо меня знаешь, – вздохнул Мэй Чансу. – Прошу тебя, Линь Чэнь, дай мне такое чудесное зелье, чтобы я достаточно окреп и смог повести войско в поход.

Линь Чэнь не обманул его ожиданий. Лицом, всем телом и даже веером он изобразил такую бурю негодования, что куда там актёрам, представляющим великие трагедии! «А сразу персик бессмертия не желаешь?» – было самым мягким из того, что Мэй Чансу довелось услышать. И «Забудь об этом, хрупкой фарфоровой чашке к колодцу по воду не ходить», – тоже. Но он был уже не первый день знаком с посланником небес и оттого просто ждал.

– Если ничтожному не изменяет память, господин Линь говорил, что я ему зачем-то нужен, – заметил он спокойно, когда тот отбушевал. – Сколь ни мала моя польза, я смиренно прошу досточтимого взять от меня все, что ему надобно, но помочь мне в нынешнем затруднении.

– Твоя нужда так велика, что ты готов платить, что я ни запрошу? Хоть ты меня и полагаешь славным приятелем и бескорыстным благодетелем, но я явился сюда расследовать твои преступления и взыщу с тебя по полной мере. Не боишься?

– Я так и думал, что ты не ответишь мне отказом, – улыбнулся Мэй Чансу.

– Рано радуешься, – свирепо оборвал его Линь Чэнь. – Положим, я могу сделать чудесную пилюлю из белой травы бинсюй. Ее семена иногда разносятся теплым ветром с вершин гор Пэнлая и достигают Поднебесной. Произрастая на острове бессмертных, трава бинсюй дарует его обитателям свежесть и крепость юности, а выросшая здесь, по крайней мере, даст тебе силы здорового человека.

– Так что тебя останавливает?

– Останавливает? Что может останавливать меня, обитателя небес? Совершенно ничего. После этой чудесной пилюли любой смертный, даже больной и дряхлый, примется скакать горным козлом, это правда. Три месяца скакать будет – а потом умрет. Так же верно, как если бы мечом пронзить ему сердце. Тебе это нужно?

– Так же верно – и так же быстро?

– Если тебе надоела жизнь и хочешь быстрой смерти, пойди в пруду утопись, – отрезал Линь Чэнь. – А лучше – остуди там горячую голову. Худо-бедно, сколько-то времени тебе осталось: вместе с твоим любимым принцем и княжной, под собственным именем, в безопасности, в славе, с восстановленным храмом предков. Я ведь пока не оставил тебя своим попечением. Хочешь все это променять на поход на север и окончательную гибель? Ты ведь уже не и помнишь, как оружие и поводья в руках держать, бывший молодой командующий.

Мэй Чансу дернулся, сжал зубы. Слова были справедливы и били в цель, но вся их справедливость отступала перед правдой – перед необходимостью послужить Цзинъяню и Великой Лян, оставляемой в его руки, тем малым, что он может.

– Твоя забота обо мне драгоценна, Линь Чэнь. Но ты не вечно будешь подле меня и не вечно будешь чинить то, что разбито вдребезги задолго до того, как ты обратил на меня взор. Если ты и вправду заботишься, поступи по моему желанию, а не по твоему суждению о том, как мне будет лучше. А мое желание неизменно.

– С чего я стану исполнять твои желания? – Линь Чэнь прищурился. – Я что, обликом похож на небесную фею-сяньнюй? Ну там, тонкий стан, ресницы – перья феникса и лицо, подобное своей округлостью дынному семечку? Или ты еще какие округлости у меня заметил? Так не стесняйся, говори – давно я тебя не бил в лоб веером!

– Линь Чэнь, ты уж либо откажи, либо согласись, но не глумись, прошу. У тебя воистину невыносимый нрав! Это так же верно, как то, что я не видел от тебя ничего, кроме добра.

– Так почему же ты, сын речной черепахи, желаешь мне зла за мою доброту7 – прогремел Линь Чэнь, опрокинул в себя залпом чашечку вина и продолжил тихо, ласково: – Или, думаешь, у меня сердце из камня с гор Пэнлая сделано, чтобы я своей рукой убил того, кого называю другом?

– Кого, как не друга, я посмею просить о подобной услуге? – ответил Мэй Чансу так же негромко, опуская голову в поклоне. – Кто еще сделает это из истинного человеколюбия?

Над его макушкой царило долгое молчание, пока Линь Чэнь наконец не произнес, сухо и раздраженно:

– Ладно, хватит тут церемонии разводить. Пилюлю бинсюй я тебе дам, когда луна станет полной. А дальше как хочешь, можешь и гроб себе не готовить. Сгинешь в снегах, на горе всем, кто о тебе тревожится!

Божественный лекарь, не прощаясь, встал и вышел.

*

Когда Мэй Чансу увидел ветротекучего и прекрасного Линь Чэня в доспехе и шлеме, а вдобавок узнал, что тот честно записался в ряды армии в ополченском приказе, его изумлению не было предела.

– Я что, болван: тратить силы на то, чтобы отводить глаза всему армейскому ведомству? Бумага с квадратной печатью прекрасно сбережет мои усилия. – Линь Чэнь ответил на второй вопрос, словно бы и не услышав первого «зачем?». – И нет, одного я тебя не отпущу. Я пообещал тебе страшную и неотвратимую гибель через три луны, и меня совсем не устроит, если шальная стрела какого-нибудь тупого юйского солдата нарушит это обещание.

– Мой долг тебе, Линь Чэнь, неизбывен в трех жизнях, – ответил Мэй Чансу как по писаному, а сомнения свои придержал при себе.

– И, конечно, чтобы сделать этот долг еще больше, ты вновь отяготил свою карму враньем? – Тот покачал головой. – Так и не сказал своему принцу, что уходишь, чтобы не вернуться? Что тебе три месяца на этом свете жить осталось? Казалось бы, столько ума в голове у человека… А ведешь себя как базарный воришка, который успел еще и яблоко стащить, пока его в управу вели на допрос. Все равно попадет под палки, так чего мелочиться!

– Не ты ли перечислял число моих прегрешений, достаточное, чтобы потопить боевой корабль? Одним больше или меньше, спастись не получится… а сказать Цзинъяню, что он снова должен меня потерять, я не смог. Одно дело – списать погибель на превратности войны…

– Трус, – припечатал его Линь Чэнь коротко. – Ладно, решай сам. У тебя несколько дней до выступления в поход осталось, так употреби их хотя бы на то, чтобы проститься по-человечески, не то непременно переродишься в следующей жизни ядовитым скорпионом. Я, уж извини, пойду. Дел много, времени мало, я еще не всем красавицам стихи на прощание прочитал.

*

У Мэй Чансу не было знакомых красавиц, рукав которых он бы хотел омочить слезами перед разлукой. Хмурая Нихуан, встретившая его в дверях дома, только уважительно поклонилась, но не произнесла ни слова. Понятно было, что она услышала последние слова их разговора, и не менее того понятно, что она не передаст их никому. Му Нихуан всегда была тверда кремень, храня чужие тайны, ее душа была закалена в сражениях, и – воистину слава всем богам! – ее нынешние чувства к Мэй Чансу ограничивались состраданием и преданностью. Хотя бы ей он, недостойный, не рисковал разбить сердце.

«Цзинъянь – боевой генерал. Он точно так же, как Нихуан, знает, что такое потери на полях сражений, и не хуже нее умеет ожесточать свою душу, – твердил он сам себе и зеленому глазурованному чайнику, единственно составлявшему его компанию на этот вечер. – Когда в свой срок вместе с известием о победе он узнает и о моей гибели, ему будет под силу это снести. Если же я встревожу его дурными предчувствиями прямо сейчас, с него станется запретить мне отъезд из самых благих побуждений – скажет, к примеру, что смерть командующего составит самое неблагоприятное предзнаменование для войска. Не говорить же ему про волшебную пилюлю и духа с небес…»

Однако дух с небес был все же прав. Попрощаться, особенно – если прощаешься до встречи в следующей жизни, следовало по– человечески.

Сяо Цзинъянь в Восточном дворце был не то, что в поместье Цзин, которое они в юности вместе облазили до самых дальних уголков. Напряженный, неприступный, словно в этих почетных стенах, впитавших дух своих былых владельцев, он так и не снимает свою самую последнюю, невидимую броню. Лишь за закрытыми дверями он менялся. Вспыхивал радостью, раскрывал объятия...

Сяо Шу с Цзинъянем в юности были две половинки одной души, и не было такого, что бы они не делили меж собой: опасности, проказы, благородные мечты о будущем, ленивый отдых и весенние утехи. Мериться жаром и мужской силой им было так же восхитительно, как сходиться в бою на тренировочной площадке, но юнцы бывают способны еще и не на такие безумства. Однако Мэй Чансу не верил, что, несмотря на всю былую любовь и случившуюся радость обретения, возмужавший Цзинъянь испытает желание и к его нынешнему бессильному облику.

Что ж, и проницательные стратеги способны ошибаться в малом.

Когда они впервые смешали дыхание, это было как глоток байцзю в лютый мороз. Так же Мэй Чансу плеснуло жаром в щеки и у него ослабели колени. Так же захотелось позабыть осторожность и делать глупости. Да, он этого не заслужил, да, этого делать не стоило, и трижды да, жестоко было обнадеживать Цзинъяня, достоверно зная, что твоя жизнь – свеча, которую просто еще не удосужились задуть, но… Он позволил себе все, а Буйволу – еще немного сверх того. И с тех пор прошло полторы луны, и Линь Чэнь не уставал осыпать его необидными насмешками всякий раз, когда они с Цзинъянем улучали минуту, чтобы предаться недозволенному.

– Я пришел попрощаться, – сказал он, почти не покривив душой, когда появился вечером в покоях наследного принца.

Цзинъянь поднял голову от бумаг, которым нынче уделял куда больше времени, чем оружию.

– Попрощаться? Но ведь вам выступать лишь через два дня… а-а-а, так попрощаться?

Омочить слезами рукав в таких обстоятельствах точно не получилось бы. Зато можно было поднять голову и ухмыльнуться, дерзко и беспутно, как когда-то отлично умел Линь Шу:

– Если это будет правильное прощание, а я на это очень надеюсь, я покину твою спальню только наутро, ты потом чуть не вывихнешь челюсть, зевая, а я никак не рискну сразу сесть в седло.

Цзинъянь решительно обнял его, смыкая ладони ниже лопаток.

– Ты уверен, что тебя хватит до самого утра? Не переоценил свои силы?

Мэй Чансу, не тратя времени на ответ, впился в его губы поцелуем. Цзинъянь подхватил его ладонями под ягодицы, Чансу закинул ногу ему на бедро, и на ложе они повалились вместе, еще одежд не распахнув. Они шарили друг по другу руками сквозь шелк платьев, путались в поясах, Цзинъянь уже коленом раздвинул ему ноги, притираясь к янскому стеблю, а Мэй Чансу притянул его голову к себе и выдохнул:

– Если меня не хватит, чтобы он заката до рассвета скакать на тебе верхом, как я рассчитываю выдержать столько дней на марше? – и бесцеремонно прихватил его зубами за шею, подтверждая серьезность своих слов.

Глаза Цзинъяня потемнели от желания. Изящный советник Мэй Чансу никогда не высказывал своих намерений так грубо и прямо, да и на ложе бывал не огонь, скорее походя своими повадками на застенчивую деву. Но волшебная белая пилюля уже запустила круг превращений в его теле, и сегодня ночью он собирался взять от этого тела все. Так что вскорости на Чансу совершенно бесстыдно не осталось не единой нитки, и он оплел своего друга руками и ногами, радуясь своему изрядному росту и длинным конечностям, и без стеснения подставился.

Уж если он собирался покинуть Цзинъяня и оставить по себе только память, пусть это будет память не об осторожном и хитром советнике, но о муже пылком и лихом, ведомом любовью и одолевшем недуг. Или хотя бы искренне уверенном, что одолел. Сумеет ли Линь Чэнь придать его неотвратимой гибели видимость смерти от ран, а не от болезни, он пока не знал, но знал точно, что на коленях станет умолять небесного посланца о такой милости.

Потом. Всё потом. Сейчас он умом и телом отдавался иному сражению. Принимал разящие удары и вырывал ответные стоны; трепетал, как флажок на конце копья; поддавал задницей, как норовистая лошадь, и пришпоривал Цзинъяня пяткой по пояснице, точно нетерпеливый всадник; выгибался, чтобы тому было удобнее таранить его ворота, и безжалостно царапал ему спину. Цзинъянь тоже был неумолим. Когда Чансу все же охнул, оттого что старший брат сложил его мало не пополам и своим копьем достал чуть не до солнечного сплетения, тот замер, стискивая его в объятиях, поцеловал в мокрый от пота висок и сказал только:

– Если бы ты не молчал два года, точно отшельник, давший обет не размыкать уст, мы бы теперь не жадничали до каждой крохи объятий. Так что терпи!

И продолжил свое восхитительное занятие.

Именно так наслаждаются разделенным ложем здоровые люди, которым достает сил. Любящие люди, изобретательные и равные в желаниях. Честные люди, которым нечего прятать друг от друга. Жаль, что времени им оставалось только до утра.

*

У Линь Чэня хватило внезапного милосердия не обсуждать то, что Мэй Чансу вернулся в свою усадьбу утром, да еще с видом подвыпившего гуляки. Небожитель вообще относился к его с Цзинъянем близости, можно сказать, с одобрением. Отчего? Неужели они двое на самом деле были предназначены друг другу на небесах, да вот ветер судьбы раскидал их в разные стороны?

Когда Линь Чэнь в первый раз недвусмысленными словами обнажил свое знание об их с седьмым принцем уединенных забавах, Мэй Чансу был смущен. Более того, насторожен. И в изысканных выражениях попросил Линь Чэня отвести от друга карающую длань Небес, если того посчитают причастным к его прегрешениям. Небесный посланец выразительно постучал его веером по лбу и громко усомнился, осталась ли у хваленого гения стратегии хоть капля ума, или он ныне думает вовсе не той головой, которая на плечах.

– При чем тут к твоим грехам еще и твой принц? – вопросил он раздраженно. – Небесам безразлично, с кем молодец играет в тучку и дождик, если он – почтительный сын и не отказывается продолжить род. Молчи уж! Вот Сяо Цзинъянь жену взял и небрежением ее не оставляет. А ты, негодник, даже обет жениться нарушил, ко всему прочему. Есть ли такое установление, которое ты не преступил, такой порядок, против которого ты не пошел?

– Я знаю, мой добрый друг, что окончательно потерял всякое представление о дурном и должном. – Мэй Чансу вздохнул и признался без лицемерия: – Явно, когда меня собирали из осколков после Мэйлин, то сложили с изъяном. Я как орудие, что пригодно только к одному делу.

– Я так низко пал, что пью чай с говорящей мотыгой? – парировал Линь Чэнь надменно и перевел разговор на иное.

Теперь, когда цель оправдать армию Чиянь была достигнута, Мэй Чансу с ясностью понимал, что исчерпал свое время на земле, и даже удивлялся, отчего небесный посланец медлит с полагающейся для него карой. Спроси его самого судья, он бы не думая ответил: «Ничтожный виновен и молит о наказании». Вина его была ясна, как летнее небо, и полностью доказана, должного же раскаяния в нарушении порядка вещей он не выказал. Как лгал друзьям и союзникам, так и продолжал лгать; как использовал окружающих, точно камни на доске, так и не отказался от этой привычки. Линь Чэнь был единственным, с кем он сейчас был совершенно искренен, и единственным же, кто не выказывал по отношению к нему ни капли жалости. В трех месяцах от смерти Мэй Чансу находил это странно освежающим.

В походе Линь Чэнь на правах самозаявленного друга и лекаря сразу объявил, что будет делить с генералом Мэй палатку. Перечить посланцу Небес и своему благодетелю Мэй Чансу не рискнул, но зажмурился в коротком ужасе, представив, что за слухи пойдут о них двоих по всей армии. Однако, похоже, чар на убеждение потребовалось совсем немного, и солдаты послушно видели в мастере Лине так необходимого командующему искусного целителя, а вовсе не его «старшего брата».

Хотя не поспоришь – целителем он и правда был божественным. Беспутный гуляка и болтун, каким Линь Чэнь был в Цзиньлине, исчез; с утра и допоздна он пропадал в лекарском обозе. Лекарь Линь возвращался на привале перед самым гашением огней, заставлял Мэй Чансу выпить чай с необычным привкусом и молча заворачивался в одеяло, не утруждая себя объяснениями.

После этого чая – а может, от непривычной, хоть и посильной нынче, усталости тела – Мэй Чансу часто снились странные сны. Вся Поднебесная в этих снах простиралась под ним, как шелковый плат, стены домов делались прозрачными, а пламя в чаше – непреодолимой стражей, и невиданные цветы в человеческом обличье цвели в толпе обычных людей.

Вскоре – когда начались бои – ему стало вовсе не до снов и не до чая. По ночам перед глазами командующего Мэй всплывали лишь расчерченные карты. Поверх них, затмевая небо, развевались штандарты – желтое знамя Центрального Дворца посредине, белое и синее по обе руки, черная Черепаха в тылу, красный Коршун – впереди. Если он и разглядывал что-то с высоты птичьего полета, так только знакомое ему до мелочей ущелье Мэйлин – перевал, две узких долины, северная и южная, сверкающие снегом утесы, чахлый лес, который армии всех держав топтали и жгли не однажды. Его ум даже во сне раз за разом перемалывал доводы за и против того или иного построения, изобретал хитроумные ловушки для врага и сам же разбивал их в пыль, чтобы на их месте воздвигнуть новые. В конце концов, у него было всего три месяца, чтобы закончить эту войну сокрушительной победой, и никак иначе.

Что бы там ни говорил Линь Чэнь, Мэй Чансу не был неблагодарным и понимал, какой невиданный подарок тот ему сделал. Он мог быть полностью уверен, что до назначенного ему срока ни копье, ни стрела, ни лихорадка, ни кровавый кашель не оборвут его жизнь. Линь Чэнь не совершал зримых чудес, однако не гнушался надевать панцирь и выходить вместе с ним в сражение, а уж там дрался так, что глаз не мог уследить за мельканием его меча. Значит, чудо было самое настоящее, но только в том оно состояло, чтобы никто не усомнился в праве хозяина Архива Ланъя, знаменитого своей беспристрастностью, сражаться на стороне Великой Лян.

