Игры 3-15К;количество слов: 3371
автор: Landavi

Непринятие

саммари: Для того, чтобы что-то в жизни изменилось, иногда нужно принимать радикальные решения. Например, уйти на войну.
...Взгляд гостя встревожил Сорвила больше, чем неестественная бравада, с которой ответил отец. «Я устал от крови, — говорили глаза посланника. — Я слишком много спорю с обреченными».
Р. Скотт Бэккер, «Око Судии»


— Может, побриться?

— Там побреют.

Стах отвел взгляд и замолчал, продолжая нарезать овощи.

Раньше ему казались — в разное время, разумеется — две вещи, которые он сейчас сам себе опроверг: он думал, что Исидор не умеет злиться и что злым он его уже все равно видел. Степняки хоть и слушались менху, но оставались степняками, а потому периодически игнорировали требования к профилактике, которые оставлял им Учитель, и вскоре заболевали вновь. Тогда Исидор раздраженно сжимал какой-то предмет, глядя вперед, будто думая — разбить это о стену или бросить в зараженного? В итоге не делал ни того, ни другого, однако всплеск эмоции было тяжело игнорировать. Будто сам воздух наполнялся тяжестью и им становилось сложно дышать.

Так вот, это ни в какое сравнение не шло с тем, каким Учитель был сейчас. Рубину захотелось медленно положить нож на доску, попятиться и убежать в сторону Мыса — так далеко, как можно, потому что осуждающий, расстроенный, разочарованный взгляд преследовал его всюду — при том, что Исидор на него даже не смотрел. Он боялся его гнева — наверное, это было единственной вещью, которой он опасался. И это при том, что Учитель никогда…

Стах сказал неделю назад, после бессонной ночи, проведенной за работой, что не прочь поехать на войну. Смывая со скальпеля кровь, он добавил, что, возможно, тогда она кончится быстрее. Он вправду от всего устал: от Города, смотрящего на него с немым — и Стах хорошо чувствовал, что это временно — отвращением, от трупов, которые они с Учителем вскрывали, от самого Исидора, от отсутствия признания... чувство, что он просто недостаточно старался, что он не пригодился, давно ело внутренности. В войне Рубин видел свободу — откреститься от всего привычного, попытаться найти себя. На свою возможную смерть ему было плевать; если он не нужен здесь, если им никто не дорожит, то почему он должен себя уважать?

О войне он знал мало. Старые армейские псы на службе у Сабурова рассказывали, что оттуда нельзя вернуться — либо буквально, либо тем, кем туда ушел. Стах не видел в этом ничего плохого — возможно, у него будет шанс вернуться лучше, чем он есть сейчас, а иначе зачем тогда это все?

Исидор тогда долго смотрел на него застывшим янтарным взглядом. Рубину пришлось коснуться его плеча, чтобы вывести из, как он подумал, сна с открытыми глазами; может, Учитель тоже сильно устал…

— Иди поспи, — сказал он с каменным лицом.

У Стаха не было сил сопротивляться.

Но наутро он повторил о своем желании, к тому же, увереннее. Он начал приводить аргументы того, насколько это хорошее и взвешенное решение, что он хорошо обо всем подумал, однако Исидор поднял руку — жест «тишина», жест «замолчи», — и произнес медленно и тихо:

— Ты не знаешь, о чем говоришь.

— Не знаю. Поеду и пойму.

— Сядь! — Рубин впервые услышал, как Учитель повысил голос до крика, и пошатнулся. — Ничего ты не поймешь, как тысячи до тебя! Война — не место для учебы и... и!..

«Выебонов», — хотел было закончить за него Стах, но промолчал. Он развернулся на пятках и вышел из комнаты, обрывая разговор — тоже впервые за всю жизнь. Раньше он мог спорить с Исидором, не соглашаться, доходило до активного жестикулирования — Стах размахивал своими огромными руками, как лопастями мельницы, но еще никогда он не уходил.

Хорошо, что до кабака Стаматина было рукой подать. Он собирался нажраться до забытья. Внутри Рубина всегда жила надежда, что его комплексы — лишь домыслы вечно активного ума, что это, на самом деле, ложь, и он — хороший, достойный, заслуживающий уважения и, возможно, даже любви; теперь он понял, что его ощущения скорее правда, чем выдумка, и смириться с этим на трезвую голову было тяжело.

