Олдскул 15К+;количество слов: 42436

Железное сердце

саммари: Пять лет назад танки Перта уничтожили армию Бэльмора и его главную защитницу, которая обладала магической силой. Теперь жителям оккупированного Бэльмора приходится нелегко. Особенно сложно бывшим заключённым и тем, кто некогда воевал за свою страну...
примечания: Спасибо Sotopha за помощь с бетингом первой главы и за полезные замечания! Также огромное спасибо Red_Box за обложку и МКБ-10 за коллажи (их можно найти в конце текста).
предупреждения: Смерть второстепенных персонажей, насилие
Обложка от Red_Box:




========== Часть первая. Глава I ==========


— А точно у тебя… есть? — спросила Мышка, останавливаясь и поворачивая к нему бледное остроносое личико. Одного глаза у неё не было: его заменял латунный окуляр со сложной системой линз, тускло поблескивавший в свете фонаря.


— Точно, — успокоил её Лу. — Иди уже.


— Ну ладно, — сказала Мышка и снова двинулась вперёд мелкими подпрыгивающими шажками. Ей фонарь был не нужен: благодаря окуляру она прекрасно видела и в темноте, к тому же ходила здесь не раз. Маленький рост позволял ей свободно двигаться в туннелях, а вот Лу приходилось пригибаться, чтобы не удариться головой об осклизлые сырые кирпичи.


Мышке был нипочём тяжёлый запах затхлой воды и гнили, стоявший в тоннеле. Она беззаботно болтала, и её голосок гулко звучал под сводами.


— Просто если нет дара, то у нас делать нечего, — говорила она, то и дело оглядываясь на Лу; тоненькая косичка металась с плеча на плечо. — Людишек-недоделок у нас не берут. Мы не люди, понял? Мы лучше людей.


Она гордо поглядела на него, потом шмыгнула носом и вытерлась рукавом так же, как сделала бы любая человеческая двенадцатилетняя девочка, у которой под рукой не оказалось носового платка.


— Ага, — сказал Лу. Под ногами у него чавкало и хлюпало. Свет фонаря выхватывал покрытые плесенью и наростами стены. С потолка капало. Краем глаза он заметил метнувшуюся по полу крысу и порадовался, что на нём прочные и высокие кожаные сапоги. Те, кто лучше людей, жили явно не в лучших условиях.


Они шли по узким коридорам, сворачивали и петляли, то поднимались, то спускались. Наконец Лу с Мышкой очутились у круглой железной двери, перекрывавшей путь. Мышка быстро настучала костяшками пальцев сложный сигнал, и дверь со скрежетом отворилась.


В образовавшийся проход высунулся грязный толстый человек с большим шрамом на красном, поросшим клочковатой щетиной лице. Он уставился на Лу и просипел:


— Кто это с тобой, мелкая?


— Это новенький! — сказала Мышка взволнованно. — Его надо к Рене, он тоже из наших!


Толстый подозрительно оглядел Лу. Лу невозмутимо смотрел прямо ему в лицо.


— Что-то я не вижу, — хрипло сказал страж врат. — Слышь ты, длинный. Руки-ноги на месте, глаза тоже есть. Где твоя механика?


— Про это я главным расскажу, — ответил Лу.


На мгновение повисла пауза, потом толстяк хмыкнул и отвёл взгляд.


— Ладно, пусть сами разбираются, — пробурчал он и отошёл на пару шагов. При ходьбе он тяжело и гулко бил в пол одной ногой — видимо, механической. — Заходите!


— Ура! — пискнула Мышка и скользнула внутрь. Лу прошёл за ней и услышал, как привратник с железным лязгом закрыл дверь.


Они очутились в коридоре, который выгодно отличался от мглистых сырых тоннелей, по которым они пришли. Пол был сухой, из старых исшарканных каменных плит; на закопчённых стенах висели факелы, разгонявшие тьму под кирпичными сводами. Лу затушил ненужный фонарь и поставил его на пол.


— Пойдём-пойдём! — Мышка схватила его за руку маленькой цепкой ладошкой и потянула вперёд. — Пойдём скорее к Рене! Она тебе понравится… и ты ей понравишься! Я уже ей всё про тебя рассказала, и как ты в тюрьму попал, и всё-всё! Ты же меня не обманул? — она остановилась и испуганно заглянула ему в глаза. Лу усмехнулся и покачал головой.


— Как хорошо! — просияла успокоенная Мышка и опять потащила его за собой.


Оглядываясь по сторонам, Лу понимал, что очутился в подобии подземного города с улицами и перекрёстками, освещением, жителями и даже уличным движением — их едва не сбил старик, толкавший перед собой тачку с тряпьём. Обе руки у старика были металлические.


Мышка и Лу свернули в очередной проулок и очутились в небольшом помещении с железной дверью, перед которой собралось несколько человек. Двое сидели на перевёрнутых бочках друг напротив друга и играли в карты, шлёпая по третьей бочке, служившей столом, а остальные следили за игрой. Комнату оглашали то радостные возгласы, то ругань.


— Тик-так! — пропищала Мышка, перепрыгивая через порог.


— Тик-так, — откликнулся один из зрителей — черный гигант в кожаной безрукавке. Голос его звучал настолько низко и мощно, что казалось — заводская труба гудит, а не человек разговаривает. Левая рука у него была по локоть механическая, а один глаз заменял окуляр.


— Нам к Рене, — сказала Мышка, хватая Лу за руку. — Я топливо притаранила и новую деталь.


Взгляд живого глаза чернокожего обратился на Лу. Остальные тоже посмотрели на него, только игроки продолжали партию.


— Он же недоделок, — сказала молодая рыжая женщина с механическими руками. Левая половина лица у неё была испещрена мелкими шрамами. Ухо с этой стороны заменяла латунная трубка.


— У него тоже дар есть, — торопливо проговорила Мышка. Лу почувствовал, что её ладонь вспотела, и ободряюще сжал её.


Собравшиеся переглянулись, и чернокожий прогудел:


— Спрошу.


Он исчез за железной дверью, потом вернулся и сказал:


— Заходите оба.


Лу и Мышка, которая всё так же держала его за руку и приплясывала от нетерпения, вошли, и дверь за ними закрылась.


Ещё в тюрьме Лу много слышал про Рену — главу банды механоидов, принимавшую под своё крыло всех, кого война или заводы лишили частей тела. Никто из его тюремных приятелей не видел эту легендарную личность своими глазами. Слухи ходили разные: кое-кто утверждал, будто бы Рена — даже не человек, а автоматон с машиной Бэббиджа вместо мозга; кто-то поговаривал, будто ее и вовсе не существует.


Но она существовала за железной дверью, и огонь свечей и факелов играл на её металлическом теле, отражался в плотно подогнанных пластинах, скреплённых заклёпками; в шестернях и пружинных сочленениях, что заменили суставы; в медной нижней челюсти. Казалось, что человек закован в металлические доспехи, как средневековый рыцарь. Однако это были не доспехи, а тело — механический каркас, поддерживающий жизнь внутренних органов. Живой осталась только голова, да и то часть черепа составляли металлические детали. Человеческая часть головы поросла седыми клочковатыми волосами; красное одутловатое лицо могло принадлежать как женщине, так и мужчине.


Это была мастерская, и механический человек сидел на низком столе. У стола колдовала диковинная женщина. Ног у неё не было: она сидела в подобии высокого металлического кресла, которое оканчивалось восемью конечностями, изогнутыми в коленях, как у паука-сенокосца. Эти паучьи лапы быстро переступали, перенося её с места на место. Одета эта смуглая женщина с седыми косами была в кожаный жилет, который оставлял обнажёнными её худые, но мускулистые руки. Она сноровисто орудовала молотком и зубилом, убирая заклёпки с пластины на голени механического человека.