За свою не слишком долгую и полную потрясениями жизнь Мэй Чансу приучился не полагаться на других cверх меры. Люди по природе своей неразумны, подвержены привязанностям, склонны себя переоценивать и ошибаться в рассуждениях. Слабы, одним словом, и уже эту слабость можно использовать в собственных целях. Но Линь Чэнь, имея человеческий облик, при том не был человеком, и пусть он казался хитрым, скрытным, насмешливым, но в то же время и прочным, как скальное основание великого острова бессмертных. Его обещание казалось незыблемым.

До срока, названного небесным лекарем, оставалось целых девять дней (девять последних, драгоценных жемчужин на нити!), когда прилетевшая из гущи боя стрела клюнула командующего Мэй в горло.

Изумление, им испытанное, оказалось даже сильнее судороги сраженного тела. Но он был воином и осознавал, что жизни ему остается на полвдоха, – и сквозь накрывающую его черную мглу успел только расслышать негодующий и совершенно невозможный в своей непристойности рев: «Я тебе сейчас помру, цилинь недоделанный, трижды три раза через жопу с фонариками!..»

А потом тьма упала окончательно.


* 3. Перерождение *

Мэй Чансу очнулся – нет, правильней сказать было «осознал себя», ведь он отчетливо помнил миг своей смерти. Он услышал свист ветра, не нарушаемого иными звуками, ощутил холодную и каменистую землю под собой. Неужто то, что окружает его сейчас, и есть неласковый иной мир, где он должен предстать перед судом у Желтого источника? Он попытался воспарить и двинуться в положенную сторону – но что-то держало его на месте. Как будто его дух был связан заклятием.

Мэй Чансу в испуге дернулся, породив непонятный шелест и шевеление вокруг. – но стронуться с места не смог. Открыл глаза – ни одна из ученых книг не говорила, чтобы души могли распахивать глаза или зажмуриваться! – и обнаружил, что иной мир ничем не отличим от настоящего, и наверху, видные в прорехи ветвей, несутся знакомые серые облака, обещая близкий снегопад.

Что же получается, он остался призраком по эту сторону границы миров за все свои прегрешения? И вдобавок привязан к мертвому телу – поскольку даже воспарить над смерзшейся грязью и колючими ветками у него не получалось. Уж не станет он злобным одеревенелым трупом-цзянши? А ведь Линь Чэнь предупреждал его! Но почему тело командующего армией брошено в каких-то кустах, неважно, был ли он тяжко ранен или сражен на месте? Они проиграли битву?! Оборони от этого боги всех девяти Небес!

К счастью для своего рассудка, пока он бесполезно дергался среди колючек и веток, он расслышал голос. Звучный и безошибочно узнаваемый голос Линь Чэня – воистину, помяни тигра, и тот появится! Бессмертный посланец ругался так, как не в каждом припортовом кабаке услышишь, зато безошибочно можно было понять, что тот движется сюда, к нему.

– Ого! – воздвигшийся над ним Линь Чэнь с изумлением прищёлкнул языком. – Ну не гений ли я? Я и не думал, что такое возможно, а вот гляди!

Он склонился в кусты, где лежало тело, так неудачно привязавшее к себе дух погибшего, и, распутав ветви, поднял его на руки.

– А хорошенький получился! Воистину я молодец!

Мэй Чансу не успел толком возмутиться услышанному и тем более попробовать, подвластно ли ему не только зрение, но и голос, как его поставили на ноги.

На все четыре ноги.

*

– Ты превратил меня в животное, Линь Чэнь?!

– В цилиня! В небесное создание, а не в животное. И это было вовсе не специально, а исключительно в порыве вдохновения. Когда я… когда ты вознамерился умереть, несмотря на все мои запреты, я, разумеется, разозлился, схватил твой отлетающий дух за то, что у него там от естества оставалось, намотал этот хвост на кулак и воскликнул!..

Что воскликнул Линь Чэнь, можно было и не напоминать. «Цилинь недоделанный»! Теперь-то Мэй Чансу выяснил, что разговаривать цилини умеют превосходно, даже едва появившиеся на свет. (И слава милосердию владычицы Сиванму, не иначе как приложившей к этому свою длань; он просто не перенес бы еще одного превращения в дикого и безъязыкого зверя). Также ему немедля стало ясно, что воплощенные цилини превосходно сохраняют не только способности к риторике и ум, которыми славился ученый муж господин Мэй, но и точную память обо всех заковыристых ругательствах, которым молодой командующий Линь Шу научился в армии с юных лет.

– Нет, в животное! С хвостом, шерстью и копытами! – выдохнул Мэй Чансу, когда его запасы брани иссякли. Все предания сходились на том, что цилинь – благодетельное создание, но сейчас он ощущал в себе неукротимую жажду кого-нибудь разорвать на клочки, и останавливало его лишь то, что Линь Чэнь был для него неуязвим. – Да лучше бы ты дал мне умереть пусть мучительной, но почетной смертью, ты, гуев естествоиспытатель! У тебя язык втрое длиннее, чем твои волосы!

– Неужто ты бы хотел за свои увертки и ложь сам превратиться в змею с раздвоенным языком? – огрызнулся небесный посланец, тоже далекий от должной кротости. – Или прожить новую жизнь тупым крестьянином, возделывающим просо? Так получилось, значит, так и было суждено! Не спорь со мной, я лучше знаю. Ты как, идти можешь?

Цилинь из Мэй Чансу вышел хиленький и умилительный. Прямо скажем, юный цилинчик. Увидит его какая-нибудь глупая девица – не удержится, чтобы не повязать шелковую ленту на шею. Ни один ученый трактат не рассказывал, чтобы волшебные посланцы Небес приходили в этот мир голенастыми созданиями, больше похожими на недавно родившихся жеребят. А уж взрослому мужу, давно миновавшему пору юности, находиться в таком облике было вовсе несообразно. Но идти он мог, слава богам. Даже бежать, что давало ему шанс припустить со всей возможной прытью и уединиться на изрядном расстоянии от шутника Линь Чэня, чтобы предаться сокрушению.

– Ты куда? – заорал Линь Чэнь ему вслед.

– От тебя подальше! Туда, где ты не вырастишь у меня на лбу сливовое дерево и не наградишь девятью хвостами вместо одного – просто в порыве вдохновения! – ответил Мэй Чансу с достоинством и перешел на легкую рысь. Смерзшийся снежок поскрипывал под его копытами.

Под копытами! Буквально только что он был человеком, обладавшим ясным представлением о собственной судьбе, долге и совершенных ошибках. А что теперь? У кого ему спрашивать совета и откуда узнавать о своем будущем? Цилинь – повелитель всех копытных зверей, ступающих по земле, и истинно совершенномудрый среди них, но почему-то вместе с новым обликом небесное знание на Мэй Чансу не снизошло. Хвост – есть, оленьи ноги – извольте, бока на самом деле покрыты яркими чешуйчатыми пластинами с торчащими из–под них прядями шерсти, насчет рога и драконьей морды он не убедится, пока не отыщет незамерзшую тихую воду… а вот цилиньей мудрости ему явно недодали.

Цилини – не хули-цзин, про них не пишут весенних историй, которые так любят юнцы, и знания Мэй Чансу были случайны и обрывочны. Что-то он прежде читал про повадки небесных зверей, вот только в голову сейчас лезли одни глупости. Что там умеет цилинь – повелевать погодой? Знаменовать своим появлением мир и гармонию? Распознавать ложь? Покровительствовать каллиграфам и делиться с ними шерстью из своего хвоста?! Ах да, приносить в семьи новорожденных мальчиков, отмеченных высокой судьбой и процветанием. И цилиний век, к слову, составляет добрые пару тысяч лет. Мэй Чансу представил, как неопределенно долго разгуливает по Поднебесной, разнося счастливым парам детишек, и заскрипел зубами.

Он достиг гребня холма и замер.

Поле боя простиралось перед ним, опустевшее и почти безлюдное. Тела уже убрали, чтобы похоронить, но и без лежащих на земле останков было очевидно, что хаос битвы безвозвратно искорежил все вокруг. Тут и там виднелись переломанные копья и стрелы, разбитые повозки, трупы лошадей, осколки разорвавшихся горшков с порохом и спаленные огнем кусты. Взрытый тысячами ног, перемешанный с гарью и политый кровью снег, смерзшийся и грязный, являл собой поистине адское зрелище, и, если бы Мэй Чансу не знал южное ущелье Мэйлин как свои пять пальцев, он бы решил, что небесному лекарю не удалось его воплотить в живое тело и он нынче оказался не снова в Поднебесной, а на нерадостном пути в Диюй.

Линь Шу – командующий войском – находило это грозное и горестное зрелище привычным. Мэй Чансу в теле цилиня, человеколюбиво сострадающего всему живому, почувствовал, как горе сдавило его сердце при виде стольких смертей, а из горла вырывается крик, звучностью и чистотой подобный звуку колокола. Погребальным звоном разнесся он над полем, и несколько солдат, что–то искавших среди обломков пронёсшейся битвы, подняли головы. Издалека Мэй Чансу не мог расслышать их возгласов, но раскрытые в изумление рты и тыкающие в его сторону пальцы сомнений не оставляли. «Поймаем линя – стране тысячу лет благоденствия!» Когда солдат припустил к нему, бедолага цилинь прянул с места, как обычный пугливый олень, и понесся со всех ног.

Если с вершины холма было прекрасно видно все поле битвы, то на его дальнем склоне Мэй Чансу влетел, как в трясину, в невесть откуда взявшийся холодный и плотный туман. Казалось, стоило порадоваться – сюда преследователи за ним не сунутся, как не велико их искушение поймать чудесного зверя, – однако он бессмысленно перепугался, точно малое дитя в темноте. Как будто в тумане таилось страшное, способное даже цилиня поймать и сожрать («мя-я-ягонький козленочек!»). И едва он углядел мало-мальский просвет в этой серости, вроде как отблеск теплого огня, то побежал к нему чуть ли не резвей, чем совсем недавно удирал от Линь Чэня.

Пряди тумана расступились, среди серого и вправду проглянуло голубое, цвета знакомого халата. Его небесный лекарь там! Помяни – он и явится? Как удобно.

Линь Чэнь и вправду был там, только он – неслыханно! – стоял на коленях, покаянно склонив голову. А перед ним парил над землей и источал сияние владетельный господин с рубиновым шариком на шапке и в синем халате с золотой вышивкой. Вышивка менялась на глазах и сейчас представляла собою знаменитое изречение Учителя: «Не беспокойся о том, что у тебя нет высокого чина. Беспокойся о том, достоин ли ты иметь высокий чин». Полы халата в неподвижном воздухе красиво развевались. Господин гневался.

– …что дозволено фениксу, то непозволительно гусю! Допустимо ли для ничтожного чиновника всего лишь шестого ранга воскрешать и воплощать, я вас спрашиваю? Разве получали вы, не имеющий должного почтения, от вышестоящих мандат на чудо?

– И тысячью казней я не искуплю свою провинность, – отвечал Линь Чэнь голосом, в котором кротости было не больше, чем мяса в трапезе буддистского монаха. – Ничтожный невоздержан на язык и глуп, но если Небеса решили вознаградить мои усилия, разве я могу с ними спорить?

Господина в синем халате, по всему – небесного инспектора чинов, это объяснение не утихомирило, а сам Мэй Чансу внезапно вспомнил свои детские годы, когда ветка мандарина так искусительно свисала над самым чужим забором, и кто же в этом был виноват? Отца подобное оправдание обычно тоже не смягчало, и доставалось сяо Шу за шалости по полной.

– Дурно составленный доклад вводит начальствующих в заблуждение, и в этом вина исполнителя! – громыхнул инспектор. – Кто же мог подумать, что у вас хватит и дерзости замахнуться на невиданное, и силы его совершить? Цилини не проходят по вашему ведомству, господин Сымин-четвертый, и я должен признать этот проступок не иначе как расхищением небесной казны и нарушением человеколюбия!

– Человеколюбия? – удивленно переспросил Линь Чэнь. Или Сымин, четвертый по счету. Судья, Ведающий Жизнями, он же лекарь, он же управитель двух звезд на небе? Неплохое прозвание.

– Судьба этого человека была предопределена, – заявил господин, перед которым небесный следователь покаянно стоял на коленях. – Воистину скверное дело вы задумали! Не насмешка ли над установлениями Небес: дать награду провинившемуся, серьезный проступок которого вас и отправили расследовать? Не попрание ли гуманности: заставить этого бедолагу, которого жизнь и так не щадила, воспринимать бесконечным наказанием великую небесную милость? Из него ведь цилинь, как из вас самого – кроткая дева, непутевый!

Хоть тот и не обратил карающий взор к Мэй Чансу, а все же он осторожно переступил с ноги на ногу, готовый сорваться с места и бежать. Цилинь из него, может, и никудышный, но кто знает, какое воплощение небесный господин сочтет для него подходящим? Лучше иметь четыре ноги с копытами, чем вовсе ни одной и ползать под камнями.

– Стой здесь, – тут же распорядился инспектор коротко, даже не взглянув на него. Если провинившийся чиновник удостоился из его уст хотя бы уважительного «вы», то смертный не заслуживал ни почтительного обращения, ни лишнего взгляда. – Слыхал, ты при жизни славился как мудрец, значит, не настолько скудоумен, чтобы бегать, сбивая ноги, от собственной судьбы?

– Ничтожный подчиняется, – церемонно ответил Мэй Чансу.

Небесный сановник поморщился. Облачное небо над его головой пошло рябью. Письмена на халате вспыхнули бордовым, рубиновый шарик пронзительно засиял.

– Мое суждение по этому делу таково. Смертный, родившийся в семье Линь тридцать четыре года назад, ныне называющий себя Мэй Чансу, нарушал законы, не ведал правил и не знал запретов. Однако он положил свою жизнь на исполнение родительской воли и самоотверженно принял свою гибель, а теперь о нем плачут без притворства сто тысяч человек и уже воздвигли ему алтарь. Посему Небеса предписывают ему научиться смирению и благодетельности, чтобы в свой срок он смог сделаться гением-покровителем с присвоением ему низшего ранга божества.

Он потянул паузу, однако Мэй Чансу продолжал глядеть на него в том же почтительном молчании. Указа по всей форме оглашено не было, и при всем своем недоумении он ни за что бы не стал перебивать речь сановника. Инспектор покачал головой, перевел взор на коленопреклоненного Линь Чэня и продолжил:

– В то же время облеченный долгом бессмертный-сянь, чиновник шестого небесного разряда Сымин, преступил порученное ему, отказался от должной бесстрастности и замахнулся на деяние свыше положенных ему пределов. За такой проступок следует соразмерное наказание. Он должен разделить судьбу того смертного, сострадание к которому и привело его к этому исходу.

Линь Чэнь все так же стоял на коленях, неподвижный, точно статуя.

– Выношу решение непререкаемой волей Небес! Мэй Чансу должен пробыть в обличье цилиня два раза по дюжине лет, добросовестно нести в Поднебесную умиротворенность и процветание, покровительствовать правде, чадородию и гуманному правлению. Небожитель Сымин-четвертый в облике смертного по имени Линь Чэнь будет его спутником все это время, разделяя его тяготы, как и положено странствующему мудрецу. Да будет так!

В его руке появился свиток наилучшего шелка, накрученный на ручку из драгоценного белого дерева. Наконец-то пришло время Мэй Чансу неловко опуститься на колени (изящно получается, если ты человек, но тот еще трюк в исполнении неопытного цилиня!) и выговорить:

– Недостойный принимает указ.

Линь Чэнь сложил руки кольцом и повторил за ним:

– Преступник принимает указ – и молит о последней просьбе.

И распростерся на голой земле, разметав рукава и уткнувшись лицом в смерзшуюся грязь.

– Если бы я не знал вас прежде, я бы поразился вашей дерзости, чиновник Сымин, – нарочито нахмурив брови, произнес инспектор. – Что ж, говорите, если сами намерены усугубить свою участь.

– Я прошу о снисхождении не к себе, господин! Люди хрупки и привержены страданиям. Мэй Чансу скитался в звероподобном виде в пору своих несчастий, и невозможность вернуться к человеческому облику столько лет подряд станет для него незаслуженной мукой. Лишь моя вина в том, что он сменил обличие; накажите меня втрое строже, но милосердно позвольте ему хотя бы изредка оборачиваться человеком. Молю вас!

– Вы оба друг друга стоите, – покачал головой господин, наделенный правом казнить и миловать. – Будь по-вашему. Раз в семь дней, на то время, пока на небе стоит луна, Мэй Чансу станет выглядеть как человек. А вы, сладкоречивый господин Сымин, раз уж изъявили желание заплатить за это, то учтите: на те часы, пока опекаемый вами цилинь будет ходить на двух ногах, вы лишитесь своего самого сильного оружия. Останетесь немы! Всё, а теперь замолкните сами, ради вашего же блага.

Линь Чэнь послушно не произнес ни звука и так и оставался простертым в нижайшем поклоне, пока небесный чиновник не закрутился огненным вихрем и не прянул в небо, растаяв в тумане. Лишь тогда он шумно выдохнул и сел на пятки.

– Миновало, слава покровительству владычицы Сиванму! Я уж опасался, что ты начнешь, по своему человеческому обыкновению, умничать и трепать языком. Тогда бы мы не отделались так легко.

– Скажешь тоже, легко, – проворчал Мэй Чансу. Паника, в которой он сам себе не признавался до этого мгновения, потихоньку отступала. На ее место приходило понимание неотвратимости приговора. – Два с лишним десятка лет отбывать наказание в чужом теле! Да я состариться успею.

– Ты–то что беспокоишься? – непритворно удивился его собрат по несчастью. – Цилинь – бессмертное создание. Ты не козел, обзавестись длинной белой бородой тебе не грозит. Будешь все так же хорош, как сейчас.

Он подошел и погладил цилиня по шерстисто-чешуйчатому боку. Прикосновение было возмутительно бесцеремонно – и приятно. Однако это никак не искупало вины Линь Чэня в случившемся!

– Прости, – тем временем заявил этот неугомонный как ни в чем не бывало. – Так уж случилось. Клянусь всеми своими перерождениями, я совершил это деяние нечаянно, я сам не знал, что такое могу, и тем более не лгал тебе о своих намерениях прежде. Но раз ты теперь волшебный цилинь, а я – странствующий мудрец, давай извлечем лучшее из этого положения. Если ты печалишься о том, что не знаешь, как тебе исполнять назначенное…

– Я не печалюсь. Я в ярости!

Линь Чэнь, наглец такой, рассмеялся.

