РПС 3-15К;количество слов: 4703
автор: митчелл.

весна священная

саммари: не убивай своих любимых
предупреждения: гомофобия, упоминания насилия
верую в тебя
каждой клеточкой
своего
неумолимо стремящегося к тебе тела
исповедаю тебя
каждым вдохом
глотком и затяжкой
пьянством
трезвостью
развратом и воздержанием
касаюсь тебя
падающими листьями
птичьими перьями
окурками
шрамами
переломами



никак не коснусь


чувствую тебя
и твое присутствие
и твое отсутствие
в каждом слове
букве
звуке
и отзвуке



ты музыка




ты тишина



— Святослав Клоков




Железная дорога плавно уходила вдаль двумя ровными стрелами. Утро было дождливое, на окнах поезда собирались крупные капли и, стекая, шрамами рассекали стекла. Марку не спалось, как это обычно бывало в такое время, и еще он сильно тревожился из-за предстоящей встречи с отцом, ради которого ему пришлось взять официальный выходной в университете по причине возвращения близкого родственника с фронта.

Марк очень боялся того, что он мог увидеть, вернувшись домой. Он с детства знал, что война оставляла на своих жертвах невыводимые пятна, пожизненные шрамы, поэтому когда он уже медленно плелся по витиеватой узкой тропинке от станции к дому, его сердце колотилось, будто он направлялся совершать преступление и дрожал в страхе, что его уличат.

Отец встретил Марка объятиями. Марк его – слезами.

– Мужчины не плачут, – грубый хлопок по спине, и уже нежнее: – Сынок.

Они ели горячий рис, кимчи, даже мясо, и отец все время травил истории с фронта, прерываясь только на стопки недорогого соджу. Его помятая темно-изумрудная фуражка лежала рядом на столе. Марк слушал рассказы отца лишь частично, беспрерывно изучая его взглядом и думая о том, что случилось бы с ним, если бы и он однажды побывал на войне.

Наверное, он начал бы писать стихи. Или, вернувшись, подался в монахи. Или, наоборот, не вылезал бы из борделей, развлекаясь с легкомысленными и красивыми девушками. Было множество способов восстановить хоть какую-то выжившую часть себя после таких неопровержимо травмирующих событий, но марков отец выглядел так, будто совсем не старался. Он улыбался с душой и радостно, но в этой улыбке было больше горя, чем во всей их деревушке, где все знали друг друга по именам, когда он уезжал на фронт.

Если бы Марк побывал на войне, у него бы, наверное, не хватило сил на улыбку по возвращении. Если бы он вернулся, то первым делом разделся бы до трусов, вышел в сад и упал прямо в траву, смиренно дожидаясь, пока крупный летний дождь смоет с его тела войну. Он бы лежал там, сколько понадобилось бы, врастая в землю, словно вишневая косточка, и, наверное, из него раньше бы выросло дерево, чем вышли тяжелыми вздохами следы всех тех, кого он лишил жизни на безжалостных полях битв.

Да, именно это и сделал бы Марк.



/



«А это сын офицера!»

«Сын офицера, надо же!»

«Наверное, его отца хоронили со всеми почестями прямо здесь, в столице!»


Марк, до этого пытавшийся протолкнуться сквозь толпу первокурсников в коридоре, вдруг останавливается и по наитию находит владельца голоса, которым была произнесла последняя реплика. Он смотрит исподлобья, из-под густых бровей, и хмуро чеканит:

– Мой отец жив, – и добавляет чуть громче, так, что затихают перешептывания даже в дальнем конце толпы: – И им гордится весь наш поселок! – обводит взглядом устремленные к нему восхищенные и озадаченные лица. – Он – герой, так и знайте!

Поправив шлейку сумки на плече, Марк двигается вперед, вновь опустив взгляд, и уже в самом конце коридора, когда он собирается выйти на лестницу, некто его окликает:

– Ты хотел сказать «убийца»?

Затаив дыхание от неожиданности, Марк медленно оборачивается, видя, как от толпы отделяется, делая шаг вперед, один из первокурсников. Его волосы осветлены на несколько тонов и переливаются темно-русым, худое смугловатое лицо застыло в непоколебимости, будто часть скульптуры, а в глазах – ни единой нотки тревоги. Он просто стоит напротив и смотрит на Марка, смело, бесстрашно, не задыхаясь и не отворачиваясь. Марк делает шаг к нему – он даже не пятится.