Сбегу, подумал он. Соберу тихонько вещи, кину в сумку самое важное — и сбегу на первом же ночном поезде, ни письма прощального не напишу, ни на память что-нибудь не оставлю! И пусть мучается потом старый дурак, который только и видел, что сынка своего сбежавшего... и плевать, что он его сам и отправил!

Когда Стах вернулся за полночь, едва стоящий на ногах, отдавший Андрею за выпивку все деньги и немного больше, о чем свидетельствовал противный вкус во рту, Исидор уже спал. Рубин ввалился в его комнату, упал на пол рядом с кроватью и больше не шевелился. Во сне он чувствовал, как летит, как крепкие руки обнимают его, тянул носом знакомый до боли запах — травы, спирт, мыло... от Учителя всегда пахло мылом…

Рубин проснулся в его постели. Под щекой была простыня — он смял подушку в руках, обнимая. Голова раскалывалась. Он с трудом поднял ее, совершенно чугунную, и увидел на столе стакан воды, завязанную баночку и чашку; когда он нашел в себе силы встать и подойти, то увидел, что в чашке молоко.

У него было много вопросов касательно того, что произошло ночью и вечером до нее, потому что память отказывала ему, но спрашивать у Исидора не хотелось, а больше никто не мог ответить. Он раздраженно пожал плечами, мысленно махнул рукой и пошел работать.

С Учителем он не разговаривал, если это не касалось каких-то бытовых тем или совместной практики. Он надевал халат, брал в руки скальпель и растворялся в своем почившем пациенте. В эти минуты его волновало лишь происходящее внутри трупа: когда остановилось сердце? что послужило причиной смерти? Ага, аппендикс разорван, значит, человек умирал мучительно, но не долго. В эти короткие периоды он забывал про свою обиду: помогал, не боялся смотреть в лицо, передавал инструменты или банки.

Тогда-то он и заметил, что в Учителе что-то изменилось. Взгляд, показавшийся ему поначалу злым, с другого ракурса выглядел уставшим — смертельно. И смирившимся, и капельку — разочарованным, что подстегивало... и как будто бы понимающим. Что он, человек, никогда не бывший на войне, мог понимать? Почему он вдруг вообще стал таким?

Стах предпринял новую попытку заговорить — про побриться — но Исидор ответил так, как ответил, просто пожал плечами и ушел в другую комнату. В армии тебя побреют, Стас, не до тебя сейчас.

Снова стало обидно и больно. Помыв руки, он сбежал из дома на станцию, чтобы узнать: следующий поезд, заезжающий в городок, где было распределение на фронт, приедет через три дня. Домой он шел радостный, но радость была похожа на чувство человека, которому обещали медленное умиранре, а выдали билет на расстрел в голову. Быстро! Легко! Даже не почувствуешь, просто комарик укусит в лоб!

С этой новостью он пришел обратно домой, и Исидор снова просто замер, как когда впервые услышал об идее поехать на войну. На мгновение, однако этого хватило, чтобы Стах заметил — и напрягся.

— Ты позволишь мне собрать тебе вещи? — спросил Учитель без эмоций.

— Да, — растерявшись, ответил он.

Ели молча. Стах подумывал о том, чтобы на оставшиеся дни сбежать в кабак, или к Ларе, или к Грифу на Склады, куда угодно, лишь бы подальше от незнакомого, непривычного, а потому неприятного Исидора. О чем думал Учитель он по его лицу понять не мог — зато голову бы дал на отсечение, что внешне он остался таким же, каким и был всегда — спокойным, размеренным, всезнающим.

Но два дня пролетели незаметно. Он заканчивал начатые дела, раздавал долги, прощался с Ларой и Грифом. Равель, конечно, до последнего мужественно держалась и уговаривала его не ехать, но в конце концов зарыдала ему все плечо; Гриф взволнованно, как-то неверяще смотрел, а вслух сказал только емкое «ну ты и дурак». Он попросил не приходить их на перрон — боялся, что повернет назад, не сможет изменить своей судьбы и снова окажется эмоциональным слабаком. Артемий же как-то смог, не повернул — и он должен был смотреть в лицо неизвестности, даже если это было лицо смерти.