– Значит, ты здоров, раз тебе хватает сил на ярость! Неужто плохо иметь тело, не подверженное недугам, старению и смерти? Хорошо ли тебе дышится полной грудью и без кашля, господин Мэй? Вперед, по дорогам Поднебесной! До ближайшего селения я успею тебя научить самым простым цилиньим обязанностям.


* 4. Гений–цилинь *

Когда восходящее солнце позолотило стены столицы, а от домишек, стоявших в виду Восточных ворот, пролегли длинные прозрачные тени, тяжелые створки с коваными заклепками распахнулись, и стража принялась привычно досматривать въезжающий в город люд. Открытия ворот ждали и несколько повозок купца, и простой народ с посохами и в дорожной одежде, и крестьяне со свежими овощами в ручной тачке, и нарядный юнец на хорошей лошади и со слугой. Среди этой толпы не привлекал особого внимания еще один господин, не столь юный, но тоже одетый в шелковый наряд и ведущий хорошего коня в поводу.

С этим конем упомянутый муж и разговаривал вполголоса – ничего удивительного, если только не вслушиваться в его слова:

– Никто тебя здесь не заподозрит, не начинай. Сам же знаешь, «цилинь ускользает от описания, и потому можно быть в локте от него, но не узнать».

– Довольно цитировать мудрецов, – отвечал ему тихий мелодичный голос словно бы ниоткуда. Не предполагать же, что это конь отвечает своему хозяину? И тем более – что этот голос слышен лишь тому, кто достиг подлинного сосредоточения? – Ты мне уже всю печень книжной мудростью проел. И рассказом про сходство добродетельного Шуня и злодея Ван Мана – тоже. У меня, быть может, голова и с рогом, но с памятью в ней все в порядке.

– Тогда перестань дрожать, как заячий хвост, – усмехнулся господин, изящным жестом поправляя голубой шелковый рукав. – Раз памятью и разумом не обделен, не уронишь с себя личину. А если кому из стражников и померещится, что у моей лошади рог и усы, то он все спишет на последствия вчерашних возлияний.

– Не в первый раз, – буркнул неведомый голос. – Но ты не понимаешь, Линь Чэнь! Это же Цзиньлин…

– Ну Цзиньлин – и что такого? Чем он отличается от Сячжоу или Ляодуна? Пыли больше, ворота выше? За восемь лун ты по–всякому должен был привыкнуть, что наши обязанности приводят нас и в бедные хижины, и в богатые поместья…

За болтовней они незаметно продвинулись к самым воротам, и собеседник господина в голубом благоразумно смолк, а сам господин протянул стражникам свои бумаги. Те свидетельствовали, что в столицу явился странствующий даосский мудрец, искусный в заклинаниях и снискавший себе славу; красных квадратных печатей на его свитке было сразу несколько, что выглядело грозно и празднично, а въездная подать уже ждала своего часа в руке приезжего господина, потому никто к нему не придрался, носят ли добропорядочные отшельники шелка и меч у пояса.

Так что свой разговор даос и его цилинь продолжали уже на улицах.

– Все эти месяцы, – ворчал Мэй Чансу, а это был несомненно он, – ты водишь меня вслед за собой, точно осла на веревке. Нет, чтобы обсудить совместные планы, ты только и делаешь, что распоряжаешься: «Идем в этот город, потом идем в ту деревню; ночуем на постоялом дворе, в лесу, в губернаторском доме; в столицу Лян ни шагу, зато в столицу Чжоу – пожалуйста!» Может, мне пора уже самому выбирать себе пути? Ты был назначен мне спутником, а не погонщиком, несносный!

– Что же поделать, если даже в самых простых умениях мне пришлось тебя наставлять? – не промедлил с ответом Линь Чэнь. – Будь уж честен, в том, как должны себя вести цилини, ты изначально смыслил не больше, чем в выращивании репы! Сомневаюсь, что ты сам и нынче отыщешь, куда тебе идти. Может, ты умеешь читать знаки судьбы? Или хоть что-то понимаешь в родовспоможении? Мы с тобой составляем благодетельную пару: я помогаю отмеченному ребенку появиться на свет, а ты наделяешь его особой судьбой. А в промежутках между исполнением этого долга ты несешь в мир гармонию, а я забочусь о твоей безопасности, ночлеге и пропитании. Да что там говорить, разве ты научился бы накладывать на себя личину сам, без моей терпеливой помощи? Ради твоего же блага Небеса предназначили нам стать напарниками.

– Хвастун. Только не говори, что все твое поведение со мною бескорыстно и благодетельно. Или это не ты подманивал на меня девиц?

– Подумаешь, это и было-то это всего несколько раз!

– Три раза. И это за последние две луны, – поправил Мэй Чансу неуступчиво.

Линь Чэнь хлопнул себя ладонями по бедрам и с удовольствием рассмеялся.

– Не жадничай, Чансу! Разве от тебя убудет, если дева на тебя поглядит, такого прекрасного? А кое-кто попроще верит, что ребенок, зачатый под присмотром цилиня, будет отмечен удачей. Очень полезное поверье!

– Бесстыдник. Не собираюсь я приглядывать за твоими весенними забавами.

– Зануда. Приглядывать тебя никто и не просил, без копытных справлюсь.

Линь Чэнь мягко похлопал его по боку, то ли показывая, куда сворачивать, то ли просто смягчая резкость слов дружеским прикосновением. И само собой вспомнилось, что укладывать красавиц на ложе Линь Чэню приходилось реже, чем с этого ложа поднимать. Живыми, как и их младенцев. О женских тяготах деторождения сам Чансу – сперва солдат, после – книжник, а нынче – вообще цилинь, – не знал ничего, и, если бы не его друг-целитель, ему пришлось бы от раза к разу уносить души новорожденных обратно. Мэй Чансу не был неблагодарным и признавал, что в одиночку точно бы не справился с наложенным Небесами уроком, но все же он втайне мечтал, чтобы Линь Чэнь, негодник, не был так скрытен, склонен к скверным шуткам и остер на язык!

– И куда мы сейчас? – спросил он кротко.

– На постоялый двор. Его хозяин считает, что в неоплатном долгу передо мной за спасение жены, и хоть за лечение я никаких долгов востребовать не привык, но большая комната на первом этаже и отдельное стойло для моего коня мне там всегда обеспечены.

– Стойло! – негодующе фыркнул Мэй Чансу. Вышло вовсе даже по-лошадиному.

– И, если ты будешь хорошо себя вести, чашка лапши с проростками бамбука, имбирем и маринованным тофу будет ждать тебя на ужин, – только и усмехнулся Линь Чэнь на его обиду и пошел себе дальше.

*

Их совместный с Линь Чэнем быт за полгода сладился не хуже, чем у давних супругов. Цилинь мог бы, наверное, довольствоваться травой и овсом, но Линь Чэнь, памятуя о том, что тело меняется, однако привычки – остаются, не скупился брать для Мэй Чансу хорошие овощи у зеленщика и делиться с ним овощами, кашей и постной лапшой. Не такая уж роскошь, притом что деньги в кармане его друга водились даже без лекарской практики (Мэй Чансу подозревал, что старый хозяин Архива Ланъя взял на содержание внезапно объявившегося сына без ропота, быстро сообразив, что не часто выпадает возможность угодить Небесам такой скромной ценой). Совместное чтение трактатов и соревнования в стихосложении по вечерам давало пищу для ума Мэй Чансу в дополнение к пище для его тела. Известия из сопредельных стран они двое в своих странствиях узнавали едва ли не первыми и живо спорили о них всякую минуту досуга. Лихие люди им не грозили; один раз какие-то невезучие разбойнички попытались свести у доброго господина в шелках хорошую лошадку и долго потом, охая, валялись по окрестным кустам. Не говоря уж о недугах, которые бежали доброго лекаря, как демоны – обладателя персиковой метелки. Словом, гуляй по Поднебесной и радуйся!

И все же Мэй Чансу попервоначалу ощущал глухую тоску несчастного, заточенного в темницу или прикованного к одру болезни. Линь Чэнь утешал его, что со временем он привыкнет, но это утешение пугало его едва ли не больше самой тоски. Привыкнет и перестанет быть человеком даже в собственном разуме? Будет смотреть светло и ясно, пастись на лужайке в окружении благоговеющих оленей и восторженных дев, находить удовольствие в установлении гармонии мироздания, а не в чтении книг, не помнить вкуса человеческой еды за сладостью небесных персиков? Научится читать повеления Неба и станет одним этим счастлив?

Увы, Линь Чэнь его жалобой нимало впечатлен не был.

– Если это для тебя наказание – смирись. А если испытание тебе по силам – справляйся, – только и ответил он в тот раз и без лишних слов придвинул к нему лапшу – мол, ешь давай.

Поразительно, какую смесь заботы и бесчувствия являл собою этот несносный! Как в ту ночь, когда Мэй Чансу первый раз было дозволено обернуться человеком – Линь Чэнь заблаговременно сложил для него стопкой халаты, напутствовал, мол, не забудь вернуться со своих гулянок до рассвета – «не то будет, как в сказке: лошадь твоя обернется крысой, вино – помоями, а красавица – статуей», – а потом самым наглым образом завалился спать, даже не удосужившись проверить, что обращение прошло как должно. Чансу сам с замиранием сердца удостоверился, что его тело вернулось к нему без изъянов, по-прежнему худосочное, но не мучимое ни кашлем, ни слабостью, ни скачущим пульсом. На приключения и гулянки он, разумеется, не пустился. Просто вышел в общий зал харчевни и там мирно пил вино и играл в вэйци с проезжим чиновником, радуясь уже одной возможности быть человеком среди людей. Могли бы и вместе с Линь Чэнем пойти, несмотря на его немоту; неужто простецы не поверили бы, скажем, что даосу нужно время от времени смирять свой дух обетом молчания? Так нет же, бросил его, а еще другом зовется!

Так происходило от раза к разу, а однажды, вернувшись со своей ночной прогулки раньше обычного, Мэй Чансу и вовсе обнаружил дверь затворенной, знакомое украшение с веера – предупредительно вывешенным на створке снаружи, а изнутри доносились звуки наслаждения, и ахающий женский голосок никто не перепутал бы с глубоким, как низкая струна циня, голосом Линь Чэня. Выходит, тот и без единого звука сумел уговорить красотку на весенние утехи.

Мэй Чансу сперва разозлился на распутного друга. А затем призвал разум перебороть чувства и спросил себя: в чем дело? Неужто Линь Чэнь чем-то его обидел, забрал себе всех причитающихся Чансу самому девиц в окрестностях или опорочил в его глазах своими похождениями добродетельный облик небесного бессмертного? Нет и нет. Дело, увы, было в недостойной зависти. Тань-сянь Сымин-четвертый, за человеколюбие низведенный из положения бессмертного, не видел причин себя жалеть и пренебрегать тем малым, что ему было доступно сейчас. А спасенный им смертный тем временем жаловался на новую жизнь, тем самым являя собою сразу два порока: неблагодарность и трусость. Это он-то, который прежде не боялся ни гибели, ни боли, ни полной перемены судьбы? Ну не скверно ли!

– Что это ты оставил у дверей? – первым делом спросил Линь Чэнь, заявившись поутру к нему в конюшню.

– Разноцветные рисовые шарики в коричном сиропе. Вместе со своими извинениями.

– Шарики я узнал. Не знал только, что ты успел натворить неладного за ночь, – нахмурился тот. – Иначе за что извиняться?

– За то, что долго был глуп, завистлив и нерешителен. Разве этого мало? – он легонько боднул приятеля в плечо.

Линь Чэнь поглядел на него с подозрением, словно определенно знал о некоем подвохе, просто не мог его разглядеть. Но ничего не сказал.

*

К своей первой лунной ночи в столице Мэй Чансу приготовился заранее, чтобы провести дозволенное время с приятностью. То есть заставил Линь Чэня, во-первых, подготовить ему запас наилучшей фаньмантанской бумаги для дорожных заметок, которые он упорно писал от раза к разу, и, во-вторых, выяснить, хороша ли при их постоялом дворе купальня. «Хороша, а девушки – сметливы и умелы», – конечно же, ввернул тот, словно девицы были единственным, что его интересовало в этом мире. Словно это Линь Чэнь провел много лет в добровольном отшельничестве, изголодавшись по женскому обществу, а теперь спешил наверстать все вдвойне. (Подсказка – все было наоборот, но пускаться в разврат у Мэй Чансу никакого желания не возникало ни сейчас, ни прежде, так что на скрытую насмешку он просто не ответил).

Теперь он сидел, блаженствуя, в бочке с водой, а умелая – не придерешься! – банщица разминала ему затылок и плечи. Он намеревался насладиться каждой горячей капелькой и каждым чужим прикосновением к своей гладкой, не покрытой чешуей и шерстью, коже. Угля на нагрев воды тратилось немеряно, но дело того стоило. И этим недешевым удовольствием под крышей купальни наслаждались, каждый в своей бочке, сразу несколько господ, коротая время за неспешной беседой друг с другом.

Мэй Чансу полузакрыл глаза и прислушался к их разговору. Слух у него даже в человеческом облике оставался цилиний – а чудо-зверь мог расслышать, как растет трава и как червяк прокладывает себе путь в толще черной земли.

Мэй Чансу слушал, слушал не предназначенный для него рассказ… потом его брови поползли выше, еще выше, и он навострил бы уши в буквальном смысле, вот только это полезное умение он потерял на эту ночь вместе с рогом и копытами. Услышанное сложилось в выводы, очевидные не только для гения–цилиня, и горячее омовение разом утратило для Мэй Чансу свою особую привлекательность, пресеченное жгучими укусами нетерпения.

Когда он буквально влетел в комнату Линь Чэня, еще не истек час свиньи. Его друг, с распущенными ко сну волосами и в хлопчатом домашнем халате, сидел и читал. Скованный заклятием немоты, он даже не мог хмыкать по ходу чтения, но гримас его выразительного лица хватало, чтобы понять, что рукопись ему попалась занимательная. А приподнятая бровь не могла быть истолкована иначе, чем вопрос: «Ну? Что приперся? Пожар?»

– Линь Чэнь, не поверишь, что я узнал. У императора скоро родится первенец. Ребенок! У Цзинъяня!

Тот развел руками. Из одного простого жеста можно было придумать целую речь примерно такого содержания: «Ничего необычного. Уж тебе-то, с твоим нынешним опытом, негоже удивляться, откуда у женатой пары берутся дети. И вообще – Сяо Цзинъянь, говоришь? А ты-то отчего так взволновался? Ваши с ним судьбы разошлись с мига твоей смерти».

Подобный спор у них уже случился после того, как пришло известие о кончине старого императора и восшествии наследного принца на трон. Мэй Чансу тогда буквально трясло, несмотря на все цилинье благолепие. «Это же его гуманному правлению я должен способствовать, да? – допытывался он у Линь Чэня. – Значит, нам нужно немедля ехать в столицу!» Тот охотно и не задумываясь подтвердил, что да, именно его правление, блистающего государя Ань-ди – кого же еще? После чего уволок Мэй Чансу в сычуаньскую глушь и полторы луны водил его по каким-то безвестным усадьбам, деревням и постоялым дворам. «Тебе надо оставаться приверженным смирению и безмятежности, прописанным в твоем приговоре, – удосужился он обронить после. – Кому небеса дали новое предназначение, тому не след цепляться за старую жизнь, не то кто-нибудь из надзирающих чиновников там, наверху, решит, что урок осужденным не исполнен. И так легко ты не отделаешься».

Старания Чансу не думать о Цзинъяне и не стремиться к нему хоть как-то вознаграждались успехом, когда их двоих разделяла тысяча ли. Но сейчас, когда он мог уловить звук дворцового колокола, если тот возвестит о продолжении императорского рода?..

– Это будет принц, скажи? Принц или принцесса?

Линь Чэнь, более искусный в беседе без слов, чем иные артисты-мимы, пожал плечами. Это надо было понимать как: «Я больше не небесный посланец, мне-то откуда знать?»

Мэй Чансу начал раздражаться: Линь Чэнь слишком легко оборачивал в свою пользу даже наложенное на него наказание.

– Перестань! Неужто ты ни в медный фэнь не ставишь мою догадливость? Тебе ведь всегда известно заранее, где родится отмеченный судьбой мальчик. А уж если речь идет не много не мало – о первом ребенке государя…

Ничего не отвечая, Линь Чэнь встал и прошел мимо него, словно он был не человеком – опорным столбом крыши. Склонился над сундучком, что-то там поискал – Чансу безрезультатно буровил взглядом его крепкую спину, – и, наконец, протянул ему найденное в кулаке.

Связку ароматических палочек.

«Хочешь знать сокрытое, так иди вознеси молитву богам, а ко мне не приставай».

Вредность характера Линь Чэня, который тот сам называл золотым (должно быть, имея в виду его тяжесть и хвастливый блеск), все же обычно имела свои пределы. Следовало трижды подумать, отчего он так уклончив всякий раз, когда разговор заходит о Цзинъяне или о том, чтобы заглянуть в их совместное будущее дальше одного шага.

– Ладно, упрямец, – сдался Мэй Чансу с улыбкой. – Не стану нынче терзать тебя вопросом сложнее, чем «где обещанная мне бумага?». Видно, я чересчур полагаюсь на то, что тебе известно все, происходящее под этим небом. Забыл, что ты – не настоящий хозяин Архива Ланъя, лишь принял это имя для сокрытия тайны.

Возмущенный взгляд своего друга он предпочел не заметить.

*

– А знаешь, – сам начал Линь Чэнь на следующий день, – я и вправду должен с тобой объясниться. Ты ведь, похоже, считаешь, что я умышленно держу тебя в темноте неведения, стремясь тем самым укротить твой нрав? Клянусь, это не так!

– Верится с трудом. – Чансу раздраженно переступил с ноги на ногу. Наутро после обратного превращения его всегда терзало беспокойство, точно он, выплавляясь из одной формы в другую, мог потерять крошечный кусочек себя. – Разве высокомерие к смертным не свойственно обитателю Небес точно так же, как пиону – аромат, а тигриной шкуре – полоски?

– Не без этого, – согласился Линь Чэнь легко. – Только сейчас небесное создание – ты, а я – напротив, человек. Ну-ка разреши эту загадку!

– Привычка – вторая натура? – буркнул Мэй Чансу и не выдержал, рассмеялся. – Ладно. Допустим, дело не в твоем высокомерии. А в чем же тогда?