– Сколько тебе лет? – ледяным тоном спрашивает Марк.

Вся толпа затихает в ожидании перепалки.

– Девятнадцать, – немедля отвечает парень. Марк мимолетно соскальзывает взглядом на нашивку с именем на его пиджаке, еще школьном. Ли Донхек. Видно, только-только выпускник, приехавший, как и все здесь, возиться с документами для поступления.

– Девятнадцать, – повторяет Марк почти шепотом. Донхек даже не кивает. – Мне было шестнадцать, когда отец уехал на войну, и с тех самых пор я каждую ночь не ложился спать, не прочитав молитву за его жизнь и скорое возвращение. Как ты можешь так просто говорить о том, чего никогда не видел воочию? Рассуждать, что солдаты – убийцы, начитавшись книг, написанных людьми, которые никогда не ползали в грязи под пулями? Людьми, которые писали о войне, неделями не выходя из собственных комнат. Это они – твои наставники? Они – твой авторитет?

Зная, что разумного ответа не последует, Марк лишь качает головой и собирается отвернуться, но Донхек вновь его останавливает:

– А ты? – он бесшумно выдыхает. – Ты видел войну? Не в новостях и газетах.

Марк усмехается краешком рта.

– Я видел ее в глазах своей матери всякий раз, как от отца задерживалось письмо.

В последний раз смерив Донхека взглядом, презрительным и небрежным, он опускает голову и направляется, как и собирался, в деканат.



/



Марк избегает Донхека – или Донхек его, не имеет особого значения. Иногда они сталкиваются в столовой, но быстро расходятся каждый своей дорогой, и лишь изредка Марк щекой чувствует на себе чужой взгляд, бесстыдно долгий и неотрывный. Он, будто укус на коже, чешется и мешает, Марку хочется спрятаться от него. Донхек всегда рассматривает его с интересом и каким-то благоговением, будто одну из прекрасных и вместе с тем пугающих античных фресок.

Марк – выпускник, а Донхек – первокурсник, и во время пар они практически не сталкиваются даже в коридорах. Как бы то ни было, Марк никак не может забыть их первый (и последний) разговор.

– Ты бы видел, с каким презрением в глазах он говорил, – пережевывая капусту, рассказывает он сидящему напротив одногруппнику и другу, Джено. – Будто он, сопля девятнадцатилетняя, знает уже все на свете. Он же не видел, как людей снаряды рвут на части. Как в стороны летят ошметки тел, заляпывая кровью пшеничные и цветочные поля. Не видел концлагерей. Не видел пыток. Не видел смерти.

Джено, зачем-то колотящий ложкой остывший суп, как-то хмуро смотрит в окно.

– Мой хен не вернулся, – выпаливает он. Марк прекращает жевать. – Не помню, говорил я тебе или нет.

– Мне… мне очень жаль, – марковы губы едва движутся от непринятия и шока.

– Ничего, – Джено сглатывает, поворачиваясь к нему. – И, знаешь, ты прав. Следы войны остаются на нескольких последующих поколениях. Сомневаюсь, что даже наши с тобой внуки отмоются от них до конца.



/



– Марк, – Донхек смотрит сквозь промежуток в библиотечном стеллаже – как раз тот, из которого Марк несколько минут назад достал учебник по электромеханике. – Я хотел…

– Учебники первого курса в другой секции, тебе от дверей налево и прямо, – строго чеканит Марк, даже не глядя на него в ответ.

– Я хотел объяснить свои мысли.

Марк даже не сдерживает смешка. Как самонадеянно.

– Правда? – он захлопывает учебник и наконец поднимает на Донхека взгляд. – Мысли, которые даже не исконно твои? Которые ты вычитал в чьих-то светских историях? Можешь даже не пытаться.

– Я знаю, что твой отец герой, – не слушаясь, произносит Донхек; его тонкие пальцы цепляются за деревянную полку стеллажа, будто в поисках спасения. – Мой – тоже. Но это ведь не отменяет того, что они лишили множество таких же героев жизни, правда?

