Комиксы и экранизации 15К+;количество слов: 24563

Кровью на снегу

саммари: Зима одна тысяча восемьсот тридцать первого года, граф Волков возвращается в свое имение в Московской губернии после смерти дяди. И встречает человека, которого не ожидал увидеть. Но очень хотел.
Пять долгих лет Сергей Разумовский жил ожиданием этой встречи. У него нет больше дома и семьи, осталась лишь честь. Но жизнь его всегда освещал только один человек, и Сергей сделает все, чтобы его уберечь. Возможно, даже от самого себя.
1.

Дети, внимание, тише смех.
Я голос тьмы, я создан болью
И кое-что принес для всех,
Из груди вырвав это с кровью.

И с этим сердцем властен я
Прийти в ночи, закрыв вам веки.
Я буду петь для вас, друзья,
Пока на небе ярко светит
Сердца свет.



Прибыли.

Олег поправил воротник шинели и вышел из кибитки, тут же по щиколотку проваливаясь в рыхлый снег, ровным слоем покрывающий весь двор. Видимо, метель, что задержала их в пути несколько часов назад, не обошла стороной и деревню.

Мальчишка-форейтор уже спешился и сейчас, растирая наверняка болевшие от холода руки, медленно брел к багажу, намереваясь помогать снимать тяжелый сундук. Олег нахмурился, видя, как словно бы нехотя идут к кибитке дворовые мужики. Совсем их распустил дядька Николай, совсем распустил.

– Федька! – крикнул Олег, все же вспомнив имя форейтора. – Брысь на кухню греться. И вели, чтобы мне ужин подали. Баня истоплена?

Федька чуть на землю не рухнул – так низко в порыве благодарности поклонился – и, чуть подволакивая ноги, побрел в сторону дома. А оттуда к Олегу уже спешил старик Игнатыч. Наверное, единственный человек, которого Олег был рад здесь видеть.

За прошедшие пять лет Игнатыч словно еще больше высох, но спину держал все так же прямо и так же щурил единственный зрячий глаз.

– Совсем отощали, барин, – привычно заворчал он, окидывая Олега цепким взглядом. – И как вас эти кровопийцы-то через свои холерные кордоны пропустили?

– С нужными бумагами, Игнатыч, пустят и через карантинные кордоны, – возразил Олег и направился в сторону крыльца. Мороз неприятно щипал голую шею и щеки, а ведь было еще даже не Крещение.

Свыкся он с теплом на этом проклятом Кавказе – недобро его теперь Москва-матушка встречает, недобро.

– Верно говорите, Олег Давидович, – Игнатыч, похрамывая, спешил за ним. – Позвольте доложить, барин. По урожаю…

– Похороны когда были?

Игнатыч осекся. Олег стоял на крыльце, спиной к двери. Но смотрел он не на Игнатыча. Взгляд Олега скользил по всему двору, озаряемому неровным светом масляных фонарей. Сумерки уже давно наступили, темные и непроглядные, как всегда в первых числах января. Олег только и мог, что рассмотреть широкий двор, высокие ворота в отдалении, уходящую почти не видимую под снегом дорогу и темнеющий лес, сейчас казавшийся таким угрожающе близким.

– Когда были похороны? – повторил свой вопрос Олег, переведя взгляд на Игнатыча.

Тот, переступив с ноги на ногу, стянул с головы шапку и опустил голову.

– Так уж с неделю как отпели и схоронили, – тихо ответил он. – Не дождались вас, барин. Нельзя было.

Но Олег лишь с удовлетворением кивнул. Одной проблемой меньше. Заниматься погребением ему хотелось в самую последнюю очередь – и без того проблем будет немерено. Игнатыч же, видя, что Олег не собирается злиться, поспешно продолжил:

– Только вот молодой Иван Николаевич здесь: не рискнули мы его обратно в Москву отправлять. При нем гувернер содержится – обучает каждый день. На англицком что-то говорят постоянно.

А вот это уже хуже. Сказать честно, Олег и думать забыл про двоюродного младшего брата. Сколько ему? Лет семь или восемь, кажется? Или даже меньше? В памяти Олега он почти не сохранился и существовал там лишь как нелепый сверток в руках у Марьи Ильиничны, второй жены дяди. А Ваня вырос – и остался совсем как Олег, без отца и матери и примерно в том же возрасте.

Глупая и несмешная шутка судьбы.

– Завтра, – наконец сказал он. – Все завтра. А сейчас – ужин и баню.

Игнатыч поспешно закивал.

– Готово все, Олег Давидович. Что первым изволите?

Порыв ветра швырнул в лицо холодный и колючий снег, поэтому первым Олег изволил все же баню: замерз он намного больше, чем проголодался.

А ведь совсем скоро крещенские морозы.


Первым делом Олег выставил за дверь неулыбчивого банщика: мыться он предпочитал в одиночестве. Разделся в предбаннике, привычно коснулся шрамов на груди, оставшихся от шрапнели, окатил кипятком полог и улегся, не сдерживая стона наслаждения.

Долгая дорога изматывает любого, а дорога, при которой в каждом городке необходимо доказывать свое право на проезд, изматывает вдвойне. Хорошо еще, что дядя так скоропостижно скончался не в Москве, а в имении в губернии. Новость о его смерти настигла Олега на пути в Петербург, точнее, во время его попыток попасть в столицу, куда из-за новых все более сильных вспышек холеры не пускали никого.

В помещении сильно пахло мылом и почему-то ельником: березовые веники, заботливо заготовленные еще весной, не имели такого стойкого запаха, как еловые ветки. Олег медленно сел и устало повел плечами. В груди неприятно и тягуче ныло: то ли от старого ранения, то ли от зарождающейся простуды. Он зачерпнул еще воды и одним движением вылил ее на оглушительно зашипевший камень. Шевелиться не хотелось – хотелось раствориться в этом жаре и остаться тут навсегда. Или хотя бы до конца зимы.

Олег буквально почувствовал, как тяжелеет голова, а глаза закрываются, поэтому спешно поднялся на ноги и плеснул на лицо холодной водой, силясь прогнать так некстати навалившиеся усталость и сон.

Вымылся быстро, всего в двух водах, так же быстро вернулся в дом, в жарко натопленные комнаты. Игнатыч уже побеспокоился об ужине и – вот же умница – доставил все прямо в комнаты. А ведь мог сделать все по правилам и накрыть в столовой, на что у Олега просто не хватило бы сил. На часах едва миновало восемь, когда он допил свой чай (от алкоголя он решительно отказался – не в том настроении и не в том состоянии был), отослал девку с грязной посудой прочь и буквально упал на кровать.

Несмотря на усталость тела, сон не шел. Олег давно уже распорядился обо всем, самолично потушил последнюю чадящую свечу около кровати, но еще целую вечность смотрел в темноту потолка. И думал.

Думал обо всем и сразу.

Известие о смерти дяди настигло его под Петербургом. В памяти Олега буквально отпечатался тот потрепанный конверт, запечатанный фамильным гербом, кривой почерк Игнатыча и чернильная клякса в самом низу страницы, словно капнувшая слеза.

Олег не собирался оплакивать смерть дяди – даже столь ужасную, что его настигла. Не после всего произошедшего. Есть вещи, о которых он забыть был просто не в силах. Он медленно сел в кровати, аккуратно опустил ноги на холодный пол и подошел к окну.

На небе появилась луна. Олег невольно обнял себя за плечи, подумав о том, какой мороз, должно быть, на улице, если небосвод такой до боли ясный. Даже полная луна не давала достаточно света, поэтому можно было лишь только угадывать и представлять, как там, за небольшим парком, начинается дорога, по которой он ездил столько раз в соседние Горенки.

Кулаки сжались сами собой, Олег с трудом выдохнул и с разочарованием отвел взгляд от окна.

Интересно, где он сейчас? Тогда, больше пяти лет назад, его спешно отослали в Европу. Кажется, в его любимую Италию или Францию – точно Олег не знал. У него не было даже адреса, на который можно было бы написать, черкнуть хотя бы пару строчек. Что жив, что горцы истинно сумасшедшие, что Кавказ удивительно красив, как и опасен – совсем как он. И получить в ответ известие, оставленное знакомым до боли почерком, столь витиеватым, что иногда можно было бы не разобрать слов. И с обязательной припиской: «Я скучаю, lumière de mon cœur***». Олегу не нужно было бы понимать, что там написано. Ему бы хватило знания, что у него все хорошо, что он жив и счастлив.

Олег никогда не станет оплакивать дядю, который лишил его такой возможности.

***
Утро наступило слишком быстро: казалось, стоило Олегу опять улечься в постель, как в спальне уже вовсю хозяйничал Игнатыч, отдавая распоряжения о завтраке и свежем костюме.

Олег сел в кровати и раздраженно отмахнулся от поспешившего к нему мальчишки, сжимающего в руках рубашку.

– В чем дело? – хриплым со сна голосом спросил он. Голова была тяжелой и чуть болела. – Приехал кто?

– Никак нет, Олег Давидович, – возмутительно бодро ответил Игнатыч и жестом выгнал из спальни всю обслугу. – Вы сами просили разбудить к девяти утра, если не проснетесь. Много дел предстоит.

И действительно. Олег устало провел ладонями по лицу и вылез из кровати. Одевался он всегда по-военному быстро, Игнатыч только и успел, что налить ему дымящегося чая и пододвинуть глубокую тарелку с пшенной кашей.

– Исправник ждет вас сегодня к обеду, – начал рассказывать Игнатыч. – Бумаги ему нужно с вами подписать какие-то. Вы тогда так спешно с армией уехали, что Николай Аполлонович не успел вам по закону все имущество передать.

«Как же, не успел, – невольно подумалось Олегу. – Да старик счастлив был, когда я сам предпочел уехать без шума, чтобы он скандал не поднимал».

А Игнатыч между тем продолжал:

– С Горенками, конечно, сложнее. Часть принадлежит сейчас купцу Третьякову, да и наследство это для Ивана Николаевича…

Олег почувствовал, как воздуха резко перестало хватать.

– Горенки? – не своими голосом переспросил он. – Но Горенки принадлежат Разумовским. При чем тут наследство дяди и этот торгаш Третьяков?

Игнатыч всплеснул руками.

– Вы же не в курсе, барин. Выиграл ваш дядюшка вместе с Третьяковым ту усадьбу года два еще назад. В карты или кости, не могу знать точно.

Олег даже ложку отложил и головой потряс, настолько информация казалась ему безумной и неправдоподобной.

– Алексей Кириллович проигрался в карты? – переспросил он еще раз. – Да ты никак пьян, Игнатыч, не могло такого случиться.

Но Игнатыч ничуть не смутился.

– Давно вас, барин, не было. Помер старый граф Разумовский-то, уж несколько лет как. А в карты проигрался сынок его старший, Кирилл Алексеевич. Сергей Алексеевич, конечно, как вернулся, пытался все это оспорить. Пояснял, что братец его старший безумен, что его лечить пытаются. Но толку-то? Подобный долг, он священен. Вот и сидит Сергей Алексеевич в оставшемся от матушки Чернолесово – дуется.

Руки Олега дрожали, и он поспешно сжал кулаки. В голове крутилась только одна мысль: что он здесь – совсем близко, всего час езды. Игнатыч, видимо, что-то заметил и добавил уже более тихим голосом:

– Не дурите, барин. Не стоит оно того.

Олег с трудом поднял голову. Разумеется, Игнатыч просто не мог быть не в курсе событий, что имели место именно здесь пять лет назад. Конечно, Игнатыч по-своему заботился о нем, но…

Но он не понимал. Не мог понять всю горечь произошедшего и весь груз прошедших лет.

Наверное, он прочел это в глазах Олега. Потому лишь вздохнул и, с трудом поднявшись с кресла, произнес:

– Осторожнее будьте, Олег Давидович. Дорога туда лесом идет. А в эту зиму волки просто лютые: даже в деревню днем захаживают.

И вышел. А Олег еще с добрую минуту сидел в кресле, пытаясь свыкнуться с этой простой и невыносимо прекрасной мыслью.

Сережа был не во Франции. Сережа вернулся, и они увидятся всего лишь через считанные десятки минут.

Забытая каша остывала на столе. К чаю же Олег даже не притронулся


Примечания:
***lumière de mon cœur (фр.) - свет моего сердца
2.


Запах — пугающий, резкий, опасный — ударил в нос, пробрался под кожу, запульсировал в голове, выжигая отвратительное тавро страха на каждой клеточке мозга. Сергей бежал через лес, задыхаясь от ужаса и едкой горелой вони. Ветки хлесткими пощечинами оставляли на лице длинные саднящие полосы, сбитые в кровь ноги уже не чувствовали боли от впивающихся в раны на подошвах мелких камушков и хвойных иголок. Где-то совсем рядом, за спиной, трещали сучья, ломаемые близкой погоней. Зверь настигал его, утробно рыча, тяжело ударяя лапами о мерзлую землю. «Не оборачиваться, только не оборачиваться!» — стучало у него в мозгу с каждым шагом этого безумного гона сквозь мрачный, чужой лес.

Сергей резко свернул вправо, продрался сквозь колючие кусты, взлетел отчаянным прыжком над корявым стволом поваленного ночной бурей дерева, и в следующий момент нога встретила под собой пугающую пустоту. Он с обреченным криком полетел на дно оврага, обдирая в кровь руки в безнадежной попытке уцепиться за торчащие по склонам шершавые корни. От удара о землю его на мгновение оглушило, легкие резануло острой болью.

Со стоном подтянув колени к груди, Сергей замер на подстилке из жухлой мертвой травы, вслушиваясь в звенящую тишину, всматриваясь вверх, туда, откуда только что упал. Он видел темные скелеты деревьев, нависших над оврагом, словно над раскрытой могилой, тянущие к нему ветви-руки с клочками одежды из потемневших листьев, кусок низкого серого неба, с которого падали прогоревшим пеплом редкие крупные снежинки. В оглушительной тишине он слышал лишь стук своего сердца и собственное рваное дыхание. Что-то склонилось над оврагом, застилая тусклый утренний свет, нестерпимо воняя паленой шерстью. Сергей обреченно поднял глаза и наконец увидел его.

…Сергей рывком сел на постели, судорожно прижимая к груди ком смятых пропитанных потом простыней. Взмокшие длинные пряди рыжих волос противно липли ко лбу, сердце неистово колотилось под влажной батистовой тканью рубашки, распахнутой на груди. В детстве этими снами Сергей был обязан полнолунию: они приходили к нему в те ночи, когда на небе появлялся круглый, пугающе яркий лунный диск, и мучили до утра — преследовали, не отпускали. Теперь же они стали еще отчетливей и снились ему почти каждую ночь.

Все тело еще трясло мелкой дрожью, когда Сергей, спустив ноги с кровати, коснулся ими ледяного паркета. Камин прогорел за ночь, и остывший воздух, отражаясь от стен спальни, холодил пылающие щеки и влажную от пота кожу на груди.
Обрывки страшного сна так живо стояли перед глазами, что он вздрогнул от внезапного скрипа двери, пропустившей в спальню его верного Гаврилу с бордовым стеганым халатом-архалуком в руках.

— Барин, проснулись уже? — загудел тот с порога. — Умываться извольте, Сергей Алексеевич. Да халатик-то накиньте, пока я камин истоплю. Зябко нынче, за ночь снега навалило, что перина матушки вашей покойной — царствие ей небесное, Варваре Петровне. Дворовые расчищать уж замучились.

Сергей слушал вполуха, словно все еще находясь во власти ночного кошмара, отстраненно следя, как Гаврила наливает воды в умывальник из большого медного кувшина, поднимает пыльные шторы, раскладывает на потертом одеяле ветхое полотенце.

— Оставь, я сам, — Сергей нетерпеливо отмахнулся от халата, который Гаврила пытался набросить ему на плечи, и склонился над умывальником. — И одеваться давай. Сюртук, сапоги. Да плащ приготовь.

— Куда это вы с утра пораньше, барин?

— На прогулку, — отрезал Сергей, вздрагивая от соприкосновения ледяной воды с разгоряченной кожей лица.

— Опять вокруг усадьбы отцовской прогуливаться изволите? — с подозрением прищурился Гаврила.

— А ежели и изволю, то не твоего ума дело! — Сергей нервно смял полотенце и отшвырнул его в угол мокрым комком.

— Да знамо не моего. Только не ездили бы вы один-то через Волчью балку. Нехорошее то место, барин.

— Вздор! — тряхнул взлохмаченной рыжей головой Сергей. — Где сейчас хорошее место?

— И то правда, барин. Холера вон лютует, сколько народу уж померло от нее, проклятой. Да и совсем житья не стало от зверья этого: в деревнях теперь даже засветло к жилью подходят, не боятся. Ах да, запамятовал, — Гаврила хлопнул себя ладонью по лбу, — к вам исправник наведаться обещался после обеда.

— Тогда к обеду и вернусь.

Сергей пересек расчищенный уже от снега двор, выехал за ворота имения и, намеренно минуя более короткий путь через деревню, сразу направил Серого в лес по свежему санному следу. Он ехал дорогой, ставшей уже привычной за несколько месяцев, прошедших с его возвращения домой из Франции, где он провел последние пять лет, слушая лекции на автономном факультете Тулузского университета. И пытаясь не сойти с ума от разлуки с ним, не забывая ни на секунду, кому он ею обязан, силясь не потеряться в этой вечной холодной тьме, в которую превратилось его существование без того, кто освещал своим светом его сердце. Сергей тряхнул головой, отгоняя тяжелые воспоминания, и пришпорил Серого.

Вскоре лес поредел и закончился пригорком, с которого Горенки было видно отлично. Река огибала обледеневшей дугой усадьбу, за которой стелились укрытые снегом поля. Как и раньше, белели двенадцать колонн парадного входа, тянулись с двух сторон флигели пристроек, а западная колоннада полукругом вела к каскадной лестнице с прудами.
Когда-то считалось за честь получить приглашение в Горенки: здесь бывали именитые гости, а уникальный ботанический сад с его оранжереями, заведенный отцом, слыл одним из чудес Москвы. Когда усадьбой владели Долгоруковы, император Петр Алексеевич был в ней частым гостем. И поговаривали, что сама императрица Елизавета Петровна инкогнито навещала здесь своего фаворита Алексея Разумовского, двоюродного деда Сергея.

Семейство Разумовских было многочисленным, но несмотря на это Сергей рос в Горенках, чувствуя себя почти сиротой. Его брат и сестры были много старше и успели уже покинуть усадьбу задолго до того, как Сергей вошел в сознательный возраст. Матери, занятой своим блистательным салоном да каруселями, было вечно не до него, отца он видел редко — тот часто отлучался в Петербург по делам службы, и Сергей рос, вверенный заботами нянек, преданного Гаврилы, а потом и гувернера-француза, пока не настала пора отправляться на учебу в Пажеский корпус. И все же с Горенками были связаны самые светлые в жизни Сергея воспоминания. Потому что здесь с ним рядом часто был он…

Сергей горько усмехнулся: какие шутки иногда любит выкинуть судьба — ведь граф Разумовский, рассудив, что дочери его устроены достаточно, завещал Горенки своим сыновьям, чтобы те продолжили здесь славную династию. И теперь Сергей, последний по мужской линии Разумовских и единственный после смерти своего старшего брата законный наследник усадьбы, смотрел на то, что осталось от ее былого великолепия, которое больше ему не принадлежало — распроданное, промотанное, украденное.

Сергей смотрел, как мимо одноэтажных кордегардий сновали по подъездной аллее тяжелые подводы, груженые тканями и сырьем для плавки. Чадила труба литейного заводика, выстроенного прямо в парке на месте столь любимой отцом липовой аллеи, от которой теперь не осталось даже деревца. Дым сизой пеленой висел в низине, накрывая усадьбу, горелый запах, казалось, насквозь пропитал морозный воздух, свисающие над дорогой еловые лапы и даже свежевыпавший снег. Ткацкие станки, говорят, установили прямо в бывших графских покоях, пробив потолки, а пруды, загрязненные фабричными отходами, медленно высыхали. Сергей смотрел на свой оскверненный дом, и гнев застилал ему глаза, а руки так сжимали поводья Серого, что пальцы чувствовали тугое плетение сыромятной кожи даже сквозь толстую ткань перчаток. Быстро же здесь оправились от недавней гибели одного самозваного хозяина и теперь, похоже, очень усердно работали на другого.

Сергей резко развернул Серого и поехал обратно к Чернолесово. Это крошечное приходящее в упадок имение, оставшееся от матери, было всем, чем он теперь владел. Об этом он узнал, едва вернувшись домой: что дома у него больше нет.

Сергей въехал во двор и тут же увидел Гаврилу, который, подобрав полы овчинного тулупа, бежал к нему по снегу, спотыкаясь о подмерзшие борозды от санных полозьев.

— Барин приехали! Вас вот уж битый час дожидаются!

— Ты же сказал, что после обеда исправник к нам собирался? — Сергей легко соскочил на землю и бросил поводья Гавриле.

— Так не исправник это, барин, — Гаврила шмыгнул глазами по сторонам и, понизив голос, сообщил: — граф Волков вернулись.

Сердце на секунду остановилось, а потом вздрогнуло — горячо, неистово, горько — и Сергей задохнулся морозным воздухом.

— Где он? — губы едва шевелились в попытке сложить звуки в слова.

— В кабинете ждать изволят, барин.

Дверь в кабинет была распахнута настежь, и Сергей сразу же увидел его. Олег стоял у бюро, вполоборота ко входу, и листал какую-то книгу. Его пальцы переворачивали страницу за страницей, касаясь их так бережно и нежно, как могли касаться только они. Олег стал еще выше, раздался в плечах, на которых теперь блестели золотым кантом эполеты офицерского мундира, суровые складки залегли у рта и… никогда еще он не казался Сергею таким красивым, как сейчас. Словно уловив движение в дверном проеме, Олег поднял голову, и они встретились глазами. Книга выскользнула из его пальцев и с глухим стуком приземлилась на пол одновременно с тихим шепотом, сорвавшимся с губ:

— Сережа…

— Lumière de mon cœur***, — выдохнул Сергей, делая стремительный шаг навстречу.