Его друг в своих щегольских голубых шелках уселся поудобнее на тюк соломы и похлопал рядом с собой. Любопытство заставило Мэй Чансу сделать шаг к нему. Линь Чэнь ласково провел ладонью по его боку, стряхнул какую-то травинку и доверительно начал:

– Видишь ли, божественный зверь, Небеса нынче не роняют в мои руки свитки с указами, как бы мне того ни хотелось. Так… то и дело у меня возникает смутное ощущение, куда именно нам стоит направиться. Если ты полагаешь, что я вожу за узду тебя, прикинь, каково приходится мне самому!

– Я уже плачу от жалости к тебе, – сказал Мэй Чансу сухо.

– Не стоит – вопреки вере простецов, слезы цилиня не превращаются в жемчуг.

– Зараза!

– За то ты меня и ценишь, верно? А еще за умение понимать, толковать и догадываться. Я, уж прости, лучше тебя проник в представления небесных чиновников об установленном порядке вещей. Поэтому знаю, что в подобных нашим обстоятельствах лучше не строить собственных планов, не обсуждать их и тем более – не пытаться претворить в жизнь. Пусть судьба несет нас, куда предначертано. – Он воздел палец. – А вот тебе вечно нужно все выяснить в подробностях. Привык расчерчивать свою будущность на дюжину лет вперед, неугомонный стратег, и не ведаешь того, что такое поведение столь же далеко от смирения перед волей Неба, как южное море – от диких северных степей!

– Не только зараза, но еще и зануда. – Мэй Чансу вздохнул. – И не спорь, цилинь по природе своей склонен к правде. Что говорят тебе твои смутные ощущения сегодня?

– Что если ты проведешь тут целый день, то от твоего дурного настроения все сладкое вино в кладовке нашего хозяина превратится в уксус. Предлагаю пойти погулять. Чутье ведет меня в императорский парк Наньхай. Там дорожки вымощены белым облачным камнем, гладким, как девичьи ножки, а деревья так высоки, что из– за них виднеется только шпиль большой пагоды. Пока все любуются красотами озера, ты в чаще сможешь погулять в своем собственном обличии и не наткнуться ни на кого, кроме случайных пьяниц, а те все равно своим глазам не поверят. Идем!

– Ты в Наньхае свидание очередной красавице, что ли назначил? И когда успел!

– Ты, кажется, сказал, что цилинь по природе своей видит правду? Вот сам и догадывайся, – хохотнул Линь Чэнь.


5. Вестник

Следовало помнить, что когда Линь Чэнь уверяет, будто не имеет никакого хитрого умысла, этот его умысел глубок, точно морские воды!

Нет, парк Наньхай – «Южное море» – оставался так же безмятежно прекрасен, как его помнил Чансу в своем юном и последующем воплощениях. Разбитый прямо в виду Дворцового города, специально предназначенный для гуляния чистой публики, бдительно охраняемый гвардейцами брата Мэна, он не таил в себе никаких опасностей или неожиданностей, и Мэй Чансу сперва принял тянущее сердце чувство за обычную тоску по прошлому. Что говорить, немало девиц он, молодой и беспечный, водил по здешним тенистым дорожкам к уединенным беседкам, и не с одним приятелем когда-то распил кувшинчик вина на мягкой траве под этими деревьями…

Да гуй с ними, со всеми былыми девицами и приятелями по пирушкам, с беспутством и развлечениями! Он бы все вино столицы отдал за возможность посмотреть на Сяо Цзинъяня хотя бы издали. Не оттого ли он так тосковал, что крыша надвратной башни дворцовых ворот Пуцин проглядывала меж деревьев? Будто нежный неслышимый зов шел с той стороны, тянулся на одной непрекращающейся ноте, слышный только чуткому уху цилиня, и Мэй Чансу легким шагом заскользил меж деревьев все ближе и ближе к северному краю парка, позабыв об осмотрительности.

Он опомнился, лишь когда вышел на дорожку и услышал изумленный крик: «Цилинь!» – и тут же краем глаза заметил проблеск плеснувшего голубого шелка. Линь Чэнь словно из воздуха соткался. Однако его точно охватила заклятая ночная немота: он не произнес ни слова, не прикрикнул «Беги!», даже не смерил Мэй Чансу возмущенным взглядом, коря за неосторожность. Всего лишь молча повернулся вполоборота и слегка приподнял посох, преграждая путь к чудо-зверю всем досужим зевакам, но не мешая тому идти, куда он желает.

Желание же влекло Мэй Чансу к выходу из парка. Точнее – ко входу во дворец, отрезанному от прочей столицы рвами и пурпурно-красными стенами. И добро бы это было обычное человеческое желание, пусть хотя бы и сладострастное! Цзинъянь оставался сокровищем его сердца даже в вечной разлуке, но никакое безрассудство не заставило бы Мэй Чансу – умершего, должным образом оплаканного в храме и перевоплотившегося – заявиться к нему теперь. Уж если он лишь под давлением обстоятельств сознался, что Мэй Чансу – это Линь Шу, то признать, что четвероногое чудо – это все еще он, было совершенно невозможно. Но зову, который сейчас вел его во дворец, эти неловкость и отчаяние были безразличны. Просто – надо было, и Чансу шел.

Стражники на дворцовых воротах – простые, исполнительные парни, крепко блюдущие отданный им командующим Мэном приказ, – попытались преградить ему путь, скрестив копья, и Мэй Чансу возмущенно закричал: не человеческими словами, но пронзительным цилиньим криком, отдающимся между воротными стенами, как звон серебряного колокола. Звук ударился в вышину и рассыпался ломким звоном, словно Дворцовый город был накрыт куполом из тончайшего невидимого льда, и крик отколол от него краешек.

– Если благовещему цилиню нужно вступить в Дворцовый город, дорога перед ним открыта, – произнес левый стражник, тем не менее не опуская копья. – Мы не смеем оскорбить небесное создание. Но вы, господин в голубом, кто бы вы ни были, не занимаете почтенного положения и не имеете пропуска, дозволяющего вам войти.

Ах да! В своем предельном сосредоточении Мэй Чансу и забыл, что спутник, следующий за ним в полушаге, не обладает способностью проникать сквозь стены и беспрепятственно миновать караульные посты.

– Этот ничтожный носит имя Линь Чэнь и волей Небес назначен неотступно сопровождать чудесного цилиня, – ответил тот спокойно. – Если господа позовут своего главнокомандующего, недоразумение разрешится. Доблестный генерал Мэн знает меня. Но прошу вас поторопиться – если цилинь проявляет нетерпение, это не потому, что по ту сторону стены трава слаще.

Верно. То осязаемое, что находилось в этих стенах – трава, цветы, статуи, карпы в прудах, голуби в голубятне, дворцовые постройки и драгоценности императорской сокровищницы – не интересовало его в равной мере. Он стукнул копытом и крикнул еще раз, нетерпеливо и звонко, странным образом не желая прибегать сейчас к человеческой речи. Он знал, что вправе сюда пройти. И должен пройти.

Мэн Чжи поспешил на призыв так быстро, как только позволяло его достоинство. Застали ли его во дворце Янцзюй или в караулке – он явно оставил все свои дела и примчался бегом. Не каждый день к воротам подходит цилинь в компании былого товарища по оружию, причем Линь Чэнь определенно заинтересовал брата Мэна больше, чем чудо-зверь.

– Вот уж кого не ожидал увидеть, мастер Линь! – Мэн Чжи прищурился, окинул его внимательным взглядом. – Где это в своих странствиях вам посчастливилось встретить цилиня? А вы странствуете уже не один месяц, если судить по загару и сапогам.

– Приветствую генерала Мэна, – Линь Чэнь поклонился в ответ, сложив ладони поверх посоха, как иной воин держал бы меч. – Вы проницательны. Увы, все эти месяцы мне не было пути в родные стены. Батюшка изрядно на меня разгневан, и, если бы Небеса не послали мне навстречу цилиня в знак своего благоволения, изгнанием бы я не отделался. Теперь куда он – туда и я.

«Так сплести правду и ложь – это еще надо уметь!» – молча восхитился Мэй Чансу. Но Мэн Чжи такого объяснения оказалось довольно. Они с Линь Чэнем перебросились еще буквально парой фраз (старина Мэн старался не коситься на чудо– зверя слишком явственно), и бляха-пропуск легла в ладонь незваного гостя. Стражи отвели копья, и копыта цилиня процокали по плитам внешнего дворика. Посреди шла полоса из «золотых кирпичей» из глины семи главнейших уездов Лян – особым образом обожженных, звенящих при ударе подобно металлу и предназначенных для того, чтобы по ним шествовали только члены императорской династии. Мэй Чансу проскакал через эту почетную дорожку не задерживаясь. Вперед! Зов тянул его вглубь дворцовых построек, к северу.

В ворота Внутреннего дворца, между пары бронзовых шиши. По галереям, потолки которых расписаны сложными узорами с преобладанием красного и золотого. По дорожкам с растительным узором из разноцветной гальки, окатанной морскими волнами до гладкости. Через садики и вдоль склонов искусственных холмов, засеянных «волшебными» травами. Мимо стен дворца Чжило – нет, туда его совсем не тянуло, хотя мысль о спокойных руках тетушки Цзин отозвалась мимолетным уколом приязни. Линь Чэнь скользил за ним быстрым походным шагом, лицо его было сосредоточено и напряжено. Даже когда Мэй Чансу осознал, что они приближаются к драгоценному центру всей жизни женской половины – дворцу Чжэньянь, обиталищу императрицы – им двоим никто не препятствовал. Служанки, евнухи, дворцовые охранники – все следовали на боязливом отдалении.

На самом пороге дворца, между красных колонн из дерева нань, Мэй Чансу почувствовал, как его безумный порыв иссякает, и улегся, подогнув ноги. Линь Чэнь покосился на него, хмыкнув, и плавно протек мимо, прямо в двери. Свою бирку-пропуск он сунул старшему евнуху дворца чуть ни в нос.

– Её высочество императрица все еще в родовых тяготах? Я – второй лекарь Поднебесной, молодой мастер Архива Ланъя, и я прислан помочь. – Голос Линь Чэня постепенно стихал в отдалении, пока он напористо теснил ошеломленного слугу в глубь покоев.

«А-ах, вот в чем дело. Небеса на этот раз соблаговолили указать цель лично цилиню. Ну и то, императорский сын рождается, не овечий хвост…» – подумал Мэй Чансу. Да, если бы не понукание Небес, он бы и шагу не ступил в эти стены. А сейчас чувствовал себя таким уставшим, словно и вправду протащил на своей спине через весь Дворцовый город мальчишку, причем тяжеленького. Что ж, положенную принцу-наследнику высокую судьбу он донес до места благополучно, и ладно.

Гомон вокруг начал раздражать. Мэй Чансу позволил себе на мгновение прикрыть глаза… И очнулся от мгновенной дремоты так резко, словно его пнули в бок. Но это был, конечно, никакой не неподобающий пинок, а нечто более важное: низкий голос Цзинъяня задумчиво произнес:

– Так вот ты какой, чудесный зверь…

Мэй Чансу открыл глаза как раз в то мгновение, когда Сяо Цзинъянь неторопливо расправил полы императорских одежд и опустился на землю для поклона.

– Ваше величество не должны… – успел он выпалить вслух, прежде чем подумал, что делает.

Цзинъянь едва заметно вздрогнул, но поклон завершил по всем правилам и так же неспешно поднялся. По щелчку пальцев его свита попятилась назад.

– Сыну должно отдавать поклон родителям, а Сыну Неба – склониться перед посланцем Небес. Если же этот посланец удостоил меня разговора, как следует его называть?

«Он меня слышит, отлично. – Сердце Мэй Чансу воспарило в восторге от такого подарка и в тот же момент сжалось от неловкости. – Но правда, как меня зовут? То есть меня-цилиня?».

– Государь ведь поймёт, что подобные мне не ходят стадами, и когда говорят «цилинь», я точно знаю, что обращаются ко мне? – нашелся он.

Глаза Цзинъяня смотрели пытливо и внимательно. Лицо его почти не изменилось с той поры, как он год назад смотрел со стен на уходящую армию, только всегдашний походный загар побледнел, не скрывая больше следов усталости. Упрямый Буйвол всегда изнурял себя работой, сколько сил хватало – и в императорском ранге, должно быть, вдвое больше прежнего.

– Что ж, господин цилинь, – продолжил тот, – тогда в твоей мудрости подскажи, как нам быть. Мне невместно ни склоняться к тебе, ни усесться подле тебя на землю, а ты, похоже, так и намерен здесь лежать, пока все не завершится. Матушка сказала, что роды у моей императрицы нелегкие. Следует ли считать твое появление за добрый знак, что она скоро разрешится от бремени? И насколько скоро?

Чутким слухом Мэй Чансу различил перешептывания у ворот. «Его величество говорит с цилинем, и тот ему отвечает. Счастливое знамение! Благодатное правление!»

– Со мной самый искусный из целителей… – начал Мэй Чансу.

– Да, я уже слышал от командующего Мэна. Мастер Линь. – Цзинъянь, как ни странно, чуть поморщился. – Этот человек причастен и к моему большому счастью, и к тяжкому горю, но лекарь он умелый, это так.

– Он на моих глазах спас больше детей, чем вы выиграли битв, так что о госпоже и ребенке не беспокойтесь; это ответ на ваш второй вопрос, – пришлось указать ему твердо. За время своих странствий Мэй Чансу вдоволь насмотрелся на беспокойных мужей у родильного ложа жены и знал, что никак нельзя давать волю их воображению! – Что до первого – в Полуденном дворце ведь достаточно комнат, где мы сможем поговорить без посторонних? Ни вам, ни мне не хочется уходить далеко, когда ваш сын появляется на свет.

Мэй Чансу никому бы не признался, но самой сладкой наградой за тревоги этого дня было то, что Цзинъянь осторожно погладил его по спине, проходя в двери.

Прошла уже целая стража, во время которой они с Сяо Цзинъянем успели обсудить быт и нравы цилиней (здесь Мэй Чансу пришлось беззастенчиво привирать и выдумывать на ходу), а также принципы добродетельного правления и персоны наиболее достойных мужей при лянском дворе, когда к ним явился Линь Чэнь. И явился в совершенно неподобающем в присутствии императора виде: с высоко подвязанными рукавами и с волосами, скрученными в подобие воинского узла на макушке и заколотыми, кажется, палочкой для еды. В земной поклон он, правда, опустился не мешкая и уже из этого положения провозгласил, что императрица принесла его величеству здорового сына и благополучна сама, а что до великой будущности младенца – вот вам, государь, целый цилинь, все вопросы к нему.

– Мастер Линь. – Тон Сяо Цзинъяня, до того спокойный и почти ласковый, ощутимо похолодел. И руку он, кстати, совершенно зря убрал с загривка цилиня, будто это Мэй Чансу был в чем-то виноват. – Я рад слышать добрую весть, хотя, буду совершенно откровенен, не так уж рад вестнику. И все же нынче за свои труды ты заслужил императорскую благодарность. Можешь просить о награде.

Целитель, все еще стоя на коленях, беспечно развел руками.

– Обойдусь и без награды. Благодарность вашего величества, несомненно, драгоценна, но разве превосходит она удовлетворение от того, что я выполнил волю Небес?

– А ты по-прежнему несдержан на язык и не думаешь, кому и что говоришь, мастер Линь.

– А вы, сделавшись из вашего высочества величеством, все так же не прощаете обид, – согласился Линь Чэнь спокойно, словно и не с императором разговаривал.

Мэй Чансу только оставалось переводить взгляд с одного на другого. Какие такие обиды? Он полагал, что его небесный гость никогда даже не виделся с Сяо Цзинъянем в бытность того наследным принцем.

– Ты признаешь свою вину, но даже не раскаиваешься в ней? – отзвук дальнего грома послышался в низком голосе Цзинъяня. – Не раскаиваешься в том, что прежде лгал мне в лицо? Ты хоть понимаешь, что такая дерзость не прощается ни за какие заслуги?

– Да какие у меня заслуги? – непритворно вздохнул Линь Чэнь. – Я лишь иду туда, куда поведет меня этот рогатый, и делаю то, что должно. Вы в полном праве гневаться на недостойного Хозяина Архива теперь, когда узнали правду. Да, я прекрасно знал, что Мэй Чансу не исцелился и за всплеск сил после неизбежно должен будет заплатить их упадком. Знал и не сказал вам. Я ведь не подданный Лян; мой первый долг был перед Небом, а второй – перед другом, чей секрет я дал слово сохранить. Если вы, ваше величество, считаете, что это заслуживает кары – тогда на ваше усмотрение.

– А ведь ты неглупый человек, – произнес Цзинъянь задумчиво. – Допустим, ты явился во дворец потому, что тебя вел цилинь, и выбора у тебя не было. Но никто не принуждал тебя показываться мне сейчас и уж точно – дерзить, испытывая мое терпение. Голова у тебя хоть умная, но всего лишь одна.

– Каюсь, я рассчитываю на то, что нужен моему цилиню, значит, до отсечения головы или рудников дело не дойдет. Прикажите дать мне палок, и дело с концом. – Мэй Чансу с изумлением заметил усмешку у Линь Чэня на губах. – А прятаться от императора в его же собственном дворце, после того, как я представился командующему его гвардии – глупо. Много шума, много беготни… и еще больше вашей досады и гнева.

«Потому что гуя с два вы меня поймаете, если я сам того не захочу», – прозвучало несказанным. Вот наглец, подумал Мэй Чансу почти что с восхищением. И поспешил вмешаться.

– Рождение наследника – повод для помилования, не так ли, ваше величество? В чем бы ни была прежняя вина моего друга, нынче он совершил благое дело, и я прошу о снисхождении для него.

Ладонь Цзинъяня застыла над его холкой, на расстоянии тепла. И взгляд его, хоть и вопросительный, был таким же теплым.

– Этот господин провинился намеренным обманом. Слышал я что цилинь жалостлив и не чинит никому вреда, но он же и ненавидит ложь, разве не так?

– И привержен справедливости, – согласился Мэй Чансу. Какое бы представление ни исполнял сейчас Линь Чэнь, его собственная роль в нем была ясна. Исполнить ее труда не составляло, было лишь сложно оставить из искренних славословий лишь одну-две фразы. – Мастер Линь тщится показать себя человеком дерзким и легкомысленным, но поступки выдают его достоинства вне его желания. Не будь он добродетелен, Небеса не послали бы мне его в спутники, не будь человеколюбив – не спас бы столько жизней, и не будь честен и храбр – не пришел со мною сегодня.

– Сунь Укун тоже путешествовал со святым монахом, а ведь такого негодника стоило еще поискать, – буркнул император. – Пусть так; считай, господин Линь, что твоя награда искупила положенное тебе наказание. Можешь идти.