– Чего ты пытаешься добиться? – с раздражением вздыхает Марк. – Хочешь, чтобы я вслух осквернил честь собственного отца? Не будет этого, не будет, пока я жив. А теперь проваливай, – представляя, что он дает Донхеку звонкую пощечину, Марк с гулким стуком ставит учебник обратно на стеллаж.

И уходит прочь.



/



Проходит целый год, за который они больше ни разу не разговаривают. Зимой Марк готовит все необходимые документы для магистратуры, а Донхек начинает курить и носить смешные плотные валенки. Однажды Марк издали видит, как он неуклюже падает в них на скользкой дороге, наверняка счесывая ладони о колючий грязный лед, но не делает ни порыва в его сторону. Такие как Донхек вполне помогут себе самостоятельно.

Ранней весной, приехав домой погостить на выходные, Марк нерушимой статуей сидит за столом напротив отца. Тихо шумит какой-то сериал по телевизору и вода в кухне – мама моет посуду.

Отец опрокидывает третью стопку соджу, и тогда Марк решается спросить о том, что уже давно его тревожит:

– Ты считаешь себя убийцей?

Отец замирает, рука, держащая палочки, так и повисает в воздухе над плошкой риса. Затем палочки осторожно откладываются на стол, а отец, вытерев губы салфеткой, смотрит на Марка серьезно и даже как-то немного испуганно, словно собирается учить его говорить.

– У тебя странная формулировка вопроса, – но в конце концов он хмыкает расслабленно. – Все мы в какой-то мере убийцы. Ты что, букашку ни разу пальцем не давил? На червяка не наступал? Бабочке крыло случайно не отрывал? Яблоко не срывал с дерева?

– Но яблоко, если его не сорвать, рано или поздно опадает само.

– И люди, если и не от чужой руки, то в определенный момент умирают сами по себе, понимаешь, о чем я? – вздохнув, отец откидывается на спинку стула. Марк цепляется взглядом за медали на его кителе, бесконечные почести и награды, за которыми не видно даже нагрудных карманов. – Отвечая на твой вопрос, да, конечно считаю. Все мы, солдаты, убийцы.

– Разве это плохо – убить, чтобы спасти свою жизнь? Это ведь война. Не ты – так тебя.

Отец не сдерживает усмешки.

– Нет уж, сынок, это не война. Это самая настоящая жизнь.



/



Об их разговоре с отцом Марк не прекращает думать короткими отрывками даже по возвращении в университет, а в момент, когда они с Донхеком случайно сталкиваются взглядами на улице перед корпусом, его и вовсе молниеносно отбрасывает в тот вечер, в тихий звук телевизора в гостиной и запах домашней еды.

Вылепив из собственного лица самую бесстрастную маску, Марк проходит мимо Донхека, плечом к плечу, не одаривая его даже взглядом.

А Донхек все продолжает смотреть на него. В коридорах, библиотеке, столовой. Он смотрит так, будто умоляет обратить на него внимание, хотя бы какую-то ничтожную его крупицу, будто безмолвно кричит: «Ну же, взгляни на меня, я здесь, весь сияю ярким сигнальным огнем!».

На Марке его свет, задерживаясь слишком надолго, оставляет ожоги.



/



В середине весны, случайно и нехотя, Марк узнает через перешептывания в общаге, что Донхек гей. Он даже замирает, прекращая перемывать посуду в кухонной раковине, и прислушивается к разговору двух однокурсников, которые сидят за столиком у него за спиной и поедают дешевый рамен с резким запахом.

– Представляешь, его застукали, когда он посреди ночи пытался незаметно провести в общагу какого-то пацана!

– Ну и жуть… от позора ему теперь не отделаться.

– А я тебе о чем, весь первый этаж уже на ушах!

Марк с громким лязгом бросает недомытую тарелку в раковину и, прерывая разговор двух бесстыжих сплетников, вырывается из кухни в коридор.

На самом последнем этаже общаги, на одном из балконов, за которым давно никто не ухаживает, в паутине, пыли и осколках бутылок – Марк закуривает свою первую за несколько месяцев сигарету.