— Тик-так, Рена! — возбуждённо воскликнула Мышка и бросилась к главарю, на ходу выгружая из карманов широких штанов добычу. — Вот смотри, сколько топлива! — говорила она, захлёбываясь и раскладывая кошельки, часы и украшения. — Вот это я вообще с собаки сняла, я говорю — можно вашу собачку погладить? — а сама с неё ошейник снимаю, тут камешки какие-то, толкнуть можно. А это вот часы…


— Ты молодец, дитя, — сказала Рена, поверх её плеча глядя на Лу глубоко посаженными зелёными глазами. Голос у нее тоже был механическим: словно скрипели несмазанные детали.


Женщина-механик тем временем отложила в сторону пластину и погрузила внутрь ноги плоскогубцы. Рена, кажется, даже не заметила этого, продолжая пристально смотреть на Лу поверх мышкиной белобрысой головы.


— А это тот, про кого ты рассказывала? — спросила она.


— Он, он! — Мышка быстро-быстро закивала головой. — Он самый!


Рена улыбнулась, но её взгляд оставался всё таким же цепким и холодным.


— Я знаю, что ты сделал. Благородный и смелый поступок. Как я могу тебя отблагодарить?


— Я хочу вступить в банду, — сказал Лу. Рена перестала улыбаться и поморщилась:


— Какое отвратительное слово. Здесь нет никакой «банды». Мы семья.


— Мы семья, — гордо повторила Мышка, и Рена положила механическую руку ей на плечо. Двигалась она рывками, как кукла-марионетка.


— В семье случайных механоидов быть не может. Мы все прошли через испытания и получили дары. Где же твой дар, юноша?


Мышка тревожно переводила взгляд своего единственного живого глаза с Лу на Рену и обратно, переминалась с ноги на ногу и кусала губы.


— У него есть… — прошептала она себе под нос.


Взгляд Рены, казалось, пронзал насквозь и проникал под кожу. Лу понимал, что если сейчас ему не поверят, то этот получеловек от него избавится. Чего уж проще: в этих катакомбах его труп не найдут.


— Я такой же, как вы, — сказал Лу. Он расстегнул ремешки на куртке, потом — пуговицы рубашки. Развёл полы в стороны и показал шрам на груди, тянувшийся от ямки между ключицами до солнечного сплетения. — Только у вас… — он хотел сказать «протезы», но вовремя спохватился и исправился, — …дары снаружи, а у меня — внутри. У меня механическое сердце.


Мышка громко ахнула. Даже мастерица перестала копаться во внутренностях ноги механического человека и подняла хищное лицо, уставившись на Лу узкими чёрными глазами.


— Это… возможно? — спросила у неё Рена после некоторого молчания. Механик пожала плечами:


— Чтоб я знала! — ответила она резким пронзительным голосом. — Чего сейчас только не делают…


Рена перевела взгляд на Лу.


— Подойди, дитя, — сказала она, а когда тот подошёл, дотронулась металлической рукой до шрама. На ощупь рука была горячая, словно из печки. Лу мимолётно задумался, могут ли металлические руки чувствовать.


Рена выглядела поражённой и восхищённой. Она гладила шрам с таким видом, будто прикоснулась к идолу.


— Я никогда раньше о таком не слышала, — сказала он. — Как долго оно у тебя?


— С детства, — ответил Лу. — Мать говорила, я с болезнью родился. Должен был умереть. Но в больнице был учёный, и он поставил эксперимент: разрезал мне грудь, вынул живое сердце и вставил механическое.


— Каково жить с таким даром? — Рена, наконец, убрала руку, и Лу застегнул одежду.


— Я ничего не чувствую, — сказал он. — Никого не люблю, ничего не боюсь. У меня нет совести и морали, — он усмехнулся. — Такой член семьи никому не нужен, но говорят, в семье не без урода? Могу быть вашим уродом, если примете.


Мышка приплясывала на месте, таращила глаз и показывала Лу большой палец.


Рена переглянулась с механиком, потом перевела взгляд на Лу.


— Хотела бы я, — задумчиво проговорила она, — иметь такой дар. Ну что ж, дитя, я готова дать тебе шанс. Добро пожаловать в семью механоидов!



========== Глава II ==========


Генерал Виктория Франклин считала, что женщинам в политике не место. Женщины эмоциональны, переменчивы и склонны зацикливаться на мелочах.


Разумеется, Виктория Франклин не применяла эти рассуждения на свой счет. Она не была женщиной. Она была генералом. А вот жена президента Перта была именно женщиной и обладала всеми раздражающими качествами, присущими этому полу. И что самое неприятное, эта невыносимая особа обладала огромным влиянием на главу государства.


Виктория раздражённо кашлянула и перевела взгляд с президента на его супругу. Да, вот она сидит, виновница всех несчастий — пухлая и белая, точно дрожжевое тесто; ручки в ямочках, как у ребёнка, глазки опустила, и сладкими духами разит на весь кабинет. Будто она тут и ни при чём. Будто и не от неё идут все эти дурацкие идеи.


Поль Харрингтон, который вот уже месяц был президентом Республики Перт, нахмурился и сказал:


— Видите ли, Виктория, эти выборы нельзя считать выборами. В бюллетенях был только один кандидат.


— Разумеется, один, — Викторию возмутила мысль, что кто-то другой мог бы претендовать на власть в свободной Республике.


— Так нельзя. Должны быть другие кандидаты. Таковы законы демократии!


В поисках поддержки Виктория взглянула на портрет, что висел над столом президента. Портрет изображал легендарного Сиднея Харрингтона — бывшего президента и отца нынешнего правителя. Генерал был изображён в парадном чёрном с серебром мундире и сурово взирал на сына. За спиной генерала возвышался танк: портрет был написан в честь победы при Азуре, где эти новейшие смертоносные машины сыграли решающую роль.


Виктория была ближайшей подругой и соратницей генерала. После его смерти она возглавляла Совет при новом президенте и пыталась не дать ему развалить всё, что с таким трудом строил его отец. Генерал Харрингтон, наверное, в гробу переворачивается, когда слышит, какую возмутительную чушь несёт его сын.


— Господин президент, разве мы можем допустить, чтобы до власти дорвался случайный человек? Какой-нибудь денежный мешок, фабрикант, промышленник…


— Разумеется, у власти не должно быть случайных людей, — нетерпеливо отмахнулся президент. — Но у народа должен быть выбор…


— Откуда народу знать, кто и как должен управлять страной? — возразила Виктория. — Вы хотите, чтобы нашу судьбу решали неграмотные крестьяне и рабочие, которые и имени-то своего написать не могут?


— Народ — это не только крестьяне и рабочие.


— Большинство едва ли со своей работой справляется, а вы хотите, чтобы чернь была допущена к важным решениям! Господин президент, страна — это огромная машина, и каждая шестерёнка должна быть на своём месте. Пока все шестерёнки на месте, машина работает. Но если какой-то винтик вдруг попадает не туда, где должен быть… начинаются сбои.


Президент молчал, хмурясь и глядя поверх головы Виктории. Уголок глаза у него подёргивался.


Будь на то воля Виктории, она бы не стала сажать его в президентское кресло. Одного взгляда было достаточно, чтоб понять: Поль Харрингтон не подходит на роль правителя. Слишком мягкий, слишком нерешительный, да ещё под каблуком у жены, которая училась за океаном и нахваталась дурацких идей. Виктория не удивилась бы, узнай она, что Лора Харрингтон придерживается сепаратистских взглядов.


Лора подняла бесцветные глаза и взглянула на Викторию.


— Генерал Франклин, — проговорила она вкрадчивым голоском, — Полю нездоровится. Быть может, лучше назначить встречу позже?


Мерзавка её выставить пытается. Да как бы не так!


