Олдскул 3-15К;количество слов: 7206
автор: Cornelia

В час, когда ветер бушует неистовый

Из записок доктора Даниила Данковского

«...так что наша взаимная неприязнь вышла наружу самым некрасивым образом. Это всё дурная привычка доктора Н. вести беседы о научных теориях на исходе тяжёлого дежурства, когда все измотаны и готовы завестись с полуслова. Наверное, не будь предыдущая ночь столь изнурительна, спор бы не превратился в ссору, взаимные оскорбления, едва ли не драку.

— А вы что думаете о танатологии? — спросил Н..

— Танатология ваша, вероятно, хороша, чтобы развлекать дам в салонах, нам здесь она без особой пользы, — вот что ответил ему наш драгоценный хирург Бурах.

Уже два года как я практически полностью оторван от научной работы, но гордость за „Танатику“, которой было отдано столько сил, и давняя обида за доставшиеся ей незаслуженные преследования оказались куда живее, чем я себе представлял.

Хотя надо признать, что мы с Бурахом раздражаем друг друга в любое время, независимо от прочих обстоятельств. Я могу сколь угодно твердить себе, что недостойно относиться к человеку с предубеждением из-за его происхождения, но меня раздражает в Бурахе всё — от внешности и манер до профессиональных привычек и идейных взглядов.

Впрочем, я буду объективен: он нашёл в себе мужество принести извинения за свои слова, в отличие от меня. И он великолепный, потрясающий хирург. И я даже отчасти могу понять...»

Добавлено позднее в тот же день

«...как будто в ответ на мои покаянные размышления судьба решила предоставить мне случай исправиться и массу возможностей для роста над собой. Только что нас с Бурахом вызвал к себе старший врач...»

***

Профессор К., старший врач N-ского военного госпиталя, пристально посмотрел на стоявших перед ним молодых врачей и снова задумался о правильности своего решения.

Данковский — в прошлом кабинетный учёный, но за последний год проявил себя как врач, умеющий принимать верные решения и не лишённый диагностического чутья. Бурах — практик и хирург от бога. Они составили бы прекрасную команду, если бы не взаимная неприязнь. Возможно, разумнее было бы отправить только одного и найти ему в пару кого-нибудь ещё. Но в этом-то и заключалась проблема.

— В сущности, коллеги, выбора у меня нет, — развёл он руками. — Мне пришёл приказ командировать двух врачей в военный санитарный поезд 4-го Западного фронта. Вы сами понимаете, условия там не самые простые. Доктор Варович слишком стар, остальные семейные. Кого я ещё должен послать? Надеюсь, вы сумеете оставить в прошлом некрасивые свары, подобные сегодняшней. В конце концов, это просто недостойно нашей с вами благородной профессии.

Данковский уставился в пол, и профессор забеспокоился за старинный паркет — не прожёг бы дыру, — а Бурах невозмутимо сказал:

— Не переживайте, Георгий Арнольдович, всё будет в порядке.

Теперь под угрозой быть прожжённой взглядом оказалась гимнастёрка Бураха.

— Вот и прекрасно, — поспешно подхватил профессор К., — пожмите друг другу руки и будьте добрыми друзьями.

Вслед за этим профессор выразил вполне искреннее сожаление, что госпиталь теряет таких замечательных врачей, а коллектив — таких прекрасных товарищей, и наговорил обоим множество лестных слов и добрых напутствий, тщательно следя, чтобы одному не досталось больше, чем другому, потом тяжело вздохнул и выпроводил обоих за дверь.

— Ступайте, собирайтесь. Завтра в восемь придёт автомобиль, чтобы отвезти вас на Станцию. Будьте готовы.

***

Поезда ходили из рук вон плохо, даже в глубоком тылу, так что добирались к месту назначения долго и на перекладных. В Р-ске им удалось попасть в вагон-теплушку фронтового состава, который должен был довезти их до крупной перевалочной станции, где они встретились бы наконец с санитарным поездом.

До линии фронта было ещё достаточно далеко. Лишь иногда доносились, как отголоски медленно приближающейся грозы, едва слышные звуки канонады. Поезд, покачиваясь, ехал через мирные поля и перелески. Бледное, как чахоточный больной, лето средней полосы уже в июне, едва начавшись, выцвело и иссохло. Небо выглядывало из-за облаков голубым ситцевым лоскутом. Данковский стоял в тамбуре, наблюдая меланхоличный пейзаж сквозь завитки табачного дыма.

— Часа через четыре должны прибыть. Ночевать будем уже на станции, — Бурах вышел из вагона и с наслаждением потянулся. — Тесно там, — он мотнул головой в сторону вагонной двери.

Они старались не досаждать друг другу, общаясь не больше самого необходимого. И в общем-то, Бурах оказался хорошим попутчиком, куда более приспособленным к путешествиям по изнурённой войной стране, чем Данковский, который привык, что все удобства, связанные с принадлежностью к среднему классу, предоставляются сами собой.

Он затянулся и, спохватившись, предложил Бураху портсигар.

— Хотите?

Тот усмехнулся и взял папиросу.

— Я редко курю, но вы это делаете так...

— Как? — недоумённо спросил Данковский..

Бурах пожал плечами, подбирая слова.

— Заразительно. Со вкусом.

Он скользнул взглядом по сжимающим папиросу губам Данковского, и тому почему-то стало неловко.

— Скверная привычка, конечно.

Бурах прислонился к стене тамбура и закурил.

— Знаете что-нибудь о месте нашего назначения?

— Конечно. А вы разве не слышали? Военно-санитарные поезда — гордость нашей армии. А тот, в который нас направляют, кажется, ещё и удостоен ордена. Они и в самом деле великолепно оснащены и укомплектованы. Если оставить в стороне постоянный риск попасть под обстрел, думаю, вам там будет интереснее, чем в тыловом госпитале.

— Почему? — удивился Бурах.

— Поезда курсируют близко к линии фронта, на них передают тяжелораненых, нуждающихся в срочных и сложных операциях. Будет, где проявить себя.

Бурах сузил глаза.

— Вы всерьёз думаете, — медленно произнёс он, — что мне в удовольствие собирать по частям людей, искалеченных другими людьми?

Данковский пожал плечами.

— Всем нравится делать то, что у них получается хорошо. Вы хороший хирург.

— Мне и в мирное время нашлась бы работа.

Повисла неловкая пауза. Оба курили, не глядя друг на друга.