– Вообще-то, – скромно добавил Линь Чэнь, не спеша подняться с колен, – я хотел просить позволения остаться.

– Что?! А рисовых колобков на золотом блюде тебе не поднести?

Положение наследного принца, а затем – императорская шапка-мянь определенно смягчили армейские манеры Цзинъяня, решил Мэй Чансу. Раньше бы в таком возмущении тот помянул бы по меньшей мере конский навоз и срамные части тела демонов.

– Мне-то ни к чему – а вот чудо-зверь такое угощение охотно принял бы. Как и вашу просьбу пожить во дворце. Лишь кротость нрава мешает ему заявить об этом самому. – Линь Чэнь посмотрел на удивленное лицо Сяо Цзинъяня и вопросительно склоненную голову цилиня и прибавил наставительно, в весьма знакомой Чансу манере: – Ваше величество, если счастье и процветание охотно легли под вашу руку, то, по моему скромному разумению, надо быть законченным гордецом, чтобы не предложить им задержаться здесь. А куда он – туда, по велению богов, и я.

«Хозяйка, дай воды напиться, а то так есть хочется, что спать негде!»

Цзинъянь решительно поднялся и хлопнул ладонью по полке с безделушками. Резные нефритовые вещицы задребезжали.

– Я прошу посланца Небес остаться в моем дворце на столько, сколько он пожелает. Ему будут отведены отдельный павильон и сад, подобающие его достоинству.

Сказанное прозвучало не просьбой, но приказом, неохотно смягченным подобающими манерами, однако это было даже трогательно.

– С радостью воспользуюсь гостеприимством Сына Неба, – быстро проговорил Мэй Чансу. Главное еще не было произнесено, это он понимал.

– Что же до тебя, лекарь Линь… Я не знаю, нужен ли ты здесь и не принесешь ли больше неприятностей, чем блага. Я должен испросить у матушки совета относительно всего этого. Пока тебе будет определена комната в помещениях слуг – и я хочу получить твое слово, что ты не нарушишь правил, иначе прикажу выставить тебя сейчас же, невзирая ни на чье заступничество!

– Я буду сама кротость и послушание, можете меня хоть в кандалы заковать для верности, – широко улыбнулся Линь Чэнь.


*6. Наперсник*

– …Пряные колобки из риса, горные травы, стебли молодого бамбука с морской солью, редис с маслом, суп из лилий и целая гора ютяо, переложенного рисовой «бумагой»? Знаешь, Чансу, когда ты все же решишься покинуть дворец, мне придется тебя катить. – Линь Чэнь придвинул принесенный кувшинчик с вином поближе к себе и бесцеремонно запустил руку в коробку с ютяо. – Твой Цзинъянь настолько опасается, что ты на манер козла объешь весь императорский сад?

– Завидуешь?

– Разумеется, – ответил Линь Чэнь благодушно. – Пока я сижу в каморке для слуг и, можно сказать, в кандалах, ты благоденствуешь за чашкой лилейного супа… Твое здоровье!

– Спасибо, на здоровье не жалуюсь. – Мэй Чансу хмыкнул, поскольку каламбур вышел изрядный. – Жаловаться у нас мастер ты, Чэнь. Или, думаешь, я не знаю, что ты, такой бедный и несчастный, уже распоряжаешься в дворцовой лечебнице как у себя и вхож во дворец императрицы? Эй, сладкого мне хоть немного оставь! Не пойду же я на кухню просить добавки?

– Ты так любишь ютяо? – Линь Чэнь пожал плечами. – Ну так прикажи, принесут бегом: хоть сласти, хоть лед с горных вершин, хоть лунных пряников в разгар лета. Ты – небесный цилинь, твой статус во дворце не ниже, чем был бы у владыки сопредельной державы, привыкай к этому. Не мне тебя такому учить, знатный мальчик.

Уже полтора десятка лет, как слова «знатный мальчик» не имели никакого отношения к Мэй Чансу. Безымянный больной на попечении Архива, потом – неизвестный, хитроумными уловками упрочивший свое положение в цзянху, потом – советник-простолюдин в столице, а нынче – и вовсе животное. Он порой делал себе поблажки ради удобства, но роскошь, лакомства и лебезящие слуги были ему определенно непривычны.

– Я на почетное положение не рассчитывал, по правде говоря. Да что там, вообще не думал, что могу здесь остаться. Полагал, ты и дальше потащишь меня странствовать по Поднебесной. – Он помолчал и все же прибавил: – А тебе во дворце точно медом намазано, Линь Чэнь. С чего бы это?

Линь Чэнь долго не удостаивал его ответом, нарочито медленно наливая обоим чай. Прислугу Мэй Чансу заранее выставил, и, если забыть о вышитых занавесях, ветвящихся кованых светильниках и резных колоннах дворцового павильона, можно было подумать, что они снова сидят наедине в комнате постоялого двора и беседуют. Это удавалось им нечасто – они не хотели переполошить какого-нибудь случайного постояльца зрелищем скакуна, ужинающего за одним столом с человеком, – но все же случалось. Молчание затянулось, но оно было спокойным и привычным. Наконец друг Мэй Чансу усмехнулся и произнес:

– Ладно-ладно. «Вода течет вниз, а человек стремится вверх», так ведь говорят. Чем таскаться по бесконечным дорогам, не лучше ли осесть в роскоши и благоволении сильных мира сего.

Мэй Чансу посмотрел на смеющуюся физиономию Линь Чэня и топнул копытом:

– Хватит насмехаться! Я ведь всерьез тебя спросил. Даже если такова была твоя забота обо мне, почему ты развел столько тайн? Отвечай!

– Ай, ай! Когда грозный советник императора кричит на бедного лекаря, что делать несчастному? – Линь Чэнь прикрылся рукавом и под этим прикрытием шустро опростал чашечку с вином до дна. – Ладно уж, слушай. Ты думаешь, императорский дворец охраняют только бравые стражники Мэн Чжи и только они требуют у входящих пропуск? За благополучием государя, получившего Мандат Неба на правление, небесные стражи приглядывают пристально. В стены Дворцового города нет хода ни зловредным гуям, ни призракам, не принадлежащим этим стенам, ни кому-либо еще не из мира смертных, не получившему при том особого разрешения.

– Резонно. Но при чем тут я? Я хоть и должен был сделаться призраком, но твоими заботами тело у меня есть…

– Не ты, а я, – отрезал Линь Чэнь. – Ты-то пришел по зову. А я явился во дворец у тебя на хвосте, говоря образно, да еще не по своему желанию, а исполняя повеление Неба, так что кто на меня кинет лишний взгляд? Но нет, ты только о себе и думаешь! Вон, пригреб к себе всю коробку со сластями, неблагодарный. Заботишься тут о нем все время, ухаживаешь, а ему чужим угощением поделиться жалко… Кстати, тебе здесь гриву нормально кто-нибудь расчесал?

О бытовых неурядицах Линь Чэнь мог рассуждать бесконечно, в основном – жалуясь на собственную неустроенность и упирая на то, как он вечно хлопочет о Чансу, который без его забот точно пропал бы.

– Не меняй тему, грива моя в порядке, а сласти – перед тобой, – быстро пресек он эту попытку. – Так что – ты?

– Ну… у меня здесь очень важное дело. Дело, о котором я думал с тех пор, как спустился на землю, между прочим. И нет, – Линь Чэнь неожиданно ткнул цилиня в бок сложенным веером, – ты не будешь выпытывать, какое!

– У тебя выпытаешь! Оно хоть доброе, это твое дело?

– Клянусь своим именем на небесах! Доброе, конечно, такое же, как…

Он запнулся, и этого хватило, чтобы Мэй Чансу договорил за него:

– …как схватить мою отлетающую душу за хвост и воплотить в первое попавшееся тело? Так же не сообразующееся с небесными законами?

Линь Чэнь поднялся и надменно сложил руки на груди.

– А ты еще и недоволен? Чем? Тем, что я спас твою жизнь, смягчил твое наказание и привел тебя во дворец к Цзинъяню, что ли? Кстати, завтра у тебя лунная ночь. Чем совать нос в мои секреты, лучше подумай, как ты будешь открывать ему свои собственные! – торжествующе договорил он.

Ох, да уж! Напоминание о необходимости скорого решения, которое до этого мига Мэй Чансу от себя успешно гнал, подействовало отрезвляюще. Он спрятал бы лицо в ладонях, будь у него сейчас руки, а так только уткнулся лбом в пол.

– И что я ему скажу? «Я уже восемь лун как жив, гулял вместе с другом Линь Чэнем и поэтому не давал о себе знать». Да он тебя голыми руками придушит.

– Пусть попробует!

– …прикажет отрубить тебе голову, бросит в темницу и выгонит из дворца, и это все вместе! О чем ты думал столько месяцев, беспечный, почему не дал мне хотя бы отослать ему письмо?

«А я – я ему в таком виде вообще нужен?» – слава всем богам, он этих отчаянных слов не произнес вслух. Пристало ли цилиню жалобно ныть, точно он – глупый козлик, запутавшийся в кустах и ждущий, что вот-вот рядом появятся волки?

– Ерунды не говори! Получи Сяо Цзинъянь твое письмо – вот уж непременно сорвался бы с места на поиски, переполошив всю Великую Лян и богов на Небесах. А дальше могло бы случиться что угодно – от явления небесного инспектора по твою душу до беспорядков в столице в отсутствие правителя. Ты разве этого хотел? – Мэй Чансу ожесточенно помотал головой. Линь Чэнь словно почувствовал его смятение, присел рядом и принялся гладить по спине. – Приходи в себя, умник. Что ты мечешься из стороны в сторону? То глупо терзаешься от несделанного, то предаешься еще более глупой самонадеянности, считая, что отвечаешь еще и за мое благополучие. Сам на себя не похож, как разволновался. Можно подумать, это первое в твоей жизни свидание, и ты заранее страдаешь, не находя нужных слов!

– Свидание?!

– А что же еще? Тебя не надо больше лечить, не надо спасать от смерти, но все равно приходится заботиться о тебе, чтобы ты не зачах от разбитого сердца. Да смилуются надо мной Небеса за то, что я потакаю твоему беспутству! – Линь Чэнь со стуком поставил опустевший кувшинчик на стол и, не дав Мэй Чансу прибавить не слова, вышел.

*

Цилинь умеет ступать бесшумно, это преимущество. Цилиню не нужна одежда, это недостаток. Мэй Чансу пришлось притащить нательный халат в свертке на спине и переодеваться в него прямо под окнами императорских покоев, и это было наименьшее из безумств, которое он нынче ночью вознамерился совершить. Он не удивился бы, если бы его там на месте и повязала стража, но боги хранили безрассудного.

Окно императорской спальни было поднято по жаркой летней погоде, и он попросту перелез через подоконник. Внутри все было погружено в темноту и слабо пахло можжевеловыми благовониями. Цзинъянь ровно дышал и, должно быть, сон его был покоен. Мэй Чансу успел сделать три неслышных шага босиком вглубь покоев, а затем сильная рука пережала его горло сзади, и под челюстью он ощутил холод металла.

– Кто ты такой?

Тихий, низкий, почти шепот – но все же безошибочно узнаваемый голос Буйвола. Мэй Чансу обмяк и выдохнул самое бессмысленное, что было возможно:

– Это я.

Неверный ответ. За его спиной невнятное ругательство вырвалось шипением сквозь зубы. И, как оказалось, на драконьем троне Сяо Цзинъянь не растерял умений, не поднимая шума, скрутить вражеского лазутчика.

– Кто посмел притвориться? – выдохнул он, неласковым рывком разворачивая Мэй Чансу к себе с завернутой за спину рукой. – Повторяю, кто ты и кто тебя ко мне подослал?

– Это я, Цзинъянь, – повторил он, глядя в гневное лицо и, кажется, понимая, как неверно оказалось истолковано его нынешнее появление. – На самом деле я. Не покушение, не подделка с моим лицом, не попытка свести тебя с ума, не колдовство, не неупокоенный гуй.

– Ты умер, – коротко напомнил Цзинъянь, встряхивая его несильно, но так, словно ожидал, что неподобающая личина осыплется с незваного гостя, словно лепестки со сливового дерева.

– Да. Я погиб в бою, Буйвол.

Он думал, будет сложно это произнести – но нет, само получилось. Не страшнее, чем прыгать в воду с незнакомого обрыва. А видеть в этот миг глаза Цзинъяня – не больнее, чем удариться об острые камни под водой.

Сяо Цзинъянь его завернутую за спину руку тотчас выпустил. Признал, значит, что не лазутчик и не убийца. Зато пальцы на плече сжались крепче.

– Ты… теперь явился за мной?

– Боги и демоны, нет! – выкрикнул Мэй Чансу испуганно. Ничего себе воображение у братца Буйвола, так и сглазить недолго. – Ни за тобой и ни за кем еще. Просто – к тебе.

Повисла недолгая тишина.

– Так… Значит, проходил мимо – и просто решил заглянуть ко мне, сяо Шу?

В голосе Цзинъяня явственно нарастали дрожь и негодование. О, нет, он не стал орать, на императорский рык в покои немедля сбежались бы стражники, евнухи и еще гуй знает кто. Зато каждым словом он бил, как тараном в ворота:

– Ты умер – снова умер! – девять месяцев назад, если помнишь. У тебя теперь такая привычка – умирать, рвать мне сердце в клочья, а возвращаться много позже и тайком? Опять уловки и ложь, как обычно? Видно, я изрядно провинился в прошлой жизни перед богами и предками!

Когда принц Цзин внезапно опознал в своем советнике сяо Шу, он сделался предупредителен и аккуратен с вернувшимся с того света другом, точно с вазой из тончайшего рисового фарфора, и за несколько месяцев не позволил себе высказать тому ни единого упрека в долгом молчании. Но то тогда! Сейчас же он внезапно разбушевался, отчаянно и неудержимо, и на каждой фразе продолжал трясти Мэй Чансу, как лиса – пойманную мышь.

– Ты прогоняешь меня? – только и сумел выговорить тот без риска прикусить язык.

– А ты только этого и ждешь, сяо Шу?! Так неловко рядом со мной? Мог бы не приходить тогда сам – написал бы письмо…

– Я не мог… Отпусти! Письмо не мог. – Мэй Чансу выдохнул и ринулся уже не с отвесной скалы в воду – с Башни Феникса на твердую землю. – Я ведь теперь цилинь.

Пальцы Цзинъяня разжались. Должно быть, прозвучавшее объяснение было настолько нелепо, что он поверил сразу.

– И как тебя угораздило? – растерянно обронил тот, садясь с Мэй Чансу бок о бок на край кровати.

– Это все Линь Чэнь. Стащил меня с колеса перерождений, можно сказать, за шиворот – и смотри, во что милостью Небес я воплотился. – Он решил не упоминать ни о пилюле бинсюй, жестко отмерившей его прежний срок, ни о том, что ни один земной лекарь не в силах дать убитому новое тело.

– Хм. Цилинь. Хорошее ты тогда себе придумал прозвище, ничего не скажешь… Значит, ты и есть цилинь в моем дворце? – Цзинъянь потряс головой, точно укладывая в ней мысль, не желающую вмещаться в разум. – Но раз сейчас ты выглядишь человеком, должно быть, это все-таки благовещий сон. А всё… знаешь, совершенно как наяву.

Мэй Чансу прижался к нему поближе. Буйвол сквозь тонкий ночной халат казался горячим, как печка. И застывшим, как камень.

– Я не сон. Клянусь посмертием моих родителей, я – настоящий. Ущипнуть тебя?

– Иди ты! – без всякого почтения к зверю-цилиню отозвался Цзинъянь и все же обнял его за плечи. Но в его движениях чувствовалась странная, неуверенная осторожность. Боялся ли он, что морок с Мэй Чансу все же развеется, или что его хрупкое здоровье не снесет крепких объятий, или что Чансу попросту снова взгромоздит ложь на ложь, как имел обыкновение – спрашивать не хотелось.

– Просто сегодня я ненадолго, – прибавил Мэй Чансу торопливо. – То есть к тебе в спальню человеком – ненадолго. Мне это дозволено лишь раз в семь ночей, да еще чтобы ночь выпала не на новолуние.

– Мудрёно и волшебно. Ты мне правду говоришь? – Цзинъянь смерил его взглядом и прибавил рассудительно: – Вообще-то для лжи ты сейчас заявился в странном виде и в неподходящее время. Ни за что не поверю, чтобы неуклюжего книжника вроде тебя ночью пропустила бы к моим покоям охрана, да еще вот таким – полуодетым и босым. И точно знаю, что нечисти в дворцовые стены хода нет. Но что до цилиня… я на самом деле распорядился нигде не чинить ему препятствий, даже если он пожелает разорить императорскую сокровищницу или объесть любимую матушкину глицинию.

Мэй Чансу прочистил горло и постарался, чтобы прозвучало небрежно:

– Полуодетым, да. Обратился-то я и вовсе нагим, под самыми твоими окнами. Накинул халат, чтобы меня с голым задом не застали, и решил не тратить ни минуты лишней на прочее одевание. Зря?

– Дурень ты, хоть и премудрый цилинь, – с рассеянной полуулыбкой возразил Цзинъянь. Повернул поудобнее, придержав за плечи, и наконец-то поцеловал.

Как будто огнем плеснуло – не больно, но дыхание перехватило сразу: не могут же люди дышать огнем! Разве те, что драконьей крови. И в глазах у Мэй Чансу защипало, а это уже совсем никуда не годилось.

Когда он был Линь Шу, их c Буйволом весенние утехи были полны азарта и веселой силы. Когда он вернулся как Мэй Чансу – на ложе Цзинъяня его охватывало томление души и телесное пламя, всякий раз дрожащее нестойким огоньком, прежде чем вспыхнуть как положено. Нынче тот целовал его бережно и не спеша, словно не измаялся за эти месяцы, словно не расслышал, что времени у них только до первого луча – всего лишь целовал, но душу Чансу уже захлестывало блаженство, повелительное и неумолимое, как океанская волна. Что-то сродни – но много слабее и, конечно, без всяких весенних чувств – он испытывал, когда исполнял свой цилиний долг, восстанавливая гармонию в мире. Однако сейчас к высокому блаженству души прибавилось мучительное, до дрожи, возбуждение. Сердце било громко и торопливо, как боевые барабаны, и, казалось, гнало всю кровь к янскому стеблю.