Виктория вздёрнула подбородок и отчеканила:


— Я бы хотела узнать ваше мнение по вопросу, поднятому мной на прошлом совещании, господин президент.


Президент растерянно взглянул на неё; его руки, словно зажив собственной жизнью, ухватились за цепочку от часов и принялись перебирать брелоки.


— Ах да… — мыслями он явно витал где-то далеко. — Фокусники и гадалки…


— Устранение лиц, занимающихся подобной деятельностью в провинции Бэльмор, чрезвычайно важно.


Викторию возмущало то, как несерьёзно президент относится к этому вопросу. Его отец, великий воин и гениальный политик, смог присоединить отколовшийся много веков назад кусок территории, а Поль Харрингтон не заботится о том, чтобы сохранить целостность страны!


— Возможно, в другой раз я дам вам ответ, — сказал президент. — Это всё?


— Нет.


Он поднял на неё недоумённый взгляд и вдруг, подняв брови домиком, как маленький ребёнок, взмолился:


— Только не говорите ничего про магов, Виктория, я вас очень прошу!


Слегка удивившись, она ответила, что именно о магах и пойдёт речь. Президент переглянулся с женой, достал из нагрудного кармана платок и вытер лоб.


— Мне удалось выяснить, — отчеканила Виктория, ввинчивая взгляд в лицо президенту, — что во время войны в рядах Бэльмора был не один боевой маг, а двое.


— О, — сказал президент и снова бросил на жену взгляд.


— Мы думали, что имеем дело только с Сибиллой Маркс, — продолжила генерал. — Но у неё был ученик. Нужно немедленно бросить все силы на поиски этого человека.


— Виктория, — президент оставил наконец в покое брелоки, — но ведь война закончилась пять лет назад.


— Верно, — отрывисто подтвердила Виктория.


— И этот ученик… мы же о нём ничего не слышали все эти пять лет.


Виктория поджала губы и промолчала.


— Я думаю, — вступила в разговор сладкоречивая Лора, — что маг больше не представляет для нас опасности.


— А я думаю, — сухо возразила Виктория, — что вы ошибаетесь. Одна только мысль о том, что у них есть маг, может сподвигнуть жителей Бэльмора на бунт. Господин президент, маг — это бомба замедленного действия. Я вынуждена настаивать на том, что его необходимо найти и обезвредить.


Президент вздохнул, достал из кармана платок и вновь вытер лоб. Посмотрел на жену, но та опустила глаза и приняла вид праведницы, которая не лезет в политику. Потрясающее лицемерие, сказала бы Виктория, поинтересуйся кто-нибудь её мнением.


— Ну что ж, — с сомнением сказал президент. — Если вы считаете, что это важно, то… собственно говоря, остаётся только одобрить ваше решение. Отрядите людей на поиски, займитесь этим… У вас всё, Виктория?


— Так точно, господин президент.


Она щёлкнула каблуками и выполнила нечто, похожее на поклон, но по сути им не являющееся.


Выходя из кабинета, она услышала слащавый голосок Лоры Харрингтон.


— Виктория просто одержима магами!


— По крайней мере, так она оставит нас в покое на некоторое время, — послышался ответ президента.


Виктория сумрачно усмехнулась. Что ж, она оставит их в покое — а сама будет действовать. Кто-то же должен править, если президент идиот.



========== Глава III ==========


Над тучным зелёным лугом зависло небо, синее, как опрокинутая фарфоровая чашка. В нём затерялось маленькое белое солнце. А между небом и землёй выстроилась армия. Солнце играло в начищенных пуговицах, сверкало на золочёных эполетах и разукрашенной упряжи лошадей. И люди, и лошади были до странного неподвижны. Над лугом нависла зловещая тишина — не было слышно ни стрекота насекомых, ни ржания коней, ни зычных голосов офицеров, отдающих приказы.


Все взгляды были направлены на серые громады, что медленно приближались к выстроившимся воинам. Чудовищные, противные природе машины; циклопические груды металла, ползущие не на колёсах, а на широких гусеницах, сминающих зелень и оставляющих за собой полосы жирной чёрной земли. Из труб валил дым. Громады ползли бесшумно и неотвратимо, внушая Эшли безумный ужас. Ему хотелось кричать, бежать, но он не мог пошевелиться, только смотрел, как приближаются металлические чудовища, целясь огромными дулами. Эшли знал, что сейчас последуют выстрелы, сотрясающие, кажется, само чрево Земли…


Вместо этого чудовища остановились. В башне одного из них открылся люк, и из него высунулась соседка Эшли — худая, с жидкими волосами старушка в голубом ситцевом платье и посеревшем от времени переднике.


— Вот вы у себя гостей принимаете, а они в коридоре топчут! — сказала она. — Мыть за ними кто будет?


Из люка в башне другого монстра вылезла вторая соседка — молодая фигуристая блондинка в ярком шёлковом халате и чепце с оборками. Она упёрла одну руку в бок и дерзко ответила:


— А вы поменьше следите, кто к кому ходит! Может, это вы сами натоптали, а теперь на меня всё валите!


— Я натоптала?! Да как вам не стыдно! К вам постоянно мужчины ходят, а потом весь коридор после них в следах!


Чудовища поблёкли и исчезли. Эшли открыл глаза и уставился в потолок. Сердце у него колотилось, как шарики в детской погремушке.


За дверью громко спорили соседки, и вместо зелёного луга он теперь видел собственную комнату в сером утреннем свете. Комната напоминала поставленный вертикально пенал: шириной была ровно в длину кровати, зато потолок уходил ввысь на четыре метра. Стены на высоту человеческого роста Эшли сам выкрасил в нежно-сиреневый цвет, а дальше их покрывала пожелтевшая от времени побелка.


Комната была предпочтительнее чудовищ; она прятала его — от кошмаров, от людей, от всего мира.


Эшли ненавидел её, как ненавидят тюрьму узники.


Он полежал ещё немного, успокаиваясь и приходя в себя. Потом встал и начал собираться, прислушиваясь, не затихнет ли ссора за дверью. Меньше всего на свете хотелось сталкиваться с соседями и вести разговоры на тему «почему ты так долго занимаешь ванную» и «не ты ли украл моё бельё с верёвки».


Пока он собирался, соседки утихли и разошлись, обменявшись напоследок угрозами. Он постоял немного под дверью, но услышал только приглушённый плач ребёнка. Другие соседи уходили на работу раньше — большинство работало на фабриках, они вставали чуть свет, повинуясь заводскому гудку.


Решившись, Эшли выскочил в тёмный длинный коридор, заставленный всяческим хламом. Закрыл дверь и вздрогнул, когда замок громко щёлкнул при повороте ключа. С колотящимся сердцем прокрался мимо закрытых дверей других комнат и вздохнул с облегчением, выйдя наконец из квартиры.


В городе кипела жизнь. Ехали паромобили, пыхтя, гудя и окутывая улицу клубами дыма. Проезжали экипажи, запряжённые цокающими по брусчатке лошадьми. Проехал по рельсам паровик*, от хода которого содрогнулась вся улица, а стёкла в домах задребезжали. По тротуарам спешили прохожие. У дома дворник с ведром краски замазывал надпись на стене:


Старая Лиса придёт,


И от Перта нас спасёт!


Надпись сопровождалась схематическим изображением лисьей головы. Эшли покосился на эту надпись и прошёл мимо неё, криво усмехаясь.


Он как никто знал, что Старая Лиса никуда больше не придёт, и спасенья нет.


Эшли шёл неторопливо, погружённый в мысли. Путь до работы занимал у него около часа, и он любил этот час, во время которого словно растворялся в угрюмых громадах домов, в бесцветном осеннем небе, в толпе прохожих, где никого не знал, и никто не знал его.