— А у вас что получается лучше всего? — наконец спросил Бурах.

Данковский затушил папиросу и выбросил в окно.

— Когда-то я считал себя неплохим учёным.

— Считали?

— Потом ввязался в политику: неправильные знакомства, критика режима и всё такое. Оказался здесь, — Данковский неопределённо обвёл рукой заплёванный тамбур.

— Жалеете?

— О том, что ввязался? Да нет, пожалуй. Как показало время, я потерял всего полгода, потом был очередной призыв, под который попали даже непрактикующие медики и студенты старших курсов. Вы ведь не успели получить диплом?

Бурах кивнул.

— Два месяца оставалось. А я не знал, что вы политический.

— Толку от всего этого было немного.

— Но мы с вами в некотором смысле квиты.

— Это в каком же?

— Вы считали, что мне только бы проявить свои таланты, а я думал, что вас ничего не беспокоит, кроме ваших, хм, научных теорий.

Данковский вздохнул, прикидывая, не должно ли было вместо «хм» прозвучать что-то вроде «завиральных теорий», но не почувствовал ни обиды, ни злости.

— К чему теперь об этом говорить.



Из записок доктора Даниила Данковского

«...осталось некоторое напряжение, но совместное путешествие определённо положило конец нашей вражде.

Неожиданная встреча. Среди здешних сестёр милосердия оказалась знакомая мне Ева Ян. Она теперь принадлежит к екатерининской общине. В этой строгой, серьёзной молодой женщине в коричневом платье екатеринской сестры, в головной повязке, из-под которой не выбивается ни единого локона, с трудом можно увидеть ту безрассудную и мечтательную золотоволосую девочку, которую я когда-то повстречал.

Признаюсь, я сперва и не узнал ее. Она же сразу подошла ко мне и поздоровалась сдержанно, но сердечно. В первые мгновения я ожидал неловкости, но как ни странно, мы встретились как добрые друзья и...»

***

4-й Военно-санитарный поезд, дважды орденоносный и носящий имя прославленного генерала, и в самом деле был оборудован и организован превосходно. Работала на нем профессиональная и сплочённая команда, которая приняла вновь прибывших вполне радушно.

Главный врач, старый военный и один из создателей подразделения военно-санитарных поездов, тщательно следил за своим детищем. Врачи и санитары тоже в большинстве своём служили давно и прошли через многие фронтовые невзгоды. Сёстры были все из екатерининской общины, известной своими строгими порядками и сильной подготовкой.

И хотя ни Бурах, ни Данковский, как они оба узнали друг о друге во время того разговора в тамбуре, не испытывали особого патриотического подъёма, зато, по крайней мере, оба испытывали удовлетворение от того, что работа велась максимально эффективно и каждый делал, что было в его силах.

Однако здесь, так близко к линии, где шли бои, становилось ясно то, что в тыловой госпиталь долетало лишь отголосками: дела на фронте обстояли вовсе не так уж хорошо.

Измученные, прошедшие через настоящий ад раненые перешёптывались тайком о дезертирстве и саботажах, о предательстве офицеров, о каких-то людях, обещавших освобождение. Упадок и истощение чувствовались не только в настроениях и разговорах. Поставки медикаментов и припасов осуществлялись с перебоями. На одной из перевалочных станций железнодорожные работники отказались проводить техническое обслуживание и пополнять запасы угля, они упорствовали до тех пор, пока старший врач и несколько легко раненных офицеров не вышли к ним, угрожая оружием. Только тогда нехотя, угрюмо бормоча под нос проклятия, они взялись за работу.

Линия воздушной обороны тоже слабела. Несколько раз поезд попадал под обстрел с земли и с воздуха. Однажды, по ошибке, — под огонь собственной артиллерии. Каждый такой случай нёс с собой потери. Во время одной из бомбёжек был тяжело ранен старший врач. Искусство Бураха спасло ему жизнь, но на поправку его отправили в тыл, и он вынужден был покинуть свой госпиталь на колесах. Госпиталь, которому он посвятил более десяти лет жизни и который, как будто затосковав по своему создателю, вскоре прекратил своё существование.

Но не обстрелы и не саботаж вывели его из строя. Разразился тиф — вечный спутник войн и социальных катастроф. Приковывая к постели не только раненых, но и врачей и сестёр, болезнь практически парализовала работу госпиталя.



Из записок доктора Даниила Данковского

"Я долго не брался за дневник, не имея на то ни времени, ни желания.

За эти недели мне впервые довелось так близко посмотреть войне в лицо, и я лишь уверился в том, насколько уродливы её черты. События, хотя кажутся сквозь пелену смертельной усталости, страха и отчаяния, похожими больше на кошмарный сон, нежели на реальность, ещё достаточно свежи, так что, пользуясь выдавшейся передышкой...

Несколькими страницами ниже

«...Тем же утром ко мне подошёл Бурах и с виноватым видом сообщил, что тоже заболевает. Он сказал, что сам постарается о себе позаботиться, и мы устроили его в его же купе с запасом лекарств. К несчастью, заболел он довольно тяжело: с бредом и галлюцинациями, метался без сна, вставал и норовил уйти куда-то. Поначалу, пока болезнь еще недостаточно измотала его, он был невероятно силён, и мне требовалась помощь санитара, чтобы уложить его обратно в постель. Я колол ему морфий и, если мог, ненадолго оставался с ним. Он редко бывал в сознании, бредил, и даже замечая меня, продолжал говорить сбивчиво и непонятно — что-то о быках, травах и степных духах, — иногда переходя на незнакомый мне язык.

Несколько дней мы опасались за его жизнь, но наконец кризис миновал, оставив его совершенно обессиленным.

К тому времени из всего персонала нас осталось шесть человек: я — единственный врач, Ева с ещё двумя сёстрами и два санитара. И мы сбивались с ног, пытаясь сделать всё необходимое. Не думаю, что хоть кто-то из нас спал тогда более трёх часов в сутки. Казалось, едва я заканчивал один обход, нужно было уже начинать следующий. Помню, как, заглянув в перевязочную, я увидел, что Ева сидит, сматывая бинты, при свете коптящей масляной лампы и по щекам её текут слёзы.

Я спросил её, что случилось, и она ответила: «Это не страшно, это от усталости». Неудивительно. Нужно было продолжать перевязки раненых, делать уколы, ухаживать за ранеными и за больными из персонала. Я ничего не сказал, сел на ящик и молча начал помогать ей. Не знаю, много ли я успел сделать, потому что следующее, что я помню — Ева трясёт меня за плечо. Поезд остановился: прибыл обоз с ранеными.