Олег рванулся к нему, в два шага преодолев разделяющее их расстояние, схватил в крепкие, почти болезненные объятия, зарываясь пальцами в его волосы, сбивчиво шепча в них: «О, Боже, Сережа…» Сергей прижался щекой к его груди, слушая, как неистово колотится сердце под плотным сукном мундира, отчаянно цепляясь за крепкие плечи непослушными замерзшими пальцами.

Громкое шарканье и кряхтение, донесшиеся из коридора, вернули их в реальность — Гаврила, к счастью, был просто не способен передвигаться, не создавая шума.
Сергей отстранился первым, отступил на шаг, предупреждающим жестом удержав на месте Олега, подавшегося вслед за ним. Они все еще стояли так близко друг к другу, всего лишь на расстоянии вытянутой руки. И были друг от друга снова так далеки. Ведь то, что случилось между ними тогда, не перестало быть запретным за пять долгих лет разлуки.

— Не сейчас, — одними губами произнес Сергей.

Он медленно отошел к двери, пытаясь унять дрожь в руках и подгибающихся коленях. Олег смотрел на него, не отрываясь, глаза его влажно блестели, правая ладонь легла над сердцем, словно пытаясь удержать его в груди.

— Я могу остаться? — голос его почти сорвался в хриплый шепот. — Хочу просто смотреть на тебя… говорить с тобой.

Сергей тряхнул головой, справляясь с остатками волнения, все еще нетвердой рукой расстегнул плащ и скинул его в кресло.

— Только попробуй сейчас уехать, черт возьми! — ему даже удалось улыбнуться Олегу. — Я намерен говорить с тобой и смотреть на тебя, пока ты сам не запросишь пощады — я же не видел тебя целую вечность!

Не давая Олегу опомниться, Сергей подхватил его под локоть и усадил в кресло с полосатой шелковой обивкой рядом с полированным круглым столиком, а сам проворно вернулся к двери.

— Гаврила, коньяку принеси нам, живо! — нарочито бодро крикнул Сергей в коридор, откуда тут же донеслась поспешная возня. — Да смотри: кизлярского непременно!

— Ты помнишь, что я люблю кизлярский? — тихо спросил Олег, когда он устроился в соседнем кресле рядом.

Сергей улыбнулся только уголками губ и, глядя ему в глаза, так же тихо ответил:

— Я помню все. А теперь рассказывай, как ты жил все эти годы.

Олег сглотнул, провел в таком знакомом жесте пальцами по густым темным волосам и заговорил.

Вокруг суетились: сначала Гаврила с хрустальным графином янтарного коньяка, потом две крепостные девушки с нехитрыми блюдами — Сергей приказал подать обед на двоих в кабинет, а они все говорили, не обращая внимания ни на кого вокруг.

Слушая рассказы Олега о Кавказе, Сергей мрачнел лицом.

— Войны, везде только войны да жажда крови во имя мнимого освобождения. Во Франции вот тоже дух революции воскрес и зовет на баррикады. В июле дух этот сверг Карла, последнего из старшей ветви Бурбонов. Делакруа же малюет бабу с голой грудью, ведущую народ к свободе, — Сергей вскочил с кресла и теперь мерял нервными шагами кабинет. — А что она есть, эта свобода? Опасная иллюзия, во всяком необразованном, недалеком уму пробуждающая внутреннего зверя, который загрызть готов всех, эту иллюзию отбирающих, а в результате уничтожающая и хозяина своего.

Он наконец остановился, опершись костяшками пальцев на стол, наклоняясь ближе к Олегу.

— А далее по дороге в Россию я видел раздробленную, раздираемую распрями Пруссию. Польшу, где скоро рванет бомба восстания. Везде одно. Да вот и в России холерные бунты. И кого бьют? Докторов, которые их лечат, да чиновников и офицеров, которые от заразы оградить их пытаются.

— Все так, Сережа, — согласился Олег, крутя в пальцах коньячный бокал. — Темное вольнодумство часто принимают за свободу, как и анархию с отсутствием вообще каких-либо ограничений.

— Мне повезло до карантина вернуться, иначе сидеть бы мне где-нибудь под Смоленском, — дернул плечом Сергей. — А здесь все так поменялось.

— Знаю про усадьбу, — Олег вскинул на него глаза. — И мне непонятно, как дядя мой мог участвовать в подобном деле.

Сергей ответил не сразу.

— Я соболезную тебе по поводу дяди, — наконец сухо бросил он. — Его смерть стала неожиданностью для всех. Как и ее обстоятельства.

— А я тебе — по поводу утраты усадьбы. И поверь, я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь тебе вернуть ее.

— Сестрицы мои быстро растащили да распродали все, что успели, — Сергей будто не слышал последних сказанных Олегом слов. — Да Кирилл долгов мне оставил, будто мало того, что усадьбу родовую в карты проиграл.

— Неужели ничего нельзя сделать, Сережа? — Олег поймал его взгляд и подался вперед.
Сергей смотрел на него какое-то время, а потом, подхватив свой бокал, одним глотком осушил остатки янтарной жидкости. Хрусталь жалобно звякнул о глянцевую полировку стола, когда он с размаху вернул пустой бокал на место. Сергей оперся ладонями рядом с изрядно опустевшим графином, наклоняясь ближе к Олегу, глядя ему прямо в глаза.

— Я не приехал, когда отец заболел. И на его похороны я тоже не приехал, хотя уже знал, что он умирает. Не хотел видеть его ни живого, ни мертвого, — губы Сергея презрительно дернулись. — Уверен, что ты не осудишь меня за это, ведь от кончины твоего дядюшки ты, вероятно, испытал очень похожие чувства, не так ли?

Олег заметно побледнел, одна рука его судорожно дернула высокий тугой ворот мундира, а пальцы другой до белых костяшек сжали подлокотник кресла.

— Вижу, что так, — удовлетворенно кивнул Сергей. — Так вот, поэтому я не вступил в права наследования в должные сроки. А когда пожелал вступить, было уже нечего наследовать: как не стало родителя моего, так охотники до состояния Разумовских сразу набежали и вцепились, словно гиены в слабеющего благородного волка. И пусть волк обманут, но еще жив и способен защищаться.

— Послушай, Сережа, — Олег решительно накрыл руку Сергея своей ладонью, — почему бы тебе не попросить помощи? Ты наверняка слышал о кредитовании дворянских долгов частными банкирскими домами. Они выдают ссуды только по рекомендации. И я мог бы стать твоим поручителем. Если бы ты попросил такой займ, это могло бы помочь тебе хотя бы расплатиться с долгами брата.

Сергей медленно выпрямился. Глаза его сузились, рука резко дернулась, стряхивая пальцы Олега, и он ледяным тоном осведомился:

— Я не ослышался? Ты предлагаешь мне побираться?

— Зачем ты так? — Олег покачал головой. — Это поможет пережить трудный период, пока не решится твоя тяжба с усадьбой.

Теперь лед в голосе Сергея уступил место другой стихии — от гнева перед глазами заплясали огненные пятна, и он почти кричал.

— Запомни: Разумовские никогда не просили подаяния!

— Сережа, ну что ты…

— Барин, там исправник приехали, — в дверях возник Гаврила. — Прикажете обождать?

— Нет, зови! Мы уже закончили разговор с графом! — Сергей резко развернулся спиной к
Олегу, сжимая пальцами пульсирующие виски.

Он не увидел, но почувствовал, как Олег встал прямо у него за спиной, и тепло, исходящее от его большого сильного тела, странным образом подействовало успокаивающе. Впрочем, ничего странного. Так бывало у них всегда.

— Ты выезжаешь каждое утро? — негромко произнес Олег совсем рядом с его ухом.

— Да. Это помогает мне отвлечься.

— Тогда я присоединюсь к тебе завтра.

Плечо Сергея сжала теплая рука, волосы на шее шевельнуло горячим дыханием, когда на секунду к ним прижались сухие губы, а потом снова стало холодно и одиноко.

Примечания:
*** Lumière de mon cœur (фр.) - свет моего сердца

3.


Сережа почти не изменился, разве что немного вытянулся в росте, да волосы были уже не такими ярко-рыжими, какими их запомнил Олег. Сейчас они словно стали темнее, как затухающее пламя. Олегу было самому смешно от подобных сравнений, но в этом действительно был весь Сережа. На первый взгляд, как почти усмиренный и покоренный огонь, который только и может, что едва-едва греть тех, кто подойдет близко… Но только не все были способны вовремя понять, что это пламя было самым настоящим пожаром, готовым в любой момент вспыхнуть вновь: ярко, с трескучими искрами, способными спалить всех, кто неаккуратно окажется рядом.

Всех, кроме Олега. Олега — никогда.

Лошадь недовольно всхрапнула, когда он слишком сильно потянул поводья. Безмолвно извиняясь, Олег провел ладонью по ее шее и направил ее к дороге, уходящей еще дальше от Чернолесово.

Он должен был увидеть, что произошло с так любимыми Сережей Горенками.

А на это было тяжело смотреть даже ему, не привязанному к этому месту так же сильно. Олег не стал подъезжать близко и остановил лошадь на небольшом пригорке, откуда открывался вид на изувеченную усадьбу. Смотрел на трубы заводика, выплевывающие в чистое морозное синее небо сизый дым. Дым уходил высоко вверх, чтобы раствориться, но оставить после себя неприятный запах, словно от сгоревших нечистот.

Олег помнил, что ровно на этом месте много лет назад они с Сережей играли в прятки, скрывались в густой листве лип, нередко срывались с их ветвей и падали, разбивая до крови колени и локти, а сейчас…

Он резко развернул лошадь и сразу направил ее в галоп.

Николай и Третьяков. Что же они натворили? И, самое главное, зачем?

***

— Олег Давидович, — Игнатыч появился на пороге в тот же момент, как из кабинета вышел исправник. — Олег Давидович, не извольте гневаться, но…

Он замялся. Олег устало потер переносицу, откинулся на жесткую спинку на редкость неудобного кресла и закрыл глаза. Исправник вывалил на него слишком много информации о невообразимом количестве нюансов в оформлении наследства, и Олег уже просто не мог без ужаса думать обо всем этом предстоящем кошмаре.

— Игнатыч, — не открывая глаз, тихо произнес Олег. — Скажи, что такого произошло за эти пять лет, что ты стал бояться мне слово лишнее сказать? Помнится, в детстве ты меня и выругать мог, если что не так.

— Повзрослели вы, барин, — Олег не видел, но по потеплевшему голосу Игнатыча понял, что тот улыбается. — Повзрослели, возмужали. Вернулись уже не тем восторженным и влюбленным мальчишкой, каким были.

Олег слабо улыбнулся в ответ.

— Ты не прав, — мягко возразил он и, открыв глаза, выпрямился. — Все я тот же влюбленный мальчишка, Игнатыч. Ничего не поменялось. И не поменяется, зря дядя надеялся.

Улыбка Игнатыча чуть поблекла, но сам он, к счастью, ничего говорить не стал. Лишь прохромал до рабочего стола и присел на краешек стула перед ним. Видимо, дело у него действительно серьезное. Олег чуть поморщился и подался вперед.

Ему не нравился этот кабинет. Дядя его обустраивал под собственные нужды и под свой вкус. Олегу буквально мешали эти обитые темно-зеленым бархатом стулья, его раздражали витые подсвечники, его внимание отвлекали книги в массивных обложках, а тяжелые гардины он попросту сорвал на пол сразу же, как вошел.

Олег понимал, что все это напускное, что все эти чувства в нем вызывал лишь тот факт, что все это создано Николаем и для него. Но поделать с собой он ничего не мог.

И не хотел.

— Олег Давидович, — вырвал его из мрачных мыслей голос Игнатыча. — Олег Давидович, вы бы зашли к Ивану Николаевичу. Христом Богом прошу. Боится он. Мало ест и почти не спит ночами. Гувернер с ним весь извелся.

— Боится? — удивленно переспросил Олег. — Чего?

Игнатыч отвел взгляд.

— Не любил вас Николай Аполлонович, сами понимаете. Много нехороших вещей наговорил, лукавил даже. А мальчонка мал еще — впечатлительный.

Олег усмехнулся.

— Что ж, — он поднялся на ноги. — Веди. Придется объяснить Ване, что его старший кузен совсем не тот ужасный серый волк, каким его все тут описывали.

Игнатыч все так же смотрел в сторону. Прав, значит, Олег: не только Николай о нем здесь плохо отзывался. Почти никто не знал истинную причину его поспешного отъезда на Кавказ, но слухов явно ходило много.

Ваня сидел в одиночестве в библиотеке и что-то рисовал на листе бумаги. Когда дверь скрипнула, он сначала поднял голову, но, увидев, кто пришел, как-то сжался и выронил карандаш. Тот прокатился по всему столу, упал на пол и, так же свободно прокатившись по гладкому паркету, ударился о ногу Олега. Он медленно нагнулся и поднял карандаш. Ваня как-то судорожно вздохнул и сжался еще больше.

— Оставь нас, — коротко велел Олег, крутя карандаш в руках. У Сережи были точно такие же в детстве. Он их тоже постоянно терял.

Игнатыч поспешно скрылся, плотно затворив за собой дверь. Воцарившаяся тишина буквально оглушала. Ваня, почти невидимый в своем огромном кресле, не сводил с Олега своих темных глаз, а Олег задумчиво рассматривал карандаш.

Удивительно, но вопреки всему первым заговорил именно Ваня, видимо, собрав в кулачок всю храбрость, что в нем была.

— Вы мой брат?

Олег даже не сразу понял, что Ваня произнес это на английском. Видимо, Николай поддался этой глупой моде и учил ребенка на каком угодно языке, но только не на русском.

— Да, — Олег кивнул и сел напротив Вани. Тот чуть вздрогнул, но тут же выпрямился, опустил ноги с кресла и только сильнее сжал кулачки. — Как ты тут?

Ваня чуть помедлил с ответом, но, словно что-то для себя решив, лукавить не стал.

— Скучаю по папе, — тихонько ответил он. — Очень сильно.

Олег снова кивнул. Он никогда не общался с детьми, особенно в такой ситуации, и просто не представлял, что можно было сказать. А мысль о том, что Ваня вообще-то может и заплакать, его даже пугала.

Некоторое время они опять молчали, только стрелки больших часов, что стояли в углу, громко отсчитывали прошедшие секунды.

— Что будет дальше? — так же еле слышно спросил Ваня. — Вы меня отправите в Сибирь? Или возьмете с собой на Кавказ?

Вот уж чего-чего, но такого Олег точно не ожидал.

— Почему в Сибирь или Кавказ? — удивленно спросил он.

— Не знаю. Так папа говорил, когда я не слушался. Что приедет брат Олег и заберет меня с собой.

Олег с трудом подавил улыбку. Вот же прохиндей.

— Не заберу, — искреннее пообещал он. — Ты ведь должен сейчас учиться?

Ваня опасливо кивнул.

— Я учусь, в Москве. Должен был пойти в конце лета, но мы уехать туда не успели. Холера.

— Давай так, — Олег встал, обошел стол и присел на корточки около Вани. — Я узнаю у Игнатыча или у твоего гувернера…

— Мистера Джордана.

— …мистера Джордана, что твой отец планировал дальше делать, и поступлю точно так же. Ты же веришь, что отец желал тебе только добра?

Ваня закивал головой так энергично, что стукнулся лбом о лоб Олега, ойкнул и хихикнул. Олег улыбнулся в ответ и потрепал его по темным, совсем как у него самого, волосам.

— Вот и славно, — он выпрямился. — Игнатыч сказал, что ты плохо ешь и спишь. Не надо так, а то холера уйдет — а у тебя не будет сил дальше идти учиться. Нехорошо выйдет, согласен?

— Согласен, — довольно кивнул заметно повеселевший Ваня. И добавил, когда Олег уже открывал дверь в коридор: — Олег!

Он обернулся. Ваня как-то виновато улыбнулся.

— Папа был неправ, — тихо произнес он. — Ты на самом деле хороший.

Олег улыбнулся в ответ и уже почти вышел, когда Ваня заговорил снова.

— Съезди на папину могилу. Пожалуйста, — голос Вани сорвался. — Мистер Джордан меня туда не пускает. Говорит, волки там бродят.

Олег ничего не ответил.

***

Олег уже почти заканчивал с завтраком, когда в неплотно закрытую дверь столовой, чуть хромая, вошел Игнатыч. С собой он принес ружье и полный патронташ. Олег недовольно поморщился: он не любил носить с собой столь громоздкое оружие.

— Точно не обойтись пистолетами? — спросил Олег, откладывая вилку, хоть уже и сам знал ответ.

— Никак нет, барин, — Игнатыч аккуратно сдвинул в сторону чуть звякнувшее блюдо и положил ружье на стол. — В плохое вы место направляетесь, барин.

Недоброе.

— Да перестань, — Олег поднялся на ноги. — Про Чернолесово я и сам мальчишкой так много небылиц навыдумывал, что Сергей Алексеевич на меня несколько дней обижался, будто из-за этого к его матери никто ехать не хочет.

Но Игнатыч лишь покачал головой.

— Так то сказки были, Олег Давидович. Сергей Алексеевич тоже был мастак что-нибудь страшное придумать. А видите, к чему привело-то все. Сами же беду накликали.

— И что это за беда такая страшная?

На лице Игнатыча промелькнуло неподдельное изумление, словно Олег спросил что-то, о чем знает буквально каждый, даже самый последний холоп на маленьком сибирском подворье, но эта гримаса исчезла с его лица так быстро, что Олег уже и не мог ручаться: а была ли?

— Так около Чернолесово волки и кружат, — наконец ответил он. — Так что не обессудьте, барин, но без ружья я вас туда не отпущу. Это вчера вы убыли так быстро, что вам никто слова сказать не успел, да и день был. А сейчас только ж рассвело.

И вид Игнатыча был столь решительным, что Олег без слов взял протянутый патронташ и только и велел, что седлать коня.

Мороз приятно щипал щеки и нос, а изо рта с каждым выдохом вырывалось облачко белого пара. Безветренно, никак не ниже минус десяти — красота неописуемая. Олег некоторое время постоял на крыльце, прикрыв глаза и дыша полной грудью. Совсем недолго, не дольше пары-тройки минут — большего бы он просто не выдержал.

Его ждал Сережа.

Коня уже окружили любопытные дворовые мальчишки, один из которых даже пытался накормить его краюшкой хлеба. Верный лишь отфыркивался и отводил голову: кормили его всегда досыта, да и не приучен он был брать что-то не из хозяйских рук. Заметив Олега, детвора тут же отпрянула в сторону, но, поняв, что он сейчас в благодушном настроении, тут же бросилась к нему.

— Барин, а вы всех волков перестреляете?

— Барин, а что там, на Кавказе?

— Барин, а правда, что колдун у нас завелся и зверем оборачивается?

— Барин, а правда…

Олег, сказать честно, даже не слушал, что восторженно спрашивали у него эти раскрасневшиеся от мороза мальчишки. Он лишь погладил довольно фыркнувшего Верного по холке и, одним движением вскочив в седло, тронул поводья. Застоявшийся за ночь Верный без понуканий сразу перешел на рысь.

Мальчишки со смехом рассыпались по двору, что-то крича Олегу вслед.

Они встретились ровно на середине пути между Чернолесово и Горюхино, на заснеженной дороге, проходящей вдоль лесной опушки. Сережа тоже не утерпел, не дождался его дома, что было необычайно хорошо. Там, на подворье Разумовских, Олег не смог бы стащить с них обоих перчатки на меху и долго-долго сжимать в своих ладонях пальцы Сережи и так же бесконечно долго любоваться редкими снежинками, что ложились на его темно-рыжие волосы.

Сережа тоже молчал и лишь крепко пожимал в ответ его руку, вглядываясь куда-то за его левое плечо, в темнеющий лес. Лошади обоих тихо переступали с ноги на ногу, шумно выдыхали светлый пар да изредка водили головами.

Казалось, так они могли бы простоять целую вечность, но вдруг Сережа мягко, но решительно стряхнул со своих рук ладони Олега и спешно натянул перчатки. Не свои, Олега.

Тот уже потянулся к нему снова, чтобы продлить эти мгновения, как и сам услышал в отдалении звон колокольчиков и недружное ржание лошадей. Сережа первым направил Серого чуть в сторону, заставляя его сойти с дороги, проваливаясь в свежий рыхлый снег, и жестом позвал за собой Олега.

Из-за крутого поворота выскочила запряженная тройка орловских рысаков. Мчались они так быстро, что Олег только и успел рассмотреть то ли выкрашенные алой краской, то ли просто укрытые той же алой лентой оглобли упряжи да массивные колокольчики вдоль всей дуги над средней лошадью. Кто именно сидел в открытых санях, кутаясь в темные меха, Олег разглядеть уже не успел: тройка унеслась далеко вперед, подняв за собой тучи снежной пыли.

— На прогулку соизволили выехать, — как-то зло произнес Сережа, слишком резко дергая поводья, отчего Серый недовольно заржал. — Прости, мой хороший.

Сережа коротко погладил Серого и вывел его обратно на дорогу.

— Кто это? — Олег все еще смотрел вслед улетевшей тройке. — Кто-то из Москвы прибыл?

— Если бы из Москвы, тогда вопросов бы к ним не было. Дочка это Третьякова, Грипка. В смысле, — Сережа картинно чуть откинулся назад и приложил руку к сердцу, — это блистательная и несравненная Агриппина Васильевна Третьякова, завидная невеста, что лицом бела да румянцем красна, духом чиста и непорочна и…

Олег засмеялся и чуть толкнул Сережу в плечо. Тот в долгу не остался и протянул руку, чтобы толкнуть в ответ, но Олег перехватил его ладонь. Сам не понял, как это получилось, но они снова держались за руки. Олег почувствовал, как узкая ладонь Сережи выскальзывает из слишком широких для него перчаток, и, не задумываясь ни на секунду, одновременно пришпорив Верного, заставляя его сделать несколько шагов вперед, потянул Сережу на себя.

Губы его были колкими от мороза и чуть обветренными, а рот — таким горячим, что можно было обжечься. Сережа помедлил доли секунды, прежде чем ответить на этот поцелуй, первый за столько лет. Ответить так голодно и жадно, что сомнений уже не оставалось: ждал. Ждал, так же, как и Олег, считая каждый день, ждал и надеялся, что это когда-то случится снова.