Мэй Чансу дернул за пояс императорских ночных одежд, нетерпеливо развязывая, – так жгуче захотелось вытряхнуть Цзинъяня из всего лишнего, распластаться по нему, втиснуться обнаженным, слиться в одно. Тот в ответ только выдохнул ему в губы удивленный смешок и покорился раздевающим его рукам. Оказалось, в этой, почти позабытой Мэй Чансу, уступчивости таилась такая опьяняющая сладость, что он даже не испытал стыда, услышав, как трескается под его пальцами тонкий шелк исподнего. Что подумает о состоянии его рассудка и добродетельных устоев Цзинъянь, не примет ли за принявшего чужой облик похотливого лиса, можно ли вообще ставить императора в настолько неловкое положение, раздирая на нем одежды, как на доступной девице – да плевать ему было на все эти мелочи с вершины горы Тайшань. Главное, что вот оно – правильное, запах, биение сердца, крепко обнимающие его руки, низкий стон на грани слышимости, но безошибочно поощрительный. К этому мгновению он уже успел втереться в Цзинъяня всем телом и прилепиться к нему, как пластырь.

– Все, что хочешь, – быстро выпалил Мэй Чансу, предупреждая вопрос. – Даже если ты пожелаешь ограничиться тем, что будешь гладить меня по голове. Или, напротив, захочешь отодрать без церемоний.

Руки Цзинъяня прижимали его, не давая отстраниться ни на волос, проходились ласкающими движениями от лопаток к самой нежной, щекотной складке под полушариями и обратно, и на каждом таком движении невозможно было не выгибаться, потираясь твердой плотью о плоть, и одно это было так хорошо, что в рокочущем бархатном голосе Цзинъяня он уже не различал слов, лишь одну чувственную мелодию, будто гудела самая толстая струна гуциня, и все тело откликалось ей.

– Все такое интересное, не могу выбрать… – рассуждал Цзинъянь тем временем задумчиво, продолжая ласково гладить его по спине. – Давай сначала второе, потом первое, потом будем целоваться, а потом ты еще успеешь побыть старшим братом. Хватит тебя на все? Ты говорил, что не превратишься до утра.

Мэй Чансу сосредоточился, пытаясь хоть ненадолго вернуть себе рассудок и связную речь.

– Гм… Ага. – Тут до него дошло, что в обращенных к нему откровенных словах нежность слишком явно слышна сквозь страсть. – Погоди, Буйвол, ты что же – так утешать меня вздумал?

– «Ага» – если отвечать твоими же словами. – Цзинъянь теперь обнимал его одной рукой, другой же легко провел по щеке, а потом поднес пальцы к его губам. Влажные.

Непостижимое существо – цилинь! Сам радуется, сам и рыдает.

– Не смей, – предупредил Мэй Чансу, перехватывая руку Цзинъяня и для острастки прикусывая палец. Хм, и вправду – солоно. – Ни жалеть, ни утешать, ни прощать, ни какие-либо подобные глупости. Я, знаешь ли, без оговорок счастлив. И намерен с твоей помощью стать еще счастливее. Ясно?

– Зверь ты, – согласился Цзинъянь с тихим вздохом и подхватил под колено, закидывая ногу себе на бедро. – Суровый и исполненный непочтительности.

Последние слова он скомкал, невнятно пробормотав уже в поцелуй. Только на этот раз бережность Цзинъянь послал ко всем подгорным демонам и целовал его глубоко, жадно, давая полную волю языку – и рукам заодно. Облапал и присосался. Считанными прикосновениями заставил нефритовый стебель Мэй Чансу окрепнуть до мучительной каменной твердости, раскрыл его нутро и натянул на себя, как перчатку на руку. Тело Чансу не знало весенних игр почти год, но впустило крепкий ствол с такой восторженной легкостью, словно Цзинъянь ежеутренне брал приступом его медные врата.

Возбуждение захлестнуло его и понесло, мотая по постели, как щепку в морском прибое. Он зажал себе рот ладонью, чтобы не заорать от всеобъемлющего и очень плотского счастья.

Гармония, чтобы ее вдесятером драли подгорные демоны, была восстановлена, а прочее они еще успеют довести до совершенства. У них теперь было достаточно времени: сегодня – до самого рассвета, и потом – еще много лет.

*7. Придворный*

Положение императорского советника дарует отличившемуся не только великую ответственность, но и привилегию получить свой собственный столик во дворце Янцзюй, прямо под рукой Сына Неба. Предназначенное ему место украсят самые удобные подушки, самые драгоценные «четыре сокровища кабинета», самые яркие свечи. На него будет весь день литься мягкий свет из окна, равно как и благосклонность императорского взора. К услугам мудрого советника тотчас окажется небольшой, но надежный штат чиновников, писцов, библиотекарей и прочей прислуги. В особенности – если этот светоч мудрости не способен удержать в руках кисть и бумагу просто потому, что у него и рук-то нет. А копытом свитки листать неудобно.

Все это благословенный Сын Неба, он же сердечный друг Сяо Цзинъянь, убедил Мэй Чансу принять. Причем начал он издалека:

– Ты, конечно, волен проводить свои дни в праздности. Красивые танцовщицы, музыка, кушанья… Гм, не знаю: пересчет жуков в траве императорского сада или попытка построить лошадей в моих конюшнях? Если честно, я не знаю, как отдыхают цилини, сяо Шу, зато тебя знаю хорошо, и уж ты без дела быстро заскучаешь. К праздности нужно иметь талант и привычку, это только у дядюшки князя Цзи хватило терпения вести подобную жизнь долгие годы.

Мэй Чансу невольно фыркнул. Смешок ведь одинаково звучит, что на цилиньем, что в человеческой речи.

– Я уверен, из тебя еще выйдет прекрасный учитель моему сыну, – продолжил Цзинъянь, – но это случится нескоро: сосать материнское молоко и пачкать пеленки он пока сумеет и без твоих наставлений. К тому же я не знаю, будет ли ему вообще дарована способность разбирать твою речь и когда это случится. Никто ведь сейчас, кроме меня…

– Почти никто. Еще Линь Чэнь может, – предупредил Мэй Чансу честно.

Он придвинулся под ласкающую руку тесней: успел заметить, что при имени Линь Чэня Цзинъянь едва приметно нахмурился. Пришлось с намеком потереться затылком: гладь, мол, не останавливайся. И, коснувшись мягкой разноцветной шерсти, Цзинъянь тут же предсказуемо смягчился, точно воск на огне.

– А… ну да. Как иначе вы бы странствовали вместе только времени? Признаю, этот человек по-настоящему заботится о твоем благе, и я бы не пожелал тебе лучшего товарища в дороге. Если бы только не его безрассудный нрав и бесцеремонность…

– Первое счастливо совпало со вторым, не то меня бы здесь вовсе не было, – напомнил Мэй Чансу. Ведь Линь Чэнь тогда замахнулся воистину на невозможное даже для небожителя. – Он истинный сын цзянху: точно ветер – гуляет где вздумается и проникает в любую щель. Так что будь снисходителен к его нраву, прошу. Все же господин Архива имеет право на малые прихоти.

Про ветер было чистой правдой. Линь Чэнь словно забыл, что больше не располагает небесными силами, для которых не преграда ни одна стена и не запрет ни один земной закон. С той же легкостью, с которой он заходил в самые разные усадьбы и хижины Поднебесной, он держал себя и во дворце. Неудивительно, что Сяо Цзинъянь, ныне облеченный достоинством Сына Неба, негодовал.

– Да знаю я! – раздражительно отозвался тот. – Можешь не защищать передо мной этого нахала. За него и так замолвили доброе слово: и генерал Мэн, и почтенный Гао, и даже матушка. Все вокруг просят меня на него не гневаться, будто уверены, что я готов съесть мастера Линя живьем!

– Предпочитаешь печеным и с соусом?

– Предпочитаю, чтобы мы не говорили о нем все время, – отрезал Цзинъянь. – Ты, знаешь ли, много интереснее мне, чем этот пройдоха. Он нигде не пропадет, а мы вообще-то обсуждали твое ближайшее будущее во дворце. Держать тебя у подола своего халата я не намерен, но все же хочу, чтобы ты все время мог бы помогать мне добрым советом. Как прежде.

– Добрая привычка длиной в два года просто так не пропадет. А то, что бывший советник Су обзавелся рогом и копытами – это для тебя наималейшая и неважная перемена?

Желтый, как абрикос, халат с девятью вытканными драконами (один прячется за запахнутой полой, потому что даже Сыну Неба невместно, чтобы были видны все девять) источал аромат незнакомых благовоний и запах самого Цзинъяня. Мэй Чансу без стеснения потерся об него мордой. Совершенно неподобающее поведение для советника.

– Честно? У меня это до сих пор в голове не укладывается. Верить уже почти привык, а понять – никак не могу. Уж извини, сяо Шу, но качества, которые обычно приписывают цилиню, совсем несходны с твоим характером. Как ты… ну сам, там, внутри?

– Ошеломлен. Благодарен. Светочем добродетели, увы, пока не стал. – Про «раньше негодовал, а теперь привык» Мэй Чансу решил смолчать. Ему вообще было мучительно неловко говорить про эти восемь месяцев, которые Цзинъянь провел в трауре, а он, волей Линь Чэня, – в путешествиях. – Да что говорить про меня – в моей жизни перемена случилась разительная, но всего одна. Лучше расскажи мне про остальных.

Выяснилось, Цзинъянь не вел с ним подобных бесед прежде из чистого недоразумения («а что, премудрый цилинь сам не знает обо всем на свете?»), зато теперь принялся развлекать его одной за другой историей из жизни его друзей и близких. Рассказы эти были легки и приятны душе. Все, все, кому он в прошлой жизни был небезразличен, оставались благополучны; видно, боги хранили их. Они преодолели горе и пережили войну. Когда Мэй Чансу доблестно сложил голову в битве, они его оплакали, и пустота в их жизни постепенно сомкнулась, заполнившись иными заботами. Он подумал, что, даже если бы Линь Чэнь не смог его спасти, это все равно был бы хороший конец. Один Цзинъянь горевал больше, чем его недостойный друг того заслуживал. И еще…

– …Фэйлю живет у брата Мэна? И не сбежал пока?

– По словам Мэн Чжи, это дитя пыталось удрать самое меньшее трижды. Кажется, у них теперь честный уговор, что Фэйлю уйдет, как только сможет его побить.

– Какое небывалое коварство со стороны Мэн-дагэ! А еще говорят, что он прям, как его собственный меч.

По правде говоря, про мальчика он все это время у Линь Чэня спрашивать боялся. Тот прекрасно знал, до какой степени Фэйлю привязан к «Су-гэгэ», однако даже не упоминал его ни разу. Мэй Чансу заподозрил, что Чэнь либо ничего не хочет знать о судьбе Фэйлю, либо по каким-то причинам желает держать своего спутника в неведении. Оба исхода не сулили покоя сердцу, но второй вызывал больше опасений. В конце концов, к Цзинъяню его Линь Чэнь тоже долго не отпускал, не объясняя причин, – и нынешнее оправдание, что, дескать, ему надо было попасть во дворец на хвосте у цилиня, Мэй Чансу скорее пугало, чем успокаивало.

– Хочешь увидеться с кем-то из них? С Мэн Чжи, с Фэй Лю? С Нихуан – она скоро приедет в столицу?

Цзинъянь, конечно же, истолковал услышанное дальше произнесенных вслух слов. И тем самым вытащил на свет его тайные опасения.

– Я пока не решил, кому мне стоит признаться, а кому – нет. Представать перед друзьями божественным знамением или безгласным зверем мне совсем не хочется, а услышать меня в этом облике они наверняка не сумеют. Выйдет неловко. – Он не удержался и все-таки добавил: – Я же не калека, все-таки. Хотя во многом схоже. Но это затруднение я пока не решил. Ты ведь не случайно приставил ко мне в слуги немого евнуха? Того, молодого?

Цзинъянь, что удивительно, смутился и покраснел. По-настоящему покраснел, точно юнец, которого поймали на подглядывании за девами-купальщицами.

– Не думаешь же ты, что я тебя от всех скрываю и стерегусь, чтобы не проболтались слуги? Просто не хотел рассказывать без твоего дозволения. Я даже матушке пока ничего не говорил. Ты сам сказал…

– Да не думаю я ничего такого! И тетушке Цзин пока не говори, конечно. Но все же?

– Сяо Цзе выбрал для тебя сам Гао Чжань. Юноша не немой, не думай; у него добровольное послушание: если он выдержит молчание шесть лун подряд, я отпущу его в монастырь Синего Неба. Старый Гао посоветовал, и я согласился: тебе с безгласным слугой будет проще, раз ты сам не в силах говорить с людьми. – Цзинъянь помолчал, потвердел лицом, точно принимая неприятное решение. – Может, мне приказать, чтобы мастер Линь меньше тратил времени в лечебнице и чаще навещал тебя? Раз уж он такой особенный и один может тебя развлечь беседой... я ведь не в счет.

Проще не стало. Хотя стало немного понятнее.

– Ох, только не надо ревновать, – вздохнул Мэй Чансу и мягко боднул его руку.

*

Мэй Чансу бесконечно любил Сяо Цзинъяня и был готов оставаться подле него так долго и в таком качестве, как тот пожелает. В конце концов, именно ради своего Буйвола он дважды пережил смерть.

Но он и не обманывался, как бесконечно обширны обязанности Сына Неба, если тот не просто согревает своей задницей драконий трон (а такие «безрассудные Адоу» в Поднебесной встречались куда реже, чем даже говорящие черепахи или жемчужины размером с абрикос). Вечная занятость Цзинъяня-императора в сочетании с его трогательной ревностью не могла не создавать сложностей – но ведь только на Небесах можно не знать забот и проводить время в праздности за персиковым вином. И каждая встреча с Цзинъянем для Мэй Чансу была подобна долгожданному празднику и состязанию одновременно.

Линь Чэнь же являлся к нему в павильон, когда хотел – а хотел он часто, – имел вид праздный и сразу принимался таскать со стола угощение под аккомпанемент собственной болтовни. Он без причин ворчал, жаловался, делился дворцовыми новостями, читал стихи собственного сочинения, веселил его глупыми и смешными истории, а то прямо посреди ужина подробно описывал некий лекарский казус, который кого другого тут же лишил бы аппетита. Всякий раз Чэнь он притаскивал с собою вино и бесстыдно предавался возлиянию, хотя никогда не напивался непотребно – останавливаясь всякий раз на самой грани. Словом, у них получались очень душевные застолья. Подумав, Мэй Чансу решил, что Линь Чэнь исполняет в его домохозяйстве роль старой супруги – не вызывающей решительно никаких весенних желаний, сварливой и уютно-привычной.

Поразительно! Как это незнакомец, всего пару лет назад свалившийся на него с небес, точно снег на голову, обладающий невыносимым характером, властный и скрытный, сделался для Мэй Чансу… нет, не другом, но кем-то более важным, чем стал за много лет любой из его преданных молодцев в Союзе Цзянцзо? Чансу даже скучал по нему, когда тот не заходил в гости по несколько дней кряду.

Это, признаться, наводило на мысли о странностях цилиньей души. Неужели общее для них прикосновение Небес к их судьбе, возвысившее одного и наказавшее другого, связало их, подобно бамбуковым дощечкам в одной книге?

Линь Чэнь, едва услышал это предположение, нагло рассмеялся и, воздев палец, сообщил:

– Это был приворот, как ты не догадался! Я же лекарь не из последних, неужто не нашел бы, что подлить рассеянному ученому в чай?

Но глаза его оставались серьезными даже сквозь легкую дымку опьянения.

С Цзинъянем они даже имени Линь Чэня старательно не упоминали. Как-то раз это нарочитое умолчание стало таким явным, что даже упрямый Буйвол попытался оправдаться:

– Ну прости! Не подобает государю быть непочтительным и неблагодарным, а ведь лекарю Линю я обязан не только твоей жизнью, но и здоровьем моего сына. Проси он у меня любую награду – ни в чем не получил бы отказа. Только он не просит, а характерами мы с ним, точно вода и масло – никогда не сойдемся.

– Странно, – задумчиво протянул Мэй Чансу и лег на бок, подставляя гребню длинную шерсть. Когда у Цзинъяня бывали заняты делом руки, то и его голова легче следовала строгой дисциплине рассуждений, а не чувствам. А говорить с ним про Линь Чэня следовало с ясным разумом.

– Что странно? Что император самолично тебя вычесывает? – с деланным возмущением поддразнил его Цзинъянь и тут же принялся за дело.

– Так не козу же, цилиня! Ладно, буду должен и расчешу тебе волосы на ночь, пойдет?

До лунной ночи и долгожданного превращения оставались сутки, но Цзинъянь уже глядел на него влажно и нежно при всяком упоминании грядущего свидания. Сейчас он быстро кивнул и снова заскользил по шерсти серебряным гребнем. На гребень пошел драгоценный металл, не украшенный ни костью, ни перламутром, ни перьями зимородка, ни каким еще изыском из некогда живого создания, и это приятно ощущалось на коже покалывающей волной прохлады.

– Странно, что вы так не ладите, – продолжил Мэй Чансу, наслаждаясь прикосновениями. – Не будь я сам свидетелем вашего спора, поставил бы на то, что вы быстро подружитесь.

– Ну уж прямо и подружимся, – поморщился Цзинъянь. – Мастер Линь Чэнь – темная лошадка. Что ты в нем находишь? Кроме долга благодарности.

– Многое такое, что и ты должен бы оценить. Вы оба предпочитаете прямоту. Оба любите хвалиться телесной силой и упражняться с мечом. Упорны и неленивы. Умеете командовать людьми, но не чужды человеколюбию. И лекарским трудом тетушка Цзин приучила тебя не брезговать. Ничто не мешает тебе испытать к Линь Чэню приязнь, даже с высоты трона… Эй! Не станешь же ты говорить, что ревнуешь меня к нему?

– Разве что завидую немного тому, что он был рядом с тобой все это время… Да больно нужна ему моя приязнь, – отрезал Цзинъянь и сразу обнял его за шею, прижался щекой. – Успокойся. Я твоего Линь Чэня не обижу, сяо Шу.

*

Линь Чэнь и вправду ценил прямоту и крепкое словцо, а еще его – в отличие от сердечного друга Цзинъяня, перед которым Мэй Чансу до сих пор чувствовал вину, – было не страшно обидеть. Больно можно сделать кому-то близкому, когда вы двое открыты друг перед другом, а Линь Чэнь до сих пор оставался гладок и непроницаем: то ли темный омут, то ли полированный нефрит. И дурное неосторожное слово с него, как с благородного нефрита – скатывалось, не оставляя и капли, и сам он был злоязычен и легок, не щадя Мэй Чансу и не проявляя к нему жалости.