Обоз сопровождал полковник Сабуров, измученный не менее, или даже более, чем я: всего в нескольких километрах от нас шли жестокие бои. Тогда я, впервые за много дней, обратил внимание, насколько ближе стал привычный грохот канонады.

Мы ругались. Сабуров требовал, чтобы я немедленно взял его раненых, я убеждал его, что мы не можем принять столько людей, что в поезде тиф и из врачей на ногах остался только я. Он орал и угрожал, я кричал на него, сёстры и пациенты испуганно выглядывали в окна вагона. В конце концов я сдался. Согласился принять самых тяжёлых и сделать всё, что в моих силах.

Следующие несколько часов я чувствовал себя подавальщиком на пиру у смерти. И хотя мне не в чем винить себя, я всё же невольно до сих пор задумываюсь иногда: будь на моём месте Бурах, смог бы он спасти больше жизней, чем я? Ответ наверняка — «да».

Поспав всего два часа, я отправил со станции гневную телеграмму вышестоящим. Наш госпиталь должен был быть расформирован, у нас не осталось ни персонала, ни лекарств. То, что мы могли делать оставшимися силами, было лишь пародией на медицину, нелепым балаганом со смертью в качестве главного режиссёра.

Через три дня мы прибыли в П., где и настал долгожданный конец странствиям. Наших выздоравливающих отправляли в тыл для окончательного восстановления.

Перед отъездом я попрощался с Бурахом. Тот только начал вставать, еле-еле передвигал ноги, было странно и жалко видеть человека, обычно полного какой-то глубинной, земной и животной силой, настолько слабым.

— Я хотел попросить прощения. За то, что тогда говорил о ваших исследованиях, — сказал он мне.

Я удивился этому внезапному заявлению.

— Ни к чему, вы же тогда извинились.

— Искренне извиниться. В этом ведь суть. Я был не прав.

Я ответил с язвительностью, которой, впрочем, не чувствовал:

— И что же заставило вас изменить своё мнение? Лично посмотрели в глаза смерти?

— Нет. Скорее посмотрел на неё вашими глазами, — непонятно ответил он.

Поезд тронулся. Я протянул ему руку на прощанье, но он, вместо того чтобы пожать её, обнял меня, крепко, как обнимают брата или близкого друга.

Странно — в последний год Бурах был единственным неизменным обстоятельством в моей переменчивой фронтовой судьбе, и оказаться поврозь было непривычно.

Я и оставшиеся сёстры задержимся на какое-то время здесь, ожидая нового назначения..."

***

Супруга одного ласкаемого Властями высокопоставленного чиновника предоставила под недавно сформированный N-ский лазарет свою летнюю резиденцию, скорее даже дачу. Это был элегантный особняк с отделанными великолепной лепниной потолками, дорогим паркетом, нещадно потёртым впоследствии ножками больничных коек, и широкими светлыми окнами. Вокруг дома разросся сильно запущенный парк, летом тенистый, а теперь засыпанный снегом, от которого санитары после метелей расчищали дорожки, чтобы выздоравливающие могли гулять.

Условия здесь были неплохие. Врачи имели просторные комнаты на третьем этаже особняка, и всё та же щедрая патронесса позаботилась, чтобы сестёр милосердия разместили поблизости и на хороших квартирах.

Порядки в лазарете сильно отличались от тех, к каким привык Данковский за время службы. Здесь не было ни эффективной, отлаженной как хороший механизм работы госпиталя профессора Каина, ни полной опасностей и напряжённого труда жизни команды санитарного поезда.

Старший врач был человек настроения, даже легкомысленный, на многое смотрел сквозь пальцы, но порой мог устроить кому-нибудь показательную выволочку. Из-за такого начальства в лазарете с одной стороны царила расслабленная и вольная обстановка, с другой же — постоянно вспыхивали ссоры и плелись интриги. Многие врачи пытались получить больше привилегий и свобод, сёстры, которым позволялось проводить время с выздоравливающими офицерами или же в городе гораздо больше, чем было принято в других госпиталях, ревновали и сводили друг с другом счёты.

Но Данковский в этой подковёрной жизни не то что не участвовал, а почти и не замечал её. После расформирования поезда он был как в полусне. Его не мучали кошмары и приступы паники, как случалось с людьми, побывавшими на поле боя или под обстрелом, и у него не было желания заливать страшные воспоминания спиртным. Им просто овладела апатия.

Он ни с кем не завёл близких знакомств в лазарете и редко бывал в городе. Он отрабатывал дежурства, оперировал, проверял раненых, потом выкуривал несколько папирос на морозном воздухе и уходил в свою комнату. Иногда делал записи в дневнике об интересных случаях, но чаще всего просто засыпал. За окном мели метели.



В один из дней Ева случайно столкнулась с ним в аптеке, и её поразило отрешённое выражение на его обычно живом лице. Быстро осмотревшись и обнаружив, что они одни, она подошла к нему и положила ладонь на рукав белого халата.

— С вами всё в порядке, доктор?

Тот вздрогнул от неожиданности и едва не выронил пустую склянку, которую держал в руке.

— Что?

— Вы на себя не похожи. Как будто больны или тоскуете.

Данковский взглянул на неё и потёр ладонью лоб.

— Нет, не болен. Просто устал, наверное. — Он рассеянно улыбнулся. — А вы? Я должен был бы раньше узнать — удобно ли вы устроились?

— У меня всё хорошо. Симпатичная тёплая квартирка с видом на замёрзший пруд, и милая соседка.

Ева могла бы ещё и похвастаться, что до сих пор ей успешно удавалось не ввязываться в дрязги между сёстрами, но сплетничать она не особенно любила. Да и занимало её совсем другое, давно не дававшее покоя. Наконец она решилась:

— Не самое подходящее время и место, но всё-таки мне давно хочется попросить у вас прощения. Я лишь с годами поняла, сколько причинила вам тогда неприятностей.

Может быть, несколько месяцев назад эти слова смутили или даже рассердили бы Данковского, но теперь он только покачал головой.

— Напрасно вы терзаетесь, милая Ева. Я тоже вёл себя не самым разумным образом. Мы оба были юны и неопытны. Вы совершили безрассудный и опасный поступок. К счастью, всё закончилось благополучно. Если и была у меня когда-то на вас досада, так теперь уж всё в прошлом. Я вам рад как давнему другу детства и доброму товарищу.