Эшли жил на севере, в одном из огромных доходных домов, где сдавались квартиры, комнаты и углы, а работал на юге, ближе к центру. Он мог бы сократить путь, пройдя через центральную городскую площадь, от которой лучами расходились широкие прямые проспекты, но предпочитал идти узкими кривыми переулками. Не любил площади, что раньше носила название Площади Защитников, а ныне называлась Моторной. После победы в войне Перт снёс прямую как стрела стелу, увенчанную статуей первого мага-защитника Бэльмора. Вместо неё воздвигли модель парового двигателя — уродливый раздутый бочонок, щетинящийся трубками и вентилями. Площадь словно захватил страшный монстр, в котором не было ничего человеческого.


Эшли делал крюк, обходя и обезображенную площадь, и нарядный сине-бело-золотой дворец, чья сверкающая башня видна была почти отовсюду. Во дворце жил король Гектор — марионетка Перта. Во времена войны он был принцем, а после поражения променял принципы на номинальный королевский титул. Его обязанности заключались в том, чтобы выполнять поступающие из Перта приказы и появляться на массовых празднествах под охраной пертовских полицейских и автоматонов.


Эшли перешёл канал по изогнутому мостику и очутился в переулке у резной деревянной двери, над которой красовалась вывеска. Медные с завитушками буквы возвещали о том, что здесь находится «Салон мадам Марианны».


Эшли открыл дверь своим ключом и вошёл в салон. Нежно прозвенели колокольчики, что висели у входа. Начался рабочий день.


Мадам Марианна никогда не появлялась раньше часа. До тех пор у Эшли было много дел. Он подмёл в салоне и перед ним, вытряхнул коврики, заменил оплывшие свечи на новые, наполнил вазочку свежими конфетами для клиентов, протёр хрустальный шар замшевой тряпочкой, подготовил уиджу**, колоды карт таро и сел писать журнал. В журнал полагалось заносить расписание и сведения о доходах и расходах.


«32 сентября», — старательно вывел Эшли, пытаясь писать красиво: за некрасивый почерк от мадам могло и попасть.


В полдень он вышел на перерыв в пекарню на другой стороне улицы. Возвращаясь с завёрнутыми в вощёную бумагу пирожками, Эшли увидел Мишеля — франтоватого напомаженного приказчика соседнего ломбарда. Мишель в томной позе стоял на тротуаре и делал вид, что читает газету. Он поджидал мадам Марианну и на Эшли даже не взглянул.


Ближе к двум колокольчики над дверью салона опять зазвенели, и на пороге возникла мадам Марианна.


— Как я устала от мужского внимания! — простонала она, сбрасывая пальто и шляпку на руки подскочившему Эшли. Пока Эшли вешал её вещи, мадам поправляла перед зеркалом завитые светлые локоны. Потом, шурша шёлковым зелёным платьем, подошла к конторке и заглянула в журнал.


— Это что? — спросила она, ткнув в страницу длинным ярко-красным ногтем. Эшли глянул и обмер: на странице красовалось жирное пятно.


— И тридцать второе сентября... Бестолочь! — мадам вырвала страницу, скомкала её и швырнула Эшли в лицо. — Вымой свои гадкие руки и немедленно перепиши!


Эшли смиренно поспешил исполнить приказание, радуясь, что в этот раз мадам не отхлестала его журналом по щекам.


Скоро явилась первая клиентка: пятидесятилетняя молодящаяся вдова, прикатившая в собственном экипаже. Эшли встретил вдову у входа. Вцепившись в его ладонь пухлой рукой, клиентка спустилась по ступенькам кареты и устремилась в салон.


Эшли спрятался в закутке за портьерой: мадам и клиентки не любили, когда при сеансе присутствует кто-то третий. Устроившись там, он достал книгу и очень скоро перестал слышать приглушённый голос мадам и взволнованные восклицания вдовы.


Правда, постукивание тайного механизма, который должен был дать ему понять, что пора брать медную трубку и издавать потусторонние вздохи, изображая вернувшегося с того света мужа вдовы, он тоже не услышал. Очнулся только тогда, когда колокольчики над входом возвестили об уходе клиентки, а рука в кольцах и браслетах откинула занавеску.


— Бесполезная ленивая свинья! — прошипела мадам, вцепившись острыми ногтями ему в ухо. — Зачем я вообще тебя наняла?! От мартышки было бы больше толку! Боже, как же я устала от всего этого!


Она выпустила Эшли и рухнула в кресло у окна.


— Простите, — пробормотал Эшли, выбираясь из-за занавески и потирая горевшее огнём ухо.


— Плястите! — передразнила мадам. — Чаю мне сделай, болван.


Эшли отправился заваривать чай, а мадам смотрела в окно, перебирая свои многочисленные браслеты. Когда он вернулся с подносом, она сказала:


— Там кто-то шатается в переулке. Наверное, очередной гадкий воздыхатель. Скажи ему, что надеяться нечего, пусть убирается к чёрту.


Колокольчики опять зазвенели: Эшли вышел на крыльцо и огляделся. На противоположной стороне улицы высокий человек в чёрном разглядывал афиши на тумбе для объявлений. Верхнюю половину его лица прятала тень низко надвинутой шляпы, а нижнюю скрывал шарф.


Слишком вежливый, чтобы кричать через дорогу, Эшли хотел было перейти улицу и заранее репетировал фразы вроде «Извините за беспокойство, вам нужна помощь?». Незнакомец будто почувствовал — отвернулся от афиш и посмотрел на него.


В переулок свернул громоздкий чёрный паромобиль с блестящими хромированными деталями. Он пыхтел, тарахтел и пускал клубы дыма, а когда, наконец, скрылся за поворотом, незнакомца у тумбы уже не было.


Эшли вернулся в салон и доложил мадам о произошедшем.


— Трус, — сказала мадам, презрительно оскалившись. — Настоящий мужчина отшвырнул бы тебя и ворвался бы в салон…


Она замолчала и мечтательно уставилась в окно. Эшли, тихо радуясь, что мужчина у тумбы оказался ненастоящим, снова ускользнул за занавеску.


Мадам посетили ещё две клиентки, с которыми она заглядывала в хрустальный шар и гадала на картах, после чего работа завершилась. Взбив локоны, по-новой накрасив губы и ресницы, мадам надела пальто и шляпку и выпорхнула из салона. Эшли в окно увидел, что к ней тут же подскочил Мишель: поклонился и завёл разговор. Мадам, судя по выражению лица, не была благосклонна, но Мишель надежды не терял.


Очередной бессмысленный день подходил к концу. На город ватным одеялом спускались сумерки.


Эшли уселся в кресло мадам, зажёг свечи и снова взялся за книгу. Он никогда не возвращался в квартиру так рано: предпочитал дождаться полуночи, когда соседи ложились спать, и шансы столкнуться с кем-то из них снижались.


Книга унесла его от скучной действительности, заставила забыть о печальном прошлом и пустом будущем. Он свернулся в кресле и сидел в пятне трепещущего света среди сгущающейся темноты, листая страницу за страницей.


Эшли очнулся, когда где-то вдали часы пробили полночь. Свечи оплыли, и воск закапал стол мадам. Шея и спина затекли от неудобной позы.


Снаружи темнота прилипла к окнам, как океанская вода. Круглые газовые фонари плыли в ней, как медузы.


Эшли отложил книгу, потянулся и встал на ноги. Пора было возвращаться в берлогу.


Он потушил все свечи, кроме одной, закрыл занавеси и главный вход, а сам вышел с чёрного и оказался во внутреннем дворе. Одной рукой держал свечку, а другой закрывал дверь. Только покончив с этим непростым делом и повернувшись, он понял, что задняя дверь ломбарда приоткрыта, и оттуда доносятся приглушённые голоса.