Он отстранился первым, как и всегда. Олег нехотя открыл глаза и ласково коснулся своей холодной от мороза ладонью щеки Сережи, горящей румянцем. Он всегда краснел легко, как и все рыжие.

Сережа чуть повернул голову и мягко коснулся губами пальцев Олега, а потом резко направил Серого галопом прочь, дальше по дороге. Олег с коротким смешком бросился за ним следом.

Они снова вместе. После стольких лет.

***

У Волковых, в отличие от Разумовских, своего собственного кладбища не было. Еще прадед Олега говорил, что не желает видеть мертвых во время прогулки в саду и что одним фактом своего присутствия они будут до безумия пугать его юную супругу. Так и повелось, что хоронили Волковых на погосте в одной из дальних деревень, рядом с небольшой уже тогда заброшенной церковью. Даже отца Олега привезли сюда из-под Лейпцига в конце весны одна тысяча восемьсот тринадцатого года. За могилами же из года в год ухаживали поколения одной семьи крепостных, назначенной много лет назад дедом Олега и состоящей на полном обеспечении Волковых.

Что уж было говорить, свой хлеб они отрабатывали сполна.

Олег спешился и просто набросил упряжь Верного на кольцо коновязи. Стояла такая тишина, что Олегу казалось, будто он слышит стук собственного сердца. Позади громко фыркнул Серый, а Сережа несколько недоуменно спросил:

— Для чего мы здесь?

Олег обернулся. Сережа так и не спустился на землю, чуть приподнял плечи, закрывая шею, словно бы ему стало холодно, и сейчас почему-то напомнил ему какую-то крупную экзотическую птицу со слишком ярким для снежно-белой русской зимы оперением.

И был здесь столь же неуместен, прекрасно понимая это.

— Зачем мы здесь? — повторил он, недовольно сверкнув глазами. — Холодно.

— Я… — Олег на мгновение запнулся. И правда, почему он решил приехать сюда именно сейчас? — Я обещал Ване, что приеду сюда, навещу Николая.

Сережа некоторое время молчал.

— Твой брат, да? — несколько неуверенно вспомнил он. — Маленький совсем, он еще плакал постоянно. Ему сейчас лет… восемь? Или семь?

Олег пожал плечами: этот факт ему было так и недосуг выяснить. Да и столь ли важно.

— Если хочешь, — негромко произнес он, — то можешь не ходить. Присмотришь за Верным.

А сам пошел вперед, минуя старые почти забытые и одновременно такие знакомые могилы, к одной, что стояла чуть поодаль. Единственной, над которой возвышался еще светлый и свежий деревянный крест.

Темную землю, словно одеяло, покрывал свежий ослепительно-белый снег. Высоко поднявшееся солнце отражалось от него миллионами ярких искорок, отчего казалось, что могилу покрывает дорогое полотно, расшитое мелкими алмазами. Олег запоздало подумал, что покойнику стоило привести какое-нибудь угощение, хотя бы пряник, но…

Но, сказать по чести, Олег не имел ни малейшего желания выказывать Николаю даже самой малости добрых чувств или уважения. Поэтому он лишь достал из кармана шинели платок — его перчатки все еще оставались у Сережи, а касаться снега голыми руками не хотелось — и смахнул с креста шапку снега. Платок тут же промок, но Олег все равно убрал его обратно в карман: при мысли о том, чтобы оставить что-то у покойника, ему становилось неприятно.

— А ведь это мои крепостные мужики его нашли.

Олег слышал, как подошел Сережа, но оборачиваться не стал. Николай был неприятен им обоим, так что не стоило пустыми разговорами смущать друг друга еще больше.

Между тем, Сережа продолжил:

— Это был совсем поздний вечер. Помню, что тогда что-то читал, не помню, что именно, но читал. А потом — крики со двора, страшные, почти нечеловеческие. И Гаврила в библиотеку врывается. Кричит, что барина Волкова задрали.

Олег молчал. Сережа как-то сдавленно и немного нервно хохотнул.

— Я ведь о тебе тогда в первую очередь подумал, — так же тихо сказал он. — Что ты каким-то чудом узнал, что я возвращаюсь, и тоже уехал со своего Кавказа.

— Кавказ не мой, — враз охрипшим голосом перебил его Олег. — Меня туда сослали, как и тебя во Францию. Он же… — Олег коротко кивнул на деревянный крест. — Он же и принудил в обмен на свое молчание.

Он скорее почувствовал, чем услышал, что Сережа подошел ближе и, помедлив секунду, взял его за руку.

— Я знаю, свет мой, — шепнул он. — Я знаю.

Некоторое время опять молчали. Олег не предполагал, о чем в эти минуты думал Сережа, но сам он пытался найти в своей душе хоть искорку сожаления о смерти Николая. Хоть что-то. Но нет. В душе гадливо оседало только какое-то злорадство и почему-то вера в то, что за все дурные поступки обязательно воздастся.

— Не знаю, почему его привезли именно ко мне, — казалось, что голос Сережи ветер уносил прямо с его губ, настолько тихо он говорил. — Возможно, до Чернолесово было просто ближе всего. Его мужики привезли на санях старых. Страшного, всего в крови. Как сейчас помню, вместо груди — одна сплошная черная рана. Врач потом сказал, что ему почему-то не горло перегрызли, а все ребра разворотили.

Сережу ощутимо передернуло, и он обнял себя руками.

— Потом не просто все сено, сразу сани сожгли — настолько все кровью Николая пропиталось. А он еще сказать что-то хотел. Как меня увидел, так и руки тянуть начал, бормотал что-то. Я ушел тогда. Не стал слушать.

Он шумно выдохнул сквозь зубы и тяжело закончил:

— Кошмары с того дня мучают.

Олег ничего не сказал. Только притянул Сережу к себе, позволив ему спрятать лицо, уткнувшись холодным носом в его шею. Сережа беззвучно вздрагивал. Он не плакал, нет, просто дрожал от пережитых эмоций, а Олег так же молча медленно и сильно гладил его по спине. Словами Сережу никогда нельзя было успокоить — ни в детстве, ни теперь.

— Мне его не жаль, — тихо произнес Сережа, не поднимая головы. — Не после всего того, что он нам сделал. Как шантажировал тебя. Как вынудил уехать на войну. Как рассказал о нас моему отцу. Как давил и заставил уехать из страны и меня. Как с Третьяковым обманули брата и буквально заставили поставить на кон поместье. Он не был хорошим человеком, чтобы горевать по нему.

— Я знаю, — Олег кивнул и, чуть отстранившись, приподнял пальцами подбородок Сережи, заставляя его поднять голову. — Я знаю. И тоже его не жалею.

Сережа всю жизнь был чуть ниже Олега и всегда тянулся за поцелуями, всем телом подаваясь вперед. Олег одной рукой крепко обнял его за пояс, а второй придерживал его затылок. Он чувствовал, как руки Сережи легко расстегивают его шинель и, наконец, ныряют под нее, холодя прикосновениями даже сквозь плотную рубаху.

Было какое-то особенное удовольствие целоваться именно здесь, над могилой человека, что пытался разлучить их пять лет назад — словно насмехаясь над покойником, словно говоря, что у него ничего не вышло. Что они все равно вместе, что вся эта разлука была лишь испытанием, которое они оба выдержали. Что все это не блажь, как бы ни считал Николай.

Что они все так же больны друг другом.

У губ Сережи был почему-то острый вкус кислых лесных ягод, от которых щиплет и немеет язык, а сам он так идеально подавался к Олегу — вперед, в его руки, в его тело, словно пытался быть еще ближе. Сжимал пальцами его рубаху и чуть тянул ее наверх, но не пытался добраться до голой кожи, будто бы понимая, что сейчас не время и не место.

Но не Олег. Он был просто не в силах ждать.

Сережа не сдержал стона, когда Олег оторвался от его рта и скользнул открытыми губами по его горячей коже ниже, опаляя дыханием шею.

— Следы не оставь, — на выдохе произнес Сережа. — Не сейчас, пожалуйста. Еще не время.

И Олег послушно касался его кожи лишь губами, прижимая к себе как можно ближе. Сережа откровенно дрожал в его руках, позволяя делать с собой все что угодно: прижимать и слишком сильно обнимать, целовать и чуть тянуть за волосы. Сережа был идеальным и только для него.

— Пусти, — наконец шепнул он охрипшим голосом. — Олег, отпусти. Иначе мы уже ни за что не остановимся.

Олег и сам это прекрасно понимал, поэтому лишь еще раз поцеловал его — сильно и голодно, как давно хотелось — и первым сделал резкий шаг назад.

Морозный воздух тут же пробрался под расстегнутую шинель, остужая и позволяя прийти в себя. Сережа тоже поспешно отступил. Его рыжие волосы были взлохмачены, губы стали ярко-алыми, а по шее сбегала чуть покрасневшая дорожка от крепких поцелуев. Олег медленно, с трудом выдохнул и поднял на Сережу взгляд. Тот смотрел на него так же тяжело. Наконец он чуть дрожащими руками поправил воротник, скользнув пальцами по все же оставленным следам на шее, и произнес:

— Поехали отсюда.

Одновременно с его словами до них донеслось громкое ржание лошадей.

Волк был огромным, много больше всех тех, что видел Олег до этого, но таким тощим, что под шерстью угадывались ребра — не врали мужики про голодную зиму для зверья.

Лошади бились у коновязи. Кажется, Верный даже сумел достать волка копытом, но тот все так же кружил рядом, выжидая удобного момента, чтобы броситься.

Пистолет, который Олег все же не преминул взять с собой, сам скользнул в руки. Сережа в одно мгновение дернулся к нему, но почти сразу отпрянул, непривычно зажимая уши от звука выстрела. Волк коротко взвизгнул.

Но Олег промахнулся, и пуля вместо того, чтобы убить волка, попала лишь в его плечо. Зверя отбросило на несколько шагов назад, а потом он зарычал — тихо, почти на грани слышимости, обнажая свои острые клыки. Лошади были забыты. Волк склонил голову и сам чуть подался назад, готовясь к прыжку. Олег сглотнул. Выхода не было — только молиться и постараться отклониться в сторону, пропустить его мимо себя.

Шансов было мало, но попробовать стоило.

Раздавшийся выстрел почти оглушил его, словно разорвавшийся рядом снаряд. Олег завалился на бок и, не удержавшись на ногах, упал. Внезапно оказавшийся сбоку Сережа медленно опустил ружье. Олег не мог сказать точно, когда тот успел обойти его и волка, подойти к Верному и снять ружье с седла. Но, черт возьми, он совершенно ничего не имел против.

Сережа бросил на него быстрый взгляд, коротко кивнул и осторожно подошел к лежавшему на боку волку. Бок его быстро и часто поднимался от прерывистого дыхания. Олег медленно поднялся на ноги, а Сережа, напротив, склонился над волком и коснулся его окровавленной морды. Тот тихо заскулил и подался вперед, к его руке, касаясь ее длинным розовым языком.

Сережа выпрямился и снова выстрелил. Волк дернулся и затих.

— Нужно его к Третьякову отвезти, — надтреснуто произнес Сережа, не оборачиваясь. — Указ был, что все туши сдавать нужно — для учета.

И отошел к волнующимся лошадям, возвращая ружье на место.

***

Волчью тушу было решено везти на Верном, хоть тот, в отличие от Серого, откровенно боялся и возмущенно всхрапывал. Олег долго успокаивающе гладил его по голове и думал, что лошадь еще можно было приучить не так бояться войны, но победить их инстинктивный страх перед хищным зверем просто невозможно.

Тем временем Сережа был каким-то уж слишком отрешенным. Он помог закинуть тушу перед седлом и сейчас как-то задумчиво касался темной шерсти волка. Олег вздохнул и решительно потряс Сережу за плечо. Голова его мотнулась, в первое мгновение он недоумевающе смотрел на Олега, но потом кивнул и отошел к Серому, спокойно стоящему с другой стороны коновязи.

Олег не имел ни малейшего понятия, где именно жил Третьяков, поэтому впереди ехал удивительно молчаливый Сережа. Лошадей не гнали, жалели Верного, да и не было нужды.

На руки Олега легло несколько снежинок, и он поднял голову. Ранее светлое от облаков небо постепенно наливалось темнотой, как перед наступавшей метелью.

— Далеко еще? — окликнул Олег.

Сережа, не оборачиваясь, лишь повел плечами.

— Минут тридцать, а там до Долгопрудово рукой подать.

Олег нахмурился.

— Долгопрудово? — недоверчиво переспросил он. — Но в Долгопрудово же Воронцовы?

Сережа обернулся в седле и как-то горько усмехнулся.

— Правильнее сказать, оно принадлежало Воронцовым. Понимаешь, к чему все это?

Олег не ответил.

Доехали до Долгопрудово больше чем за четверть часа. Лошади, тоже чувствуя изменение погоды, сами прибавили шаг, постоянно переходя на бодрую рысь, отчего их приходилось то и дело придерживать.

На двор Третьякова их пустили без вопросов: видимо, волчью тушу заприметили еще издали. Здоровенный дворовый мужик, похожий на кузнеца, снял волка с Верного и куда-то потащил. Сережа остановил Серого неподалеку от ворот, поэтому Олег остался посреди двора один и ждал спешившего к нему сухонького старика с огромным гроссбухом, грозившем опрокинуть его навзничь. Только когда он приковылял ближе, Олег с удивлением узнал дядьку, что в свое время ходил за наследником Воронцова. Имени его Олег не помнил — не так они близко дружили с Воронцовым, да и лет столько прошло, но этот старичок с плешивой уже тогда бородкой определенно был ему знаком.

— Юный граф Волков? — старик тоже его узнал и, сев прямо на утоптанный снег, раскрыл перед собой гроссбух. — Где-сь животину подстрелить изволили?

— На погосте, — ответил Олег. — Неподалеку от Волчьей балки.

Старик заохал.

— Гиблое место, Ваше Сиятельство, ох, гиблое, — бормотал он, делая записи на кривовато расчерченных листах. — Данные по животинке Вашей-с занесем опосля, когда измеры соответственные сделаем. Куда вознаграждение прикажите-с?

— Вознаграждение?

Старик поднял голову и удивленно моргнул.

— Так деньги губернатор велел выплачивать за каждую голову-с. В целях…

— В церковь пожертвуйте, — не дослушал его Олег.

Брать деньги себе он считал крайне неправильным, а Сережа их не примет ни за что в жизни. Старик кивнул и сделал какую-то отметку в гроссбухе. Олег уже развернул Верного и собирался уехать, как парадные двери распахнулись и на крыльцо выкатился мужик с окладистой бородой и выступающим вперед брюхом.

— Олег Давидович, вы ли это! — громко, на весь двор воскликнул он и бодро — слишком бодро для собственной комплекции — бросился к нему.

Верный тревожно заржал, но Олег успокаивающе похлопал его по шее. Он уже понял, что это и был тот самый Третьяков Василий Тимофеевич, и ему стало даже интересно, чем же все это кончится.

— Олег Давидович, — тем временем продолжал Третьяков, дыхание его было тяжелым и прерывистым от нежданной физической нагрузки. — Ваше Сиятельство, не сочтите за дерзость. У меня завтра обед званый, праздник великий отмечать будем. Не сочтите… примите приглашение. В пояс кланяться будем — так желаем видеть.

Олег задумался. С одной стороны, принимать приглашение не хотелось совершенно: всем своим видом Третьяков вызывал в нем чувство брезгливости, а знание того, как он обманул брата Сережи, и вовсе будило в нем ярость. Но с другой…

— Мы придем, — решительно кивнул Олег. — С графом Разумовским.

Третьяков закивал так сильно, что Олегу показалось, будто голова его сейчас отвалится.

— К шести вечера, Ваше Сиятельство, изволите?

— Изволю, — Олег пришпорил Верного и ускакал, оставив Третьякова позади.

***

— Зачем ты согласился?

Сережа стоял у высокого стрельчатого окна библиотеки и смотрел на бушевавшую на улице непогоду.

Метель застала их на полпути от Долгопрудово к Горенкам. Налетевший ветер пробирал до костей, а крупные хлопья снега больно били по лицу и открытой шее. В тот момент они, не сговариваясь, повернули к Горюхино, до которого было ближе всего.

А там их уже встречал суетившийся Игнатыч, взявший на себя заботу об уставших лошадях и буквально прогнавший их в теплую библиотеку. Задумчивому Сереже было все равно, а Олега больше насмешила эта взволнованная суета.

— Зачем ты согласился? — повторил тем временем Сережа и обернулся. — Я видеть его довольную рожу не могу, не то что улыбаться.

Олег отставил пустую чашку из-под чая и подошел к окну. Сейчас между ним и Сережей осталось не более пары десятков сантиметров. Сережа стоял скрестив руки на груди, закрываясь от всего мира, даже от Олега.

— Ты не прав, — мягко произнес он. — Ты сможешь и видеть его, и улыбаться ему. Ты же Разумовский. А с Третьяковым стоит обсудить ситуацию с Горенками.

— Мы уже разбираемся в этой ситуации с исправником, — упрямо возразил Сережа.

— Но разве не стоит подстраховаться и подготовить запасной вариант: разговор с его нынешним владельцем?

Сережа не ответил, и лишь спустя долгие несколько секунд медленно кивнул, соглашаясь. Олег перевел дыхание: он не любил принуждать Сережу, а особенно в таких важных вещах.

— У тебя все получится, — тихо сказал он, коснулся ладонью его предплечья и поправился: — У нас все получится. Я буду рядом.

Сережа с трудом улыбнулся. Сейчас, при ярком свете ламп и на фоне темного окна, он казался таким хрупким и уставшим. Олег никогда не обманывался: Сережа был бойцом, всегда стоял на своем и прикладывал все силы, чтобы добиться желаемого. И от знания того, что таким слабым Сережа мог позволить себе быть только лишь с ним, Олегом, внутри все теплело.

Сережа перехватил его руку, все еще лежавшую на предплечье, и, не отводя от его лица враз потяжелевшего взгляда, потянул на себя, делая несколько шагов назад, прочь от темного окна, в котором их могли увидеть со двора. Так же, не отпуская его руки, сел на темный стол из моренного дуба и откинулся назад, опираясь на локти и чуть разведя колени.

Иного приглашения Олегу и не требовалось. Сережа только охнул, когда тот оказался рядом, между его ног, и лишь что-то пробормотал в горячий поцелуй, расслабляясь в его руках.

В такие моменты он всегда был покорный и податливее глины.

Камзол он снял уже давно, сразу по прибытии, оставшись только в светлой и тонкой нижней рубашке, которую Олег стянул с него одним движением. Застонал, когда руки Олега осторожно коснулись шрамов на груди.

— Расскажешь? — шепнул тот.

— Позже, — так же тихо пообещал Сережа и утянул его в новый горячий поцелуй.

Сколько раз Олег это видел во снах? Сколько раз пытался вспомнить все их горячие встречи, которых было одновременно так много и так мало. Ощущение тела Сережи было невозможно забыть. Как невозможно было забыть восхитительный стон, который он даже не пытался сдержать, если коснуться губами его шеи — сразу же под челюстью. Как он подавался бедрами вперед, к ласкающей руке, каким он был удивительно горячим и твердым, как прижимался все ближе и сильнее, словно пытался пробраться в саму суть, попасть под кожу.

И Олег отчаянно желал того же. Каждый раз — от первого потяжелевшего от возбуждения взгляда до последнего хриплого выдоха, когда они оба словно на мгновение умирали.

И во время последующих долгих поцелуев. Одними губами, словно они были неискушенными детьми. Словно целовались впервые, каждый раз обмирая от восторга и легкого страха того, что все это неправда.

Но это правда. Этому доказательством были темные пятна, что Олег всегда оставлял на шее Сережи, не в силах сдерживаться. Сережа ворчал и как можно выше поднимал ворот рубашки. А Олег еще долго сидел совершенно прямо, не касаясь спиной спинок кресел. У Сережи всегда были очень острые ногти.

Сережа стоял около книжной полки и чуть дрожащими руками завязывал ворот рубашки. Движения его были немного угловатыми и неловкими, как и всегда после. Олег сидел все на том же столе. Привести себя в порядок он еще даже и не пытался.

— Сережа, — негромко окликнул он. — У нас все получится.

Руки Сережи на мгновение замерли.

— Я знаю, — тихим, чуть охрипшим голосом наконец ответил он. — Все получится.

4.


Бледно-желтые глаза горели тусклым мрачным огнем, и Сергей застыл в каком-то оцепенении, не в силах отвести от них взгляд. Зверь медленно переступил на краю оврага, из-под тяжелых лап посыпались вниз влажные земляные комья. Его широкая грудь часто вздымалась от сбитого дыхания, длинная, заостренная как у борзой морда скалилась большими острыми клыками. В неровном предутреннем свете короткая шерсть казалась почти рыжей, лоснясь влажной испариной на поджарых боках. Он потянул носом воздух и наклонил косматую голову еще ниже, нависая над Сергеем, капая тягучей мутной слюной ему на грудь.

Сердце уже не билось — оно мучительно трепетало, посылая по телу разряд дрожи с каждым последующим ударом, и почти остановилось, когда вдруг одним длинным гибким движением волк спрыгнул на дно оврага всего в шаге от израненных ног Сергея. В нос ударил запах гари и мокрой шерсти, оставляя кислый привкус страха на языке. Сергей отчаянно оттолкнулся ногой от земли, рывком перевернулся на живот и, цепляясь за пучки прошлогодней травы дрожащими исцарапанными руками, пополз вперед. Он не надеялся спастись — после встречи с рыжим волком выживших не оставалось — но пытался как мог оттянуть страшный миг. А волк неспешно ступал следом, словно измываясь над жертвой, давая ложную надежду на спасение.

В какой-то момент Сергею показалось, что ему удастся подняться на ноги, чтобы бежать, пока хватит сил. Но волк, наконец наигравшись с добычей, издал громогласное рычание и в следующую секунду прыгнул, одним ударом мощной лапы перевернув Сергея на спину. Тускло блеснули в воздухе когти и ударили, раздирая холщовую ткань робы, оставляя глубокие кровоточащие борозды на бледной коже груди. Задохнувшись от боли и ужаса, Сергей издал животный стон, а волк с рыком пригвоздил лапами к земле его плечи и внюхался в острый запах свежей крови.