Он обводит взглядом город, укрытый одеялом туманной дымки, и тянет полной грудью его горьковатый сырой запах. Неподалеку от общаги шумит завод, в воздух поднимаются клубы пара и дыма. Марку зябко, противно и не по себе. Он пытается осознать то, что только что услышал, и одновременно с этим – отогнать от себя подальше. Необъяснимое отвращение, которое он испытал от первой встречи с Донхеком и которое со временем немного поутихло, сейчас вновь стремительно возвращается к нему, отдаваясь горечью в мыслях и на губах.

Именно в этот момент Марк слышит скрип старой балконной двери за своей спиной.

Испуганно вздрогнув и бегло выбросив сигарету на улицу, Марк оборачивается – и сталкивается с Донхеком, который будто нарочно врезается в него, будучи прекрасно осведомленным о неотвратимых последствиях такого рывка.

– Прости, – оказывается, он все-таки делает это случайно и тут же виновато опускает взгляд, обходя Марка и останавливаясь рядом с ним. – Не знал, что сюда кто-то кроме меня ходит.

Насупившись, он кладет руки на перила и сутулится, безжизненным и заплаканным взглядом обводя город, раскинувшийся перед их с Марком взором. Но Марк не смотрит на город – впервые он нарочно смотрит на Донхека. И даже не в ответ.

– Что? – не выдерживая бормочет Донхек.

– Я просто, – Марк обводит взглядом всю его фигуру, – не думал, что ты способен пасть ниже в моих глазах.

Донхек горько усмехается.

– А ты, ты на их стороне, да? – смотрит украдкой, будто оценивая выражение его лица. – Какой позор для семьи, для отца, со всеми его заслугами перед родиной! Как у героя мог родиться такой сын? Тьфу!

Он выпрямляется и, не убирая ладоней с холодных ржавых перил, смотрит Марку прямо в глаза.

– А я тебе скажу, если мой отец вдруг узнает, я в живых не останусь, – температура его голоса падает до непреодолимо холодной отметки. – А он узнает. Так что я доживаю свои последние дни в блаженной и трагической беззаботности, делая все, что захочу.

– О твоих похождениях уже вся общага гудит, – хмуро отзывается Марк. – В моих глазах ты вполне заслуживаешь смерти, но подумай, разве ты хочешь, чтобы тебя запомнили только лишь благодаря такому позору?

– Разве тот, кто я есть, – это позор?

Марк ничего не говорит. Донхек сам читает в его глазах ответ – ну и пускай. Сделав глубокий вдох, он выпаливает, даже не вздрогнув:

– Такие как ты ничего не знают о том, как любить. Ни женщин, ни мужчин.

С этими словами он уходит прочь, оставляя балконную дверь за собой настежь распахнутой.



/



Возможно, Донхек прав.

Марк не то чтобы видит в этом проблему – у него просто никогда не было времени любить. Он не оставлял в себе того промежутка, который можно было бы наполнить чувствами к живому человеку. Да и он в принципе не понимал, какой в этом смысл, – любить кого-то живого, такого же, как и ты, когда можно любить какое-нибудь дело, место, запах, звук, да просто жизнь. Марк всегда любил свой сад. Поющих в нем птиц. Спелые вишни, которые он давил разношенными кедами. Хруст высохшей под солнцем травы. Остающуюся на пальцах от соприкосновения побелку внешних стен дома. Небо над поселком, светлое и огромное. Марк никогда даже не думал о том, что этого может быть недостаточно.

Поэтому когда одним поздним вечером Донхек, опираясь на грязную стенку будки с таксофоном возле общаги, кричит в телефонную трубку «Но я же тебя люблю!», – Марк этого не понимает.

Трубка безвольно повисает на растянутом спиральном проводе. Донхек ступает на асфальт, растрепанный, заплаканный, в одной пижаме, и замечает Марка – смотрит красными от слез глазами.

– Что? – бормочет, вытирая ладонью щеку.

Марк только легко качает головой, мол, да нет, ничего, но взгляда от него не отводит. Ему внезапно слишком интересной становится чужая боль. Донхек семенит к нему, останавливается напротив, долго смотрит в глаза, и прежде, чем он уходит, Марк зачем-то выпаливает:

– Расскажи мне, – просит, – как это – любить человека?

Донхек чешет затылок. Роняет улыбку себе под ноги. Потом ныряет рукой в карман пижамных штанов и выворачивает его – пустой; делает то же самое с другим.