В общем, как-то вечером они с Мэй Чансу выпили вместе (Линь Чэнь – двадцатилетнего зеленого цайчижэнь, а цилинь – нового имбирного настоя с какими-то травками, от которого приятно кружилась голова) и принялись друг другу беззастенчиво жаловаться. Линь Чэнь упирал на стойкое невезение в личной жизни (не рассказывая в точности, сколько прекрасных дев одновременно эту его жизнь составляют). А Мэй Чансу всхлипывал, что чувствует себя настоящей скотиной. Нет, разоренные цветники и обглоданные деревья тут не при чем, а скверно ему оттого, что в новой жизни он опять негодяй и лжец! Даже тетушке Цзин («вдовствующей императрице, да будут благословенны ее дни и да живет она сотню лет!») правды не сказал, а ведь она так о нем горевала… Линь Чэнь сперва трогательно обтирал ему морду голубым рукавом, приговаривая «вот же зверь бессмысленный!», а потом привалился к его боку и уснул.

После Мэй Чансу испытывал такую неловкость, словно они не тихую дружескую пирушку устроили, а предавались разврату верхом на статуе священного шестилапого дракона у Стены Девяти Жемчужин. А Линь Чэнь, напротив, был деятелен, бодр и свеж. И полон идей.

– Это хорошо, что ты со мной поделился сокровенным, – разглагольствовал он. – Скажу как есть: ты, конечно, поступил недолжно, заставив твою тетушку горевать столько времени и не открывшись ей теперь. Но поговорить с глазу на глаз и признаться ей ты не можешь, а через посредников такие речи не ведутся. Однако, чем дальше ты тянешь, тем сложнее будет после. Уж этот урок ты выучил наверняка.

– Ты намерен учить меня добродетельному поведению?

– Куда мне, скудоумному, – хохотнул Линь Чэнь. – Всего лишь хочу дать совет. Не можешь поговорить – продиктуй мне письмо. И еще, не знаю, как у вас в столице, а у нас в цзянху по-простому: извинение надо начинать с подарка. У госпожи ведь скоро день рождения, вот и повод хороший.

Мысль о подарке показалась сперва совершенно неубедительной («я цилинь, а она – императрица-мать, и вряд ли ее заинтересует шелковая ленточка, повязанная мне на рог»), но Линь Чэнь, когда хотел, мог бы уговорить и исполинскую рыбу Кунь дать прокатиться у нее на спине. Как иначе объяснить, что они несколько вечеров провели за созданием приличествующего поздравления на день рождения вдовствующей императрицы – свитка, для которого от Мэй Чансу потребовался изрядный пучок шерсти из хвоста, пошедшей на кисть, и сами стихи, а от Линь Чэня – неплохая каллиграфия в стиле гохуа, с веткой персика и расписным кувшинчиком. Все-таки тревоги Чансу он принимал ближе к сердцу, чем мог бы.

*

С того памятного сидения у входа в Чжэньян-гун, когда рождался первенец Сяо Цзинъяня, Мэй Чансу больше не переступал границ Шести дворцов. «Женская» земля, отведенная императорскому гарему, отчего-то казалась ему запретной, и с тех пор, как он открылся своему Буйволу, это убеждение лишь укрепилось. Ведь взрослому мужчине находиться на женской половине негоже – а уж доказать свою мужскую стать Цзинъянь предоставлял ему возможность каждую лунную ночь. Но одно дело – самому пробраться в закрытую половину Дворца, точно шкодливый козел в чужой огород, и другое – торжественно вступить туда, цокая копытами в полушаге позади Сына Неба, который идет поклониться драгоценной матушке и поздравить ее с днем рождения. Заботливо подготовленный Мэй Чансу подарок, обмотанный лентой, был нацеплен ему на рог.

Цзин-тайхуанхоу, даже достигнув высочайшего положения, осталась верна своему любимому дворцу Чжило. В те два года своего пребывания в столице Мэй Чансу, конечно же, не был сюда допущен, и, когда процессия вступила в ворота дворца, изящество представившейся картины поразило его цилиний взор, точно стрела поражает сердце. Красная листва кленов, привезенных из-за моря, оттенялась темно-зелеными гладкими листьями деревьев нань и волнующимся морем шелестящего бамбука. И точно прекрасная фея, вышедшая из этого леса, стояла меж алых колонн дворца тетушка Цзин в одеянии с вышитыми птицами и пионами. Мэй Чансу смотрел на нее неотрывно. Ее лицо под искусной прической и в обрамлении высокого ворота платья светилось радостью, и она ничуть не переменилась с тех пор, как Мэй Чансу видел ее в последний раз у Охотничьей горы, взгляд был все тем же цепким и ласковым, изогнутые, как лук, губы улыбались, а стройности стана могла позавидовать любая красавица. От счастливой теплоты в ее лице у него слезы на глаза наворачивались.

Император склонился перед своей любимой матерью, принося ей искренние славословия и преподнося подарки, и она в точно назначенную секунду присела, приподнимая его из поклона. Евнухи понесли под крышу многочисленные ларцы и подносы, служанки захлопотали вокруг, юные и суетливые, как красные птички-кустарницы, и в этой суете тетушка Цзин наконец-то смогла перевести взгляд на цилиня.

– А это, матушка, дар Небес и ответ на мои моления, – произнес Цзинъянь весело. – Священный цилинь пожелал остаться во дворце и стать моим советником. Благословением богов я могу слышать его слова, и сейчас он присоединяет свои поздравления к моим и желает вам десять тысяч лет благополучия! Также он просит вас принять в дар свиток, который сам составил, просит повесить его у вашего изголовья и заверяет, что его созерцание принесёт вам радостные и лёгкие сны.

Мэй Чансу преклонил колени, чтобы тетушке Цзин было удобнее снять с рога подарок. Ему так нестерпимо захотелось, чтобы она его погладила…

Конечно же, она это сделала, и ее руки источали любовь. Линь Чэнь был во всем прав.

*8. Миротворец*

Мэй Чансу недооценил Цзинъяня. Император Великой Лян пришел к нему в павильон назавтра, причем как раз тогда, когда Линь Чэнь сидел у Чансу в гостях. Пришел почти тайком – трое проводивших его до порога евнухов не в счет, да еще принес под полой кувшин вина. Спросил неодобрительно: «Пьянствуете, негодники?» – хотя уж Мэй Чансу был не при чем. И сразу выставил свое угощение рядом с сосудом Линь Чэня. Сам Чэнь, возлежавший возле столика в расслабленной позе «ветви ивы склонились к воде», даже не успел упасть в земной поклон. Впрочем, все бы он успел, если бы хотел! Но для человека, называющего себя цзянхусским бродягой, тот на редкость точно чуял, как и когда подобает себя вести.

И точно.

– Протирать лбами пол будете как-нибудь потом, – с ходу заявил Сяо Цзинъянь. – Я здесь не как владыка, а как друг сяо Шу. И если вы забудете про церемониал, я, так и быть, забуду, что вы, ящерицыны дети, опять дурили меня на пару. Могли бы и раньше прислать весточку и успокоить мое сердце!

– Недостойный заслуживает тысячи смертей, – отозвался Линь Чэнь весело. – Он бы мог написать наилучшее письмо, однако не знал, сумеет ли Сын Неба сам услышать слова моего цилиня при встрече. А если нет, кто вам помешал бы счесть мои слова о воскресшем Чансу ложью, а меня самого – мошенником, желающим нажиться на вашей тоске по другу?

– На все у вас отговорка найдется, – голос Цзинъяня был беззлобен.

– Да, Цзинъянь, мы такие. Прости и снизойди, – вздохнул Мэй Чансу. Он пролез между ними двоими и подставил голову под руку Цзинъяня. Когда тот почесывал за ушами и у основания рога, было особенно приятно. А Линь Чэню достался круп, к которому тот беззастенчиво привалился, пропуская разноцветную шерсть между пальцами свободной руки.

– Как бы то ни было, говорить он может только с нами. Пока не найден кто-нибудь еще. И только с нами чувствовать себя… ну, в полной мере собой.

– М-м, – лениво согласился Чэнь, поднимая чашечку. – Десять тысяч лет удачи и процветания этому дворцу!

– Поэтому не ладить нам двоим будет нечеловеколюбиво по отношению к нему, – договорил Цзинъянь решительно.

– Кто я такой, чтобы не ладить с повелителем лянской империи в самом сердце его владений, – протянул Линь Чэнь. Его интонация была странно вопросительной, точно он пробовал эту возможность на вкус. Должно быть, подумал Мэй Чансу, в этот раз он и вправду выпил лишнего.

*

Через несколько дней он вынужден был признать, что и Линь Чэня совершенно недооценил.

Началось все с его службы государю и непредвиденных сложностей в ней. Приставленный к Мэй Чансу юный Цзе был, конечно, вышколен, предупредителен и старался читать намерения священного цилиня по движению ресниц. А все же то ли ресницами тот трепетал мало, то ли на этот язык плохо перекладывалась работа с министерскими отчетами и податными списками, но Сяо Цзе все чаще молча падал перед ним лицом в пол, признавая свою неспособность. И в тот день, когда Мэй Чансу потребовалось провести сложное перекрестное расследование и выяснить, кто же на самом деле виновен в недостаче казны в Сучжоу, предел его терпения был пройден. Он презрел свое прежнее решение не беспокоить Линь Чэня своими делами и двинулся на поиски беспечного друга, чтобы тот прямо сейчас помог ему с бумагами сам, а позже объяснил молодому евнуху сложную систему условных знаков.

В дворцовой лечебнице, где он ожидал найти Линь Чэня, того не было. И на тренировочном поле среди гвардейцев брата Мэна – тоже. И в Саду мира и благоволения. И даже в императорской библиотеке – последней надежде Мэй Чансу. Встреченные слуги сгибались перед ним в почтительном поклоне, но помочь, понятное дело, не могли ничем. Поистине, глупо с его стороны было метаться по всему Дворцовому городу: «Бегущий цилинь в дни благоденствия вызывает смех, а в дни невзгод – смятение и панику», – если переиначить известное изречение. Но если звание премудрого он уже не оправдал, быть может, стоило прибегнуть к несравненной цилиньей чуткости?

Следы ци в воздухе были для него так же ощутимы, как для людей – запах цветов, и как человек отличит жасмин от пиона, так и он безошибочно чуял жизненную силу Линь Чэня среди прочих. След ее был свежим и плотным, значит, этим путем его друг проходил не единожды, и всякий раз – ведомый какой-то важной, требующей от него усилий и сосредоточения, целью. А путь вел за охраняемые стражей «лунные ворота» во Внутренний дворец, отведенный под личные покои императорской семьи.

Видно, цилини по природе своей мыслят иначе, чем люди. Первой мыслью Мэй Чансу было: «Не случилось ли что с императрицей и младенцем, что требовало бы присутствия великого лекаря?» И лишь когда он углубился в путаницу дорожек и галерей, ведущую прочь от дворца Чжэньян, первую мысль догнала вторая: «Не навещает ли отчаянный Линь Чэнь здесь кого-нибудь украдкой?»

Ни одна стена ему не преграда? Важное дело, о котором он думал больше года?

Мэй Чансу обогнул пруд по извилистой тропинке – след обрывался на этом берегу и продолжался на дальнем, как будто Линь Чэнь попросту перелетел воду одним парящим прыжком. Процокал вдоль купы юннаньских камелий, вовсю готовящихся цвести. Миновал знакомую старую сосну, которую помнил с детства – здесь под корнями они с Цзинъянем устроили тайник, чтобы обмениваться записками. Да, все верно, он приближался к дворцу Чжило. Неужели у Линь Чэня хватает безрассудства устраивать свои тайные дела под самым боком вдовствующей императрицы, с кем-то из ее дворца? Тетушка Цзин была самой проницательной женщиной из всех, кого Мэй Чансу знал, и, хоть она и не любила наказывать, но был предел даже ее терпению.

Была одна беседка в саду возле Чжило, уединенная, стоявшая почти у самой стены дворцового сада, В пору собственной юности он и сам пользовался ее укрытием для тайных встреч. Дорожка к ней шла между рядов пахучих сычуаньских сосен, чья кора отслаивалась чешуйками и хрустела под ногами. Подойти к этой беседке незамеченным было почти немыслимо – но Мэй Чансу и не стал. Просто остановился по ту сторону стены и прислушался. Человек бы не услышал ничего, кроме шелеста листвы, но он отчетливо различил голоса. Линь Чэнь произнес:

– …И журавли, и долг, и смерть, и посох странника, и труды лекаря – все вело меня к тебе, Юнь Юй. Попадись на моем пути гора – я бы подложил под нее столько мешков с порохом, сколько лет тебе пришлось терпеть незаслуженное наказание, и она бы тоже не устояла.

– Ни на небесах, ни на земле я не встречала мужчину столь безрассудного. Сам напросился на заточение в человеческом теле! – отозвался женский голос, и Мэй Чансу коротко пискнул: это был голос тетушки Цзин. В ее словах не слышалось осуждения, лишь веселое удивление. – А если бы у тебя не вышло? Чудо уже то, что я признала тебя по прошествии стольких лет.

– Мы сами создаем свои чудеса, – отозвался Линь Чэнь легко. – Я своей рукой нарисовал тот памятный кувшинчик и взял для этого кисть из хвоста цилиня – поборника истины; как же ты могла не вспомнить, увидев мой рисунок? И вот я стою перед тобой.

– Увы, эта встреча не стоила твоих трудов. Пока ты добирался сюда, мое время миновало, и моя судьба давно определилась.

– Госпожа за время нашей разлуки обзавелась наилучшими манерами и готова принизить свои бесценные достоинства перед никчемным? Но я-то вижу, как ты по-прежнему прекрасна.

– Что за нелепица, – она явственно усмехнулась.

– Посуди сама, тяньнюй: на Небесах облака бесконечно меняют свою форму – и все же остаются облаками. Так и ты: не изменилась ни на волос с тех пор, как мы впервые встретились взглядами. «Облик небесной феи |Начертан кистью на свитке. |Свиток в руках красавицы, |Нефритовой деве подобной, -|Словно в воде безмятежной |Отразилось высокое небо».

Теперь тетушка Цзин рассмеялась открыто.

– Ты всегда был краснобаем, Сымин-четвертый! Болтал, когда было можно и когда нельзя, к месту и не к месту, увлекал дев красивыми речами.

– Но я еще был посланником в Яшмовом Дворе, и не из худших. Ты ведь не забыла этого, дева Юнь Юй? Я всегда являлся вовремя, не изменил этому обыкновению и нынче. Теперь, когда ты достигла наивысшего положения и наибольшей свободы…

Показалось, или тетушка Цзин едва слышно вздохнула? А голос Линь Чэня упал до едва различимого шепота:

– Не знаю, что бы я сделал, если бы увидел тебя раньше – пренебрегаемой, запертой во дворце, как в клетке, заложницей благоразумия твоего ребенка! Унес бы тебя на любимые тобой просторы цзянху, и никто бы не нашел.

– Довольно бахвалиться, Сымин. И отпусти мои пальцы. – Голос тетушки Цзин прозвучал не громче, но куда нежнее.

Мэй Чансу, вздрогнув, попятился при одной мысли о том, что сейчас происходит за стеной. Будь у него руки – просто прихлопнул бы краснеющие уши ладонями. Чувство, охватившее его, было глубоким смущением пополам с ужасом. Добро бы одно смущение – сродни тому, которое испытывает непочтительный сын, не ко времени заглянувший в родительский павильон. Но Линь Чэнь! Сумасшедший! За кем он вздумал ухаживать?

Даже ничтожный простолюдин в состоянии отлупить нахала, который волочится за его сестрой, – что же сделает сам Сын Неба, узнав, что пришлый лекарь досаждает вниманием его матушке? Цзинъянь, при всем его чувстве справедливости и благодарности за спасение друга, может сгоряча приказать с Линь Чэня и кожу живьем спустить – и будет в своем праве. Он и так первым наступил на собственную гордость и пришел с миром, и большей терпимости ждать от него не стоит.

Как быть? Воистину бедствие из бедствий!

*

Ожидая к себе вечером в гости Линь Чэня, Мэй Чансу беспокойно топал по покоям из угла в угол – чуть дорожку в полу не протоптал. И напустился на того чуть ли не с порога с возгласом, что им надо поговорить.

– И о чем же ты хочешь поговорить? – переспросил Линь Чэнь обманчиво-весело. – Ты весь как взведенный самострел.

– Не без того. Ты меня сумел удивить, Линь Чэнь. Из всех мест Поднебесной ты выбрал для тайного свидания Внутренние покои императорского дворца, а из всех смертных женщин – вдовствующую императрицу.

– Так ты уже знаешь. – Линь Чэнь мечтательно улыбнулся: – Я не зря говорил, что ослепительнее моей красавицы нет никого на земле. А ты что же, подглядывал, бесстыдник?

– Я подслушивал, вообще-то. И ушел прежде, чем услышал что-то, кроме добросердечных бесед! А вот ты, похоже, задержался там надолго, но так и не задумался, насколько безрассудный и немыслимый поступок совершаешь.

Линь Чэнь удивленно замер. Потом улыбнулся и покачал головой:

– Ах, даже так… Ты решил, что пора тебе стать мерилом добродетельной жизни, цилинь? Я тебя разочарую. За нас двоих не тебе решать.

– За вас, – язвительно подчеркнул Мэй Чансу, – я и не решаю. Даже если бы тетушка Цзин могла меня слышать, я бы никогда не набрался непочтительности указывать, с кем ей водить знакомство. А вот лично тебе мог бы подсказать кое-что, тобою не замеченное. – Линь Чэнь все еще выглядел точно боец, застывший на краю площадки для поединков с обнаженным цзянем в руке. Пришлось надавить: – Сядь! Не нависай надо мной, будь добр. Чаю нам лучше сделай.

– Я так и полагал, что одобрения своим успехам от тебя не услышу, – заметил слегка подуспокоившийся Линь Чэнь, наливая чай: себе – в положенную чашечку, цилиню – в широкую миску для супа. – Жаль. Но позволь заметить, что никак это не твое дело.

– Позволь и мне заметить, что я не болван и кое-что понимаю. Конечно, ты сейчас горд собой: не нарушив напрямую ни одного запрета и располагая лишь тем, что доступно простому смертному, добился желаемого. Искусно обманул стражу духов, ведомство небесных наказаний, лянского императора и даже меня – молодец, что говорить!

– Ты что, обиделся?

– Да ничуть! Я прекрасно понимаю тебя, хитроумный.