Когда зверь ткнулся ему в разодранную грудь слева своей узкой мордой, Сергей вдруг понял, почему у нее такая странная вытянутая форма: удобно, прокусив ребра, впиться прямо в сердце — и закричал.

Вторя ему, мертвую тишину леса расколол гулкий выстрел.

…Его крик приглушила ткань подушки. Крупно вздрагивая всем телом, Сергей пролежал так еще несколько минут — уткнувшись лицом во влажную наволочку, пытаясь усмирить рвущееся из груди сердце и притупить горячий шум в ушах. Ему это почти удалось, когда за дверью спальни торопливо-громко протопали сапоги Гаврилы и через секунду сам их обладатель ввалился в комнату, отдуваясь от быстрого бега.

— Ох, барин, вставайте, беда! — заголосил Гаврила с порога.

Сергей мотнул головой, стряхивая обрывки сна, и сел на разворошенной постели.

— Что случилось?

— В соседнем Горюхино, у Олега Давидовича, волки двух девок крепостных задрали нынче утром, — Гаврила шапкой отер пот с лица. — Хворост собирали на вырубе, дурехи. Ведь сказано же было в лес не соваться! Так до опушки, горемычные, и не добегли.

— Как задрали? — Сергей застыл, стягивая на груди ворот рубашки.

— Да так: лежат рядышком на снегу, а вокруг кровища да хворост раскиданный и… дыры в груди, — Гаврила понизил голос в суеверном ужасе. — Сердце выели.

Он быстро перекрестился и зашептал что-то — очевидно, молитву, крутя в руках шапку, словно четки перебирал.

— Я поеду посмотрю, — Сергей решительно откинул одеяло. — Одеваться давай!

— Ой, не надо, барин! — снова завыл Гаврила. — Может, ходят еще где, зверюги окаянные!

— Поговори мне еще! Сказано: одеваться неси!

Сергей быстро умылся, оделся и под причитания Гаврилы вышел во двор. Серый, уже оседланный, ждал у крыльца, придерживаемый под уздцы мальчишкой-конюшенным. Дворовые, сгрудившись кучками, перешептывались тревожно, пугливо косясь на Сергея, но не думали расходиться при появлении хозяина.

— Что за собрание, Гаврила? — осведомился Сергей, кивая на сбившихся во дворе людей. — Почему никто не работает?

— Так боятся, барин, за ворота выйти: не ровен час опять пожалуют душегубы.

— Просто так не пожалуют, — Сергей взлетел в седло и натянул поводья. — Тем более сегодня сыты уже.

— Господи, помилуй нас! — вскрикнул кто-то, и в толпе поднялся глухой ропот.

— Я поеду осмотрю место, где это случилось, — продолжил Сергей, обращаясь к людям. — А вы живо за работу! В имении полно дел, и чтобы сделать их, не обязательно выходить за ворота!

— Ох ты ж, батюшки святы! — в голос завыла какая-то баба в шерстяном платке, тыча пальцем в сторону Сергея и часто крестясь.

— Что еще? — Сергей поморщился от зычного, резанувшего уши вопля.

— Кровь у вас, Сергей Алексеевич, — громким шепотом отозвался Гаврила откуда-то сзади.

Сергей взглянул вниз — плащ на груди действительно был испачкан кровавыми пятнами, успевшими уже высохнуть на сером сукне.

— Волка вчера подстрелили с Олегом Давидовичем, — он поправил складки плаща, пряча пятна в сгибах ткани. — Видно, пока грузили тушу на лошадь, испачкался.

— Недобрый знак, барин! Все пропаде-о-о-ом! — рыдала та же баба, уже цепляясь за стремя Серого и барский сапог. Ей вторил нестройный нарастающий гул мужицких голосов и всхлипывания женщин.

— Поди вон, дура! — Сергей нетерпеливо дернул сапогом, стряхивая истерично вцепившиеся в него скрюченные пальцы. — Всем разойтись и работать! Никому не позволено шататься без дела! Гаврила, проследи!

Он ударил Серого под бока каблуками сапог, и тот, испуганно всхрапнув, нервной рысью припустил к воротам.

До опушки Сергей добрался быстро: снега этой ночью не было, а вчерашний уже укатали санями. Место расправы обнаружилось сразу.

Тела девушек успели увезти, только на грязном рыхлом снегу алели неровные пятна в обрамлении сухих веток. Сергей осмотрелся: снег, взрытый множеством ног, темные изодранные клочки одежды, разбросанные вокруг, борозды от санных полозьев и цепочка звериных следов, уходящая в лес. Сергей помнил, что волки ступают след в след друг за другом, поэтому понять, сколько голов в стае, бывает непросто. Он проехал до поворота дороги, где цепочка разделилась петлей, и определил: как минимум семеро, судя по отпечаткам лап, огромных матерых волков. И за одну волчью душу, погубленную им вчера, они забрали две человеческих, устанавливая справедливое равновесие. Сергей бросил взгляд в сторону темнеющего леса, тронул поводья и направил Серого обратно к имению.

***

Дорога изгибалась широкой дугой, следуя контуру закованной льдом речки, и змеилась между ближайшими холмами, слепящими глаз сверкающим снегом на склонах. Лошади ступали бок о бок: так близко, что Сергей изредка чувствовал, как его касается колено Олега. Тот встретил его на границе их имений, поспешно стянул перчатки и снова долго сжимал холодные пальцы Сергея в своих теплых ладонях, украдкой прижавшись к ним губами на один короткий миг. А теперь ехал совсем рядом, негромко рассказывая о чем-то. Сергей почти не вслушивался в слова, успокоенный низким тембром родного голоса — ему этого было достаточно.

— Помнишь это место? — Олег, слегка натянув поводья, остановил Верного.

— Что? — Сергей обернулся и поймал его встревоженный взгляд.

— Да ты вообще меня слушаешь? Ты думаешь о чем-то, не говоришь со мной.

— Я… прости. Так что это за место?

— В детстве мы удирали с уроков французского от твоего гувернера, месье Гару, и бежали сюда, на речку, купаться.

— А потом в наказание до вечера спрягали французские глаголы, — улыбнулся Сергей.

— «Месье хорошо плавать, но месье плохо знать глагол», — смеясь, подхватил Олег, изображая гувернера. — А помнишь, как он рассказывал нам какие-то жуткие истории о рыжем волке-людоеде в лесах его родного графства Жеводан?

— Еще бы. Месье гувернер был столь красноречив, а я — впечатлителен, что потом меня мучили ночные кошмары, — Сергей передернул плечами. — Да и сейчас я иногда вижу эти сны: этакие «сувениры» из детства. Особенно часто они стали мне сниться после того, что у нас здесь началось.

Они снова ехали рядом, следуя белой ленте дороги, и беседовали.

— Погоди-ка, — Олег вздернул брови, — ведь Жеводан совсем рядом с Тулузой, где ты учился?

— Да, всего в дне пути верхом.

— И что же? Все это правда?

— Болтают всякое, — пожал плечами Сергей. — Везде люди, знаешь ли, одинаковы: со страху придумывают невероятные истории. С тех пор лет шестьдесят уже прошло, а до сих пор рассказывают страшные сказки. Ну, а тогда королю Людовику надоело слушать жалобы на нападения зверя, которого местные крестьяне почитали чуть ли не оборотнем, и он начал посылать отряды драгун на облаву, снабдив их на всякий случай серебряными пулями. Только зверь оказался хитрей: он уходил от облав, не попадался в капканы да еще и умудрялся продолжать нападения. Тогда, говорят, перебили много волков, и вот представь: один из них оказался крупнее остальных и шерсть имел непривычного рыжего окраса. Конечно же, сразу объявили об устранении Жеводанского зверя, набили из него чучело и подарили королю.

— Король, воображаю, был рад?

— Радовался он недолго. Чучело было плохо сделано, начало разлагаться и смердеть на весь дворец. Пришлось от него избавиться. Так что теперь никто уже не помнит, как зверь тот выглядел, да и кто знает, существовал ли он вообще, но чего только не сочиняют: что ростом он был с лошадь, глаза имел красные да ходил на задних лапах, — Сергей усмехнулся. — Да только того зверя бояться надо, что изначально на двух лапах ходит и ведет себя истинно по-зверски. Волкам не ведома подлость, на которую способны люди.

Олег помолчал, а затем спросил негромко:

— Что сказал тебе исправник? Есть ли надежда вернуть усадьбу?

— Никакой, — Сергей мотнул головой. — Кирилл подписал все бумаги сразу, прямо не выходя из-за карточного стола, и мне там больше не принадлежит ни кусочка земли.

— Может, попробуешь поговорить с Третьяковым этим вечером?

— Посмотрим, — уклончиво ответил Сергей и, пришпорив Серого, послал его вперед, обгоняя Олега. — Теперь же хватит об этом! Лучше догоняй!

Он пустил лошадь в галоп и полетел, пригнувшись к серой холке, слыша, как стучат позади копыта Верного. Олег нагнал его уже у самого дома Третьякова, и во двор они въехали вместе, раскрасневшиеся от быстрой скачки, оживленно переговариваясь.

В этот раз лошадей они направили прямо к парадному входу, где уже ожидали облаченные в ливреи конюшенные, стояли несколько санных возков и поставленная на полозья карета с гербом князей Шаховских. На званый вечер пристало прибывать в экипаже, но Сергею было откровенно плевать на правила этикета, особенно если, нарушив их, они могли украсть у судьбы еще немного времени наедине.

Через длинную анфиладу парадных комнат гостей провожали в бальную залу разодетые по случаю праздника лакеи. Сергей часто бывал у Воронцовых в детстве и помнил тот изящный, воздушный интерьер, которым так гордилась старая княгиня, поэтому увиденное повергло его в ужас. Купец Третьяков все переделал здесь под свой вкус, который отсутствовал у него напрочь: тяжелая крупная мебель красного дерева, оттененная малиновым шелком настенных драпировок и позолотой лепнины, ворсистый бархат штор, шкуры животных на паркетных полах, дорогие сервизы и безделушки в стеклянных шкафах — едва войдя сюда, Сергей немедленно начал задыхаться в этом напичканом кричаще дорогими вещами душно натопленном доме.

Олег растерянно обернулся, и в глазах его Сергей увидел отражение собственных мыслей.

— Это ужасно, — шепнул он тихо, так, что слышал его только Сергей. — Я помню этот дом, когда Воронцовы еще жили здесь всей семьей. Если бы княгиня это увидела, она умерла бы во второй раз.

— Само дворянство умирает, — Сергей почувствовал, как непроизвольно сжались кулаки, — разоряется, продавая свои усадьбы и семейные особняки. И кому? Нуворишам, разбогатевшим в одночасье, которые скупают их за бесценок и опошляют безвкусицей, уничтожают родовые реликвии, саму память оскверняют. Посмотри на них. Учат детей своих в лучших заведениях России и Европы. Рядятся в платье, сшитое по европейскому лекалу. Обвешаны фамильными драгоценностями, доставшимися им вместе с купленными за гроши дворянскими владениями. Но внутри они, что их кубышки, наполнены только звонкой монетой — души в них нет, и сердце их черно.

Они вышли в душную ярко освещенную сотнями свечей залу, и стоило им столкнуться с первыми гостями, идущими навстречу, как Сергея тотчас же затошнило от мысли, что сейчас придется поддерживать беседу. Он резко остановился у подножья лестницы, ведущей на верхний полуэтаж.

— Сережа? — Олег смотрел встревоженно. — Что?

— Я буду наверху, а ты останься, — Сергей подхватил бокал шампанского с подноса, услужливо поданого лакеем, и взбежал по лестнице наверх. Здесь почти никого не было, кроме пары шепчущихся о чем-то девиц, которые, завидев его, поспешили скрыться за дверями туалетной комнаты. Сергей стоял в одиночестве у кованой балюстрады, изредка отпивая глоток прохладного вина, глядя вниз — туда, где среди пестрой толпы веселящихся и вновь прибывающих гостей выделялись широкий разворот плеч, обтянутых мундиром, и блестящие темные волосы Олега.

Сергей с детства не терпел больших людных сборищ, гуляний на Масленицу, рождественских базаров, матушкиных балов да салонов, а также званых вечеров. Для нервного и чувствительного ребенка, каким он рос, такие мероприятия выливались в истерику и очередной ночной кошмар, а еще после у него долго и мучительно болела голова. Как-то на Рождество, когда Сергею было лет десять, его заставили декламировать стихи перед гостями. Он не знал, как пережил эти ужасные минуты, а затем сбежал в одну из отцовских зимних оранжерей, забился в самый дальний угол, осев на пол у мраморного вазона с разлапистой пальмой, задыхаясь от пульсирующей боли в висках, чувствуя, что его накрывает темнота. Там и нашел его Олег. Он ничего не сказал — просто обнял сзади своими уже тогда большими руками, прижал к себе, а потом долго перебирал его волосы и массировал виски, пока боль не ушла, а темнота не отступила. Олег всегда был его светом.

Сергей моргнул, выныривая из воспоминаний. Теперь он больше не видел Олега, и тошнота, отступившая ненадолго, накатила с новой силой, виски сдавило от духоты, перед глазами потемнело. Пальцы его вцепились в перила балюстрады, и Сергей сделал глоток из бокала, не отрывая взгляда от толпы внизу, ища глазами Олега. Внезапно спине стало тепло. Олег приблизился неслышно, встал позади него, тепло дохнув в плечо.

— Тебе лучше? — губы Олега почти касались его волос у самого уха.

Сергей с тихим стоном подался назад, позволив себе на мгновение коротко прислониться к нему, словно к опоре.

— Я хочу, чтобы все исчезли, — сдавленно прошептал он. — Хочу уехать отсюда.

— Мы уедем, как только сделаем то, зачем мы здесь, — рука Олега скользнула по рукаву его фрака и легла на перила балюстрады, почти обнимая Сергея. — Мужчины перешли в курительную, с ними Третьяков. Пойдем. Возможно, вам удастся поговорить.

Сергей позволил увлечь себя вниз по лестнице, следуя за Олегом в курительную. В комнате, богато убранной в турецком стиле, стоял дымный туман, пахло египетскими папиросами и чем-то горелым. Сергей вздрогнул от этого резкого запаха, который ударил в нос, принеся с собой неясные пугающие воспоминания о его ночных кошмарах.

Всего в курительной собралось десятка два мужчин, расположившихся на полукруглом диване и в глубоких креслах с атласной обивкой, негромко беседующих в ожидании, пока мальчик-казачок раскурит для них трубки. Многих из уездного дворянства Сергей знал, некоторых — с бородами, в длинных сюртуках, выдающими в них купцов — видел впервые. Несколько человек, оживленно что-то обсуждающих, стояли небольшой группой, в которой выделялся сюртук с шелковыми лацканами и окладистая черная борода Третьякова. Завидев их, Третьяков подскочил и, ухватив Олега под локоть, рассыпался в любезностях, подталкивая его к собравшимся.

— Прошу, прошу, господа, к нам! Дорогой граф, не желаете ли трубку лучшего виргинского табака да с мундштуком черешневым? Не побрезгуйте, Ваше Сиятельство! — он откровенно лебезил перед Олегом, умело игнорируя Сергея.

— Премного благодарен, — Олег аккуратно высвободил локоть из цепких толстых пальцев Третьякова и остановился чуть поодаль занятых разговором курильщиков. — Не курю табака и не нюхаю. А вот к беседе вашей, господа, мы с графом Разумовским присоединимся с удовольствием.

Сергей сдержанно кивнул присутствующим и встал рядом с Олегом, чувствуя надежное тепло его руки.

— Воля ваша, господа, а творится чертовщина какая-то, — говорил старый князь Бобров, размахивая черепаховым портсигаром. — Сколько живу — не припомню, чтобы волки таким образом убивали.

— Знать бы, сколько всего их было, — задумчиво жевал янтарный мундштук князь Шаховский.

— По моим подсчетам, не меньше семи в стае, что растерзала этим утром девушек в Горюхино, — Сергей отпил из бокала. — Только позвольте спросить, чем вам это знание поможет? Стай таких в лесу может быть несколько.

— Завтра мы собираем людей, чтобы ехать на отстрел, — объяснил князь, взглянув на него, а затем перевел взгляд на Олега. –Желаете присоединиться, господа?

— Желаем, — Олег поймал одобрительный взгляд Сергея и уточнил: — В котором часу?

— Как рассветет, встречаемся на Волчьей балке. Нас уже не меньше восьми человек охотников пострелять серых разбойников, да дворня будет с собаками. Так что ждем вас, господа! Готовьте ружья!

— А вот скажите-ка, Василий Тимофеич, — к Третьякову теперь обращался кто-то из купцов. — Правда ли, что на литейном вашем производстве вы и ружейное литье задумали?

— Есть такие думки, уважаемый Аполлон Петрович, есть, — Третьяков важно закивал. — Думаю отливать ружейную дробь да пули. Даже пороху приобрел уже — на складах при заводе храню, чтоб не отсырел. Благо место чрезвычайно удобно и позволяет расширить площадь завода. Подумываю вот южную часть парка расчистить: деревьев там бесполезных заросли да грот какой-то старый каменный. А на что мне грот? Снесу его, расчищу территорию, да можно будет и о ружейном литье подумать.

Сергей почувствовал, как сдавливает горло. Тот самый грот, их с Олегом, где они так часто играли в детстве в пиратов или просто прятались вдвоем, часами болтая обо всем на свете. Они сбегали от остальных детей, увлеченных горелками или серсо, и наперегонки неслись туда. Три полуподземных коридора, выложенных булыжником, вели в центральный круглый зал — в пиратское логово. А за одним из неплотно пригнанных камней они даже завели тайник — нишу, в которой оставляли друг другу секретные послания. Выход одной из каменных галерей упирался прямо в небольшой прудик, скрытый от глаз гуляющих по парку высокой растительностью. Они ныряли в него с разбегу — спускали корабль на воду, а потом, весело хохоча, ловили под водой скользкие тела друг друга и в шутку топили, отфыркиваясь и смеясь. Тогда им никто не был нужен, им было просто хорошо вдвоем. И теперь этот мерзкий человек хочет разрушить еще одно светлое воспоминание Сергея, как будто мало того, что он уже успел сломать своими жадными грязными руками.

Он ощутил, как пальцы Олега сжали его локоть, призывая успокоиться, и сделал глубокий вдох, отмечая, что рука, все еще сжимающая бокал, начинает дрожать.

— И с чего же начнете, Василий Тимофеич? — продолжал интересоваться тот же купец. — Деревья сначала валить предпочтете или грот разбирать?

— Так вот можно совета попросить у бывшего хозяина — оно практичней будет, — Третьяков развернулся к Сергею и впервые за весь вечер обратился лично к нему. — Что вы об этом думаете, уважаемый граф?

Теперь дрожала не только рука — все тело окатывало горячими волнами злой дрожи. Негодяй Третьяков пренебрег правилами хорошего тона, начав обсуждение бывшего имущества Сергея в его же присутствии; обратился не по этикету, намеренно игнорируя титулование, а теперь спрашивал совета, как бы получше осквернить его родной дом?

— Я думаю, что у вас нет чести! — голос Сергея звенел от гнева. Он раздраженно отдернул руку, и пальцы Олега схватили только пустоту рядом с его локтем.

— Сережа, прошу тебя… — голос Олега тихо прошелестел над самым ухом. Но Сергей только мотнул головой, не отрывая глаз от глумливо скалящегося Третьякова.

— Честь, говорите? — протянул тот, разводя руками словно в недоумении. — Да какая в той чести корысть? Вот у вас, граф, она есть, но вы же нищий. У вас и осталось-то ценного одна фамилия.

— Да как вы смеете?! — только вцепившиеся ему в плечо пальцы Олега удержали его от яростного броска вперед и спасли Третьякова от оскорбительной пощечины, желанием которой горела Сергеева ладонь.

— Но если вы только захотите, мы сможем быть друг другу полезны, граф, — все так же усмехаясь, Третьяков огладил густую бороду. — Женитесь на моей дочери и дайте ей свою фамилию и титул. Агриппина Васильевна фору даст многим благородным барышням: и воспитана, и одета по моде, и разговор вести умеет. Но главное приданое за ней я дам богатое. Так что вы, милый граф, можете позолотить свой поизносившийся герб, а я уж в приданое дочери Горенки отпишу.

— Если бы вы были мне ровней, я бы вызвал вас на дуэль! — голос Сергея срывался от едва сдерживаемой ярости. — Но вы не ровня мне! Вы — негодяй и мерзавец!

В ушах звенело оглушительно и жарко, и Сергей только по движению губ мог различить, что все вокруг него что-то говорят. Он развернулся на каблуках и бросился не разбирая дороги к выходу, а потом во двор, к конюшням. Сергей издалека узнал изящный изгиб спины Серого, которого отирал тряпицей конюх, к счастью, не успевший еще снять с него упряжь. Оттолкнув конюха, Сергей одним броском взлетел в седло и хлестнул кожаными поводьями по шее Серого, посылая его в испуганный галоп.

***

Серый несся сквозь лес, взрывая подковами схваченный вечерним морозцем снег.

— Сережа! — встревоженный голос летел ему вдогонку, быстро приближаясь под дробный стук копыт и свист ветра в ушах.

Олег нагнал его, поравнялся, перегнувшись, схватил Серого за повод твердой рукой, вынуждая замедлить бег, а потом и остановиться. В один миг Олег уже оказался рядом, подхватывая Сергея, соскользнувшего с седла, принимая его в свои объятия.

— Сережа, ты с ума сошел — так гнать, — он поспешно укутывал его плечи плащом, который Сергей забыл в спешке, уехав, как был — в вечернем фраке. Сергей, судорожно вцепившись в его плечи, приник теснее.

— Прошу тебя, поедем ко мне, — Олег, прижав его к себе, успокаивающе перебирал его волосы, говоря вполголоса. — Или позволь мне проводить тебя до имения. Я не могу отпустить тебя одного в таком состоянии.

Сергей молчал, уткнувшись пылающим лбом Олегу в плечо, замерзшие в тонких бальных перчатках пальцы бездумно мяли рукава его шинели.

— К тебе, — наконец едва слышно произнес Сергей, чувствуя, как кольцо рук на мгновение сжалось крепче вокруг него, а затем разомкнулось. Олег помог ему взобраться на Серого, вскочил в седло сам. Они пустили лошадей шагом и ехали совсем рядом, касаясь друг друга коленями, как и по пути сюда.