– У тебя наличка есть? – Марк рассеяно кивает. – Пошли. Мармелада хочу.



/



Они лежат на мокром асфальте. Волосы Марка грязные и путаются. Донхек жует мармелад. Небо над их головами похоже на большой шерстяной плед.

– Любить – это тоже воевать, понимаешь?

– Выходит, любить – это убивать жука?

Донхек хмурится, устремляя на Марка рассеянный взгляд.

– Чего?

– Ну, – «Ты что, букашку ни разу пальцем не давил? На червяка не наступал? Бабочке крыло случайно не отрывал? Яблоко не срывал с дерева?», – любить – это давить пальцем букашку. На червяка наступать. Отрывать бабочке крыло. Срывать яблоко с дерева, – он говорит так серьезно, будто защищает диссертацию. – И вот это вот… все.

Донхек молчит несколько секунд, а потом взрывается хохотом. Правда, смеется он недолго совсем и очень по-доброму, так, что Марку даже почти не хочется его ударить, как хотелось все это время, что они знакомы. Успокоившись и отдышавшись, он согласно кивает.

– Да… да. Лучше и я бы не сказал.

– Я понял, – Марку так только кажется. Он снова задумчиво глядит в небо.

Проходит несколько секунд молчания.

– Но вот если бы я и устраивал войну, – донхековы пальцы тянут желейного червяка – высоко-высоко, в облака, – то только войну радости.

– Ты в курсе, – Марк на него не смотрит, – что война и радость – это антонимы?

Донхек фыркает.

– Мой отец тоже всегда так говорит.

– Ты его боишься? – взгляд в щеку, – наконец-то Марк решается.

Донхек пожимает плечами.

– Не то чтобы.

– Ты так ему и скажешь?

– Как? – Донхек поворачивается к нему и шумно выдыхает. – «Привет, пап, я твой сын, Донхек, и я влюбился в другого мужчину»?

Марк не выдерживает его взгляда и смотрит обратно в небо. Шумно сглатывает.

– Ты не говорил, что влюбился.

Шуршит пустая упаковка из-под мармелада, – Донхек приглаживает ее ладонями на своем животе.

– Теперь сказал.

– Неужели тебя не беспокоит, что он может убить тебя за это? – не успокаивается Марк. – В чем проблема просто солгать?

– Я смог сказать правду тебе, – Донхек пахнет клубничным ароматизатором и ушедшим летом, – значит, и ему смогу.

– Но я не собирался тебя убивать, – и донхеков тихий смешок становится Марку ответом.

Наверное, он именно из тех, кого не очень-то уж и беспокоит чья-то чужая жизнь. Наверное, он в свое время слышал столько историй о смерти, что сейчас она ощущается как что-то повседневное. Просто если завтра утром Донхек уедет – а потом больше никогда не вернется, что почувствует Марк? Хоть что-нибудь он почувствует?

Начинается дождь.

Впервые он смывает с Марка войну.



/



Донхек уезжает – проходит почти неделя – Донхек возвращается.

Марк солжет, если скажет, что за это время ни разу за него не молился. Молился. Молился так, будто он уехал не домой, а на войну. Молился, пускай и не должен был. Но, в конце концов, что такого плохого сделал Донхек? Все мы рано или поздно убиваем жука. Даже если не замечаем.

Донхек приезжает с рассеченной бровью и разбитой опухшей губой. Марк видит его в коридоре первого общажного этажа – противные зеленые стены, мигающая лампочка, паутина на потолке, – и почти хочет положить руку на плечо. Не обнять – будет слишком интимно.

– Зайдешь?

Марк, который, вообще-то, шел курить, кивает.

В комнате Донхека настоящая свалка. Марк переступает стопки учебников, комки грязной одежды, пустые бутылки и пачки из-под рамена. Садится на кровать и долго-долго впивается взглядом в чужое лицо.

– Это не отец, – качает головой Донхек, откручивая крышку на лимонаде и делая большой глоток. – Это на меня бывшие одноклассники по дороге домой напали. Слушок и до них дошел, представляешь?

– А отец что? – сиплым от страха голосом спрашивает Марк.

Донхек пожимает плечами. Закручивает крышку. С гулким стуком возвращает бутылку на стол. Полощет рот лимонадом и глотает. Напряженно поглядывает сквозь ржавую решетку в окно.