Учитель говорил, что они, врачи, ее все равно бояться не должны.

Учитель…

Исидор, как и обещал, собрал его вещи. Аккуратно сложенная одежда, которую следовало надевать под форму; каким-то неведомым образом Учитель нашел даже его старый свитер, поеденный молью, и залатал каждую дырочку. Когда только успел?..
Он пришел в его комнату в последнюю ночь. Исидор выглядел задумчивым; рядом с лампой-фонарем у кровати лежали какие-то записи, наполовину на «человеческом», наполовину — на тавро. Он и застал его за написанием этого труда, аккуратно сел рядом с кроватью, встряхнул гривой черных волос. Чужая ладонь механически поймала несколько прядей и сжала в пальцах.

— Я уеду завтра, — сказал Рубин первое, что пришло в голову.

— Я знаю.

— Я постараюсь вылечить каждого, кого принесут ко мне в госпиталь. Я буду хорошим врачом и буду соблюдать путь Линий.

— Я знаю.

— Я стану достойным…

— Да. Я знаю.

— Почему тогда? — он хотел было сказать — вернее, не хотел, но как бы подразумевал, — «вы вынуждаете меня это делать?», но слова так и остались во рту, застряли в деснах и вызывали кровотечение.

— У каждого человека в этом Городе наступает такой момент, когда узы — таглур в том числе — становятся слишком тесными для него. И он пытается выбраться. Никогда не видел, как ворон открывает клювом клетку и улетает? Вот и ты такой... вороненок. — Он тяжело вздохнул, его пальцы перестали ограничиваться прядями, они гладили вдоль волос по всей голове. Было тепло и уютно.

— Поэтому я знаю, Станислав, что ты весь выложишься. Я знаю, что ты сделаешь все, чтобы спасти каждого, и не побрезгуешь умереть за людей, которых даже не знаешь. Я знаю, что ты хороший человек и достойный врач. Я знаю, что редко это говорю.

— А что вы не знаете?

— Вернешься ли ты.

Стах обернулся, чтобы заглянуть в лицо. Исидор сидел к нему профилем, и в дрожащем свете лампы его черты углублялись, становились резче. Учитель выглядел обреченным, хотя на верную смерть шел не он.

Рубин поднялся, и чужая ладонь выскользнула из его волос так же легко, как проникла. Он знал, что это безумная затея, что после этого Исидор не захочет его видеть, что это ненормально, не как с Андреем, или с Петром, или с ними обоими — это другое, запретное. Он положил ладони на лицо Исидора — руки легко покрыли щеки, закрыли челюсти, — и поцеловал его так мягко и чувственно, как только мог, накрыв чужие губы своими. Он зажмурился, потому что не мог встретить вспыхнувшее осуждение в чужих глазах — это уничтожило бы его, как личность, но разве он не знал, что так будет, если он сделает это? Разве он не знал, что из дитя города не вышло бы менху, скорее врачевателя Линий и Степи, чем живых существ?..

И все равно он сделал то, что сделал, и повторил бы в другой жизни, если бы у него был шанс умереть сейчас и воскреснуть где-нибудь еще.

Стах давно испытывал к нему нечто подобное. То, что плохо поддавалось описанию, не ложилось словами на язык. Он не разделял молодой страсти и жаркой влюбленности, но к Исидору чувствовал что-то другое — то, чему не знал названия. Возможно, поэтому он так и хотел быть самым лучшим — не для себя, а для него; возможно, он все себе придумал и сейчас получит по заслугам.