«Что Мишель так поздно делает на работе? — подумал Эшли, подходя к двери. — Неужто таки привёл мадам Марианну?»


Эта мысль его позабавила. Он заглянул за дверь и крикнул:


— Эй, Мишель! Это ты там? Поздно уже, иди домой!


И тут же разом понял, что Мишелю ночью в ломбарде делать нечего, что мадам Марианна не склонна к сомнительным авантюрам, и что он, Эшли, повёл себя очень глупо.


Голоса в ломбарде разом стихли. Затем Эшли услышал тихое «Я разберусь».


Он должен был бежать и спасаться. Хотя бы затушить свечку. Но на него накатило оцепенение и равнодушие. Когда из рук выбили свечу, грубо заткнули рот и куда-то поволокли, он даже не подумал сопротивляться.


_________________________________


*паровик — паровой трамвай


**Уиджа — доска для спиритических сеансов и общения с духами мёртвых.



========== Глава IV ==========


По решётке ливневой канализации, печатая шаг, прогрохотали патрульные. До механоидов, сидящих внизу, донёсся обрывок разговора и грубый смех; с решётки посыпалась грязь, а потом всё затихло.


Игла мысленно досчитала до ста. На всякий случай подождала ещё немного, прислушиваясь механическим ухом: оно улавливало звуки куда лучше, чем обычное. Затем она встала и подала спутникам знак.


Вперёд пошёл Кремень, двигаясь бесшумно, несмотря на внушительные размеры. Вместо одного глаза у него был окуляр, позволявший видеть в темноте. Следом двинулся новичок, прозванный Длинным за высокий рост, а Игла замкнула процессию.


С одной стороны, этого требовал здравый смысл: куда разумнее пустить вперёд крепких парней, а самой идти следом. С другой — она не доверяла новенькому. Слишком уж смазливый и с виду целёхонький. Говорили, что механика у него внутри, а не снаружи. Но внутрь к тебе никто не полезет. Полиция Перта не арестует тебя и не будет допрашивать, посчитав ветераном войны. Домовладельцы не откажут тебе в приюте, испугавшись неприятностей с властями. Прохожие на улицах не пялятся. Можно вести нормальную жизнь среди обычных людей. Игла считала очень подозрительным, что Длинный этого не сделал. Не будь у неё протезов вместо обеих рук… Металлическое ухо ещё можно спрятать от чужих взглядов под волосами, а вот руки никуда не денешь.


Но что теперь об этом думать. Теперь она тащится по ливневой канализации за двумя здоровяками, собираясь ограбить ломбард.


Из стока, который шёл под улицей, они свернули в ответвление, ведущее во внутренний двор дома. Кремень первым взобрался по скобам ливневого колодца наверх, сдвинул решётку и выбрался наружу. Длинный с Иглой последовали за ним.


Они очутились во дворе-колодце доходного дома, куда выходила задняя дверь ломбарда. Игла огляделась по сторонам: все окна тёмные, ни одного светлого пятна. Это хорошо.


Действовали быстро. Кремень сторожил, а Длинный зажёг потайной фонарь, свеча в котором была прикрыта со всех сторон, кроме одной. Игла опустилась на одно колено у двери ломбарда. У механических рук много недостатков, но есть и преимущества: в каждом пальце скрывались отмычки. Щелчок — и внушительный замок открылся. Все трое вошли внутрь.


Узкий луч потайного фонаря осветил витрины, в которых тускло блестели драгоценности; массивные шкафы, высившиеся от пола до потолка; решётку, отделявшую место работника от зала. За решёткой виднелся роскошный кассовый аппарат из дерева и золота.


— А там-то, наверное, сейф! — ахнула Игла, подходя к решётке.


— Хозяин вечером все деньги забирает и в банк увозит, — сказал Длинный. — Ничего там нет. С витрин надо брать.


Игла покосилась на него и нахмурилась. Он, конечно, молодец — не зря несколько дней крутился возле ломбарда и ситуацию разведывал. Но его тон ей не понравился. Больно самоуверенный и самым умным себя считает.


Однако воспитывать Длинного было некогда. Она подошла к витрине и выдвинула из своего многофункционального протеза стеклорезку.


— Так, мальчики, я режу — вы берёте. У нас пятнадцать минут, потом патруль пойдёт обратно.


Они взялись за работу. Игла резала стекло, потом надавливала, и оно с лёгким звоном проваливалось в витрину. Металлическими руками, не боящимися порезов, Игла вынимала стекло, а Длинный и Кремень выгребали ценности.


— Много топлива, — сказал Кремень, и в луче фонаря Игла увидела его ухмылку. — На всех хватит.


— Чего только не закладывают! — Длинный тем временем извлёк из витрины серебряный половник. — Это ж посуда!


— Не болтай! — шикнула на него Игла. — Шевелись, у нас пять минут осталось!


Длинный хмыкнул и бросил звякнувший половник к прочей добыче.


— Я могу болтать и работать одновременно. — Почему бы…


Тут он осёкся, а Игла замерла, покрылась холодным потом и перестала чувствовать под собой ноги.


Кто-то подошёл ко входу в ломбард. Тонкий механический слух Иглы уловил шаги, а затем и голос.


Игла до смерти боялась снова попасть в лапы полиции Перта. Механоид с коллекцией воровских инструментов в руках застрянет в тюрьме надолго.


Она ведь была такой умной, такой хитрой, как же вышло…


— Это ты!.. — одними губами вымолвила она, глядя на Длинного.


Тот выглядел спокойным и весёлым, словно и не было никакой опасности.


— Я разберусь, — сказал он. Не успела Игла возразить и велеть сидеть на месте — ведь нельзя показываться, нельзя шевелиться! — как он вынул нож, с щелчком выбросил лезвие и исчез.


Игла перевела испуганный взгляд на Кремня.


— Сматываемся, — коротко бросил тот и подхватил обе сумки с награбленным добром.


Вдвоём они выбежали из ломбарда и нырнули в спасительную темноту ливневки. Пробежали несколько десятков шагов и остановились: у Иглы подкосились колени, и она, задыхаясь, оперлась на стену. Сердце бешено стучало; в кромешной тьме она видела только поблёскивание окуляра Кремня и слышала его дыхание.


— Ждём его? — свистящим шёпотом спросил тот.


— Ждём... недолго, потом… уходим, — ответила она, пытаясь отдышаться.


Она постепенно успокаивалась, и способность мыслить ясно к ней возвращалась. Если Длинный попадется, то это не так страшно: он не знает ни паролей, ни секретных кодов, да и отвести полицейских к месту обитания механоидов не сможет. Не существовало ни одной карты катакомб, тянувшихся под Номвой; и ни один полицейский не рискнул бы спуститься в запутанные лабиринты без опытного провожатого. Длинный прожил у них всего несколько дней и узнал только пару маршрутов, по которым вряд ли смог бы пройти сам.


Может, и лучше, если его сцапают. Всё равно добра от него ждать не приходится.


Но через некоторое время, которое Игле показалось вечностью, хотя на самом деле не прошло и десяти минут, они услышали шаги, и это был не стук подкованных полицейских сапог. Игла испытала даже некоторое разочарование, когда поняла, что Длинный вернулся. Она не видела его, различала только смутный силуэт в темноте.


— Что там было-то? — спросил Кремень, подхватывая сумки. — Кто там ходил?


— Да тип какой-то болтался у дверей, — ответил Длинный.


— И что ты сделал?


— В расход пустил.


Игла не поверила своим ушам.


— Что?! Что ты сделал?!


— Убил его, — пояснил Длинный равнодушно. — Зачем нам свидетель?


Кремень протяжно присвистнул.