– А отец умер неделю назад.

Наконец смотрит на Марка. Не сдерживает усмешки, больше похожей на резкий выдох, будто кто-то со всей дури толкнул его ногой в живот.

И начинает плакать.



/



Марк перебирается в комнату Донхека на время, пока его сосед гостит где-то у друзей, и неделю спит прямо напротив – на розовой простыни в мелкий цветочек (потому что других не было) и пахнущей куревом подушке. Донхек плачет каждую ночь – Марк к этому привыкает, он засыпает под его всхлипы, словно под колыбельную.

– Ты не боишься, что слухи пойдут? – однажды сквозь слезы спрашивает Донхек, когда им обоим не спится.

За окном чернота и мелкий дождь каплями целует стекла, по которым гуляют рыжие блики уличных фонарей.

– Думаю, они уже пошли, – шепотом отвечает Марк, – надо мной вчера смеялись. Пока я мылся.

– А ты в отместку начни разглядывать их ниже пояса, – шутит – как у него вообще остаются на это силы? – Донхек. – Точно смеяться перестанут.

Помолчав немного, он вдруг говорит серьезно-серьезно:

– Тебе необязательно здесь быть, – тяжело вздыхает. – То есть, я конечно сойду с ума, если тебя здесь не будет, но ты можешь уйти. Правда. Все хорошо.

Он поворачивается к Марку, как будто спрашивает: все хорошо? Под его ухом шуршит мокрая от слез наволочка.

Марку вдруг становится интересно: каково это – убить жука из-за кого-нибудь?



/



Дважды в месяц Донхек стабильно возвращается в общагу избитым.

– От тебя скоро совсем ничерта не останется! – Марк не успокаивается, несется за ним по коридору, пытается поймать хотя бы за локоть, но Донхек вырывается и уворачивается, зло рычит в ответ:

– Отвали от меня!

Грузная дверь комнаты громко хлопает прямо у Марка перед лицом. Через несколько секунд внутри что-то оглушительно разбивается.

Донхек, наверное, не уверен точно, от кого он бежит. Но у Марка – странно – находится единственно верный ответ на этот вопрос.



/



В университете в Донхека то и дело летят косые взгляды, насмешки, огрызки от яблок, фантики из-под конфет. Иногда Марк нарочно, притворяясь, что им в одну сторону, устремляется вслед за Донхеком по коридору, загораживая его своей спиной. Донхек прячет лицо в синяках и шрамах, стесняется, носит высокие воротники. Всегда смотрит в пол, так что без конца врезается в дверные проемы, стены, людей.

Донхек и правда даже понятия не имеет, что бежит

от себя.

– Не преследуй меня, – бормочет, когда они сталкиваются в курилке.

Ну, как сталкиваются, – Марк нарочно идет за Донхеком и практически врезается ему в спину. Поднимает виноватый взгляд. Он, на самом деле, ничего не знает о войне. Война стоит прямо перед ним.

– Подумают, что мы с тобой спим, – объясняет Донхек еще тише, чем прежде, мимолетно обернувшись по сторонам. Потом вдруг смотрит Марку под ноги – и безнадежно вздыхает. – Ты на божью коровку наступил.

Марк резко делает шаг назад, будто обожженный. Не говоря больше ни слова, Донхек стремительно уходит прочь.



/



Тем же вечером Марк назойливо стучится в его дверь.

– Слушай, слушай, – в крохотный проем, стоит только Донхеку немного приоткрыть, – а божья коровка – это ведь жук?

Его за рукав ветровки втаскивают внутрь.

– Ты что, пил? – Донхек принюхивается.

Даже не пытаясь отрицать, Марк просто кивает в ответ. Приваливается плечом к стоящему рядом шкафу, чтобы немного успокоить головокружение, прикрывает глаза; все тело рвет на части от боли, будто военным снарядом.

Донхек кое-как стаскивает с него куртку и помогает дойти до кровати. Укладываясь на подушке, Марк долго смотрит в плывущий перед глазами потолок с содранными во многих местах обоями.

– Я хочу мармелад.

Донхек, сидящий на (снова) пустующей кровати своего соседа, только насмешливо фыркает в ответ.