И он ждал удара, толчка, полного непринятия, однако губы под его губами дрогнули, язык залез в приоткрывшийся от удивления рот, и они поцеловались по-настоящему. Теплые ладони легли на его плечи, и Стах подался вперед, жадно впился в то, что считал своим спасением, и его прижали к себе. Они долго ласкали губы друг друга, останавливаясь на мгновения, чтобы глотнуть воздуха и приступить к поцелую с двойной силой и усердием. Исидор уложил его на кровать и лег сверху, Стах стиснул его в таких объятиях, что кости задрожали — и не то чтобы Учителя это смущало. Он тихо застонал, когда Исидор привстал, чтобы нависнуть, протиснуть колено между его разведенных ног и потянуть рубашку прочь. Он с удовольствием приподнялся, чтобы дать снять с себя одежду. Когда пальцы Учителя коснулись его бедер, снимая штаны и белье, Рубин крупно вздрогнул и подался вперед, к новым касаниям, кожа к коже.

Каждый отпечаток его пальцев горел — и Стах искренне хотел, чтобы Исидор не оставил ни одного неисследованного места на его теле.

— Пожалуйста, — прохрипел он, ничего не прося вслух.

Чужие ладони несколько раз провели вдоль его тела — по груди до паха, по бокам до задницы, — и Стах прикусил палец, чтобы не застонать в голос.

— Я хочу, чтобы вы тоже, — сказал он требовательно и потянул длинные руки к рубахе Исидора. Раздевать его было сложно из-за позы, но он вообще не думал, что ему предоставят такой шанс; он терся пахом о колено каждый раз, когда шевелился, а шевелился много — и к моменту, когда на Учителе не осталось одежды, как и на нем, у него уже крепко стоял.

Исидор на мгновение остановил его, взяв за запястье, чтобы заглянуть в глаза. Как будто прочтя его мысли или что-то поняв, что Стаху сейчас было не под силу осознать, он быстро отпустил его кисть и тепло улыбнулся.

— Поцелуйте меня еще раз, — прошептал Рубин, ни капли не смущаясь того, что даже сейчас он обращался к — уже — любовнику на «вы». Это по-прежнему был Учитель, его Учитель.

Теперь его рука была прижата к подушке, рядом с головой, пока Исидор исполнял его волю. Ему в голову не приходило, что он командовал, и что интонации звучали не столько просяще, сколько повелительно; все было исключительно правильно, и он пытался отхватить хоть немного инициативы в поцелуе, но тщетно. Он застонал, когда вместо колена появилась теплая ладонь, обхватившая член у основания. От того, как горели щеки, слезились глаза — или это от попыток не стонать в голос?

Стах развел ноги, чтобы было удобнее, зажмурившись. Он ничего не боялся, тем более, только с Исидором он чувствовал себя по-настоящему в безопасности, зная, что никто — ни Уклад, ни уличные бандиты, — не тронет его, потому что никто не захочет иметь дел с его Учителем, но сейчас всех чувств, которыми Исидор будто атаковал его, было так много, что он предпочел держать глаза закрытыми. Долго это тоже не продержалось, однако этого хватило, чтобы он не понял, откуда появился запах мяты и чего-то еще, чему не находилось описания сразу. Другие травы? Он повел носом, принюхиваясь, пока его лицом не уткнули в подушку — и вот тогда, скорее, от неожиданности, чем от ощущений, он застонал. Исидор заставил его прогнуться в спине, нажав на поясницу.

От пальцев внутри стало прохладно. Рубин закусил угол подушки, сжал кулаки; было не столько больно, сколько нетерпеливо. И даже когда он инстинктивно сжался, почувствовав, что пальцы заменяют на член, Стах продолжил ерзать, не давая толком сделать задуманное. Учитель нажал снова, медленно-медленно ввел себя, сделал их одним целым, упершись ладонью в подушку. Он и двигался едва, придерживая его за талию, постоянно соскальзывая на бедро и обратно, и Рубин снова потянулся к нему навстречу, сбивая весь ритм.

— Быстрее, — тихо прорычал он, но Учитель не обратил на это внимания. Тогда он впился зубами в его руку — не смей меня игнорировать, не смей, ты и так слишком много меня игнорируешь, думаешь, я не выдержу?! — и выгнулся совершенно искренне от грубого, глубокого толчка внутрь.

— Тихо, — сказал Исидор тяжелым, хриплым голосом, заставляя его обомлеть. Он никогда не слышал от него таких интонаций. Тихо застонав, Стах подчинился, ласково облизывая место укуса. Языком он чувствовал следы от зубов.