— Ты с ума сошёл? — зашипела Игла. — Полицейские найдут тело, и ты представляешь, что начнётся? Одно дело — простой грабёж, а другое…


— Я напихал ему в карманы камней и в канал сбросил, — прервал её Длинный. — Ну мы идём? Или вечно тут стоять будем?


Он подхватил сумку и двинулся вслед за Кремнем.


Игла пошла следом, думая о том, что теперь Длинный нравится ей ещё меньше. Она даже начала испытывать перед ним суеверный страх.


На что ещё способен человек без сердца?..



========== Глава V ==========


День выдался на редкость солнечный. Тучи, обычно нависавшие над Номвой, разошлись; небо было синим, как акварель, и на нём чешуёй росли белые облака.


Все столики на летней веранде кондитерской, к которой подошёл Лу, были заняты — горожане радовались тёплой для осени погоде и выходному дню. Нарядные дамы в красивых платьях и шляпках подносили к губам изящные чашечки из тонкого фарфора и резали маленькими серебряными ножиками пирожные и торты; дети пили лимонад, солидные господа в костюмах предпочитали кофе с ломтиками горького шоколада. В витринах красовались чудные торты, украшенные взбитыми сливками и сахарными цветами; горками лежали разноцветные конфеты.


Именно у этой кондитерской Лу арестовали ровно четыре года назад.


День был такой же солнечный и ясный. Пятнадцатилетний Лу отправился в центр с пятью лорелями в кармане. Это был его единственный выходной на неделе: он работал на заводе и целыми днями только и делал, что шлифовал одинаковые детали на станке. Занятие унылое и бессмысленное, но никаких стремлений к чему-то большему у него не было. Он подозревал, что это из-за механического сердца, которое делало его бесчувственным к ежедневной рутине. Впрочем, мать всегда внушала ему, что нужно довольствоваться тем, что есть, и не искушать судьбу пустыми мечтами.


В свободный день он тщательно намывался, надевал свой единственный костюм, завязывал галстук, начищал ботинки и садился на первый монорельс в центр. Ему нравилось бродить среди толпы нарядных горожан, заглядывать в витрины магазинов, которые после окончания войны снова заполнились товарами, слушать разговоры и на какое-то время забывать о том, что на следующий день снова придётся вставать по заводскому гудку, тащиться в цех и быть шестерёнкой в огромном механизме.


Он начинал путь от главного вокзала, по проспекту, который тянулся до дворца короля-наместника. По пути Лу обязательно покупал у мальчишки-разносчика газету, присаживался за столик в недорогой кофейне и читал последние новости за чашкой кофе.


Раз в месяц ходил в кинотеатр. Покупал, конечно, самые дешёвые места, наверху, на балконе, где на простых стульях усаживались работяги с семьями и друзьями. Когда начинался фильм, Лу переставал чувствовать запах табачного дыма и слышать разговоры соседей: он погружался в иной мир, где красивые люди страстно любили друг друга и ненавидели врагов, целовались, стреляли, фехтовали и красиво ездили верхом.


После кино он обязательно останавливался у кондитерской «Крокембуш». Это была самая дорогая и старая кондитерская в Номве, где он не мог позволить себе даже чашку кофе. Ему просто нравилось любоваться на многоярусные торты, пирожные всевозможных форм и цветов, конфеты и шоколад.


В тот день Лу себе не изменил и как всегда остановился у кондитерской, чуть поодаль от летней веранды. В витрине был выставлен огромный торт в виде зáмка с башнями, шпилями, флагами, лестницами и стрельчатыми окнами. Такой торт, пожалуй, не прошёл бы в дверь его дома. Как его сделали? Из чего? Сколько он стоит и кому достанется?


Лу представил гиганта-богача с золотой цепочкой от часов, тянущейся по всему толстому пузу. Гигант возьмёт лопату вместо ложки и разом отрубит половину прекрасного зáмка. Раззявит громадный рот и сожрёт башенки со шпилями и флагами.


Налюбовавшись на торт, Лу собрался продолжить прогулку, когда стеклянная дверь кондитерской резко распахнулась настежь, стукнувшись о стену. На улицу выбежал ребёнок лет восьми, мальчик или девочка — с виду не понять: одежда мальчишеская, но сзади болтается жиденькая светлая косичка; вместо одного глаза — окуляр в медной оправе. За ребёнком поспешал солидный господин в костюме. Одной рукой он держал цилиндр, другой трость. В петле жилета болталась часовая цепочка. Часов на ней не было.


— Держите её! — закричал господин, указывая тростью на ребёнка. Манера говорить безошибочно выдавала в нём пертовца. — Держите воровку! Она украла… она украла мои часы!


Прохожий попытался было заступить маленькой воришке дорогу и схватить её, но она ловко увернулась и помчалась дальше.


— Воровка! — послышались возгласы. — Держите её!


Уже несколько человек бросились ловить девчонку. Она запросто обогнула молодого франта, перепрыгнула подножку, которую попытался поставить бородатый господин в монокле, обернулась на главного преследователя и вдруг со всего маху врезалась в толстого городового. Плюхнулась на землю, но тут же вскочила на ноги и попыталась проскользнуть у служителя порядка между ног, но тот успел ухватить её за косичку. Воришка извернулась, как дикий зверёк, и укусила его за руку. Городовой охнул и отпустил её, но тут подоспел обворованный господин. Недолго думая, он размахнулся тростью и со всего маху опустил её на тощую спину воришки. Раздался глухой удар, и девчонка с писком рухнула на землю.


— Ах ты дрянь! — прорычал господин и занёс трость во второй раз.


Опустить её ему не удалось. Лу в два прыжка преодолел разделявшее их расстояние, перехватил трость, вырвал её из рук владельца и швырнул на проезжую часть.


— Эй, боксёр, противники в весе пера для тебя легковаты! — крикнул он. — Лучше со мной подерись!


Монокль выпал у господина из глаза и закачался на цепочке.


— Со… сообщник!! — завопил он, указывая трясущимся пальцем на Лу. — Это сообщник! Задержать его! Городовой!


Городовой засвистел в свисток, раздувая щёки, потом схватил Лу за руку.


— Только попробуй бежать!


Тем временем девчонка, оценив обстановку, вскочила на ноги и исчезла в собравшейся толпе.


Лу сбросил с себя руку городового.


— Да не бегу я, дядя!


— А ты вмажь ему, — одобрительно посоветовали из толпы зевак. Кто-то засмеялся и засвистел.


Громыхая сапогами по брусчатке, прибежали полицейские, при виде которых толпа начала рассеиваться. Обворованный господин немедленно бросился к ним.


— Господа! — воскликнул он. — Негодяй с сообщницей ограбил меня и угрожал моей жизни!


Лу заломили руки за спину и надели наручники, свезя кожу на запястьях.


Уже в участке он узнал, что обворованный господин действительно гражданин Перта. А это значило, что вменят ему не просто нападение. В барабане пертовской судебной лотереи были такие варианты, как разжигание межнациональной розни, препятствие процессу интеграции, поддержка реакционного режима, нарушение мирных соглашений и даже терроризм.


Оглядываясь в прошлое, Лу думал, что ему повезло: некоторые из этих вариантов грозили смертной казнью или ссылкой на каторгу. Но его отправили в тюрьму на четыре года, обвинив всего лишь в неуважении к представителям законного правительства и сопротивлении сотрудникам полиции.


В последнюю ночь в камере предварительного заключения он лежал на деревянных нарах, пытаясь осмыслить произошедшее. В голове мелькали обрывки событий: вот судья в покосившемся парике слушает возмущённые показания гражданина Перта и пытается зевнуть с закрытым ртом, сохраняя суровое выражение лица. Вот мама в своём лучшем платье пытается что-то сказать, но начинает плакать, и судья требует позвать следующего свидетеля. Вот гражданин Перта слушает приговор и смотрит торжествующе.