— Мне следовало ещё тогда догадаться, что иначе вы на меня и не могли взглянуть. Только лишь как на друга.

Данковский покачал головой.

— Мы были совсем детьми. Вряд ли я и сам это понимал. Да и мне есть о чём у вас просить прощения.

Ева сжала его плечо:

— Пусть это всё останется в прошлом. Знайте же теперь, что у вас есть искренний друг и товарищ.

Данковский улыбнулся в ответ, на этот раз более живой улыбкой.

— Благослови вас бог, Ева. Вы хороший человек.

Тяжесть, которая много лет сопровождала Еву, спала с её плеч, и она, окрылённая, приподнявшись на цыпочках, поцеловала Данковского в щёку и вышла из комнаты.

У самых дверей она столкнулась с сестрой Анной Вербой. Та пристально посмотрела на неё, потом на всё ещё стоявшего перед шкафом с лекарствами Данковского, и многозначительно подняла брови.



Через пару дней Ева заговорила с Данковским снова. После морозной ночи выдался неожиданно солнечный день, и она сопровождала двух выздоравливающих на прогулку. Они сделали небольшой круг по заснеженному парку, а когда вернулись к крыльцу, Ева увидела Данковского. Тот курил на крыльце, не накинув даже пальто. Тонкие струйки дыма повисали в холодном воздухе, будто заледенев. Усадив своих подопечных в вынесенные на крыльцо кресла и укутав обоих пледами, Ева подошла к нему.

— Вы слышали — к нам назначают нового хирурга?

Тот кивнул:

— Да, что-то слышал краем уха.

— Знаете, кого?

— Нет.

— Доктора Бураха. Который был с нами в санитарном поезде. А вы ведь с ним ещё до того служили, да?

— Вот как! — воскликнул Данковский, отбрасывая недокуренную папиросу. — Давно ничего о нём не слышал. А когда?

— Говорят дня через три. — Тут её выздоравливающие замахали Еве руками, и она спохватилась: — Ой, мне пора. А вы идите скорее внутрь, замёрзнете.

Потирая закоченевшие пальцы, Данковский вернулся в лазарет. Впервые за много недель он вдруг почувствовал, что просыпается.



Из записок доктора Даниила Данковского

«...И я сам удивился, до чего рад я был его видеть. Необходимость разделить с кем-то, а уж тем более с Бурахом, бывшую до того в полном моём распоряжении комнату, которая ещё полгода назад показалась бы мне невыносимым испытанием, теперь совсем не обременила меня. Как выяснилось, он специально искал меня, а узнав, что штат лазарета не укомплектован, попросил, чтобы его назначили сюда.

Мы проговорили полночи. Я рассказал немного о порядках в лазарете и о местном народе, с которым я, по правде сказать, так толком и не познакомился.

У Бураха же новостей было куда больше. В столице происходит сейчас многое, а новости идут долго, причём некоторые, что подозрительно, не доходят вовсе.

Кажется, я ни с кем не разговаривал так долго в последние недели.

Но вести, привезённые им из столицы, тревожат. Странно, сам я ещё не так давно считал себя бунтарём, да, в общем-то, таковым и являлся, за что не раз мне доставалось. Любые неудачи Властей должны были бы радовать меня.

Хорошо будет, если новое правительство положит конец боевым действиям. Вот только не обернётся ли война с внешним врагом ещё более страшным своим ликом — войной гражданской?..»

***

Стояло то время суток, когда долгая ночь начинает превращаться в утро и густая чернота за окном приобретает едва заметную прозрачность. У засидевшихся до такого часа виски начинает ломить от бессонницы, а в мыслях появляется необыкновенная лёгкость и плавность.

Фитиль в лампе был выкручен меньше некуда, чтобы сберечь керосин, чай давно выпили, и идти за новым не было сил.

— А что вы собираетесь делать, когда кончится война? — спросил Бурах Данковского.

— Судя по тому, что вы рассказываете, не похоже, что она скоро закончится, — ответил тот, с трудом подавив зевоту.

— Но если всё же.

Данковский откинулся на подушку и задумался:

— Раньше я считал, что вернусь к своим исследованиям. Мечтал даже, как снова соберу «Танатику», открою лабораторию. Но наука — это теперь не просто борьба человеческого разума за истину. Вы же понимаете, медицинские исследования требуют средств — и не только: нужны разрешения, возможность публикаций. Всё это — бюрократическая волокита, кишащая крысами, как грязный склад. Если бы можно было обойтись без всего этого. А так — нет, совсем не уверен. По исследованиям я скучаю. И ещё по той вере в свои идеи, в свою способность отыскать правду, которая у меня когда-то была.

— А теперь пропала?

— Теперь да, сложно объяснить это. Скажите лучше про себя. Что бы вы сделали, если бы война закончилась?

— Вернулся бы домой. Туда, где родился. Больше десяти лет там не был, но всегда верил, что вернусь. Необычные места. Иногда думаю, что бы вы про них сказали. Народ там в основном не то что науки — грамоты не знает. До сих пор верят, что наш мир — огромный бык, бредущий по бескрайней матери-Степи.

— А вы?

— Что я? Верю ли я, что наш мир — это огромный бык? — усмехнулся Бурах. — В некотором, метафорическом, смысле — да, конечно, это так. Посмотрите на нашу страну. Разве она не похожа на большое сотрясаемое лихорадкой животное?

— Похоже, верования на вашей родине довольно мрачные.

— Разные. Есть и добрые.

— Знаете, я и не думал, что бывают в нашей стране такие удивительные места. Там, в поезде, вы, когда были в бреду...

— Много наговорил?

— Кое-что, — ответил Данковский.

Бурах взглянул на него из-под тяжёлых бровей. В слабом свете керосиновой лампы его необычное лицо было как выточенное из камня: высокие крупные скулы, прямой нос, твёрдый упрямый рот. И почудилось, что какие-то древние тайны и впрямь совсем рядом, и от них, как в детстве от страшных сказок, и жутко и сладко.

— Расскажите теперь ещё, — попросил он у Бураха, забираясь с ногами на свою кровать и обнимая подушку.



Из записок доктора Даниила Данковского

«...Мерзкая ситуация.