Вскоре Учитель и вправду перестал его жалеть: как только понял, что мазь на мяте начала действовать, охлаждая и делая проникновение не таким неприятным и болезненным, каким оно могло бы быть, то навис над ним, крепко обхватив за бедра, с чувством вбивая в кровать. Стах обхватил подушку, не сдерживая ни стонов, ни то и дело прорывающегося рыка. Помогать себе рукой не приходило в голову — он больше не хотел ему мешать, Учитель знал лучше, как следовало делать. Он воспользовался первым же моментом, когда получилось развернуться к нему лицом — обхватил его ногами за спину, толкнул в стену, заставляя неловко сесть, и стал сам двигаться на члене, прижимаясь лбом ко лбу.

Стаху хотелось, чтобы он его запомнил таким: горячим, донельзя живым, чувственным, не лишенным собственного достоинства. Чтобы Исидору было, что вспомнить одиноким холодным вечером: прилипшие от пота черные пряди к щекам и лбу, приоткрытый рот, блестящие глаза и руки, сжимающие плечи. Он хотел, чтобы у Учителя что-то осталось в сердце, если он не вернется с войны.

О себе он не думал.

Одновременно с этим он сам растворялся в чужих прикосновениях, в крепких объятиях, в запахе мускуса, мяты, мыла, пота и трав, в теплом, добром взгляде. Видимо, чувствуя, что долго так не продержится, Исидор стал ему медленно, не в темп движений, отдрачивать, и Стах кончил раньше, прижавшись мокрым лбом к плечу и содрогнувшись. На мгновение занемели ноги — было хорошо…

Отдышавшись уже на чужой груди, Рубин хотел дождаться, пока Учитель уснет, и тихонько улизнуть, чтобы вот так — безумной ночью, полной несказанных слов, — исчезнуть из его жизни, но Исидор, как обычно, не врал, когда говорил, что знает почти все, и его руки крепко прижимали его к телу, не давая вырваться. Он сонно поднял голову — волосы лежали на голове птичьим гнездом — и получил мягкий, долгий поцелуй, ощущающийся как обещание.

Он все равно не понял, какое; будучи уже выше Учителя, Стах поджал ноги, устроился поудобнее, чтобы пряди не щекотали чужой нос и не лезли в рот, и безмятежно уснул. Во сне он крепко обнял его: не отпускай меня. Как будто не сам тащился на войну, как будто еще мог все изменить и просто не прийти на перрон… но с утра прохладная ладонь Исидора аккуратно разбудила его.

— Пора, иначе мы опоздаем. Проверь, пожалуйста, я все верно положил тебе? Я погрел воды; можешь помыться.

Как будто все, что было ночью, ему приснилось. Ему сразу захотелось прикрыться, как если бы он стеснялся наготы, однако душу, не менее оголенную перед Учителем, больше не скроешь — и он, тихо шипя от боли в заднице, поплелся в сторону ванной, где ведра с кипятком и холодной водой ждали его.

Одевался Рубин молча. Он лениво проверил сумку — ну да, все на месте. Думать о своих чувствах не было сил; его накрыла апатия.

«Обязательно надо или умереть, или пойти на смерть, чтобы тебя стали воспринимать серьезно, — думал он, идя через степь к станции. Отставая на два шага, сзади шел Учитель. — Если бы я не решил тогда сделать это, он бы ни за что… и он все еще не принял меня. Наверное, это судьба. Линия. Мой пустой таглур».

Стах хмуро посмотрел в лицо Исидора, и что-то в нем вс-етаки надломалось в тот момент. Глаза Учителя выражали болезненную пустоту. Не успел — хотя очень хотелось — он подумать, что это оттого, что его лишили помощника по дому, как он сам заговорил, переведя взгляд под ноги:

— Я не остановил бы тебя, даже если бы мы не нравились друг другу. Это твой путь. Ты должен пройти его сам. Ты сам его выбрал, и не мне, видящему Линии тысяч людей даже сейчас, указывать тебе, куда идти. Но если ты хочешь знать, если то, что между нами… случилось, — он долго подбирал нужное слово, — было не просто стрессом ожидания, то я скажу: я постоянно кого-то отпускаю. Я похоронил отца и мать, младшего брата, Витку свою после недолгих лет брака. Я отправил единственного сына в неизвестность. Возможно, он тоже воюет; возможно, его я тоже никогда не увижу. Сейчас я отправляю тебя — значит, такая судьба, Линия, если хочешь. Хорошо, когда у тебя есть право резать пустоту ножом, как если бы она была бруском масла, но, будучи менху, ты делаешь это либо для себя, либо для народа — Уклада, — либо для земли. Я не могу резать за тебя. Да и это было бы оскорбительно, разве не так?

Исидор вдруг улыбнулся и по-дружески пихнул его локтем в бок. Стах от неожиданности, заслушавшись, крякнул.

— На весь Город бы выл, что опять за тебя все решили. Поэтому я отпускаю тебя.
Они поднимались по лесенке на станцию, когда издалека послышался скрежет металла. Если поезд ехал не за припасами, то останавливался на десять минут — военное положение ведь, не до жиру! В эти последние мгновения, когда он был рядом, Стах взял чужую руку в свою и крепко сжал.

— Спасибо, Учитель, — негромко сказал он. — За все.

— Я буду ждать тебя. Свидишься с Темой — передавай, что Лара вышла замуж за Гришу, — он хитро усмехнулся и свободной рукой обнял Рубина, на мгновение уткнувшись лицом в его плечо. — Пусть у него тоже будет повод приехать домой чуть пораньше.

И Стах жадно смотрел на него, отпечатывал прессом внутри своей памяти. Воспоминания — единственная сладость, доступная на войне. Учитель умел быть заразительно живым, и он хотел бы у него научиться этому тоже. Губы жгло от желания поцеловать, но Исидор, будто поняв это, взял браслет и приложил к ямочке над его верхней губой.

— Возьми. Пусть охраняет тебя, хөөрхэн*. В добрый путь.

Стах повязал браслет на запястье. Он держал Учителя в объятиях столько, сколько ему позволило время; затем, один раз махнув ему рукой, запрыгнул с сумкой в вагон и сел среди других добровольцев, не глядя в окно, не следя за тем, как поезд уносил его в другой город — чтобы не было соблазна в последний момент все-таки выскочить.

Он перебирал пальцами бусины и, закрыв глаза, клялся. Уткнувшись в колени лицом, Стах уснул, и ему не снилось ничего, кроме запаха мыла и трав.

*милый, дорогой (укл.)
Alex Ogenskaia2021.10.03 17:56
О, опять по тому мрачному канону, который про войну и полевых врачей. Тоже хороший текст, суровый и лаконичный. Такой стиль повествования мне очень созвучен, поэтому лайкнула и проголосовала. Вот со сценой секса... тут сложно. Она вроде бы тоже и хорошая, и верно написанная, но субъективно показалась лишней.
Landavi2021.10.04 03:46
О, опять по тому мрачному канону, который про войну и полевых врачей. Тоже хороший текст, суровый и лаконичный. Такой стиль повествования мне очень созвучен, поэтому лайкнула и проголосовала. Вот со сценой секса... тут сложно. Она вроде бы тоже и хорошая, и верно написанная, но субъективно показалась лишней.

Спасибо за отзыв и ваш голос. <3
В каком-то смысле НЦ задумывалось как способ сказать "прощай" с одной стороны и "прости" с другой, но из-за того, что повествование велось исключительно от одного героя, то мотивация второго не так понятна. Одновременно с этим, не скрою, прощальный секс - просто одно из моих любимых клише, потому что, как правило, должно получиться чувственно и насыщенно. Вот оно и!
И еще раз благодарю за добрые слова!
Дуремар из Коннемары2021.10.06 20:14
Дорогой автор, не передать, как мне понравилась ваша работа. ❤ И я наконец-то могу сказать это под самим фиком) мой тлфн с нбкр не всегда дружит
читать дальшеНе знаю, чем меня цепануло, но я прям упал лицом в ковыль и степные травы и всё) умер от нежности. Меня и парочка (Наставник-ученик) и их юст (особенно младшего) и вообще взаимоотношения растрогали неимоверно. Распидорасили все струны души, говоря честно. За это отдельное вам спасибо ♥💕