Наверное, будь у него живое сердце, он бы плакал. Или тревожился, предвидя тяжёлую жизнь в тюрьме. Но механическим сердцем он ощущал только пустоту. Не сказать, чтобы раньше в его жизни было много смысла, но крупицы радости всё же выпадали на его долю: прогулки по городу, витрины кондитерских, редкие спокойные семейные вечера. А теперь впереди только лишения…


Он отвлёкся от мыслей, услышав голос.


— Эй, Длинный! — сказал голос радостно и возбуждённо. — Я ж не ошиблась, а? Ты тут, Длинный? Синеглазка! Тут ты?


Лу сел на нарах и завертел головой. В камере — сырой, грязной, с ободранными стенами, — не было больше никого, как и за решёткой двери. Оставалось маленькое, забранное решётками окно под самым потолком. Он встал на нары и выглянул наружу.


В ночном сумраке он увидел остроносую девчонку с окуляром вместо одного глаза. Ту самую, что украла часы. Ту самую, которую Лу так опрометчиво ринулся защищать.


При виде него её лицо озарилось радостью.


— О, правда ты! А я тебя ищу-ищу, уже во сколько окон заглянула, а ты вот где! Меня Мышкой зовут. Будем знакомы теперь.


— Как ты сюда попала? — прошептал он. Следственный изолятор окружала стена в два метра высотой, усыпанная осколками стекла, по углам которой высились будки часовых.


Девчонка таинственно улыбнулась.


— А через люк, — сказала она. — Ливнёвка-то везде есть, вот я и пролезла. Я тебе сказать хотела, Длинный… спасибо тебе! Если б не ты, меня бы укокошили там!


Лу хмыкнул и пожал плечами.


— Жалко, что сам загремел… — сказала девчонка. — Ну да ничего, сейчас все самые нормальные в тюрьме! Всё нормально будет, Длинный, не дрейфь! Ты парень хороший, мы тебе обязательно поможем! Держись!


Тут она ойкнула, оглянулась, будто услышав что-то, и исчезла.


Лу постоял ещё немного, выглядывая в окно, но она больше не появилась.


Он лёг обратно и слабо улыбнулся в темноте. Что ж, он в тюрьме, впереди четыре года заключения… зато его поддерживает восьмилетка с искусственным глазом.


Завораживающие перспективы.


Тогда Лу представить не мог, что Мышка действительно сможет ему помочь. Но когда он вышел из тюрьмы через четыре года, с горсткой монет, узлом вещей и без малейшего понятия о том, что делать дальше, возле него материализовалась именно она — вытянувшаяся и повзрослевшая, но всё такая же остроносая и бледная.


— Привет, Длинный! — сказала она. — Молодцом держишься! Теперь всё хорошо будет. Я тебе устроиться помогу…


И ведь помогла же. До всего произошедшего Лу и подумать не мог, что когда-нибудь сможет войти в одну из лучших кондитерских города. Он бы просто не посмел.


Сейчас он без всякого стеснения толкнул стеклянную дверь кондитерской и вошёл внутрь, испытывая даже некоторое благоговение, как посетитель храма.


Он словно попал в коробку из-под торта. Розовые стены в полосатых обоях, изящные кресла с гнутыми ножками, картины с птицами. За прилавком стояла чистенькая, улыбчивая, завитая, похожая на фарфоровую куколку продавщица в кружевной наколке. Она отвешивала мармелад в бумажный пакет для полной покупательницы в зелёном пальто с рыжим меховым воротником. Покупательница недовольно оглянулась на Лу и поджала губы. Видимо, его потёртая кожаная одежда и короткая тюремная стрижка не вписывались в очаровательный интерьер.


Покупательница забрала мармелад и ушла, бросив на Лу последний осуждающий взгляд. Он подошёл к прилавку и сразу положил на него несколько лорелей, чтобы не нервировать продавщицу.


Девушка улыбнулась, показав ровные жемчужные зубы.


— Что для вас? — проворковала она.


Лу взял немного суфле, мармелада и коробку пирожных в виде цветов.


— Отличный выбор, — с улыбкой сказала девушка. — Это пюре из личи с белым шоколадом и конфи с малиной на хрустящем миндальном корже.


Лу не понял половины из того, что услышал, но ему всё равно понравилось, как это звучит.


Нагруженный коробками из кондитерской, он отправился на остановку монорельса. Удивительную подвесную дорогу построили ещё до войны: места для наземного транспорта в центре Номвы было мало, поэтому решили пустить вагоны поверху, над рекой. Вся конструкция, опиравшаяся на оба берега железными лапами, походила на гигантское многоногое насекомое.


Лу сел у окна в полупустом вагоне, устроив коробки на коленях.


Поезд поехал по знакомому маршруту. Кондуктор сонным голосом объявлял остановки.


Лу сотни раз проезжал над теми же перекрёстками и церквями, набережными и домами, а теперь испытывал странное горькое чувство, возвращаясь к прежней жизни. Он вырос из неё, как из старой одежды, и всё же жалел о ней.


Внизу сначала мелькали солидные многоэтажные доходные дома, украшенные колоннами, лепниной и статуями. Затем потянулись более простые и низкие домики, окружённые садами. Потом поезд поехал мимо фабрик и заводов из красного кирпича. Это был район трущоб, где селилась беднота. Район, где Лу вырос.


— Мальтертон, конечная! — объявил кондуктор.


Лу, к тому моменту оставшийся в вагоне один, вышел на остановку. Даже павильон здесь был не стеклянный, как в центре города, а жестяной.


Вагоновожатый зазвонил в звонок, и поезд уехал. Лу остался один.


Он спустился вниз и оказался на берегу реки. В центре река была закована в гранит и мрамор; к воде спускались широкие лестницы, по обеим сторонам которых стояли статуи львов и грифонов. Здесь же река текла вдоль простых серых блоков и несла вдоль них весь тот мусор, что в неё скидывали местные жители.


От реки начинались жилые кварталы: беспорядочно выстроенные домишки. Лу углубился в лабиринт узких петляющих грязных улочек. Дорог здесь не было, местами стояли невысыхающие лужи, отражая солнце. Через особенно глубокие лужи тянулись старые грязные доски. Изредка попадались кудлатые собаки и такие же кудлатые дети. За покосившимися заборами на верёвках сохло неказистое бельё.


Улочки вывели его к небольшому аккуратному домику, выкрашенному в зелёный цвет. Видно было, что об этом домике заботятся больше других: забор был подновлён, на крошечном клочке земли росли цветы, на окнах висели чистые занавески. На заборе сидел полосатый кот и обстоятельно вылизывал лапу.


На завалинке сидела старушка в ватном пальто и калошах, надетых поверх шерстяных носков. Руки с распухшими суставами она сложила на коленях.


— Привет, — сказал Лу, подходя к старушке.


Она подняла на него мутноватые синие глаза и посмотрела подозрительно.


— А ты хто? — осведомилась она дребезжащим голосом.


— Совсем рехнулась, — сказал Лу. — Не узнаёшь?


Старушка посмотрела на него задумчиво, потом её сморщенное лицо озарилось радостью:


— Внучек? А где ты был? Вырос-то как, а я тебя ещё совсем крохой помню… Совсем забыл нас… А кафект принёс?


— Какие тебе конфеты? Ума нет — нет конфет.


Радость на лице старушки утихла. Она тяжело вздохнула и поджала и без того тонкие губы.


— Я думала, ты мне что-нибудь принесёшь. А ты не принёс… Ну что поделать. Что поделать… — и последовал ещё один тяжкий вздох.


— Хорош причитать, — Лу ухмыльнулся и положил ей на колени пакет с суфлейными мягкими конфетами. — Мать дома?


Старушка вцепилась в пакет и сунула в него нос. Тут же на лице её заиграла широкая улыбка.