Сегодня старший врач вызвал меня и долго отчитывал, заявляя, что он в своём лазарете подобного безобразия не допустит. Я даже не сразу понял, о чём идет речь. Оказалось, кто-то в госпитале распускает слухи о том, что мы с сестрой Ян любовники. Впрочем, кто именно, догадаться не трудно. Сестра Верба. Среди сестёр она — белая ворона. В военном госпитале она оказалась не через сестринскую общину, а пришла сама — доброволицей. Мало того, что умения её, как и у большинства из них, оставляют желать лучшего, так ещё и создавалось впечатление, что явилась она сюда вовсе не ухаживать за ранеными, а то ли скрываясь от каких-то неприятностей, то ли в надежде подыскать себе мужа среди выздоравливающих офицеров или врачей. От старшей сестры ей попадало часто, и, кажется, до сих пор она продержалась в госпитале и не была с позором отправлена домой только благодаря собственной исключительной способности к интригам.

На днях я и сам довольно безжалостно её отчитал, правда исключительно касательно профессиональной работы, до её личных обстоятельств и морали мне дела нет.

Теперь, видимо, эта особа решила действовать по пословице „отольются кошке мышкины слёзки“ и затеяла против меня интригу, рассказывая направо и налево о нашем с Евой воображаемом бурном романе.

Но одним выговором это дело сегодня не кончилось...»

***

За полный забот день выволочка от старшего врача и возмущение успели подзабыться. Данковский вспомнил об утренней неприятности, только когда, проходя мимо перевязочной, чуть не оказался сбит с ног рыдающей сестрой Вербой. Та приостановилась в полушаге от него, громко всхлипнула, а потом, зажав ладонью рот и подхватив юбки, умчалась по коридору прочь.

Из любопытства заглянув в перевязочную, он обнаружил там одного Бураха, придирчиво осматривающего разложенные инструменты.

— Что вы сделали с сестрой Вербой? — со смесью злорадства и осуждения поинтересовался Данковский.

— Болтает много.

— Она и про вас успела сплетен отыскать?

Бурах проработал в лазарете всего неделю, и было удивительно, что Верба и на него умудрилась заиметь зуб.

— Про вас вообще-то.

Тут Данковский взвился:

— И с чего вы решили, что это ваше дело?

Бурах коротко взглянул на него.

— Ни к чему такое болтать.

— Позвольте уж мне самому решать, что про меня допустимо говорить.

Бурах развернулся к нему, цепко схватил за локоть и впился взглядом в лицо. Глаза у него были неожиданно злые, горячие.

— Что ж она, правду рассказывает?

— Думаете, я способен гнусно крутить интрижки с сестрой милосердия, — возмутился Данковский, стряхивая его руку.

Тот неопределённо повёл плечом:

— Всякое бывает. Некоторые крутят.

— И вы считаете меня одним из таких? Знаете, Бурах, если бы мы с вами не пережили столько всего вместе, я бы вам сейчас врезал.

— Да вы уж известный забияка, — хмуро отозвался тот, но как-то помягчел и примирительно добавил: — Вы уже закончили? Пойдёмте тогда отдыхать.



Через четверть часа Данковский вдруг обнаружил себя в их комнате, с чашкой чая в руках, рассказывающим Бураху ту давнюю историю.

— У меня есть сестра, моложе меня на двенадцать лет. Ребёнком она много болела, так что каждый год родители увозили её на Побережье. Пока не поступил в университет, я ездил с ними. Останавливались мы всегда в очень тихом, малолюдном местечке, где совершенно нечего было делать, кроме как запоем читать и купаться.

Летом, о котором пойдёт речь, в доме, соседнем с нашим, поселилась ещё одна семья из столицы. У них была единственная дочь, моих лет девушка.

Так как молодёжи нашего возраста больше в округе не было, мы вскоре сдружились. Ей было шестнадцать, мне — семнадцать, у обоих головы были полны чепухи, и мы часами беседовали — в основном о будущем науки и искусства и об устройстве идеального общества. Ну, то есть говорил в основном я, а в Еве нашёл благодарного слушателя и единомышленника.

Конечно, для взрослых это всё выглядело совершенно определённо. Многие, бесспорно, нашли бы Еву очень привлекательной девушкой, и мы проводили вместе много времени. И не знаю уж, суждения старших ли внушили ей эту идею или и в самом деле было искреннее чувство, но Ева взяла себе в голову, что горячо влюблена в меня.

Я — наивный, и по правде сказать, довольно жестокий болван — вообразил себя этаким героем знаменитого романа и устроил бедной Еве отповедь. Изложил ей свои взгляды на любовь и брак вообще и наши отношения в частности и планы на своё блестящее будущее, в котором ей вовсе никакого места не видел. Ева, которая читала слишком взрослые книги не меньше меня и так же умела вытаскивать из них самые дурацкие идеи, решила покончить с собой.

В центре городка, где мы жили, была полуразрушенная башня — остатки старого форта и единственная местная достопримечательность. Оставив пространную записку, Ева отправилась туда и прыгнула с верхней площадки. В общем, история из тех, над которыми не знаешь, плакать или смеяться. Внизу проезжала телега с сеном, так что бедная Ева отделалась сломанным запястьем — и грандиозным скандалом, конечно. Мне, как упомянутому в «предсмертном» письме, естественно тоже здорово досталось. Но хуже всего было от собственной глупости и чувства вины.

— Могу представить.

— Признаюсь, я злился на неё долго. Но теперь это всё ушло в прошлое. Война на многое заставляет взглянуть иначе.

— Верно. — Бурах нагнулся вперёд и положил ладонь Данковскому на колено. — Простите, доктор, если полез не в своё дело.

На мгновение всё внимание Данковского вдруг оказалось приковано к сжимающим колено пальцам. Из-за белизны халата рука казалась смуглой, манжет слегка задрался, открывая сильное, красиво вылепленное запястье. Потом Бурах убрал руку, Данковский сморгнул и, вновь обретя способность складывать слова в предложения, произнёс:

— Да что уж. Сплетни нужно было пресечь. Я о них узнал только сегодня, но они уже начали мне досаждать и наверняка мучили Еву, слишком впечатлительную, чтобы не обращать внимания на подобные вещи.

— Вот и хорошо, — ответил явно обрадованный Бурах.

— Что вы сказали сестре Вербе?

— Ничего такого, что не сказали бы вы, просто убедительнее.

Данковский рассмеялся.

— Скальпелем угрожали?