В синих сумерках за их спинами взметнулся в чернеющее небо и полетел к восходящей луне тоскливый волчий вой.

5.


Он так и не смог уснуть. Олег лежал в своей постели и бездумно смотрел в потолок, теряющийся в тени. Так и не потушенные свечи давно уже прогорели, оставив после себя тонкий запах дыма.

Олег не помнил, кто именно произнес эти слова и как они в точности звучали, но смысл был однозначен. Внутри каждого из людей жило свое чудовище под названием ярость, просто кто-то был слишком слаб или труслив, чтобы это чудовище пробудилось, кто-то, напротив, имел достаточно сил, чтобы это чудовище контролировать, а кто-то позволял ему брать верх над разумом.

Олег всегда считал, будто у него достаточно сил, чтобы сдержаться, чтобы утихомирить чудовище внутри себя, не дать ему вырваться наружу.

Он всегда так думал. Пока это не коснулось Сережи.

Будь Третьяков дворянином, дуэль состоялась бы вопреки всем правилам уже сегодня на рассвете. И совсем не факт, что стрелялся бы Сережа, а не сам Олег. Но дворянином Третьяков не был, он был всего лишь нуворишем, практически недоступным для его гнева. Его нельзя вызвать на дуэль: он просто не смог бы принять вызов, даже если бы захотел, а тень этого вызова легла бы на репутацию и Олега, и Сережи просто несмываемым пятном.

Он, безродный, забрался слишком высоко, чтобы Олег мог его достать вот так просто, лишить положения в обществе или что-то еще. Нет, Олег мог это сделать, он знал и был даже на «ты» с некоторыми людьми, от чьего слова зависело очень многое, но…

Но все эти люди находились в Москве и Петербурге, которые сейчас были так же далеки, как Лондон или Париж, и так же недоступны.

Холера, чтобы ее.

А чудовище бушевало внутри, больно царапая нутро и требуя отмщения. Никто не имел права так поступать с Сережей, так разговаривать с ним и так унижать его. И выло, не в силах получить желаемое.

Олег сел в кровати. Остывший воздух комнаты неприятно коснулся кожи, а пол был и вовсе ледяной. Одевался Олег практически на ощупь: света луны, что лился из окна, было недостаточно.

Дом спал. В детстве Олега всегда завораживало чувство, которое возникало у него, когда он оставался единственным бодрствующим в имении, когда он тихо крался по темным коридорам, заглядывал в незапертые комнаты и слушал дыхание спящих.

Его однажды, лет в тринадцать, даже выпороли за это. Но Олег и правда не знал, в какой комнате оставили ночевать приехавшую кузину Марьи Ильиничны. Дядя тогда был так зол, словно Олег действительно подглядывал — и даже не за этой глупой светловолосой девчонкой, а сразу за его супругой.

Обидно было почти до слез. И Сережа смеялся так, что буквально упал со стула, когда Олег ему об этом шепотом рассказывал. Француз тогда обоих заставил писать очередные бесконечные строчки и почему-то зачитывать Шекспира.

Он же француз, так почему Шекспир? Непонятно. Но тогда его «My mistress' eyes are nothing like the sun» буквально вязли на зубах, отчего хотелось плеваться, но больше всего — заменить черную прядь волос на рыжую.

«Ее глаза на звезды не похожи…»

Потому что глаза Сережи на звезды действительно похожи не были. Они были много лучше.

Олег просто не мог запомнить, заучить этот проклятый сонет, и Сережа, низко опустив голову, словно бы читая книжку, тихо суфлировал ему, еле шевеля губами. Француз это знал, он просто не мог не знать, но ничего не говорил.

Сейчас Олегу даже казалось, что француз о чем-то догадывался, но предпочитал молчать об этом. И Олег был ему благодарен.

Дом спал, даже никого из слуг не было видно. Олег медленно шел по длинному темному коридору, лишенному окон. Эту небольшую галерею, как ее иногда называл Николай, Олег помнил досконально: помнил каждую картину, каждый пейзаж, что висели на светло-серых стенах, и даже то, в каком порядке они висели.

Здесь их с Сережей и застали пять лет назад. Олег до сих пор не мог понять, как можно было так увлечься друг другом, что не дотерпеть считанных метров до безопасной спальни, куда никто не смел войти без стука.

Но они увлеклись, забылись. Горячо целовались под «Итальянским полднем», когда в галерею вошел Николай. Один, что было хорошо. И плохо, что это был именно он.

Олег знал, что Николай ищет способ, как бы от него избавиться. Олега стали интересовать дела имения, их доходы и расходы, сколько накопилось долгов и кому, сколько дохода приносит та или иная деревня. Но в то же время Олег понимал, что отстранять Николая от всех дел было бы безумием и просто глупостью. Будучи неплохим в сущности управленцем, Николай не грозил разорением, с осторожностью относился к наследству рода и старался если не приумножить, то хотя бы сохранить имеющееся у них состояние.

Но с чего Николай взял, что Олег собирался выслать его куда подальше, оставалось загадкой — теперь уже точно без ответа.

И Николай воспользовался угрозой скандала, что нависла над Олегом и Сережей. Если бы их связь стала достоянием общественности, это было бы началом конца для них обоих. На тайные связи еще могли закрыть глаза. Но если бы это придали огласке…

Олег почти не спорил, когда ему настоятельно посоветовали уехать на Кавказ. Жалел только о том, что не смог по-настоящему попрощаться с Сережей. Им просто не давали оставаться наедине, словно бы кто-то из них был девицей на выданье, что могла себя скомпрометировать. Роль дуэньи с нескрываемым злорадством исполнял лично Николай.

Олег тогда искренне желал ему смерти. И при этом не смел сделать ничего, что повредило бы репутации. Не своей — Сережи.

В доме Разумовских тоже был скандал. Сережа в один момент успел ему сказать, что Алексей Кириллович не желает знать их обоих. Тот гневался, конечно, но едва ли действительно так считал.

Наверное, потому Олег и не злился на Алексея Кирилловича, не винил его в их разлуке. В том был виноват Николай и только он.

Хотя, возможно, что и они сами.

Сережу оставили ночевать в небольшой комнате на другом конце галереи. Свечи возле его кровати еще не успели прогореть до конца, освещая его лицо неверным желтоватым светом. Этот свет путался в его волосах, словно оставляя на них отблески самого настоящего огня.

Спал он беспокойно, ворочаясь с боку на бок, словно видел сон — тревожащий его, нехороший сон. Олег стоял некоторое время около кровати, а потом медленно, стараясь не разбудить, лег рядом поверх одеяла и осторожно обнял Сережу за пояс. Тот что-то невнятно выдохнул и приник ближе.

— Ты тут, — еле слышно прошептал он. — Рядом.

— Я всегда рядом, — произнес Олег и коснулся губами затылка Сережи. — Всегда и до самого конца.

— Каким бы он ни был?

— Каким бы он ни был. До самого конца.

Сережа как-то тяжело вздохнул, прижался спиной к его груди и снова уснул. Какой бы кошмар Сережа ни видел до этого, он его отпустил.

Хотя бы на остаток этой ночи.

***

Может, это и было большой глупостью, но не присутствовать на охоте они не могли. Причем настаивал на этом именно Сережа. Точнее сказать, когда Олег только обмолвился о том, что можно было никуда не ехать, Сережа посмотрел на него так, словно он предположил, что солнце восходит на севере, а край земли существует.

Выехали еще по темноте, чтобы с первыми алыми лучами солнца оказаться в пролеске неподалеку от Волчьей Балки. Олег тогда кивнул уже присутствующему князю Шаховскому, возле чьего коня с лаем метались две русские борзые. Князь коротко кивнул в ответ и бросил непонятный взгляд с нотками сочувствия в сторону Сережи.

Что до остальных, то Олег смутно узнавал в них вчерашних гостей Третьякова, но по именам вспомнить так и не смог.

Они с Сережей держались чуть в стороне. В отличии от всех остальных присутствующих, Олег взял с собой только одного псаря и всего двух собак. Олег не знал этих собак, не доверял им, а они не слишком доверяли ему, по сути слушаясь только псаря. Если крупный светлый ирландский волкодав еще хоть как-то пошел на контакт и позволил почесать его за ушами, то вторая — сука — лишь оскалилась, когда Олег подошел к ней еще на дворе. На Сережу же рычали обе собаки, не дав ему подойти даже на расстояние в два шага.

Собаки Николая были прямо ему под стать.

Кто бы сомневался, что последним, словно важнее него из собравшихся никого не было, прибыл Третьяков. Прибыл пышно, шумно, с шестью собаками и двумя псарями. Собаки тут же устроили потасовку, и, пока псари их разнимали, Третьяков подъехал ближе.

— Так рад, так рад, — он одновременно обращался ко всем и ни к кому конкретно. — Господа, помните, что мы делаем благое дело! Мы выслеживаем людоедов, что пришли по наши души. Страшной смертью от их зубов погиб наш хороший друг Николай Апполонович, пострадал и сам присутствующий здесь Олег Давидович, — тут Третьяков склонил голову в их с Сережей сторону, — у которого волки прямо при дворе разодрали двух крепостных девок.

Он продолжал что-то говорить, но Олег уже не слушал.

— Quel dindon***, — побормотал в сторону Сережа.

Олег с трудом подавил смешок. А ведь и правда, сейчас Третьяков в своей непонятной темной объемной шубе (кто так на охоту собирается?) и ярко-красном девичьем платке, зачем-то обернутом вокруг шеи, больше всего напоминал хорошо откормленного индюка.

Сережа был напряжен. Возможно, посторонним это не было заметно: он, как и все, сидел в седле, чуть склонив голову и немного откинувшись назад, сложив руки перед собой, улыбался словам Третьякова, но Олег прекрасно видел, что все это напускное. Сейчас Сережа напоминал ему взведенную пружину, которая в один момент могла распрямиться — и неизвестно, что тогда случится.

Наконец, Третьяков замолчал, и они выдвинулись.

Охота — это развлечение достаточно специфическое. Как правило, в провинциях охоту любят, потому что это едва ли не единственное доступное развлечение. Пусть охота и обходится достаточно дорого, начиная от содержания собак и заканчивая амуницией и оружием, но это всегда выходит экономнее, чем прием, даже самый скромный, и, чего уж душой кривить, обычно приносит большее удовольствие.

Когда-то Олег искренне любил азарт охоты: любил бьющий в лицо ветер, любил, когда мороз больно щипал за щеки, любил непередаваемое чувство погони и торжество победы.

Кавказ изменил многое. Исподволь сломал что-то внутри, и ему больше не хотелось гнать Верного вперед, преследуя цель, будь это даже волки-убийцы. В душе словно стоял какой-то блок, сломать который у Олега просто не хватило сил.

Зато на лице Сережи отразилось какое-то мрачное торжество, а его губы тронула непонятная улыбка. Так не улыбаются, когда ждут чего-то светлого и радостного. Так устало и словно бы через силу улыбаются, когда чувствуют приближение чего-то…
Чего-то, чего Олег не мог сформулировать.

Для них, державшихся чуть в стороне от общей группы, путь до места засады пролетел в один миг. Олегу и вовсе показалось, что их движение заняло не более четверти часа, что, разумеется, не могло быть правдой. Солнце, прежде едва показавшееся на горизонте, поднялось уже выше линии деревьев, отчего нетронутый снег вокруг слепил глаза и заставлял щуриться, а руки знатно замерзли даже сквозь перчатки.

Кажется, поросенка, совсем маленького, еще молочного, привез именно Третьяков. Олег не уловил тот момент, когда незнакомый псарь вытащил перепуганное животное из мешка и, поглаживая по спине и что-то успокаивающе приговаривая, вынес его на большую поляну, плотно окруженную стволами елей. Вышколенные собаки, прошедшие явно не одну охоту, по команде псарей замолчали, лишь хвосты у них чуть дергались, выдавая нетерпение и предвкушение охоты.

Еловые лапы надежно скрывали их от поляны. Лошади еле слышно фыркали. Олег чуть подался вперед и ласково коснулся морды Верного — тот лишь тряхнул головой. Сережа остановил Серого рядом — так близко, что их колени снова коснулись друг друга. Олег поймал его взгляд и улыбнулся одними уголками губ. Сережа, слишком серьезный, никак не отреагировал, лишь сильнее сжал в руках поводья. Олег видел, как побелели его руки, почему-то без надетых перчаток.

— Ты в порядке? — еле слышно спросил он.

Сережа лишь коротко кивнул, не отрывая напряженного взгляда от псаря, что уже привязывал поросенка к выпирающему из-под снега пню. Позади них послышались тяжелые шаги лошади. Олег выпрямил и без того ровную спину. Внутри все напряглось: даже не оборачиваясь, он точно знал, кто там был.

— Ваше Сиятельство, — голос Третьякова едва ли не сочился медом. — Не буду врать, не ждал вас сегодня увидеть.

Олег заставил себя улыбнуться и обернулся. Вблизи Третьяков выглядел еще комичнее: шуба явно мешала ему свободно дышать, а ярко-красный платок сбился куда-то в сторону.

«Словно рана», — почему-то подумалось Олегу.

Третьяков явно ждал ответа.

— Мы просто не могли пропустить такое развлечение.

И Третьяков, и Олег в изумлении обернулись на Сережу. Тот все так же не сводил взгляда с псаря, все еще возившегося с поросенком.

— Мы не могли пропустить такое развлечение, — ровным голосом повторил Сережа. — Это ведь так интересно: обречь на мучительную смерть одно живое существо, чтобы поймать и убить другое. Именно для этого человек и был рожден.

Олег понимал, что эти слова ни в коем случае не были адресованы ему, но менее жутко от этого не становилось. Третьяков же, казалось, и вовсе онемел на несколько мгновений.

— Так устроен мир, Сергей Алексеевич, — наконец выдавил он. Похоже, его знатно проняло. — Человек — венец природы, выше него только Господь. Это наше право: взять от природы все, что пожелаем.

Сережа абсолютно серьезно кивнул.

— Я уважаю право сильного, — согласился он. — Но так ли уважаете его вы, Василий Тимофеевич? Примите ли вы его, если вдруг окажетесь по другую сторону?

— По другую сторону? — осторожно повторил Третьяков. — Что вы имеете в виду, Сергей Алексеевич?

И тут Сережа снова улыбнулся той самой улыбкой, что взволновала Олега.

— На месте слабого, конечно.

Третьяков ничего не успел ответить: поросенок истошно завизжал. Непонятно, от боли или от страха, но кричал он громко, и от его крика внутри что-то дергалось и так же замирало в необъяснимом ужасе.

Приманка готова. Оставалось только ждать волков.

Первый из них возник словно из ниоткуда: просто в один момент Олег увидел, как на поляне появилась серая тень, которая осторожно, словно чувствуя засаду, медленно подходила все ближе и ближе к поросенку.

Третьяков уже было вскинул ружье, но Сережа одним жестом надавил на его дуло.

— Рано, — одними губами произнес он. — Он там не один.

И правда, спустя несколько ударов сердца на поляну вышел второй волк, значительно крупнее предыдущего. Олег видел, как низко склонились псы, готовые броситься в атаку, как они скалили зубы, как встала дыбом шерсть на их загривках.

Он ни за что бы не вспомнил, кто именно скомандовал к атаке. Просто в один момент все они сорвались с места, вскидывая ружья, а собаки с оглушительным лаем вырвались вперед.

У волка, что был ближе, просто не было шансов. Он был мельче и словно бы толще, он просто не успел вовремя среагировать. И пока второй волк бросился бежать к темнеющему лесу, в холку первого уже вцепилась чья-то собака.

— За ним, — так и не сделавший ни единого выстрела Третьяков пришпорил лошадь, направляя ее в погоню за волком.

Сережа не сказал ничего, лишь ниже склонился к шее Серого и бросился следом. Совсем немного от него отставал Олег.

Он отставал от них буквально на считанные шаги и никак не мог понять, как умудрился их потерять. Азарт погони застилал глаза: Олег не следил за их следами и ориентировался только по звуку и немного по сбитому с деревьев снегу. Это и сыграло с ним злую шутку: в какой-то момент он явно пропустил их поворот и только спустя несколько минут понял, что больше не слышит ничего, кроме ветра и звуков зимнего леса.

Верный недовольно всхрапнул, когда Олег с силой потянул уздцы, принуждая того остановиться, а сам с усилием вслушивался в окружающую его тишину. Он не представлял, куда направились Сережа и Третьяков, где сейчас вспугнутый и, возможно, даже раненый волк.

Последний представлял недюжинную опасность: стоило лишь немного зазеваться и пропустить его появление — и можно было прощаться с жизнью. Раненые хищники не оставляли шансов: или ты их, или они тебя.

А потом Олег услышал выстрел, а следом за ним — истошный крик. Крик, что был страшнее визга обреченного поросенка. Крик, пробирающий до костей.

Только бы не Сережа.

Умница Верный, сам бросился в нужную сторону, а Олег вскинул ружье. Благо, в прошлый раз он выстрелить так и не успел.

Они нашлись совсем близко: на небольшой прогалине, скрытой все теми же еловыми лапами. Третьяков лежал, опрокинувшись навзничь, а к нему, оскалив пасть, медленно подступал волк. Шерсть его покрывала корка уже успевшей схватиться крови, а глаза налились красным. Сережа стоял чуть в отдалении, руки его, все так же остававшиеся без перчаток, были перемазаны кровью, словно до этого он удерживал волка за шерсть, не давая ему броситься на себя.
Сережа тоже увидел Олега, и на лице его промелькнула и тут же исчезла гримаса какого-то… разочарования.

Чтобы увидеть все это, Олегу понадобилось лишь несколько мгновений. А потом он выстрелил.

Он выстрелил один раз. Со столь близкого расстояния — Третьяков лежал почти под копытами выскочившего на прогалину Верного — промахнуться было просто невозможно.

К несчастью, волк успел броситься именно в момент выстрела. Верный истошно заржал, напуганный и близким выстрелом, и последним прыжком животного, и встал на дыбы.

Олег, не удержавшись, слетел с седла на твердую промерзлую землю. В глазах на мгновение потемнело, а ногу пронзила острая боль, словно ее прижгли раскаленной кочергой.

***Quel dindon — (фр.) Вот индюк

6.


Эхо выстрела еще отдавалось затихающим гулом в ушах, глухо вибрируя в туманном безмолвии леса. Зверь поднял острую морду и потянул носом влажный холодный воздух. Сергей почти не дышал, все еще придавленный к земле тяжелыми лапами, чувствуя, как кривые когти впиваются в его плечи. Волк оскалился, сунулся мордой к лицу Сергея, глядя прямо в его глаза своими, мрачно горящими бледным огнем, тихо зарычал и вдруг подался назад. Он медленно отступал, словно нехотя переставляя лапы, и замер в двух шагах от перепачканных землей онемевших от холода ступней Сергея.

Жадно глотая воздух, Сергей неловко оперся затекшими руками о ложе из прелой листвы и медленно сел. Перед глазами плыло красное марево, а нестерпимый звон в ушах отдавался во всем теле пульсирующим эхом. Очень медленно Сергей протянул руку к свисающему прямо над его головой искривленному корню, торчащему из покатого склона оврага. Пальцы обвили сухой жилистый отросток и сжались, захватывая крепче. Сергей сглотнул саднящим горлом, запекшиеся искусанные губы выпустили наружу облачко пара от выдоха, смешанного со стоном. Он резко дернулся вверх всем телом, поднимаясь на ноги. Волк не шелохнулся, все так же настороженно следя за ним и скаля желтые клыки. Он не двинулся с места, когда Сергей, цепляясь за корни, неловко перекинулся через край оврага и выбрался на ровную поверхность, только сипло дышал где-то внизу за спиной.

Не оглядываясь, Сергей сделал один неуверенный шаг по чахлой траве, припорошенной, словно пеплом, серым мокрым снегом. Второй шаг дался уверенней, а с третьего он перешел на бег. Он снова бежал, торопясь пересечь открытую поляну и вновь нырнуть в спасительные заросли подлеска, за которым — он знал — лежала деревушка Юбак. Он почти добрался до края поляны, когда в молочной дымке за голыми стволами деревьев мелькнула темная высокая фигура, а затем еще одна чуть поодаль, и вскоре они были уже повсюду. Они брели в своих длинных балахонах, скрыв лица низко надвинутыми капюшонами, медленно стекаясь к поляне. Сергей замер на месте, озираясь по сторонам, глядя как неумолимо сжимается их кольцо вокруг него. Голоса их монотонно тянули на низкой ноте, сливаясь в один:

— Веди их к свету… Дай им пищу… Прими их…

Сергей отступил, пятясь назад, к большому дереву у самой кромки подлеска. Они подходили все ближе, повторяя нараспев:

— Веди их к свету… Дай им пищу… Прими их…

Лопатки коснулись шершавой мокрой коры, Сергей обессиленно сполз вниз по стволу, привалился к нему спиной и обреченно замер, глядя, как они приближаются, становятся прямо перед ним. Их было двенадцать. Двенадцать ртов повторяли как один эти слова, двенадцать пар ладоней словно склеились в молитвенном жесте, двенадцать одинаковых кулонов с серебряной головой волка остро блестели длинным клыком на темной ткани их балахонов. И когда они расступились, из-за их спин вышел он сам. Волк, пригнувшись к земле, мягко ступая, приблизился, дохнул в лицо Сергею зверем и гарью. Двенадцать фигур теперь опустились на колени, расположившись полукругом перед ним. Широкие капюшоны скрывали их лица, и Сергей видел только двигающиеся губы, с которых слетало:

— Веди их к свету. Дай им пищу. Прими их.

Темп пения нарастал, затекая в уши горячим потоком, отдавался в голове рокочущим ритмом. Темнота накрывала его волнами, и Сергей, задыхаясь от ее черного ужаса, заметался, ударяясь гудящей головой о ствол дерева, заскреб по земле саднящими пятками.
Свет. Ему нужен свет. Он погибнет, если не увидит его еще хотя бы раз. Голоса уже не пели — они почти кричали, требовали ответа.

— Веди их к свету! Прими их!
Да! Да, он сделает все ради того, чтобы еще раз увидеть свой свет. Сергей медленно закрыл воспаленные глаза и мучительно выдохнул:

— Я… принимаю.