Мэй Чансу действительно понимал, каково это: совершить невозможное, своим разумом блистательно преодолеть навязанную тебе слабость и ограничения, восстановить должный, по твоему мнению, порядок вещей. Однако у этого дела была и вторая сторона.

– Я не обиделся. Но как полагаешь, что испытает Сяо Цзинъянь, когда узнает, что ты тайно навещаешь его матушку?

Линь Чэнь развел руками.

– Он уже взрослый мальчик и должен понимать, что его мать – прекрасная женщина, по-прежнему пленяющая мужские взоры. Однако кто тебе сказал, что он узнает? Я не намерен оглашать эту тайну на весь дворец…

– Дворец. Императорский дворец, – напомнил Мэй Чансу кротко. – Здесь ваша тайна проживет недолго: не служанки заметят – так евнухи, не евнухи – так охрана, не охрана – так кто-нибудь из дам Внутренних покоев, а то и сам царственный сын зайдет к матушке в неурочный час. Это только вопрос времени.

Линь Чэнь одним глотком допил свой чай и сварливо заметил:

– Узнает, и что с того? Госпожа не связана обязательством верности ни с кем из живущих, и не дело сына – проверять, с кем его мать гуляет по саду. Ты всполошился без причины.

Мэй Чансу поднялся на ноги и принялся неспешно вышагивать. Четыре ноги, определенно, больше хотели движения, чем две, да и размышлялось ему на ходу куда лучше.

– Хм. Как тебе такое соображение? Ты ведь сам меня остерегал, что люди больше всего злятся, когда им лгут. А Цзинъянь лжи не любит втройне – из-за собственного прямодушия, из-за императорского титула и, увы, из-за моего былого обмана. Уж поверь, разузнав то, что от него скрывали, он будет в ярости и обвинит тебя во всем: и что ты делал, и о чем даже не помышлял.

– Так пусть обуздает свою ярость, она не полезна для печени! И ты тоже перестань хлопотать, точно хозяйка, у которой разбежались цыплята. В конце концов, мы с девой Юнь, которая здесь носит имя госпожи Цзин, были дружны еще до того, как вы оба начали толкаться у матерей в животе. Почтительный сын не должен увещевать родителей – это еще учитель Кун-цзы говорил.

– Да, Цзинъянь – слишком хороший сын, чтобы хоть в чем-то упрекнуть свою матушку. Но кипящий чайник непременно сбивает крышку; просто подумай, на кого беспрепятственно выльется императорское недовольство, если ей он прекословить не захочет?

– Ты думаешь, я твоего Сяо Цзинъяня боюсь? – Линь Чэнь опасно прищурился.

– Воистину, сердечные дела лишают разума даже мудрецов! – рявкнул Мэй Чансу, подступив вплотную, и сам удивился, как это в нежном цилиньем голосе прорезались давние командирские интонации. – Мог бы и побояться императорской немилости, от тебя бы не убыло. Ты что предпочитаешь: казнь или изгнание из дворца? А уходить нам придется вместе, Небеса уже повязали нам с тобой ноги общей нитью. Или хочешь, чтобы ради твоего спасения вмешалась сама тетушка Цзин? Вот уж несказанная польза для репутации добродетельной императрицы-матери – выгораживать мужчину, который тайком пробирается к ней во дворец!

– Мы там вовсе не…

– Ничего не хочу про это слышать! Вы там вдвоем любовались облаками и сочиняли стихи, и все. А я сейчас говорю о Сяо Цзинъяне и опасном сочетании вашего тайного стихосложения и его нрава.

– Я, – произнес Линь Чэнь непреклонно, – ее не оставлю. Мой нрав ты тоже знаешь. Я не уступаю своих даже смерти.

– А если говорить о тетушке Цзин, – заметил Мэй Чансу отстраненно, – ее нрав подобен воде. Вода изысканно журчит и мягко огибает препятствия, пока в силах, но она же точит камень и, стиснутая, всегда ошеломительным ударом находит выход наружу. Линь Чэнь, нам не следует доводить до того, чтобы ее безмятежность нарушилась, поверь.

– Нам?

Мэй Чансу раздраженно вздохнул. Что за непонятливость со стороны умнейшего человека!

– Я себялюбец, увы. И намерен вмешаться, потому что в этом деле есть и мои интересы. Я счастлив от того, что провожу с Цзинъянем каждую седьмую ночь в любви и каждый день в делах, мне по душе способствовать благому правлению – своей службой и всерьез, мне нравится жить в достатке и под крышей, а еще то, что шерсть мне расчесывают для удовольствия, а не чтобы выбрать из нее репьи. Я еще не оставил надежды научиться разговаривать со своими друзьями, и я на самом деле рад, что ты исполнил свою мечту встретиться с любимой женщиной. И я даже помыслить не смею расстроить тетушку Цзин. Если это поистине гармоничное состояние нарушится из-за гневливости Цзинъяня и твоей гордыни, то я ужасно обижусь, а обиженный цилинь – это не к добру. Позволь мне поговорить с ним и доверить ему твою тайну.

Линь Чэнь долго и почти изумленно смотрел на него, точно у него на лбу вырос… ох, нет, рог там был уже давно, однако сейчас друг определенно увидел в Мэй Чансу нечто новое.

– Вот, значит, как ты заговорил… Совсем не изменился, глава Мэй, и неважно, на двух ногах ты сейчас ходишь или на четырех. Властный до невозможности, во все тебе нужно влезть, всем управлять. Цилинья кротость в твоем исполнении – все равно что лис-оборотень, подавшийся в добродетельные буддисты.

– Ты чем-то недоволен? – спросил Мэй Чансу настороженно.

– Я предвкушаю, так вернее. Ладно; это твой Сяо Цзинъянь, иди, убеждай! Только, Чансу, я тебя знаю… уж совсем-то ему руки не выкручивай. Он все-таки император.

*

Острый на язык Линь Чэнь был, разумеется, не прав. Выкручивать руки Цзинъяню? С ним Мэй Чансу был неизменно осторожен и уступчив.

В первую очередь, конечно, как советник. Хоть и приходилось поначалу одергивать себя от следования старым привычкам, но он понимал: времена, когда советник Су наставлял седьмого принца, прошли безвозвратно. Наорать на него, чтобы остеречь от опрометчивого решения, было отныне невозможно, да и не нужно. Молодой император Ань-ди правил вполне мудро и до того дня, как некий цилинь процокал в ворота его дворца, и не собирался изменять этому обыкновению впредь.

Но и по ночам в императорской спальне Мэй Чансу-человек тоже предпочитал уступать. Одной причиной, конечно, было то, что он понимал: рана в душе Цзинъяня, расколотой болью от его смерти – дважды! – так и не заросла окончательно, оставив в том и подспудное недоверие, и страх потери. Ощущая свою вину, Мэй Чансу никак не хотел выставлять силу против силы, цепляя острыми углами нежное и мучая обоих. Но к этой, несомненно важной, причине покоряться прибавилась и другая, еще более существенная.

Ему нравилось подчиняться на ложе.

В их первый раз Цзинъянь ласкал его с осторожностью, точно он был сделан из тончайшего рисового фарфора, но позже все же сумел поверить, что чудом вернувшийся друг не рассыплется от прикосновения, и тогда… разошелся. Чансу возмутился бы явно подчиненным положением, вот только узнал, что, покоряясь на ложе, возбуждается невиданно быстро. Известие оказалось ошеломительным – но и правда, где бы он мог узнать это прежде? В юности его вкусы были уж точно иными, а после отравления ядом Огня-стужи он был слишком хрупок, чтобы помыслить о весенней схватке столь же неистовой, как схватка настоящая; хорошо было уже то, что Линь Чэнь не наложил для него запрет на любое сплетение тел. Но отвратительные ему самому вялость мышц, хрупкость костей и нехватка дыхания теперь остались в прошлом и, доказывая Цзинъяню, что он способен не дезертировать с постельной битвы от вечерней до утренней зари, он сделал неожиданное открытие. Его Буйвол оказался ревнив и в весенних утехах склонен присваивать и помечать свое – укусами, отметинами, манерой прижимать и удерживать, бесцеремонными словами. А сам Мэй Чансу от такого обращения возносился к высотам экстаза, точно на крыльях.

Постельная власть может принести немало выгод, но Мэй Чансу как раз нравилось, что ему не приходится этой властью пользоваться. Он – не наложница Внутреннего дворца, чтобы в их с Цзинъянем отношениях требовалось дергать за этот рычаг, добиваясь желаемого. Пробираясь ночью во дворец Янцзюй в человеческом обличии, он и так знал, что все его сиюминутные желания будут исполнены с лихвой, прочие же подождут, пока не взойдет солнце и небесный зверь не навестит императора как положено.

Вот только нынче все должно было случиться по-другому: ведь просить за Линь Чэня и его сердечные дела следовало не благородному цилиню, но подверженному страстям человеку. Человеку, только что предававшемуся занятию если не порочному, то уж точно далекому от добродетельного. Тому, который сейчас валялся расслабленно в смятых покрывалах, бесстыдно голый и весь взмокший, с поясницей и бедрам, ноющими от тех скачек, что ведут к сияющим вершинам, испятнанный сразу проступившими на светлой коже следами от поцелуев, от стягивавших запястья шелковых лент и от привыкших к оружию железных пальцев… и совершенно этим счастливый.

Цзинъянь одной рукой, не глядя, пригреб его к себе, а другой бездумно и привычно принялся нащупывать одеяло. Сам он был горячий, как печка.

– Не надо, – тихонько усмехнулся Мэй Чансу. – Больше – не надо. Цилини не страдают простудной хворью.

– Никак не привыкну. Ты больше не сяо Шу лицом, это так, – но и телом уже не тот болезненный господин Су…

– Телом я вообще зверь четвероногий. Так что, если бы не заступничество Линь Чэня, я бы продолжал вышагивать на четырех ногах и тебе бы даже признаться не посмел.

– Дурень, – сказал Цзинъянь коротко. – Так, погоди, а что это было за заступничество и перед кем?

Беседа, как дорога, повернула в нужную сторону, и Мэй Чансу, предварив свои слова обязательным «Ты не поверишь!», принялся рассказывать чистую правду. Про гостя, который умеет вкладывать свою память в чужой разум и носит волшебный веер; про свой проступок перед Небесами и про месяцы жизни, щедро подаренные ему, когда другие лекари уже отступились; про белую траву бинсюй и стрелу, попавшую ему в горло совсем незадолго до срока; про господина с рубиновым шариком на шапке и про приговор, вынесенный обоим за дерзость и самоуправство – и про то, как Линь Чэнь все же выговорил ему одну ночь в человеческом теле, заплатив за это своим голосом.

Цзинъянь притиснул его к себе – плечи у него застыли, как каменные, – и слушал молча.

– Сказка, – сказал он наконец неуверенно.

– Звучит больше похоже на притчу, чем на правду, – согласился Мэй Чансу. – Но то, что я цилинь все время, а человек – изредка по ночам, ты и сам знаешь. А если думаешь, что я всю прочую историю про Линь Чэня придумал, обеляя его в твоих глазах, – спроси меня об этом днем. Цилини врать не любят.

– Зато ты всегда вранья не чурался… Да верю я, верю! Твой Линь Чэнь – и вправду святой бессмертный, благодетель, которому я всем обязан; ему серебряную статую в храме в благодарность поставить надо.

– Серебряной статуи не нужно. Лучше послушай дальше. – Теперь следовало излагать это «дальше» честно, кратко и с предельной осторожностью. – Небесный чиновник, посланный по мою душу и известный тебе под именем Линь Чэня, имел при себе не только полный мешок благодеяний, который вывалил на мою голову, но и скрытый замысел. Его подруга некогда была изгнана с Небес в земное тело, и он решил приложить все свое хитроумие, чтобы отыскать ее здесь и остаться с нею.

– И… нашел? – спросил Цзинъянь, внезапно насторожившись.

– Нашел в конце концов. У тебя во дворце.

Цзинъянь прищелкнул языком:

– Я так и думал, что с этим господином Линем все непросто. То, о чем ты упомянул, непотребно и против правил Внутреннего дворца, и…

– А то, что мы сейчас с тобой делаем, – это по правилам? – Мэй Чансу усмехнулся, потому что свои слова он выговорил Цзинъяню жарким шепотом прямо в ухо, и тот невольно ахнул.

– Это ты себя ведешь не по правилам, сяо Шу! Знаешь же: что говорится на ложе, то развеивается с рассветом.

– Знаю, знаю. – Он сел и протянул руку Цзинъяню, чтобы тот уселся напротив него ровно. – Я не стал тебя ловить на слове, когда ты готов был пообещать благодетелю что угодно. Не стану и сейчас туманить тебе голову весенним желанием, выманивая у тебя обещание. Просто напомню: мы с Линь Чэнем повязаны одной нитью. И твое снисхождение, и твою суровость мы поделим пополам.

– Пройдоха он, твой Линь Чэнь, – отрезал Цзинъянь. – Ладно, уговорил, я не буду карать ни его, ни девицу, да и матушку попрошу быть к ней снисходительной. А когда он попросит моего дозволения на брак, то получит его. Всё, ты доволен, или мы должны тратить еще драгоценные минуты ночи на твоего волшебного приятеля?

Мэй Чансу глубоко вдохнул.

– Почти всё. Я не сомневаюсь, что тетушка Цзин примет решение по этому делу справедливо и мудро. Видишь ли, та небесная дева, о которой мы говорим, без вины изгнанная на землю четыре десятка лет назад, предмет поисков Линь Чэня... в общем, это она сама и есть. – Он мгновенно и с не ожидаемой Цзинъянем силой придавил того обеими руками за плечи. – А ну, сидеть, твое буйволиное величество!..

Сяо Цзинъянь, разумеется, не подвел. Он порывался вскочить. Орал – вроде бы стараясь сдерживать голос, но все же за ширмой в каморке поблизости завозился дежурный евнух, а стражники у дверей павильона многозначительно звякнули оружием. Обвинил Мэй Чансу, что тот злокозненно протащил во дворец гуй знает кого. Нет, что тот был глуп, наивен и обманут. И что уж он-то не позволит потревожить покой матушки всяким… наглецам. Которые даже подол ее платья целовать не достойны. И вообще.

Потом выдохся, посмотрел на Мэй Чансу укоризненно и спросил:

– И как мне быть?

– М-м… довериться разуму тетушки Цзин, который превосходит и твой, и мой? Не думаю, что вдовствующая императрица пожелает оставить дворец, хотя, конечно, может захотеть отправиться в подобающее путешествие по храмам и землям цзянху в обществе благочестивого даоса. И раз уж Линь Чэнь пожертвовал персиками бессмертия ради встречи с подругой, то и поступит во всем ради ее блага и так, как она захочет.

Цзинъянь не дернулся даже, только пробурчал:

– Сяо Шу, ты меня нарочно, что ли, дразнишь? «Подругой»! Не называй мою матушку этим словом.

– Гм… так я не из непочтения. Цзинъянь. – А действительно, какое слово выбрать для отношений, связывающих его лекаря и маму Цзинъяня? Все, что знал Мэй Чансу в точности – Линь Чэнь держал тетушку Цзин за руку с ее полного согласия и говорил ей ласковые слова. И не то, чтобы он хотел знать больше, боги упаси! – Понятия не имею, как далеко зашла их сердечная дружба, а началась она, когда нас с тобой еще на свете не было. Но вряд ли они намерены объявить о своей женитьбе перед Землей и Небом.

Он подумал, посмотрел на застывшего Цзинъяня и честно прибавил:

– Но, даже если так случится, солнце не упадет с Небес, а ты всего лишь обзаведешься новым родственником. Довольно раздражающим, согласен, однако к этому можно привыкнуть – я же привык? Язык остер, зато сердце золотое. Он все-таки небожитель, а не бродяга с большой дороги.

Повисло молчание. Тяжелое императорское молчание.

– Я, – чопорно произнес наконец Сяо Цзинъянь, – уповаю на матушкино благоразумие и ее неизменную рассудительность. А теперь мне срочно нужно изгнать из мыслей все то, что я сейчас услышал, – и, желательно, сделать это наиболее действенным способом! Нет, байцзю не подойдет. Ты один во всем виноват, сяо Шу, и ты мне сейчас за это ответишь!

Он одним мгновенным движением сгреб Мэй Чансу и уронил на кровать, придавливая всем телом и ловко подхватывая его под колено, чтобы с первой же атаки открыть дорогу к цели.

И не то, чтобы кто-то возражал.

* Эпилог *

– Старею я, – с притворным вздохом сказала вдовствующая императрица. – Совсем глупая стала. Повелась на твой обман, дитя, не смогла сама тебя узнать.

Линь Чэнь издал еле слышный возмущенный звук, который, несомненно, должен был означать: «Прекраснейшая из женщин под этими небесами остается вечно молодой». Сяо Цзинъянь, император Великой Лян и полноправный участник всего этого безобразия, виновато потупился. Мэй Чансу, к которому она и обратилась «дитя», без слов преклонил перед ней колени.

Он прибавил бы к своей покаянной позе должную мольбу о прощении, но за окном все еще светило солнце, а рога и копыта с человеческой речью несовместимы. Так что он просто поднырнул головой под ласкающую руку и строго-настрого запретил себе слезы.

– А ведь мне следовало чего-то в этом роде от тебя ожидать, сяо Шу, – произнесла тетушка Цзин, нежно пропуская его шерсть сквозь пальцы. – Если одно сердце стремится к другому, с благословения Небес ничто не станет ему преградой. Раз в семь ночей ты делаешься человеком, да?

Линь Чэнь посвятил тетушку Цзин в его тайну во всех деталях. Можно было только надеяться, что он не развлек госпожу описанием того, как именно проводит Мэй Чансу каждую из своих драгоценных лунных ночей в покоях Цзинъяня.

– Что ж, моя упавшая с небес звезда не знает удержу в речах, ему полезно будет иногда помолчать, – рассмеялась она. Мэй Чансу безошибочно расслышал шорох затканных золотом одежд; должно быть, Цзинъянь неловко переступил с ноги на ногу при напоминании, как часто матушка видит Линь Чэня по ночам. – Цзинъянь, мой добрый и щедрый сын, ты ведь уступишь мне полстражи времени своего сяо Шу? Я хочу видеть вас обоих рядом с собой в ночь Осеннего праздника при любовании луной.
meg aka moula2021.10.19 05:03
Божечки, это прекрасно! Один из лучших фиков в номинации адназначна. Автору низкий поклон.
Подмастерье из Архива2021.10.20 22:49
Спасибо на добром слове! Очень приятно, что фик вас порадовал.
цитировать