Стах весь такой... даже не знаю) йуный дебильчик, говорю я с нежностью)
и он — хороший, достойный, заслуживающий уважения и, возможно, даже любви;
Ужасно одинокий щеночек.
И когда он пьяный вдрабадан засыпает у постели Учителя, а потом ему снится, что он летит, и запахи травы и мыла... Ну крч, я начинаю бессвязно урурукать и плыть сам, как дебил) Пока Учитель его, бухого, на руки брал, на постель перетаскивал. Ну ААА!!!!!! Это таскание на ручках, это заштопывание всех дырочек на свитере! Я нимагу, я плющился как удав весь текст с этой скрытой нежнятины!. Хотя когда отдельно пробегал потом глазами отдельные абзацы, рассудок мой был холоден и твёрд XD А всё вместе в итоге какой-то личный кумар для меня)

Что ещё по тексту запомнилось?..
В эти короткие периоды он забывал про свою обиду: помогал, не боялся смотреть в лицо, передавал инструменты или банки.
Вот этот момент понравился, класс. Опосредованно показано, непрямым путём, что в остальное время Стах максимально избегает взгляда. Благодаря этой детальке.

Метания Стаха это отдельная тема)))) Получил отмах от наставника -- от абиды побежал на станцию и смотрит расписание поездов))))) такой смешной!)))) каждый раз как абижен, так и несется поезд смотреть. "Убигу11" А потом опять возвращается весь взъерошенный и несчастный)

Вообще, в итоге так интересно вышло, что мальчик весь фик мечется: не отпускай меня! А учитель наоборот, отпускает именно потому, что "На весь Город бы выл, что опять за тебя все решили. Поэтому я отпускаю тебя."
Так хочется сказать: мужики, а поговорить?) Но там явно до Стаха не дойдёт, он на своей волне и его клинит мощно)

маленькая опечаткакоторому обещали медленное умиранре

Стаху хотелось, чтобы он его запомнил таким: горячим, донельзя живым, чувственным, не лишенным собственного достоинства. Чтобы Исидору было, что вспомнить одиноким холодным вечером: прилипшие от пота черные пряди к щекам и лбу, приоткрытый рот, блестящие глаза и руки, сжимающие плечи. Он хотел, чтобы у Учителя что-то осталось в сердце, если он не вернется с войны.
Ужасно трогательный момент, хотя он вроде как посреди секса, но... Я так растрогался, у меня аж дыхалку сперло. Дальше, думал, хуже не будет. Но!

Во сне он крепко обнял его: не отпускай меня. Как будто не сам тащился на войну, как будто еще мог все изменить и просто не прийти на перрон…
Тут я уже не выдержал и чуток порыдал. Крч это не фик, а сплошная нежнятина со вкусом бзсхднст. И очень острое и четкой чувство потери, которое сквозит весь текст, через текст.

Может, автор проспойлерит мне, кто в итоге умрёт? Стас или Учитель? Ну не верю, что всё хорошо будет, глядя на такой пре-канон.
И я очень рад, что прочитал этот фик, он мне сделал и больно и очень хорошо. ღ ❤
Landavi2021.10.07 00:45
Дуремар из Коннемары, ааааааа!!!! Ваш отзыв - в самое сердце Q_Q Огромное спасибо, что написали это, день буквально стал в сто раз лучше!
Может, автор проспойлерит мне, кто в итоге умрёт? Стас или Учитель? Ну не верю, что всё хорошо будет, глядя на такой пре-канон.
спойлерУчитель, причем с этого буквально вся игра и начинается: приезжают главные герои в город, и день встречает их смертью Исидора, а потом и всем остальным мрачняком-пиздецом. Стах там же его сына обвиняет в убийстве, мол, агааа, хотел себе его заслуги-учение-предназначение забрать, но Я-То Знаю!..
еще спойлер. да, смерть!в конце концов Стах может либо свалить на войну, если переживет мор, либо умереть в один из дней, предварительно покончив с собой


Спасибо вам еще раз!!!
цитировать