Внезапно все смолкло. Теперь он слышал только натужное дыхание зверя рядом с лицом. Сергей не видел — он почувствовал, как волк ткнулся носом в разодранную кожу на груди, а потом длинно провел горячим языком по борозде, оставленной его когтями. Сергей задохнулся от боли: словно жидкий огонь прижег рану и, проникая в нее все глубже, растекся по венам жгучей лавой. Он чувствовал, как кожа на груди расходится, оголяя ребра, ощущал вонь горелой плоти. Волк обжигал языком его рану, раздвигая когтями ребра, пока в раскрытой груди не затрепыхалось обнаженное сердце. Тогда холодные клыки коснулись его, надавили, прожигая насквозь болью глубокого укуса.
Обреченный крик вырвался из развороченной груди и разлился над туманной поляной, а тысячи хриплых волчьих голосов во всех уголках леса подхватили его и вознесли торжествующий вой к пепельно-серым небесам.

…Пальцы судорожно рванули ткань промокшей от пота рубашки, ворот ее с треском разошелся. Ладонь метнулась к обнаженной коже, с силой потерла кривые рубцы шрамов, дугами уходящие с груди на левый бок. Стиснутые в отчаянии зубы прикусили щеку изнутри, и рот тут же наполнился теплой кровью. Сергей со стоном провел по губам рукавом рубашки, опираясь локтем на подушку, приподнялся на постели. Он все еще недоуменно смотрел на длинные алые полосы, оставленные окровавленными губами на белоснежном батисте, когда в дверь тихонько постучали. Вихрастая голова Гаврилы осторожно просунулась в спальню.

— Рассвело уж барин, а вы просили разбудить… Ох ты, Господи Святый! — Гаврила ввалился в спальню целиком и затрусил к кровати. — Что ж это вы, Сергей Алексеевич, в крови-то весь?

— Щеку во сне прикусил. Поди, не суетись, — отмахнулся Сергей, устало падая обратно на сбитые подушки. — Прикажи Серого седлать немедля. Я сам оденусь.

— Да куда ж опять собрались, барин? — запричитал Гаврила. — Будто мало вчерашней охоты — приехали сам на себя не похожий!

— Делай что велено! Живо! — раздраженно прикрикнул Сергей и тут же с облегчением услышал, как торопливое шарканье удаляется обратно к двери.

Он пролежал еще несколько минут, пытаясь справиться с тошнотой и успокоить гулко бьющееся сердце. Затем быстро оделся и уже через полчаса был в дороге.
Он торопился быстрее попасть в Горюхино к Олегу, поэтому свернул с главной дороги и направил Серого вдоль заснеженных полей к южной границе парка Горенок. Саму усадьбу отсюда видно не было — до Сергея лишь долетал приглушенный рокот работающих литейных цехов, да сизый дым висел над белой стеной парковых деревьев. Узкая извилистая дорога отделяла Горенки от редкого подлеска, за которым начинались поля имения Волковых. Сколько Сергей себя помнил, у его отца с дядей Олега шел вечный непримиримый спор о том, чья эта земля. Николай настаивал, что еще дед Сергея, облюбовав это место для расширения парка, самовольно обнес его оградой и присоединил к территории усадьбы. Отец горячился, указывал на имеющиеся у него документы, сохранившиеся еще со времен первых владельцев, но согласия достичь им так и не удавалось. Они откровенно недолюбливали друг друга, однако Олег ежедневно ходил в школу при Горенках, организованную для детей уездного дворянства.

Летом того года, когда обоим сравнялось по тринадцать, они часто вместо того, чтобы забивать голову скучной латынью или решать унылые задачи по арифметике целых чисел, выбирались за пределы парка и бежали через подлесок к реке. Их тайное прибежище в каменном гроте парка было раскрыто, и рассвирепевший отец приказал закрыть все входы туда решетками, навесив огромные замки, поэтому в спешном порядке пришлось искать новое место, где они могли бы побыть вдвоем.

Это случилось за пару месяцев до отправления на учебу в петербургский Пажеский корпус. Олег также должен был вскоре уехать в свое инженерное училище, и они, предчувствуя скорую разлуку, проводили вместе столько времени, сколько могли. Но в тот день Олег не пришел на их место у реки, и Сергей, встревоженный его внезапным отсутствием, побежал полями к имению Волковых.

Обогнув подворье, Сергей пробрался к дому со стороны старого сада и затаился в тени пышного шиповника, который рос прямо под окнами Олеговой спальни. Здесь не было ни души, только вдалеке у черного входа кухни изредка сновали дворовые. Сергей улучил момент, когда кухарка скрылась за дверями, и бросил в окно первого этажа круглый речной камешек. Он остро звякнул о стекло и отскочил вниз, в траву. Ответа не последовало. Сергей бросил второй камешек, затем третий, прислушиваясь к звукам внутри дома, но окно оставалось закрытым — Олега явно в его комнате не было. Тогда Сергей выбрался из своего убежища и, пригибаясь, побежал вдоль желтой стены дома к окну между двумя пилястрами.

Это был кабинет Николая, и Сергей знал, что тот часто в наказание за шалости закрывал там Олега, заставляя в назидание учить наизусть отрывки из Священного писания. Он ухватился за жестяной карниз, оттолкнулся ногой от выступающего в кладке стены кирпича и осторожно подтянулся на руках, заглядывая внутрь кабинета. Он сразу увидел темноволосую макушку в кресле у массивного бюро: Олег что-то увлеченно разглядывал в деревянной лакированной шкатулке. Сергей постучал костяшками пальцев в стекло. Олег удивленно вскинул голову и заулыбался, увидев его. Через минуту он уже помогал Сергею взобраться на подоконник и спрыгнуть вниз на паркетный пол кабинета.

— Смотри, что я нашел! — Олег тут же потянул его обратно к бюро, как будто для него совсем неудивительно было такое необычное Сережино появление. — Дуэльные. Стволы из букетного дамаска. Дядя чистил их нынче после обеда да убрать забыл. Красивые, правда?

Пара пистолетов на подкладке из синего бархата поблескивала вороненой сталью, по рукоятям из черного дерева змеился затейливый орнамент серебряной инкрустации. Сергей провел пальцами по витой гравировке на стволе ближайшего к нему пистолета и спросил:

— За что тебя наказали?

Олег дернул плечом и вытащил из шкатулки второй пистолет.

— Месье Гару нажаловался дяде, что я пропустил три урока французского подряд, — он взвесил оружие в руке и вскинул к плечу, будто собирался сходиться с противником. — А затем подоспел наш математик с похожей жалобой, и… можешь себе представить, что было дальше.

— И дядя наказал тебя за это?

— Сказал, что до отъезда в училище я больше не выйду из дома, — Олег вскинул руку с пистолетом, целясь в стену напротив. — Он запер меня на оставшиеся два месяца.

От Сергея не укрылось, что голос Олега дрогнул на последней фразе. Он стоял, натянутый словно струна; рука, держащая пистолет, заметно подрагивала. Очевидно, здесь была и другая причина, о которой Олег не хотел говорить. Сергей перевел глаза на импровизированную мишень и увидел наконец, куда целился Олег. Портрет изображал Николая Аполлоновича в полный рост в офицерском мундире, украшенном лентой предводителя уездного дворянства.

— Что он тебе сказал? — пальцы Сергея коснулись рукава Олеговой рубашки, пробежали вверх и сжали плечо.

— Он… — Олег мотнул головой, все так же целясь в портрет. — Он запретил мне видеться с тобой до отъезда. Он сказал, что ты плохо на меня влияешь, подбиваешь на непослушание и…

Олег развернулся к нему всем телом и тоже положил руку ему на плечо, опустив ту, что крепко сжимала черную рукоять оружия.

— Он много гадкого наговорил о тебе, Сережа, и я непочтительно ответил ему, — горячо заговорил Олег, стискивая его плечо. — Но он не смеет, не имеет права так о тебе отзываться! Он не может запретить нам видеть друг друга!

— Мы будем осторожнее и перестанем убегать с уроков, — Сергей отказывался принимать сказанное: не видеть Олега каждый день для него было все равно, что лишиться дневного света. — И тогда дядя твой сменит гнев на милость.

— Нет! Он уже все решил и даже приставил к двери кабинета лакея, чтобы сторожил меня, будто преступника! — лицо Олега пылало гневом. — И эти слова, которые он говорил в твой адрес… Будь я взрослым, я бы вызвал его на дуэль!

Олег резко развернулся и точным броском руки вновь прицелилися в портрет. Как это получилось, потом не помнил никто из них. Видимо, в нервном возбуждении Олег слишком сильно сжал рукоятку пистолета, невольно нажав на курок. Грохнул выстрел, оглушив обоих. Кабинет заволокло дымом и резкой пороховой гарью.

Они все еще стояли, вцепившись друг в другу в плечи, когда двери распахнулись и вбежал перепуганный лакей. Он побледнел еще больше, разглядев невольную мишень выстрела и его результат. Прямо над парадной лентой дядиного мундира зияла развороченная по краям круглая дыра от пули, поразившей портрет Николая в самое сердце.

Они не разжимали объятий, пока их не оттащили друг от друга под крики прибежавшего на шум Николая и оханье старика Игнатыча, взволнованно суетившегося вокруг. Сергей не слышал, не хотел слышать, что кричал им в гневе Николай — он смотрел только на Олега, который молчал, уставившись в пол. Его губы упрямо сложились в тонкую линию, костяшки пальцев, сжавшихся в кулаки, побелели, но он только мотал головой и не говорил в ответ ни слова.

— Извольте, сударь, встать в угол на колени! — исходил злостью Николай, потрясая кулаком рядом с бледным лицом Олега. — И даю вам слово, вы оттуда не выйдете, пока у вас кожа с них не сойдет! Возможно, это прибавит вам мозгов и отвратит от дурной компании!

Он схватил Олега за локоть и толкнул в простенок между бюро и книжным шкафом, где на паркете пола белела ситцевая тряпица, усыпанная лущеным горохом. Очевидно, кабинет часто выполнял дисциплинарные функции, раз орудие пыток было постоянно наготове.
Олег все так же молча закатал длинные брючины и встал на колени на тряпицу с горохом, держа спину прямо, непокорно вздернув подбородок.
Сергей, все это время бессильно сжимающий кулаки, решительно двинулся вперед. Он подошел и опустился на колени рядом с Олегом. Горошины так впивались в голую кожу и болюче перекатывались под коленной чашечкой, что слезы моментально навернулись на глаза. Пальцы его скользнули в ладонь Олега, плечо прислонилось к его плечу.

— Ты со мной? — шепнул Олег ему в ухо.

— До конца, — твердо ответил Сергей, сжимая его ладонь.

Они простояли так до самого вечера — рука в руке, изредка стирая слезы боли со щек друг друга — упрямо отказываясь подниматься с колен, пока из кабинета не выпустят их обоих. Николай, очевидно, озадаченный таким единодушием и опасающийся последствий объяснения с отцом Сергея, послал сообщить о происшедшем в Горенки. Под вечер приехал Гаврила, чтобы увезти молодого барина домой.

— До конца, — шепотом повторил Сергей на ухо Олегу, прежде чем его оторвали от него и понесли к выходу: идти сам он уже не мог — колени вспухли и превратились в сплошной фиолетовый синяк.

В следующий раз они увиделись только на Рождество, когда оба вернулись домой на каникулы. В последующие несколько лет им ничего другого не оставалось, как довольствоваться короткими счастливыми периодами перерывов в учебе, чтобы снова увидеть друг друга. Они оба учились в Петербурге, но видеться там не было никакой возможности: учебные заведения казарменного типа не предполагали свободных отлучек своих подопечных. Эта вынужденная разлука была невыносима для Сергея настолько, что он даже начал делать то, что ненавидел больше всего в жизни — писать письма. У него эти послания выходили короткими, отрывистыми, полными нетерпения новой встречи и досады на обстоятельства, но в конце всегда и непременно содержащими приписку: «Я скучаю, lumière de mon cœur». В ответ приходили обычно несколько листов, исписанных ровным четким почерком Олега, который рассказывал ему обо всем на свете так подробно, что Сергей, запоминающий эти письма наизусть, мог закрыть глаза и представить себе все до малейших деталей.

Но больше всего ему нравилось представлять, что они снова сидят в их с Олегом тайном месте в парковом гроте, прижавшись друг к другу коленями и плечами, а пальцы Олега перебирают его волосы, иногда украдкой соскальзывая под воротник рубашки, посылая приятную дрожь вниз по спине. Сергей всегда знал, что нужен ему только Олег, и мысль эта была для него такой естественной и очевидной, что не требовала никаких доказательств. Они стали близки в тот год, когда обоим сравнялось по шестнадцать. Едва вернувшись домой на Пасхальную неделю, Сергей тайком сорвался в Горюхино, сбежав через один из задних выходов дома. Закат уже стирал дневные краски розовеющим светом на западе, а Сергей бежал через поля, чувствуя, как промокает от вечерней росы одежда, торопясь успеть до полной темноты. Еще больше разросшийся за эти годы куст шиповника спрятал от случайных глаз стремительно распахнувшееся окно и поспешно скрывшегося в нем Сергея. Олег помог ему перебраться в комнату, порывисто прижал к себе и вдруг с изумленным вскриком отстранил снова, когда его тела коснулась холодная влажная ткань.

— Ты же мокрый весь! С ума сошел, ведь простынешь. Снимай, — и Олег потянул вверх промокшую рубашку.
Сергей помог снять ее через голову, и они застыли, глядя друг другу в глаза. Первым качнулся вперед Сергей — прижался холодными губами к теплой щеке Олега, а потом скользнул ими правее и накрыл ртом его горячие вздрагивающие губы. Олег обхватил его своими большими руками и, неумело отвечая на поцелуй, вжался в него всем телом, дрожа от волнения.
— Не отпускай больше, — выдохнул ему в губы Сергей.
— Не отпущу, — Олег вернул ему вдох и еще сильнее сжал кольцо рук вокруг него.
Тогда он смог сдержать слово и не отпустить Сергея. Пусть только до утра.

***

Когда Сергей подъехал к Горюхино знакомым с детства окольным путем через старый сад, низко нависшее небо потемнело еще больше, обещая скорый снегопад. Сергей привязал Серого у коновязи близ конюшен и, никем не замеченный, скользнул в дом через вход кухни. Он знал этот дом достаточно хорошо, чтобы суметь пробраться к спальне Олега, не попавшись никому на глаза. Он не хотел никого видеть, ни с кем говорить — ему только нужно было увидеть Олега и убедиться, что с ним все в порядке после вчерашнего падения на охоте.

Олег сидел почти спиной к двери в глубоком кресле у окна и перебирал какие-то бумаги, разложенные на письменном столике рядом. Пострадавшая нога покоилась на низенькой скамеечке с подложенной для мягкости подушкой-валиком. Сергей тихо затворил за собой дверь спальни и подошел ближе. Олег, уловивший движение позади, обернулся.

— Сережа! Почему никто о твоем приезде не доложил?

— Потому что меня никто не видел, — Сергей быстро пересек комнату и опустился на колени рядом с креслом, крепко сжимая ладонь Олега в своей. — Будем считать, я здесь инкогнито. Как ты себя чувствуешь, свет мой?

Олег смотрел на него, лаская взглядом каждую черточку лица, а потом перегнулся через подлокотник кресла, притянул к себе его голову и поцеловал — жадно, горячо, отчаянно. Сергей ответил на этот поцелуй, запутавшись пальцами в его темных волосах, проклиная разделяющий их подлокотник, больно впивающийся в грудь.

— Пустяки: всего лишь растяжение и небольшой ушиб. Но как я испугался за тебя вчера, Сережа, — пробормотал Олег ему в волосы, прижимая к плечу его голову. — Сначала когда потерял тебя из виду, а потом когда услышал этот жуткий крик. Ну, а когда стрелял в волка, не думал ни о чем, кроме того, как отвести от тебя опасность.

— Не в того зверя ты стрелял, — Сергей отстранился и, поднявшись на ноги, одним движением плеча скинул плащ на пол. — Настоящее животное, к сожалению, смерти избежало.

Олег нахмурился и согласно кивнул.

— Третьяков — низкий человек, негодяй, не имеющий понятия о чести. Я понимаю, почему ты так ненавидишь его.

— Нет, свет мой, ты не понимаешь, — Сергей прислонился к подоконнику прямо напротив кресла Олега и, сложив руки на груди, продолжил: — Ну так я расскажу тебе, что произошло на самом деле. Этих животных, которые обманули моего несчастного полоумного брата, было трое.

— И кто же этот третий? — удивленно спросил Олег.

— Его Сиятельство князь Юсупов. Ты, верно, помнишь, как часто заезжал он к моему батюшке посмотреть его коллекции картин да библиотеку. Благородный родовитый князь на деле оказался обыкновенным шулером и бесчестным ублюдком.

— Сережа, ты обвиняешь в карточном шулерстве двух дворян из знатных родов, — Олег смотрел на него в замешательстве. — Ты знаешь, что я верю тебе больше, чем себе. Но мне странно это. Могу допустить, что Третьяков гнался за выгодой, не чураясь средств. Но мой дядя и князь Юсупов далеко не бедны. Какая цель была у них?

— О, поверь мне, цель была, — горько усмехнулся Сергей. — И они не сомневались в успехе своего гнусного предприятия. Более того: они были так в нем уверены, что даже документы о передаче усадьбы им подготовили заранее и сели за карточный стол они уже с ними в кармане. Кирилл опомниться не успел, как эти бумаги сунули ему под нос тот час же, как только он вскрылся проигрышной комбинацией. Они знали, что делают, и уже давно поделили между собой Горенки.

— Но зачем? — недоуменно развел руками Олег. — Не понимаю.

— Как только они упекли Кирилла в монастырь, где он и скончался год спустя, окончательно потеряв рассудок, то тут же принялись за работу. Юсупов вывез к себе в Архангельское отцовскую библиотеку да художественные коллекции из галереи, которые он так жаждал еще при его жизни да не мог заполучить. Сама усадьба ему была не нужна, поэтому он продал свою долю твоему дяде и Третьякову. А уж они постарались там на славу. Да и многолетняя тяжба за землю решилась в пользу Николая Волкова. Ты знаешь, что теперь южная часть парка, примыкающая к полям Волковых, тоже принадлежит тебе?

Олег вздрогнул всем телом.

— Не говори так! Боже, Сережа, я не могу этого слышать! Это дикость какая-то: твоя земля, твой дом теперь принадлежат Волковым, украденные шулерами, среди которых был и мой дядя, — Олег прикрыл ладонью лоб, с силой сжимая пальцами виски. — Николай оформил свою часть Горенок на сына, на Ваню, поэтому я владельцем являюсь лишь номинально, пока опекунствую над ним до его совершеннолетия. Дядя, видимо, отлично знал, что, будь новая собственность единолично моей, я немедленно передал бы тебе все права на твое же имущество обратно.

Сергей помолчал немного, а затем решительно оттолкнулся от подоконника и шагнул к Олегу.

— Вот что: тебе надо отдыхать, чтобы быстрее восстановиться. А я буду приезжать к тебе каждый день. Договорились?

— Сережа, не говори со мной как с больным стариком, — запротестовал Олег. — Нога уже почти прошла, пустяки. Я хочу выезжать с тобой.

Сергей резко подался к нему, опираясь руками на подлокотники его кресла.

— Послушай меня, свет мой, — они смотрели друг другу в глаза и Сергей постарался вложить в свои слова весь дар убеждения, которым обладал. — Ты должен обещать мне, что не будешь ездить верхом и дашь ноге время зажить. Что ты вообще не будешь покидать имение в ближайшие дни. Это важно, понимаешь?

— Почему?

— Волки. Они будут теперь еще беспощадней. Мы, похоже, только раздразнили зверя, и теперь он будет мстить. Я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

— А как же ты?

— Со мной ничего не случится, не волнуйся, — Сергей легко коснулся его губ своими. — До завтра, свет мой.

Редкие крупные снежинки уже срывались со свинцового неба, когда Сергей отъезжал от Горюхино. Серый фыркал, сдувая горячим дыханием все чаще падающий снег, норовящий забиться в ноздри. Когда Сергей добрался до границы усадебного парка, начался настоящий снегопад. Белое мельтешение снежных мушек размыло очертания деревьев, слило в одно сплошное призрачное марево небо и землю, даже солнце померкло, погружая округу во мглу. Сергей остановил Серого у самой парковой изгороди и чуть заметно кивнул головой — это было сейчас как нельзя кстати.

7.

Время тянулось невыносимо медленно, совсем как в далеком, почти забытом детстве, когда из-за простуды нельзя подниматься с постели и только и можно, что строго следовать всем указаниям взрослых. Олег всегда ненавидел болеть. В эти дни ему особенно хотелось куда-то бежать, куда-то спешить, что-то делать. В такие дни ему всегда запрещали видеться с Сережей, справедливо полагая, что вместе они обязательно что-нибудь учудят, не в силах усидеть на месте.

И нельзя сказать, что это было неправдой.

Но болеть во взрослом возрасте было еще невыносимее. Господь хранил Олега на протяжении всех этих лет, что он провел на Кавказе: всего одно ранение, почти случайное, оставившее после себя только россыпь мелких шрамов на груди, не приковавшее его к постели. Олегу невероятно повезло.

И на этой проклятой охоте он всего лишь подвернул ногу. Не сломал, не попал в когти и клыки раненого волка — всего лишь неудачно упал с Верного. Что-то там, наверху, его хранило.

Первые два дня он буквально провел в постели, не в силах встать и даже прикоснуться к щиколотке, не испытывая боли. Только к вечеру третьего дня Олег все же смог не просто сесть, но даже опустить ноги на пол и попробовать встать. Хватило его не более чем на несколько минут, но он смог.

Вынужденная неподвижность давила на него, заставляла нервничать и повышать голос даже на Игнатыча, не говоря уже об остальной обслуге.

Успокаивало только присутствие Сережи. Самый первый день тот просидел около его постели, негромко читая ему «Корсара». Иногда он останавливался и со смехом вспоминал, как они сами много лет назад играли, то и дело споря, кому на этот раз быть Конрадом, а кому — османским пашой. Олег лишь слабо улыбался в ответ.