– Я никуда не пойду. Спи, – и ложится сам.

Несколько минут они лежат в полной тишине. Не шумят даже чужие шаги в коридоре. Вокруг – безмолвно до тошноты. И Марку не дает покоя одна-единственная вещь.

– Но я ведь все-таки убил жука, – шепчет он победоносно, думая, что Донхек уснул. – Убил ведь… убил…



/



Марк просыпается на полу. Его ладони в пыли. Донхека рядом нет, но он возвращается через несколько минут, в пижаме и с полотенцем на шее.

– Ты прогуливаешь? – с хрипотцой из-за пересохшего горла спрашивает Марк.

Мы прогуливаем, – поправляет Донхек, вытирая волосы. – А я домой на выходные собираюсь. Как и всегда.

– Ты каждые выходные ездишь домой? – для Марка это звучит дико в первую очередь потому, что его родной поселок слишком далеко от столицы, чтобы позволить себе кататься туда-сюда слишком часто. Поэтому и смеха матери он уже почти не помнит. И армейских рассказов отца. И того, как отцветают вишни в их саду.

– Да, мама в одиночку не справляется с домашними делами, – бормочет Донхек, подходя к своей кровати и по пути едва не спотыкаясь о марковы ноги, – может, ты встанешь с пола?

– Она знает? – Марк не встает.

– Нет, – отбрасывает Донхек почти грубо. – Все, кто знает, узнали не от меня. Лично я только тебе сказал.

Холодный паркет под затылком чувствуется как гематома. Марку больно, но ему кажется, что он заслужил. Жить, будто аскет. Во всем себе отказывать. Даже в поцелуях с любимыми. Хотя.

– Помнишь, ты говорил, что я любить не умею? – он поворачивается к сидящему на кровати Донхеку и смотрит ему в щиколотки. Тот отзывается невнятным «Угу». – Ты до сих пор так думаешь?

– Какого ответа ты ждешь? – Донхек с ногами забирается на кровать, целиком исчезая из маркова поля зрения.

Марк тяжело вздыхает, возвращая взгляд потолку.

– Скажи, что я убил жука, – шепотом, – скажи, что я на это способен.

Донхек шумно сглатывает.

– Я уже говорил.

«Ты на божью коровку наступил».



/



Утром субботы Донхек собирается на вокзал, – Марк стоит в углу комнаты, подпирая плечом стену, и наблюдает за ним исподлобья, не решаясь сказать ни слова.

– Как твои синяки? – в конце концов спрашивает он, просто чтобы с чего-нибудь начать разговор.

«Как твоя война?»

Донхек через голову стаскивает футболку, – на голой спине гематом и шрамов оказывается еще больше, чем на обычно видимых участках его тела. Марк морщится от боли так, будто она – и его тоже.

– Я бы лучше умер от руки отца, – произносит Донхек таким повседневным тоном, словно отвечает на вопрос о погоде или домашнем задании. – Я так ненавижу себя за то, что не успел сказать ему правду, – он комкает рубашку в руке и остервенелым жестом бросает в рюкзак.

– Но… правда разочаровала бы его, разве нет?

Марк успевает пожалеть о сказанном, но Донхек просто смотрит на него через плечо.

– Его разочаровала бы мысль о том, что я не пойду в солдаты, – объясняет он и следом горько усмехается: – Хотя это – именно то, что я хотел объяснить. Я все равно отправлюсь на войну, если понадобится. Я все равно буду барахтаться в грязи под пулеметными очередями и в эпицентре взрывов, если кому-нибудь это будет нужно. И я все равно буду убивать других мужчин. Даже своих любовников, если они станут моими врагами.

В ответ на его правду Марк решается выпалить собственную:

– Я никогда не хотел на войну, – затаив дыхание на несколько секунд, он объясняет: – Я до сих пор трясусь от страха из-за мысли, что однажды меня могут заставить на нее отправиться.

Помолчав, он вновь глядит исподлобья:

– Я трусливый слабак, правда?

Донхек пожимает голыми плечами.

– Иногда просто убить жука – достаточно.

Не задумываясь, Марк бросает еще раз:

– Я хочу тебя поцеловать.