Бурах возмущённо потряс головой, и Данковский подмигнул:

— Квиты?

— Я и без скальпеля страшнее вас, — пробурчал Бурах и начал готовиться ко сну. Данковский же, которому предстояло ночное дежурство, допил остывший чай и ушёл.



Из записок доктора Даниила Данковского

«...всё-таки должен со всей честностью изложить.

Ещё в «Танатике» мы начали исследовать сходство галлюцинаций пациентов, находящихся в терминальном состоянии, со сновидениями здоровых людей. Я тогда обязал всех сотрудников лаборатории записывать свои сны и, естественно, стал вносить в дневник и свои собственные.

Мне, впрочем, сны снятся так редко, что с тех пор их набралось едва ли с десяток, и сегодняшний — едва ли не самый яркий из них. И определённо самый странный.

Мне снилось, что я иду по широкой степи. Травы поднимались почти до пояса, вокруг меня волновалось бескрайнее зелёное море, лишь тут и там поднимались, как скалы, огромные каменные исполины.

Я знал, что где-то впереди город, куда я непременно должен попасть, но дорога утомила меня. Я жаждал передышки. И будто в ответ на мои мысли, корни и стебли обхватили мои щиколотки и колени, сбивая с ног. Мягкая земля, корни и стебли спружинили подо мной, так что удара я почти не почувствовал, покорно упал навзничь в густую траву и лежал не двигаясь. Надо мной сквозь зелень сияло небо. Я закрыл глаза и почувствовал, как травы оплетают моё тело.

Не помню, была ли на мне одежда прежде, но теперь я точно был совершенно обнажён. Травы склонялись ниже, касались меня — лица, груди, живота, плеч и бёдер. Это было приятно. Два мягких соцветия заскользили по ногам от ступней вверх, и когда они коснулись паха, я застонал.

Я чувствовал странную близость к опутавшим меня травам. Сквозь тонкую зелёную кожицу я ощущал, как течёт по их волокнам сок, и моя собственная кровь бежала быстрее. Побеги сжали мои руки и ноги с новой силой, как будто отвечая на мое возбуждение. Я почти не мог двигаться, но страха не было, скорее восторг и благоговение перед захватившей меня силой. Земля, в которую вдавливали моё тело травы, была упругой и мягкой и горячей. Дышать стало жарко и тяжело.

Стебли, оплетающие меня, как будто наполнялись соком, делаясь плотнее и крепче, два из них обхватили мои бёдра, разводя их в стороны. Ещё один скользнул между ягодиц, вталкиваясь внутрь. Я не видел его, но чувствовал шершавую, упругую, будто налитую, поверхность.

И хотя в реальности подобное проникновение причинило бы боль, там, во сне, ослепительное удовольствие пронзило меня от пальцев ног до макушки.

Я проснулся горящий, как в лихорадке, и возбуждённый. Лежал, хватая воздух ртом, поражённый сказочностью и в то же время удивительной реалистичностью явленной мне эротической фантасмагории. Нетрудно было связать разумные степные травы со сказками с родины Бураха, пусть даже режиссёр моих сновидений преломил их весьма диковинным образом. Но хотя сон совсем не был похож на банальную реакцию мозга на необходимость сексуальной разрядки, рождённое сном желание никак не уходило.

Едва коснувшись себя, я уже не мог остановиться. И здесь меня ждало новое откровение, потому что человек, который завладел моими на этот раз ничуть не мистическими фантазиями, крепко спал в нескольких шагах от меня, пока я, кусая подушку, чтобы не стонать, торопливо и жадно ласкал себя.

Признаюсь, утром мне было неловко взглянуть ему в глаза. И лучше бы мне не..."

***

Старший врач О. любил, когда неожиданные события вносили разнообразие в рутину лазаретской жизни. Особенно если эти события имели характер праздничный и приятный. И Сочельник, будто решив, вопреки всему, всё же следовать добрым традициям, выдался именно таким: полным приятных сюрпризов.

Патронесса лазарета внезапно вспомнила о его существовании и появилась с утра в обществе ещё нескольких дам с подарками для раненых — шоколадом и табаком.

Пока они, шелестящие шелками и благоухающие духами, переходили из палаты в палату, доктор О. сопровождал их, рассказывая о каждом раненом и делясь интересными подробностями об излечении, допустимыми, конечно, для дамских ушей.

Потом он и патронесса побеседовали немного о тяжёлых для страны временах и о самоотверженном вкладе, который все, и сегодняшние визитёрши в особенности, вносят в исцеление воинов и достижение скорейшей победы над врагом. Патронесса презентовала ему лично небольшую коробку дорогих сигар. По нынешним временам — невозможная редкость. После этого дамы удалились, и доктору О. стало немного жаль, что все необычности закончились.

Он вернулся к себе в кабинет. И пока он, окутанный клубами ароматного дыма, курил одну из подаренных сигар, ему в голову пришла великолепная идея. Он немедленно вызвал для совещания старшую сестру. Далеко не всегда поддерживающая начинания доктора О., она в этот раз согласилась с ним всей душой. По итогам этого разговора вечером решено было устроить небольшое празднование для раненых и персонала

В текущей как правило размеренно и довольно безрадостно работе лазарета немедленно заструились оживлённые, весёлые ручейки.

Один ответственный и решительный санитар был отправлен за ёлкой. Две сестры милосердия из самых бойких отыскали оставшуюся от прежних хозяев коробку с рождественскими украшениями. А ещё две, помиловидней, отправлены были в город, чтобы отыскать чего-нибудь для праздничного стола.



За час до вечернего отбоя доктор О. стоял посреди холла, с глубоким удовлетворением наблюдая за последними приготовлениями.

Он видел уже наряженную, и великолепно наряженную, ёлку.

Он видел одного ловкого выздоравливающего, вырезывающего гирлянды, и сестру Ян, взобравшуюся на стол и прикалывающую готовые гирлянды к портьерам.

Он видел сестру Вербу, вместе с другими сестрами накрываюшую стол. Поставки продовольствия последние месяцы стали совсем скверными, так что праздничный стол был самый скромный: шоколад, немного консервов, купленное в городе домашнее печенье, зимние яблоки. Сестёр развлекали беседой доктор В. и двое выздоравливающих офицеров.

Доктор О. обвёл холл взглядом полководца. У дверей старшая сестра препиралась с доктором Бурахом о том, кто из выздоравливающих в состоянии присутствовать на празднике и кому из них позволено танцевать.