Это был чудесный день, когда Сережа не отходил от него ни на шаг. На следующий день он появился только перед самым обедом, поел сам и убедил Олега, что не стоит отказываться от десерта из моченых яблок, рассказал, что по утрам просто невероятно холодно, как и должно быть перед Крещением, и вскоре уехал, оговорившись срочными делами в Чернолесово.

Чтобы появиться уже на следующий день почти перед самой темнотой на какой-то час.

Олег не считал, ни в коем случае. Он не считал часы, что не было Сережи — не считал даже в тот бесконечный день, когда он появился в Горюхино буквально на пятнадцать минут, коротко коснулся губами его щеки и так же спешно уехал.

От его одежды еле слышно пахло таким знакомым и одновременно почти забытым запахом. Похоже пахло там, в горах — от орудийной прислуги.

Думать об этом не хотелось.

Игнатыч долго мялся на пороге прежде, чем войти. Олег не стал даже поднимать головы от книги: ее он уже давно не читал, лишь бездумно скользил взглядом по строчкам и изредка переворачивал страницы.

Уже давно миновало время обеда, дважды уже порывались подать чай, а Сережи все еще не было. И Олег не имел ни малейшего понятия, что он задумал. Но намного хуже было другое.

Олег никак не мог ему помочь. Да, он уже был в силах опираться на ногу и даже медленно передвигаться по дому, а Игнатыч нашел где-то ему удобную трость, на которую Олег нередко наваливался всем весом, но не более того.

Игнатыч все так же стоял на пороге. В руках он держал какие-то бумаги, но Олег справедливо полагал, что они были лишь поводом.

— Говори, — негромко скомандовал он, переворачивая страницу.

Только сейчас он вообще понял, что все это время пытался читать Шекспира, причем в переводе на французский.

Игнатыч быстро облизнул губы, а Олег наконец-то поднял голову. Игнатыч выглядел откровенно плохо, словно резко сдал за эту неполную неделю. Плечи округлились, а в глазах появилось какое-то затравленное выражение, которого Олег никогда прежде не видел.

— Тут с Чернолесово приезжали, — неуверенно произнес Игнатыч, сминая в руках бумаги. — Сергея Алексеевича искали. Видимо, срочно понадобился, раз решились всего втроем почти по темноте ехать. Даже этих серых тварей не побоялись.

— Ты сказал им, что графа сегодня еще не было? — оборвал его Олег.

Все эти истории о том, что волки якобы теперь свободно бродят по всей округе, он уже слышал не раз и не два, и они, истории, его уже порядком утомили. Верилось в них мало: будь эти россказни правдой хоть отчасти, Сережа бы не смог так часто приезжать, и уж точно — в темное время.

Игнатыч сглотнул.

— Сказал, барин, как не сказать-то, — осторожно ответил он. — Только вот его мужики ответили, что Сергей Алексеевич еще поутру, как только рассвело, сюда выехать изволил, — и поспешно добавил, когда Олег резко вскинул голову. — Погодите, барин, волноваться. Я тут вам мысль одну скажу.

Игнатыч на мгновение замолчал, словно раздумывая.

— Лукавит Сергей Алексеевич, — наконец выдал он. — Я порасспрашивал мужиков его. Говорят, его светлость изволит каждый день еще засветло к вам выезжать. И возвращается уже к ночи ближе. А ведь у нас он только обедать изволит, и то не каждый день. Я вот что разумею…

— Пошел прочь.

Голос Олега был ровным, почти лишенным эмоций. В этот момент он чувствовал только одно: бесконечную усталость. Ноющая боль в ноге и почти бессонная прошлая ночь навалились как-то в один момент. Единственное, чего ему хотелось, это лечь в постель и наконец-то уснуть.

— Олег Давидович…

— Я сказал: пошел прочь!

Игнатыч непонятно каким чудом успел пригнуться, и томик Шекспира глухо ударился в стену.

— Пошел прочь, — повторил Олег.

***

— Ты должен мне все объяснить.

Лицо Сережи осталось все таким же невозмутимым, лишь рука с бокалом чуть дрогнула. Они сидели в малой столовой. Стол был сервирован на двоих, только вот блюдо с бифштексом давно уже остыло, тогда как штоф с виски стремительно пустел.

— Что ты имеешь в виду, lumière de mon cœur? — слишком равнодушно, чтобы это было правдой, в итоге спросил Сережа. — Прости, вчера приехать не получилось: наконец привезли из Москвы нужные бумаги — работал с ними весь день и…

— Тебя твои мужики искали, — перебил его Олег. — Приезжали вчера по вечеру. Сказали, что ты с самого утра ко мне уехал. И позавчера. И за день до этого тоже.

Сережа ничего не ответил. Медленно сделал глоток — Олег проследил взглядом, как дергается его кадык — и так же медленно поставил бокал на стол. Олег не торопил, лишь молча пододвинул к нему ближе тарелку с мелко порезанным мясом. Сережа так же молча взял кусочек.

Сколько Олег себя помнил, в углу столовой стояли большие часы, подаренные еще прадедушке послом из Австрии, чьего имени Олег уже благополучно не помнил. В детстве он мог долго любоваться работой механизма, завороженный движущимися шестеренками и почти оглушенный тиканьем, эхом разносившимся по всей столовой. И сейчас, в эту самую минуту, Олег словно вернулся в то время, завороженный тиканьем часов. Единственным звуком, нарушающим эту тишину.

— Если я… — Сережа на мгновение замялся, но потом продолжил: — Если я попрошу просто мне поверить и подождать еще немного?

Олег подался вперед. Стул под ним протяжно заскрипел. Сережа покорно позволил ему забрать свой бокал и лишь поднял разом потяжелевший и серьезный взгляд. Они оба понимали, что сейчас от ответа Олега зависело многое. Зависело практически все.

Наконец, спустя долгие даже для него секунды, Олег мягко улыбнулся.

— Ты же знаешь, — тихо произнес он. — Ты же знаешь, что я всегда дам тебе столько времени, сколько тебе понадобится.

Сережа медленно закрыл глаза.

— Спасибо, — одними губами произнес он.

Олег в ответ лишь пожал его ледяные пальцы.

Он правда был готов дать Сереже столько времени, сколько ему могло понадобиться. Ждать ответов на свои вопросы и, если получится, помочь. Что бы Сережа ни задумал. Сколько бы это ни заняло времени. День, два. Неделю или месяц. Даже если годы.

Третьяков нагрянул неожиданно спустя два дня.

До Олега доходили слухи, что после той охоты Третьяков практически помешался. Почти не покидал дом, даже на крыльцо выходил с опаской, а уж если и вынужден был куда-то выехать, то брал с собой не меньше пяти здоровенных мужиков. Олег не слишком понимал, как ему это поможет, если истории об огромной стае волков правдивы, но чем бы дитя ни тешилось… Если Третьякову так спокойнее, то и Олегу глубоко наплевать.

Но чего он точно не ожидал, так это того, что Третьяков явится к нему лично. Выглядел он неважно: словно бы резко похудел, осунулся, только щеки горели каким-то совершенно лихорадочным румянцем. Усидеть на месте он не мог — так и ходил перед Олегом взад-вперед, насколько позволял не слишком просторный кабинет.

— Василий Тимофеевич, — Олег устало коснулся пальцами переносицы. — Я не слишком понимаю, чего вы от меня сейчас хотите.

День выдался воистину суматошным: наконец-то начали приходить бумаги из Москвы, сам Олег успел написать одно очень и очень важное письмо, а вот Сережа у него так и не появился. А тут еще и Третьяков, вытребовавший встречу и несший настоящую околесицу, которую сам Олег слушал откровенно вполуха.

— Олег Давидович, — Третьяков всплеснул руками, словно актер на сцене. — Олег Давидович, ну как же так, — он резко понизил голос. — До меня дошли слухи, что вы продолжаете… продолжаете…

Третьяков замялся. Олегу на одно мгновение даже стало любопытно.

— Слухи? — повторил он вкрадчиво.

Третьяков послушно закивал.

— Все верно, Ваше Сиятельство. Слухи, что вы продолжаете видеться, — он перешел практически на шепот, — с Разумовским.

Да чтоб ему пусто было.

— С Сергеем Алексеевичем, — его имя Олег выделил голосом, — я продолжаю видеться и буду это делать так часто, как мне этого захочется. И вас, Василий Тимофеевич, это никак не будет касаться.

Но Третьяков замотал головой так, что его куцая борода затряслась.

— Вы же были там, Олег Давидович. На этой Господом проклятой поляне, с этим… с этим зверем. Вы видели кровь на руках Разумовского. Видели, как он… как он понукал волка, убеждал его напасть на меня.

Олег прикрыл глаза. Это было уже просто настолько смешно и нелепо, что сил не оставалось.

— Вы бредите, Василий Тимофеевич. Мой вам совет: поезжайте домой и пригласите лекаря.

— Я не брежу!

От крика Третьякова, казалось, зазвенели стекла. Олег так же медленно открыл глаза. Третьяков стоял, сжав кулаки и тяжело дыша, словно после долгого бега.

— Я не брежу, — повторил он уже значительно тише, словно и сам испугался своего недавнего порыва. — Я не брежу, Олег Давидович. А ваш Разумовский… Он чудовище. Он зверь. Вы не понимаете, кого пригрели на своей груди и…

Но Олег не стал дальше слушать.

— Проваливайте, Василий Тимофеевич, — почти добродушно улыбнулся он. — И позовите лекаря. Возможно, у вас есть шансы вернуть себе ясный разум.

Третьяков все так же стоял перед ним, то краснея, то бледнея. Он явно что-то порывался сказать, но сдерживал себя из последних сил.

— Разумовский — самое настоящее чудовище, — свистящим шепотом произнес он. — Вы просто не понимаете саму суть вещей. А когда это поймете, Олег Давидович, будет слишком поздно. Этот зверь сожрет вас, как…

Олег одним движением оттолкнулся от стола, о который опирался все это время, и в два шага преодолел разделяющее их расстояние. От злости он даже позабыл про дергающую боль ногу — важным было только рычание, что клокотало где-то высоко в горле, и желание ударить обидчика как можно сильнее.

Третьяков это тоже понял. Олег чувствовал горький запах его пота, видел судорожно бьющуюся жилку на виске. Третьяков боялся. Возможно, даже сильнее, чем боялся до этого. И этот страх рождал в нем именно Олег.

— Даже если он и чудовище, — тихо, почти на грани слышимости произнес Олег, — то он мое чудовище. И никогда не причинит мне вреда. А что до тебя, — он окинул Третьякова быстрым взглядом, — то ты просто жалок. Мелкий человечишка, не представляющий из себя ровным счетом ничего. Ослепленный алчностью, способный на самые низкие поступки. Отвратительный, мерзкий кусок…

Договорить он не успел. После быстрого, но громкого стука дверь открылась и в кабинет ворвался запыхавшийся Ваня. Он уже бросился было к Олегу, но, увидев Третьякова, ойкнул и замер в нерешительности.

— Прошу прощения, — звенящим голосом произнес он. — Я думал, что ты один.

Олег мягко улыбнулся и отошел к столу, тяжело опираясь на столешницу и вытягивая больную ногу.

— Ничего страшного, Василий Тимофеевич уже уходит, — и, демонстративно перейдя на русский, хоть и не сомневаясь, что тот прекрасно понимал и английский: — Вам пора. Темнеет скоро. А в темноте… мало ли кого встретите.

Страх Третьякова в один момент сменился на злость. Он уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но, поймав тяжелый взгляд Олега и правильно его растолковав, счел за лучшее удалиться.

Олег отошел к окну. Во двор Третьяков вышел достаточно скоро, всего через пару минут. Даже не запахнувший шубу, в сбившейся на затылок шапке отсюда он казался маленьким и смешным. Третьяков сел в сани, грубо оттолкнув бросившегося ему помогать мужика в высокой шапке из овчины. Олег не слышал, но был абсолютно уверен, что не сказать что-то мерзкое Третьяков не мог.

Он проследил взглядом покидающие двор сани, несколько секунд задумчиво смотрел им вслед, а потом все же перевел взгляд на Ваню. Тот уже успел забраться в высокое отцовское кресло — Олег все еще не мог по-настоящему назвать кабинет своим — и сейчас сидел чуть покачивая ногами.

— Прости, я правда думал, что ты один, — повторил Ваня, преданно смотря на Олега. — Мне сказали, что ты меня хотел видеть.

Олег в ответ лишь кивнул.

— Помнишь, я обещал, что постараюсь устроить тебе дальнейшее обучение?

Ваня как-то сжался и опасливо кивнул.

— Если не получилось, — чуть дрогнувшим голосом произнес он, — то ничего страшного. У меня еще есть несколько лет, можно продолжать учиться дома и…

Олег с улыбкой поднял ладонь, обрывая Ваню на полуслове.

— Его зовут Серпухов Владимир Петрович. Он мой старый друг и уже давно задолжал мне одну услугу. Он позаботится о тебе, поможет с обустройством в Москве, если ты вдруг не захочешь… — он на мгновение замялся. — Я понимаю, что ты можешь не захотеть возвращаться сюда некоторое время. Когда мне сообщили о смерти отца, я очень долго не ходил на ту половину дома, где он жил. Поэтому, если ты захочешь, то Владимир приютит тебя и на время каникул. А потом, когда найдешь в себе силы, ты всегда сможешь вернуться в Горюхино и…

Договорить Олег не успел. Ваня в одну секунду спрыгнул с кресла и бросился к нему, крепко обнимая за пояс. Олег помедлил всего одно мгновение, а потом опустил руку на его волосы, осторожно гладя по голове.

Они оба делали вид, что Ваня ни в коем случае не плакал.

***

От грохота далекого взрыва зазвенели стекла в столовой. Олег и сам не помнил, как в одно мгновение оказался на ногах около окна.

Со стороны Горенок валил тяжелый черный дым, в котором мелькали кроваво-красные искры пламени. Олег даже представить себе не мог, как должно полыхать, чтобы зарево пожара было видно даже здесь, так далеко от поместья.

Стекла вздрогнули от еще одного взрыва, даже более сильного, и небеса на мгновение словно окрасились в красный.

А дальше Олег бросился бежать. Он слышал, как вслед ему что-то кричал вездесущий Игнатыч, как плакали девчонки с кухни. Встречные дворовые лишь отшатнулись в сторону, освобождая ему дорогу.

Верный переминался в конюшнях. Его не так давно выводил гулять Федя-форейтор и еще не успел расседлать. Во время сражения случались моменты, когда Олега словно что-то вело, и вело в правильном направлении. В эти моменты он совершенно точно знал, как и куда двигаться, словно предчувствовал засады горцев, безошибочно угадывал безопасные места. Это не раз и не два спасало ему жизнь.

Сейчас Олега вело ровно то же самое чувство. В седло он вскочил в одно мгновение, Верный сорвался с места еще быстрее. Дворовые только и успели, что броситься врассыпную, спасаясь от копыт Верного. Ветер больно хлестал в лицо, мороз больно щипал шею, а в голове Олега билась лишь одна мысль.

«Только бы успеть».

Он сам не мог объяснить, куда успеть, к кому он так спешил. Понимал только, что едет именно к Горенкам, а не в Чернолесово. Сережа вчера клялся, что весь день проведет дома, что у него накопилось слишком много дел, но… Но Олег слишком давно и слишком хорошо его знал.

Сережа непременно должен был быть там, где больше всего дыма и огня.

Перевернутые сани Третьякова он увидел в считанных сотнях метров до поворота в Горенки. Здесь дорога огибала небольшой холм, пряча деревню от посторонних глаз, а узкую дорогу, на которой не могли бы разъехаться две груженные крестьянские телеги, нередко то затапливала весной ближайшая речушка, то заваливало снегом так, что не каждая лошадь могла проехать. Разумовский-старший иногда шутил, будто все дело в том, что не стоит в такую погоду ездить по гостям, но всегда посылал мужиков, чтобы те дорогу очистили.

Сейчас поперек дороги лежали развороченные сани. Олег окинул быстрым взглядом сломанную оглоблю, порванные вожжи и раскуроченное нутро. На снегу темными пятнами выделялись шкуры, что до этого покрывали дно саней, две когда-то мягкие подушки, покрытые красным бархатом, валялись распотрошенные дальше, почти теряясь в темноте.

И огромное количество следов. Волчьих следов. Глубоких и больших, какие могли оставить только очень крупные волки — не чета всем тем, на которых они охотились какую-то неделю назад.

Верный в страхе всхрапнул и попятился назад. Олег ласково коснулся его морды. Рука его чуть дрожала.

— Все будет хорошо, — тихо пообещал он больше самому себе, чем Верному. — Идем. Давай, вперед.

Верный нехотя сделал несколько шагов. Ступил с дороги, глубоко проваливаясь в снег, и медленно направился вперед, к темнеющему лесу.

Волки обычно кусали за ноги, заставляя свою жертву упасть, а потом вцеплялись в беззащитное горло… У этого молодого парня была растерзана грудная клетка. Подступающая темнота скрывала детали, да и сам Олег не спешил рассмотреть мертвого во всех подробностях. Он видел лишь темное пятно крови, покрывающее его тело, разорванный почти в клочья тулуп да чуть подтаявший черный снег под ним. Черный след тянулся на несколько метров, словно парень еще пытался ползти несколько шагов, уходя от неминуемой смерти.

Олег видел движение там, впереди. Видел знакомую высокую фигуру. Видел словно бы огромный мешок, бесформенную кучу у его ног: шуба всегда словно бы «съедала» любую фигуру, лишала ее человеческого облика, делая ее обладателя похожим на зверя.

Сережа склонился ниже и коснулся тела у своих ног. Верный всхрапнул. Олег лишь чуть натянул поводья и медленно спешился. Тишину нарушал только громкий треск пожара и скрип снега под ногами.

Шуба Третьякова была черной от крови. Олег не смотрел на раны, что покрывали его тело, не смотрел в его мертвые пустые глаза. Он не сводил взгляда с ладоней Сережи — таких же темных от покрывавшей их крови.

Он остановился в полушаге от него, сразу за спиной. Перевел дыхание, все же взглянув в мертвое лицо Третьякова с навечно застывшей на ней гримасой ужаса. А потом медленно положил руку на плечо Сережи.

Из-за дерева медленно вышел волк. Действительно огромный, темный и с желтыми глазами. Снег скрипел под его весом, когда он подходил, так же медленно и уверенно, как подходят к хозяевам очень крупные собаки, уверенные в своих силах и верные лишь одному живому существу.

Сережа обнял присевшего перед ним волка, вцепился в шерсть на его шее и что-то тихо выдохнул. Так они и замерли на несколько бесконечно долгих удара сердца.

А потом Сережа медленно поднялся на ноги, скользнул рукой по шерсти волка и, не оборачиваясь, тихо спросил:

— Я должен тебе что-то объяснять?

8.


Сергей не видел их — чувствовал, что они бегут рядом, рассредоточившись по лесу, окружив широким кольцом того, кого будут защищать до последнего вздоха. Он слышал скрип снега под сотнями волчьих лап, еле уловимый за треском веток на морозе да стуком лошадиных копыт. Олег ехал рядом. Он не колебался ни секунды, садясь на Верного, чтобы последовать за ним, не задавал вопросов. Он был уверенно-спокоен, только пристально вглядывался в снежную глубь леса, начинающую синеть в сумерках.

Они подъехали к дому со стороны пустынного подворья и спешились у заднего крыльца. Мальчик-конюшенный подхватил поводья обеих лошадей, закивал на приказание Сергея привязать их у коновязи на заднем дворе и поведал, что «все на пожар в Горенки убегли». Сергей усмехнулся: больше поглазеть побежали, чем помочь тушить.

Они едва успели подняться по ступенькам крыльца, как со стороны Горенок снова ярко полыхнуло, и секундой позже морозный воздух расколол новый гулкий взрыв, стрясая снег с ближайших деревьев. Олег замер, вцепившись в перила крыльца, встревоженно вглядываясь в слепящее оранжевое зарево над темнеющими верхушками сосен. Он повернул голову, и Сергей, ловя отблеск огня в его глазах, улыбнулся одним уголком рта.

— Должно быть, колоннада. Литейные цеха и левый флигель с ткацкой мастерской были первыми.

— Откуда ты… — Олег вскинул брови и вдруг замер, пораженный догадкой. — Так это ты?! Но как?

— Бертолетова соль, — Сергей стянул перчатки и хлопнул ими по ладони. — Замечательное изобретение, которым мир обязан месье Клоду Бертолле — его труды по химии я изучал среди прочих в университете. С виду безобидные прозрачные кристаллики, но в смеси с порохом смертельно опасны: моментально воспламеняются и разносят в пыль все вокруг. Все совершенней становятся способы разрушения в наше время, n’est-ce pas**, мой свет? Ну, а люди продажны во все времена — подкупить пару рабочих, чтобы проникнуть на склады, не составило труда. Как, впрочем, и попасть в дом — ведь я знаю там каждый уголок. Чтобы подготовить все, у меня и ушла эта неделя.

— Сережа, но зачем?

— Усадьба для меня потеряна безвозвратно, и здесь меня теперь больше ничего уже не держит. Но я не мог уйти, оставив ее на дальнейшее поругание и осквернение. Поэтому я очистил ее. Огнем.

Олег смотрел серьезно, без капли осуждения, только в глубине его глаз застыл немой вопрос.

— Я хочу знать все, Сережа.

— Давай войдем в дом. Холодно нынче, — Сергей толкнул дверь, и они оказались в просторных сенях.

Дом был пуст. Все разбежались: кто в церковь на вечернюю службу по случаю сочельника, кто в Горенки на пожар — сегодняшний крещенский вечер предлагал развлечения на любой вкус. Даже Гаврилы нигде не было видно, отчего Сергей облегченно вздохнул: для него так будет лучше и, без сомнения, безопасней.

Они прошли в кабинет, где догорали неровно воткнутые в канделябры свечи. Сергей чуть отодвинул занавеску и одобрительно кивнул, глядя, как во двор входят первые волки. Остатки дворовых с воплями разбегались кто куда, и вскоре за окнами повисла тревожная тишина, нарушаемая лишь едва уловимым поскрипыванием снега под тяжелой волчьей поступью. Что ж, к лучшему: возможно, хоть какие-то невинные души сегодня уцелеют. Его подопечные пришли не за ними. Сергей обернулся — не имело смысла откладывать неизбежное объяснение, как бы он его ни страшился. Но в глазах Олега он тут же прочитал ответ: он уже знает.