Опустив взгляд в свой открытый рюкзак, стоящий на кровати, Донхек вполголоса смеется. Его смех шумит как старое радио. Не дожидаясь согласия, Марк делает несколько шагов к нему и останавливается прямо за спиной, замирая.

«Если не сорвать яблоко, рано или поздно оно опадет само».

Донхек оборачивается, смотрит исподлобья, прижавшись подбородком к плечу. И шепчет:

– Целуй.

«Если не уйти на войну, рано или поздно она придет к тебе».

Марк вплетает пальцы в его волосы на затылке и притягивает его ближе к себе, робко касаясь губ. У него этот поцелуй – первый. У Донхека – быть может, сотый, а то и больше. Он тянется ближе, забрасывает обе руки Марку на плечи, жмется к нему всем телом, и для Марка это все так неизученно, так по-новому, что он вздрагивает, когда обжигается прикосновением пальцев к шрамам на чужой спине.

– Ничего, – шепчет Донхек в поцелуй. – Можешь трогать.



/



Они целуются, лежа на кровати, несколько часов подряд, Донхек пропускает все поезда домой и три звонка от матери, а Марк – войну.

– Тебе нужно ехать, – шепчет он, отрываясь.

– Плевать, – Донхек, лежащий на подушке, обнимает его руками за шею и, задыхаясь, притягивает обратно к себе.

Пряча лицо в его ключицах и оставляя на них мимолетный поцелуй, Марк прислушивается к биению донхекова сердца. За окном комнаты медленно начинает темнеть.

– Может, поэтому на войне мужчины убивают других мужчин так хладнокровно, – шепчет он, пока Донхек зарывается горячими пальцами в его волосы. – Они просто не любят их.

Донхек делает глубокий вдох, медленно выдыхает. Его сердце постепенно становится спокойнее.

– Я бы не убил тебя, – таким же шепотом отзывается он, – даже если бы мы столкнулись лицом к лицу.

Марк расценивает это как ответное признание в любви, пускай он и никогда не произносил своего. Или, быть может, произносил – просто иными словами.

Донхек срывает яблоко с ветки прежде, чем оно успевает упасть.



/



Ровно через неделю Марк провожает Донхека на поезд, до последнего цепляясь пальцами за его запястья. Ему очень страшно. Что если Донхек уедет – и начнется война?

Уже на платформе, одной ногой на ступеньке вагона, Донхек вдруг оборачивается и цепко хватает Марка обеими руками за воротник куртки.

– Знаешь, что? – ветер ерошит его ореховые волосы. Марк испуганно и в предвкушении распахивает глаза. – Не убивай жуков, пока меня не будет. И на червяков не наступай. И не лови бабочек ладонями. И яблок не собирай, – он закусывает губу, молчит недолго, а потом добавляет: – Все тленно, я знаю, но позволь этому пожить хоть немного.

У него пластырь на подбородке и царапина на щеке. Спина – вся в неровных полосах страшных глубоких шрамов. Где, когда и от кого он получил их все, – Донхек наверное уже даже и не вспомнит. Но зато он вспоминает предупредить Марка о самом главном:

– Люди, сами побывавшие на войне, никогда не отправят туда кого-то еще, – хмурая проводница уже недовольно поглядывает в их сторону. До отправления поезда остаются считанные минуты. Марк до последнего не отпускает донхековой ладони, так, будто они больше никогда не увидятся. – Так что – ты не слабак. И не трус. Если не хочешь идти на войну – просто оставайся в своей кровати. И жди меня.

Марк смазано касается поцелуем его сбитых костяшек. Мысль о том, что Донхек всегда отбивается, заставляет влюбиться в него еще сильнее.

– Я не пойду, – почему они говорят так, будто завтра должна начаться война? – И ты не иди.

– Хорошо, – последнее, что успевает сказать Донхек, прежде чем поезд трогается с места и, постепенно набирая скорость, уносится вдаль.

Марк даже не чувствует, как плачет, глядя ему вслед. Не от боли или скуки, даже не от любви — просто из благодарности. Донхек, видевший войну лишь в газетах или по телевизору, рассказал Марку о ней больше, чем его родной отец, лично там побывавший.

Опустив взгляд под ноги, Марк вдруг замечает маленькую божью коровку, что мирно ползет по его ботинку.

Завтра война не начинается.
цитировать