В дверях появился доктор Данковский, неся в руках кастрюлю, которую он водрузил на стол, объявив, что это пунш. Бурах, оставив старшую сестру в покое и подойдя к столу, склонился над кастрюлей, вдыхая поднимающийся пар. Потом он ухмыльнулся и похлопал Данковского по плечу:

— Поздравляю, доктор, вам всё-таки удалось создать эликсир жизни.

Тот засмеялся.

Поразительно: Данковский, столичный учёный, в прошлом даже знаменитый и принятый в довольно высоких кругах, сдружился с выходцем из низов, да ещё из этих диких северян.

Внимание доктора О. перешло к сестре Ян. С виду такая скромница, а что-то всё же есть в ней такое, игривое, может быть, в движении её бёдер, когда она спешит куда-то, деловито и всё же будто танцуя. Неужели она правда позволила себе интрижку с врачом? Это, несомненно, недопустимо, но ведь чертовски хороша. Особенно если представить её не в этом строгом платье с косынкой, а в ярких шелках вроде тех, что были на сегодняшних визитёршах.

Доктор О. жизнерадостно потёр ладони. Праздник должен удаться.

Праздник и в самом деле оказался чудесным.

Ёлка украшенная дорогими игрушками расписного стекла, напоминала о далёких мирных днях. Приготовленный из разведённого сладким чаем спирта, последних зимних яблок и чудом отыскавшихся специй пунш не столько пьянил, сколько согревал. Подзабытый вкус шоколада возвращал в детство и беззаботность, и все с готовностью забыли на время и о хлопотах и ранах, и о ссорах, и о войне, успевшей отметить душу каждого своим страшным клеймом.

В особняке остался прекрасный концертный рояль, и среди персонала нашлись несколько играющих, так что все, кто хотел, смогли немного потанцевать.

Потом сестра Верба попросила у старшего врача разрешения спеть. Голос у неё оказался не сильный, но прекрасно поставленный, а репертуар — глубоко сентиментальный.

«Белой акации гроздья душистые», — мурлыкал негромко доктор О., очень довольный собой.



Из записок доктора Даниила Данковского

"...и я совсем не могу винить в этом пунш: спирта в нём не хватило бы даже для того, чтобы захмелела анемичная девица. Мне приходилось видеть Бураха, принявшего куда большие дозы алкоголя без видимого эффекта на способность здраво размышлять и действовать.

Мы вошли в комнату вместе.

— Я не знал, что вы играете на рояле, — сказал Бурах.

— Куда хуже, чем сестра Верба.

— По мне так превосходно, хоть и не буду утверждать, что много в этом смыслю. И вы очень великодушно дали ей потанцевать, сменив за роялем.

Я пожал плечами.

— Славно было, — сказал Бурах.

— Да, — согласился я. — Нашему начальству удалось выдумать что-то толковое. Поразительно.

— Всё бунтуете.

— Похоже, от этого мне за всю жизнь не избавиться.

Бурах засмеялся, и я засмеялся вместе с ним, а потом мы посмотрели друг на друга и замолчали.

Мы стояли совсем близко, и ко мне вдруг пришло ясное осознание, что именно его присутствие рядом делало вечер таким радостным и волнующим. Стало неловко, и я, не зная, что делать с этой неловкостью, сказал не к месту:

— С Рождеством ещё раз, Артемий.

— С Рождеством, Даниил, — ответил он, положил руки мне на плечи и поцеловал.

Несколько мгновений поцелуй можно было счесть просто товарищеским, всего лишь тёплым дружеским поздравлением, но только несколько мгновений, потом нас обоих толкнуло навстречу, вдавило друг в друга, как штормовым ветром.

Когда, должно быть, очень не скоро, мы остановились, в голове у меня шумело. Я, как влюблённая курсистка, ей богу, залепетал что-то о незапертой двери, отчаянно желая, чтобы он поцеловал меня снова, и не решаясь поцеловать сам.

— Я запру дверь, — прошептал Артемий.

Но едва он коснулся задвижки, как раздался стук. На пороге стояла испуганная сестра. У одного из прооперированных сегодня пациентов открылось сильное кровотечение.

Артемий ушёл, оставив меня растерянным и взбудораженным, с пылающими щеками и колотящимся сердцем.

Может быть, в мирное время я решил бы сделать вид, что ничего не произошло, отвернуться, уйти с головой в работу, книги, исследования. Я уже поступал так. Но теперь... Есть ли в этом смысл? И даже реши я бежать, не уверен, что смог бы противиться этому..."

***

В следующие несколько дней по капризу служебного расписания Артемий и Даниил почти не видели друг друга. Они сталкивались в лазарете, едва успевая переброситься парой слов, но в свободное время каждый заставал другого крепко спящим после дежурства. Или же приходил в пустую комнату и сам валился без сил в постель, мгновенно проваливаясь в сон.

Всё кончилось тем, что на третий день Даниил прижал Артемия к стене в пустой перевязочной и начал целовать.

— Нельзя, — предостерегающе поднял руки тот, отворачиваясь так, что в очередном поцелуе губы прижались к мягкой коже под ухом.

Поступок и в самом деле был верхом неосторожности.

— Это на случай, — Даниил чуть задыхался, — если третьего дня я был недостаточно...

— Достаточно, — твёрдо произнес Артемий. — Я освобождаюсь через час, если ничего не случится.

— У меня дежурство.

Артемий ответил ему таким взглядом, что вдоль позвоночника прокатилось горячей волной и срочно захотелось за что-нибудь схватиться, чтобы не шатало.

— Я поменяюсь с В., — поспешно прошептал он.



Через час Даниил уже был в комнате и ждал, бездумно уставясь в ледяную зимнюю ночь за окном. Сердце стучало так сильно, что отдавалось в ушах.

Открылась дверь, раздался звук запираемого замка. Он развернулся и тут же оказался в кольце сильных рук.

— Наконец-то, — выдохнул он, прижимаясь виском к виску.

Артемий стиснул руки у него за спиной и забормотал, как в полусне:

— Там, откуда я родом, есть такая трава... дурманная. Когда цветёт, воздух горький и голову кружит, а вдыхаешь — и остановиться не можешь. — Голос его звучал знакомо, так же в точности, как когда он был в бреду. — Так можно надышаться, что себя не помнишь, не знаешь, уже в раю ты или в аду горишь. Вот ты, Даниил, такой же для меня. Я с тобой себя не помню.