— Как это случилось с тобой, Сережа? — тихо спросил Олег.

Сергей резко дернул головой, отбрасывая с лица рыжие пряди волос, сделал глубокий вдох, словно перед прыжком в ледяную прорубь, и наконец решился заговорить.

— Ты, верно, помнишь, что, когда я уехал на учебу в Пажеский корпус, месье Гару почти сразу попросил у отца расчет, чтобы вернуться во Францию.

— Твой гувернер? — Олег смотрел изумленно. — Какое отношение он имеет к этому?

— Все это время мы состояли в переписке. В основном писал он и, помнится, все сокрушался, что я выбрал не ту стезю образования, к которой склонен, — взгляд Сергея застыл в одной точке где-то на плече Олега, не решаясь подняться выше и встретиться с его глазами. — Он писал, что Тулузский университет ждет меня, что достаточно одного моего слова, и он все устроит, похлопочет за меня. Ну, а когда пять лет назад случилось то, что случилось, я не сомневался, куда мне направиться дальше. Я написал ему перед отъездом, и он сам нашел меня в Тулузе. А потом привел к ним.

— К ним? — Олег непонимающе нахмурил брови.

Сергей с силой потер пальцами лоб, словно хотел очистить память от мучительных воспоминаний.

— Он был одним из них, — тихим сбивчивым шепотом продолжил он. — Одним из двенадцати в братстве Волчьего Пастыря. Это братство… оно существует уже сотни лет. Они служат Пастырю, совершают свои кровавые обряды — настоящие сумасшедшие фанатики. Я понял это не сразу: только потом сопоставил все его рассказы, его странный интерес ко мне и к моим снам. И его имя говорило о многом, стоило мне подумать о его значении получше…

— Луи Гару? Но что… О Боже, — он видел, как щеки Олега побледнели даже под румянцем, оставленным морозом. — Loup-garou***.

— Все служители братства зовутся этим именем, — кивнул Сергей. — Он тогда много говорил со мной. Они все говорили. Мои сны, странные видения они объясняли зовом, который я слышал с детства. Я не знаю, так ли это. Но одно я знаю точно, — Сергей заставил себя посмотреть Олегу прямо в глаза, — Жеводанский зверь — это не выдумки напуганных крестьян, он всегда существовал. И выбирал свои жертвы среди людей, следуя за светом. Я знаю это, потому что теперь он — это я. Я вижу свет, что исходит от человеческих сердец. У кого-то он яркий и чистый, как у тебя, а у кого-то — черный и мерзкий, как у Николая и Третьякова.

— А твое сердце? — голос Олега дрогнул.

— Мое сердце темно, быть может, поэтому я вижу, как горят сердца других. Но мне не нужен свой свет, — Сергей качнул головой, все так же глядя в его глаза, — ведь им всегда был ты.

— Сережа… — Олег протянул к нему руку. Но Сергей только упрямо замотал головой, продолжая говорить быстро, задыхаясь от волнения, выплескивая из себя то, что носил в груди так долго, что прятал ото всех. Даже от Олега, защищая его. Обманывал его, чтобы уберечь.

— Наверное, лучше бы мне было умереть тогда, позволить зверю растерзать мое глупое сердце. Но я не смог, я малодушно согласился. Для того, чтобы снова увидеть свет, я принял тьму.

— И что же теперь?

Сергей внезапно выпрямился, и глаза его полыхнули серым огнем.

— У них снова есть Пастырь, — его голос окреп и больше не дрожал. — Теперь я веду их к свету. Я даю им пищу. Я принял их. А ты… Я не знаю, примешь ли ты меня теперь… такого, — Сергей взмахом руки остановил качнувшегося к нему Олега. — Ты должен знать. Когда я вернулся и увидел, что произошло в мое отсутствие, то не сомневался ни секунды. Первым был Николай, потому что я надеялся, что его смерть приведет тебя домой. Ко мне. Он узнал меня, а я с наслаждением впивался в его черное сердце. Я оставил его там, на опушке, полумертвого намеренно, чтобы он мучился дольше, как мучились мы. Вторым стал Третьяков — его очень кстати выманили из укромной «норы» взрывы в усадьбе. И вот теперь остался третий — Юсупов.

Олег стоял бледный, руки его заметно дрожали, и он смотрел на Сергея во все глаза.

— Месть можно совершить по-разному, — Сергей шагнул к нему, поймал вздрагивающие пальцы и приложил их к своей груди: туда, где под рубашкой вились кривые шрамы от когтей, решивших его судьбу одним росчерком. — Ее можно всадить с пулей дуэльного пистолета в грудь обидчику. Ее можно подсыпать в бокал и наблюдать, как ненавистный тебе человек корчится в предсмертных муках. А можно месть написать. Кровью на снегу.

Сергей быстро коснулся губами раскрытой ладони Олега и выпустил его пальцы из своих.

— А теперь, свет мой, уходи, — Сергей отступил к шкафчику орехового дерева, где хранились ружья. — Ты выйдешь через ход для прислуги. Верный у коновязи на заднем дворе. Езжай полями — до Горюхино здесь рукой подать.

Руки не слушались, и Сергей едва не уронил ключ, отпирая маленький навесной замок. Наконец дверца поддалась, и он вынул из шкафчика немецкий укороченный штуцер.

— Я проверил и зарядил его утром, — он протянул оружие Олегу. — На всякий случай.

Олег опустил голову, глядя куда-то в пол, кусая губы.

— Ты специально увел меня оттуда? — тихо спросил он. — С того места, где я нашел тебя и Третьякова?

— На тебя не должно пасть и тени подозрения. А меня видели его телохранители, — Сергей нетерпеливо взмахнул ружьем. — Те, которые успели уйти, наверняка приведут подмогу. И скоро здесь будет другая охота — на этот раз придут по мою душу.

Он тронул Олега за плечо, вынуждая посмотреть на него.

— Поторопись, свет мой. На полевой дороге сейчас никого не будет, ведь Горенки и Чернолесово в другой стороне. Поторопись, прошу тебя. Я задержу их. Я и они, — Сергей кивнул на окно, за которым мелькали неясные серые тени.

Их было уже около сотни — огромные, матерые и совсем молодые волки кружили по подворью, настороженно поглядывая на дорогу, ведущую от имения к лесу. Оттуда уже приближался, нарастая под всполохи смоляных факелов, глухой ропот голосов и лязг металла. Олег медленно протянул руку и взял ружье.

Сергей коротко притянул к себе его голову и крепко поцеловал в губы.

— Иди! Они тебя не тронут, — он подтолкнул Олега к выходу из кабинета, а сам резко отвернулся к окну, вцепившись руками в низкий подоконник, словно удерживая себя, чтобы не оглянуться. С трудом ему удалось успокоить частое от волнения дыхание и взглянуть на то, что происходило за окном. Волки окружили дом, растянулись живой серой цепью по двору и ждали, переступая тяжелыми лапами по мерзлому снегу, нетерпеливо поводя носом в направлении дороги.

Ночь уже опустилась на скованную морозом землю, огромная круглая луна заливала все вокруг ярким холодным светом, серебря снег во дворе. Со стороны дороги всполохи далекого пожара красили подмерзшие сугробы червонными мазками. Граница золота и серебра сливалась неровным сплавом ровно посередине, вдоль забора, окружающего подворье.

Они подходили все ближе. Их было несколько сотен: крестьяне с вилами наперевес и топорами, заткнутыми за пояса, люди из конной охраны усадьбы с ружьями, притороченными к седлам; их факелы чадили в морозном воздухе, из распахнутых орущих ртов вырывался пар вместе с криками: «Жги волколака! Жги!» Завидев обступивших дом волков, они неуверенно замедлили шаг, но продвигаться вперед не перестали. Наконец они подошли почти вплотную к первому волчьему ряду, остановились, с опаской выставив вперед вилы и колья, размахивая огнем перед скалящимися мордами животных.

— Жги колдуна! Жги волколака! Жги! — слышалось отовсюду.

Почти сразу же из толпы полетели, словно маленькие огненные кометы, привязанные к камням горящие тряпки. Сергей видел, что они бросали свои пылающие снаряды, метя в деревянные постройки, окружавшие дом. И, надо признать, бросали метко — слева стены сарая уже занимались красноватым пламенем; на крыше конюшни, смешиваясь с густым дымом, заплясали огненные языки, слизывая дубовую дранку с кровли. Теперь толпа напирала все уверенней, а волки, ощетинившись, держали оборону, но не бросались — ждали. Надо было еще немного потянуть время, чтобы дать Олегу уйти как можно дальше.

Сергей вздрогнул, когда внезапный, полный боли визг раздался справа у загорающегося сарая. Молодой волк закрутился на месте, пригвожденный к земле заостренным колом, который всадил ему под ребра какой-то мужик в синем тулупе, заскреб когтями по снегу, пытаясь освободиться. Стон сорвался с губ Сергея, и волки, все как один, взвыли с ним в унисон. Сергей стиснул зубы, прижался лбом к холодному стеклу — он чувствовал боль каждого из них, как они чувствовали его боль. Непослушными пальцами Сергей схватился за ручку оконной рамы, и в этот миг за чернеющими деревьями далекое искристое пламя взметнулось высоко в ночное небо. От нового взрыва вздрогнули и люди, и звери, задребезжали в окнах стекла. Сергей горько усмехнулся: этот взрыв был последним и наверняка сравнял с землей то, что еще оставалось от его дома. Вот теперь пора. Сергей распахнул высокое окно кабинета и шагнул на подоконник, отпуская себя, давая свободу ждущим.

Темнота взорвалась рыком десятков волчьих глоток, захлебнулась испуганным ржанием лошадей и истошными людскими криками. Серая масса хлынула вперед, захлестывая оторопевшую толпу, вливаясь в нее, смешиваясь с ней, сминая все на своем пути.

Сергей оттолкнулся от подоконника и спрыгнул вниз, мягко приземлившись на снег. Перекидываться в волка с каждым разом становилось легче. Запах гари, ставший уже привычным, теперь не перебивал остальных, которыми в одно мгновение расцвел мир вокруг него. Глазами зверя он видел теперь дрожащее блеклое свечение человеческих сердец, чувствовал их кислый страх, смешанный с запахами лошадинного пота и дыма. Они боятся? И это правильно. Он никому не позволит отнять его свет. Он будет до последнего удара своего темного сердца защищать его, не даст ему погаснуть.

Он побежал вдоль дома к заднему двору — нельзя было пустить их на полевую дорогу, не сейчас, когда Олег, быть может, еще близко от Черонолесово. Огибая угол дома, у вовсю полыхающего сарая он с мрачным удовольствием заметил клочья синего тулупа на грязном от копоти и крови снегу, а их хозяина — погребенного под серыми звериными телами, рвущими его на части.

Он почти добрался до заднего крыльца, когда наперерез ему бросилась приземистая фигура в высокой шапке из овчины. Он узнал этого человека сразу — один из телохранителей Третьякова держал бесполезное теперь ружье за ствол как дубину и, дико вращая глазами от страха, замахивался им на зверя, которого видел перед собой. И зверь прыгнул, опрокинул заоравшего от ужаса мужика навзничь, когтями разрывая до пояса тулуп вместе с нательной рубахой, с треском вгрызся в ребра, прокусывая испускающее черное свечение сердце. Изломанное тело еще вздрагивало в последних судорогах, когда он резко развернулся, пьяный от гнева, издал торжествующий рык в лица подступающих к нему людей. Они отпрянули в испуге, увидев то, что увидел и он в отражении оконных стекол: огромный рыжий зверь с узкой окровавленной мордой, со стоящей дыбом на загривке шерстью скалил острые клыки, опираясь лапами на растерзанную им человеческую грудь, в которой еще трепыхалось разорванное сердце, мучительно выталкивая из себя последние струи алой крови.

А еще он увидел дуло ружья, направленное ему прямо в грудь, и снова зарычал, ощетинившись. Щелкнул затвор, и прямо над его головой грохнул выстрел — неожиданно откуда-то сзади. Неудачливый стрелок взвыл, схватившись за плечо, завалился на бок. Трое волков бросились на него с разных сторон, повалили на снег и с рычанием довершили начатое выстрелом. Не веря себе, он обернулся. Олег все еще держал ружье наготове — бледный, решительный — и смотрел прямо на него. Сергей с облегчением понял, что в глазах его нет отвращения или страха. Там была лишь тревога за него и готовность помочь еще и еще — столько, сколько потребуется.

В отражении стекла рыжий волк вскинул голову к черному небу, и ликующий вой растекся над округой, перекрывая все остальные звуки. Волки ответили моментально: запрокинув морды, восторженно завыли, стягиваясь к заднему двору, чтобы защитить того, кого защищал их Пастырь.

Они встали рычащей живой стеной у ступенек, закрывая своими телами подход к крыльцу, на котором стоял Олег. Дальнейшее для Сергея превратилось в мешанину из звериных клыков, рвущих чье-то горло, топота сотен ног, разнобоя хриплых криков, глухих выстрелов, испуганного лошадиного ржания. Он только видел, что люди торопливо отступают, бросая свои бесполезные орудия, бегут обратно к дороге, преследуемые серыми тенями. Потом все померкло вокруг, звуки затихли.

Сергей пришел в себя от того, что пальцы Олега перебирали его волосы. Он был слаб, как всегда только что перекинувшись, и Олег помог ему подняться, сесть, опираясь спиной на обледеневшие ступени крыльца. Волки окружали их плотным кольцом, тяжело дыша, зализывали раны. Глаза Сергея заскользили по двору: по растерзанным телам, под которыми снег расцвел багровыми пятнами, по темнеющим тушам погибших волков, по всполохам близкого огня, с треском пожирающего подворье. Круг замкнулся на глазах Олега. Не смея поверить тому, что увидел в их глубине, Сергей судорожно вдохнул обжигающий морозный воздух.

— Здесь кончено, — тихо сказал Олег. — Пора уходить.

Чувствуя, как от волнения сжимает горло, Сергей медленно протянул ему руку.

— Ты со мной?

Не колеблясь, Олег вложил пальцы в его окровавленную ладонь и крепко сжал ее.

— До конца.

**n’est-ce pas — (фр.) — не так ли
***Loup-garou — (фр.) волк-оборотень
Zola2021.11.26 11:09
Это лучшее, что я читала по этому пейрингу, и одна из лучших работ, что я читала на этом конкурсе. Серьёзно, мне жаль, что я не могу поставить этой истории сотню лайков! Читала вчера весь вечер и сегодня всё утро, и она не отпускает меня до сих пор. Хотелось прочитать побыстрее, но в то же время ни разу не возникло желания пролистать немного вперед, потому что написано настолько здорово, каждое слово на своём месте, нет ни одного выпадающего момента - не оторваться!

читать дальшеВ АУ часто, к сожалению, случается ООС, а здесь его не было совсем. Конечно, я не могу судить об этом как знаток канона - к стыду своему, со вселенной "Майор Гром" я знакома только по фильму, но всё равно спасибо Авторам, что в этой истории Олег - не холодный потрёпанный войной красавец aka Печорин, а Серёжа - не тонко-звонкий вьюнош aka Ленский. Персонажи, перенесённые в другую эпоху, не только вписались в эту эпоху очень органично, но и остались для меня узнаваемыми в мельчайших чертах, особенно Сергей. Вам идеально удалось передать его противоречивую натуру: в какие-то моменты он кажется бесконечно искренним, светлым, чистым, но в другие моменты в нём проступает его тёмная сторона.

— Войны, везде только войны да жажда крови во имя мнимого освобождения. Во Франции вот тоже дух революции воскрес и зовет на баррикады. В июле дух этот сверг Карла, последнего из старшей ветви Бурбонов. Делакруа же малюет бабу с голой грудью, ведущую народ к свободе, — Сергей вскочил с кресла и теперь мерял нервными шагами кабинет. — А что она есть, эта свобода? Опасная иллюзия, во всяком необразованном, недалеком уму пробуждающая внутреннего зверя, который загрызть готов всех, эту иллюзию отбирающих, а в результате уничтожающая и хозяина своего.

В этом отрывке между строк сквозит тот звенящий гнев, с которым Сергей рассказывал Олегу в фильме о гибели Лизы Макаровой. Гнев, боль, бессилие - чувства тёмные, но всё же ещё человеческие. Здесь Серёжа пока что кажется просто впечатлительным и чувствительным парнем, который много чего навидался, просто, в отличие от Олега, не в силах держать это в себе. И то, что после долгой разлуки герои сближаются в первую очередь духовно, что вместо страстных поцелуев происходит нежное объятие, а потом - откровенный разговор, где любимому человеку открывается вся накопившаяся горечь и боль - это очень естественно, трогательно и... так в духе эпохи)

— Мы не могли пропустить такое развлечение, — ровным голосом повторил Сережа. — Это ведь так интересно: обречь на мучительную смерть одно живое существо, чтобы поймать и убить другое. Именно для этого человек и был рожден.

Здесь я увидела параллель с той сценой, где Сергей разговаривает с Бехтиевым в казино, сперва холодно и сурово, а потом постепенно распаляясь. Тот же огонь ярости, до поры до времени спрятанный за беспощадными, но всё же спокойными словами. И точно так же холодок пробегает по сердцу: понимаешь, что совсем скоро случится что-то страшное, что перелом в истории уже совсем близок.

— У них снова есть Пастырь, — его голос окреп и больше не дрожал. — Теперь я веду их к свету. Я даю им пищу. Я принял их. А ты… Я не знаю, примешь ли ты меня теперь… такого, — Сергей взмахом руки остановил качнувшегося к нему Олега. — Ты должен знать. Когда я вернулся и увидел, что произошло в мое отсутствие, то не сомневался ни секунды. Первым был Николай, потому что я надеялся, что его смерть приведет тебя домой. Ко мне. Он узнал меня, а я с наслаждением впивался в его черное сердце. Я оставил его там, на опушке, полумертвого намеренно, чтобы он мучился дольше, как мучились мы. Вторым стал Третьяков — его очень кстати выманили из укромной «норы» взрывы в усадьбе. И вот теперь остался третий — Юсупов.

А вот здесь у меня в голове уже звучал холодный, жестокий, насмешливый голос, которым в фильме Разумовский, уже полностью под властью своей тёмной стороны, посвящает Игоря в подробности своего плана. Переход от одной грани Серёжиной личности к другой совершился. Теперь мы видим его, Зверя. Беспощадного в своей жестокой, нечеловеческой логике.

Единственное, что меня здесь озадачило - это параллель с Жеводанским зверем. Во-первых, хочу поблагодарить за то, что вы в принципе использовали это: я не знала ничего про это существо, и было круто познакомиться с этой историей. Во-вторых - сама параллель проведена потрясающе! Сны Серёжи о нападении кошмарного существа, о зловещем обряде - это поистине золотые страницы рассказа, от них остаётся ощущение цепенящего ужаса, как в моменты сонного паралича. Но... насколько я поняла, отвлекшись от рассказа и прочитав историю Жеводанского зверя, среди его жертв значительную часть составляли дети. Вообще он большей частью нападал именно на самых беззащитных. Правильно я поняла, что в вашем рассказе Жеводанский зверь выбирал себе жертв именно тех, у которых был ясный свет, в отличие от Серёжи, который нападал на тех, у которых свет был чёрный? Повторюсь, это единственный момент, который мне показался непонятным. В остальном всё просто великолепно.

Атмосфера истории чарует, пугает и завораживает. Буквально физически ощущаешь мороз, свежий ледяной воздух, слышишь хруст и мягкое шуршание снега, ощущаешь запахи зимнего леса и дыма деревень. И, конечно, атмосфера "дворянских гнёзд", этот неповторимый быт, где с одной стороны - утончённость и изящество, а с другой - отталкивающее рабство и бесправие, где даже знатнейший дворянин волей судьбы может оказаться так же бессилен и бесправен, как его рабы, что и случилось с Сергеем в этой истории. Картины дворянской жизни с её великолепными усадьбами и парками, где дети знают французский и английский лучше, чем русский, но в изысканном интерьере находится место для рассыпанного на полу гороха, а взрослые развлекаются жестокой кровавой охотой. Всё это напомнило мне классическую историю трагической любви и мести обманутого и обворованного дворянина - "Дубровский". Как и Владимир Дубровский, Сергей Разумовский готов устроить хаос и разбой, чтобы отомстить обидчикам своей семьи и соединиться с любимым человеком, только вместо банды отчаянных крестьян он ведёт за собой стаю волков. Однако, как я уже говорила чуть выше, Разумовский не становится Дубровским. Он сохраняет свой характер и индивидуальность, да и вообще параллели с "Дубровским" минимальны. Авторы не паразитируют на классическом сюжете, и даже не цитируют его (по крайней мере, я такого не увидела). И особенно это видно по финалу. Если Маша в "Дубровском" в решающий момент отказывается уехать с любимым, покоряясь отцу, мужу и религии, то Олег делает совершенно другой выбор. В случае Маши побеждает дворянское воспитание и христианская мораль; в случае Олега личное берёт верх над общественными условностями. Он позаботился о брате, он сделал и сказал всё, что было нужно. И теперь настало время для самых важных слов:

Чувствуя, как от волнения сжимает горло, Сергей медленно протянул ему руку.

— Ты со мной?

Не колеблясь, Олег вложил пальцы в его окровавленную ладонь и крепко сжал ее.

— До конца.


Спасибо за эту прекрасную и страшную сказку.
Strega_LakrimOza2021.11.26 13:09
Zola Сердечное вам спасибо за такой чудесный отзыв к работе! Мы с Эдиль его уже несколько раз перечитали и до сих пор дышим неровно от восторга))

Что касается легенды о Жеводанском звере, то она здесь хоть и взята за основу, но, конечно же, немного изменена и адаптирована под основную идею работы, так сказать вариации на тему)

Для нас, авторов, эта работа очень дорога и любима. Она не отпускает и нас, и мы всякий раз к ней возвращаемся с любовью и нежностью. На конкурс "Кровью на снегу" выложена в первой редакции, а между тем к ней мы уже написали четыре бонуса. Если у вас появится желание прочитать и их, вот ссылочка на фб https://ficbook.net/readfic/10022051

Еще раз благодарю от всего сердца ❤ иду снова перечитывать ваш отзыв)
цитировать