Он говорил и говорил что-то безумное, невозможное, и Даниил, чтобы остановить этот горячечный поток слов, обхватил ладонями его лицо и крепко поцеловал. Тот тут же ответил, приоткрывая рот, судорожно вздыхая. Застонал, когда они столкнулись языками.



Даниил жадно гладил его спину и плечи, вдавливая ладони в упругие мышцы. Попытался расстегнуть воротник гимнастёрки, но пуговицы никак не поддавались его трясущимся пальцам. Обнаружив, что готов захныкать от нетерпения, он стыдливо прикусил губу.

— Подожди, я сам, — проговорил Артемий и без труда расправился с пуговицами — и своими и чужими, — успевая при этом ещё целоваться. Его поцелуи теперь были уверенными и горячими, и губы отрывались ото рта Даниила, только чтобы коротко коснуться скул, подбородка, век. Его руки, невозможно желанные, наконец оказались под одеждой. Ладони огладили бока, скользнули вверх, накрывая лопатки.

Даниил снова вцепился в воротник.

— Ах, господи, да давайте снимем это уже.

Они на мгновение отстранились друг от друга, стягивая гимнастёрки, но их снова тут же толкнуло друг к другу как магнитом, обнажённой грудью к груди, губами к губам.

Артемий подался бёдрами вперёд, зашипев от слишком острого ощущения.

— Пойдём.

Даниил потянул его к постели — и в одно мгновение оказался опрокинутым на спину, а ещё через мгновение — уже совершенно голым и прижатым к матрасу горячим и тяжёлым и не менее голым Артемием.

Ощущения были, как от дозы кокаина. Дыхание с трудом вырывалось из пересохшего горла. Кожа казалась туго натянутой, до муки чувствительной, будто каждый поцелуй, каждое прикосновение оставляли на ней раскалённые добела отметины. Время приобрело какие-то новые свойства, и он не мог бы сказать, прошли ли минуты или часы, прежде чем он, изнывая окончательно, не перевернулся на бок, поджимая колено к груди, недвусмысленно бесстыдно. Жёсткие ладони тут же легли на бёдра.

— Не сейчас, — прошептал Артемий, обжигая дыханием ухо. — Я сейчас долго не продержусь. — Он судорожно вздохнул, прижимаясь членом между ягодиц и ритмично двигаясь, так что головка проезжалась от копчика до поясницы. — Вот так. Можно?

Трясло его не меньше, чем Даниила, который только кивнул и со стоном закусил губу, когда умелая ласковая ладонь обхватила его член.

Всё было так невозможно хорошо. Долгое ожидание и странная доверчивость, которую они испытывали друг другу, большая, чем можно ожидать от любовников в первую ночь, делали потрясающим что угодно, каждое прикосновение, каждое движение. Он обернулся, пытаясь дотянуться до поцелуя. Но Артемий запрокинул голову с громким «Ах!», и Даниил почувствовал, как он задрожал и расслабился, и влажное на пояснице и ягодицах.

Он перехватил ласкающую его руку и снова повернулся к любовнику лицом. Комнату освещала только висящая за окном луна. Удивительно, каким холодным был её свет по сравнению с его разгорячённым, дрожащим от неутолённого желания телом.

Артемий уткнулся ему в шею и хрипло, с едва слышным стоном, вздыхал, никак не в силах выровнять дыхание. Даниил погладил его по волосам и чуть отстранился, чтобы заглянуть в лицо. Тот выглядел таким ошарашенным, счастливым и беззащитным, что грудь стиснуло нежданной болезненной нежностью. Протянув руку, Даниил прижал ладонь к его щеке, осторожно провёл большим пальцем по губам. Артемий зажмурился:

— Подожди, дай мне минуту.

Но сам себе противореча, тут же потянулся ближе. Уложил вздрагивающего Даниила на спину, коротко поцеловал, а потом устроился между бёдер. Сладкая дрожь прошла по телу даже прежде, чем губы Артемия сомкнулись вокруг члена. Сразу стало влажно, горячо и тесно. Невыносимо. Чувствуя, что окончательно теряет контроль, Даниил прикусил ребро ладони, боясь закричать в голос.

И тут же другая его рука была положена на затылок, как будто с приглашением делать всё, что захочется. И он не мог сдержаться, вталкиваясь снова и снова во всю длину, вжимаясь ладонью в этот коротко остриженный щекотный затылок и замирая от слишком острых ощущений, когда язык скользил вокруг головки.

Влажные от слюны пальцы оказались между ягодицами, дразня и лаская.

— Осторожнее, — еле выдохнул он, чувствуя, как дрожат бёдра, отзываясь на готовое хлынуть через край возбуждение.

Но Артемий обхватил его ртом ещё теснее, а палец проник внутрь него, посылая по всему телу разряд жаркого удовольствия, потом ещё, и ещё, и ещё — пока его не выгнуло дугой в ослепительно ярком оргазме.



Из записок доктора Даниила Данковского

«Мне не нужен дневник, чтобы запомнить всё, что случилось той ночью. Я не слишком сентиментален, но есть моменты, которые остаются в вечности, и уверен, что каждое сказанное тогда слово, каждое прикосновение, каждый взгляд останутся со мной, чтобы ни случилось, куда бы ни забросила меня судьба.

Мы любили друг друга, потом разговаривали, пытаясь отыскать в этом мире хоть что-то прочное и не находя ничего, кроме друг друга, и снова сплетались в объятиях.

Что нас ждёт в будущем? Я и мои исследования запрещены и не нужны никому в раздираемой войнами стране. Он слишком далеко ушёл от своего таинственного, но невежественного народа, однако так и не принял окончательно законы, по которым живут другие. Да и не только мы двое оказались на перепутье.

Весь наш мир раскалывается, как хрустальная башня, и скоро на нас посыплются острые осколки.

И всё же то, что случилось с нами, с ним и со мной, то, что настигло, связало друг с другом, казалось нам силой столь же великой, как надвигавшаяся всеобщая катастрофа. И ощущение причастности к этой тайной, но могущественной стихии дарило нам уверенность и рождало надежду и...»
Мириамель2021.11.10 20:22
С наслаждением перечитала, так люблю этот фик. <3
Cornelia2021.11.10 22:05
Спасибо! Этот пейринг навсегда в моем сердце 🖤 🖤 🖤
И нашу команду Айспиклодж вспоминаю с ностальгией
цитировать