— Кафекты! Вот удружил, милый мой, спасибо тебе!


Дрожащей рукой она вынула конфету и положила в рот.


— Да вкусные какие! Да какие мяхкие! Вот радость-то…


— Мать, говорю, дома? — повторил Лу нетерпеливо, но старушка продолжала расхваливать конфеты, потеряв интерес к окружающему миру.


Тогда Лу толкнул калитку и прошёл во дворик.


Здесь тоже почти ничего не изменилось. Кажется, даже цветы росли те же самые.


Из будки вылезла лохматая собака, встряхнулась и хрипло гавкнула. Лу прикрикнул на неё и вошёл в дом.


Он очутился в маленькой кухне, посреди которой стоял стол, покрытый клетчатой скатертью. Вдоль стен расположились шкафы с утварью, а у дровяной плиты хлопотала темноволосая женщина в выцветшем голубом платье и фартуке. Она обернулась, услышав, что кто-то вошёл, и на её красивом, пусть и слишком худом лице появилось строгое выражение.


— Вы почему без стука? — спросила она.


— Мам… — сказал Лу. Горло у него перехватило: то, что заменяло ему сердце, вело себя странно и явно давало сбои.


Она ахнула и поднесла руки к губам.


— Лу… Лоуренс?


Он поставил на стол коробку с пирожными, шагнул к матери и обнял её, вдохнул такой знакомый запах: чистой одежды, её волос. К глазам подступили слёзы.


Но ненадолго, потому что в следующий момент мать оттолкнула его и залепила оплеуху. Лу отшатнулся, а она замахнулась ещё раз, и ему пришлось уворачиваться снова.


— Гадёныш! — сорванным голосом воскликнула мать, пытаясь дотянуться до него. — Сволочь! Уголовник!


Лу, отгораживаясь стулом, кружил по кухне, а она наступала на него.


— Хоть бы обо мне подумал! — кричала она. — Не нравилась тебе нормальная жизнь, тюремной романтики захотелось? Мерзавец! Отожрался на казённых харчах, вымахал, сукин сын!


Она схватила кухонное полотенце и замахнулась. Он перехватил полотенце, отобрал его и отшвырнул.


— Правильно, — саркастически заметила мать, — швыряй. Мама ведь подберёт и постирает за мальчиком.


— Мам, перестань! Давай поговорим, как нормальные люди!


— А нельзя с тобой разговаривать, как с нормальным! Уголовник! Такой же, как твой папаша-сифилитик!


— Я пирожных принёс, — увещевал Лу, зорко следя, как бы она не схватила ещё чего. В опасной близости стояла тяжёлая чугунная сковородка и лежал половник, которым он нередко получал в детстве. Лу не сомневался, что мать по-прежнему хорошо владеет этим грозным оружием.


— На кой чёрт мне твои пирожные?! Нам жрать с бабкой нечего! Пирожных он притащил, герой… лучше бы мозгов себе прикупил!


Она запустила в Лу сахарницей, которая пролетела в опасной близости от его головы, упала и усыпала сахаром пол.


— Я денег принёс! — воскликнул Лу в последней отчаянной попытке наладить взаимоотношения.


Мать замерла и затихла, недоверчиво глядя на него. Торопясь, он вытащил из карманов все оставшиеся монеты и выложил их на стол. Это была его доля после вчерашнего дела — тридцать лорелей. Не слишком большая сумма, но и не маленькая.


Мать потрогала монеты красной, загрубевшей рукой. Потом подняла на Лу взгляд.


— Посмотри мне в глаза, — сказала она особым тихим голосом, который он знал с детства. Этот голос был куда более угрожающим, чем любой крик. — Посмотри мне в глаза и скажи, что заработал их честным трудом.


Лу обычно врал, не моргнув глазом. Для человека без сердца это труда не представляет: угрызений совести он не мог испытывать физически. Но она видела его насквозь.


Он даже не успел ничего сказать. Мать сгребла деньги и швырнула ему в лицо. Лу едва успел отгородиться ладонью; монеты больно стукнули его по костяшкам.


— Убирайся из моего дома! — закричала она и вдруг судорожно закашлялась. Лицо её налилось кровью; она упала на стул и кашляла, прижимая руку к груди. Лу налил и подал ей стакан воды, но она оттолкнула его руку, пролив воду себе на платье.


— Уби… убирайся! — прошептала она. — И деньги свои забери!


Лу развернулся и вышел из дома, прикрыв за собой дверь. Деньги с пола собирать не стал.


Бабка сидела на лавочке и продолжала жевать конфеты, охая над ними и улыбаясь. На него даже не взглянула.


Лу пошёл прочь, не разбирая дороги. Он думал о том, что человеку с сердцем, наверное, было бы очень больно и обидно. Человек с сердцем, наверное, ждал бы иного приёма в родном доме; хотел бы радости, объятий, семейного вечера с чаем и пирогом, когда на улице уже темно, в доме тепло и уютно, на коленях мурлыкает кот, а в печке трещат дрова…


Но, конечно, всё это было не про него. Человек без сердца равнодушен ко всему. Его не расстроить и не огорчить.


Сидя в монорельсе, который увозил его от родного дома, Лу прислонился лбом к стеклу. Темнело, и в домах одно за другим зажигались тёплым жёлтым светом окна. Почему-то от этого, от мыслей о том, что там собрались за ужином семьи, он чувствовал себя ещё более одиноким и неприкаянным.


Точнее, чувствовал бы, будь у него сердце.



========== Глава VI ==========


Эшли втащили в щель между домами и упёрли ему под рёбра лезвие ножа. Он почувствовал укол сквозь два слоя одежды и подумал — это именно та смерть, которую он заслужил: ночью, в грязном переулке, от руки бандита. Он даже не видел лица нападающего, только тёмный силуэт, по которому было понятно, что этот человек крупнее и выше. Пожелай Эшли сопротивляться — не справился бы с таким.


— Если будешь убивать, — сказал он, — сделай это быстро.


Давление лезвия под рёбра усилилось.


— Сейчас ты пойдёшь домой и забудешь о том, что видел, — тихо сказал бандит. — Понял?


Эшли молчал. Его сильно встряхнули, держа за плечи.


— Я тебя видел, знаю, где ты работаешь… настучишь — сожгу к чертям и тебя, и твою гадалку. Всё ясно?


— Ясно, — пробормотал Эшли.


— Тогда брысь отсюда, — сказал бандит.


Он взял Эшли за плечи, развернул и подтолкнул. Эшли послушно вышел из просвета между домами на освещённую фонарями улицу. Когда он оглянулся, в переулке уже никого не было.


Эшли немного постоял, приходя в себя, а потом пошёл домой, испытывая нечто среднее между облегчением и разочарованием.


Возможно, для него было бы лучше, если б всё там и закончилось.


***

После дела с ломбардом Лу приобрёл некоторый авторитет среди механоидов. Слухи в закрытых обществах распространяются быстро: скоро все вокруг знали, что он столкнулся со свидетелем и без колебаний убил.


«Да ему человека убить — раз плюнуть, — слышал он шепотки за спиной. — Сердца у него нет, понятно?»


Смотрели на него со страхом и уважением. Лу это вполне устраивало.


С практической стороны жизнь его с механоидами шла неплохо. У него была собственная комнатка, пусть и крошечная. Два раза в день раздавали еду: суп, кашу, мясо, хлеб. Местные умельцы сделали врезки в центральный водопровод, поэтому под землёй можно было в любой момент принять душ или даже ванну, как в лучших столичных домах. При желании можно было вообще не выходить на поверхность, но Лу было тесно в подземельях. Его тянуло наверх, к солнцу и свежему воздуху, а здесь он чувствовал себя загнанной, затравленной подвальной крысой.


К счастью, его стремление совпадало с планами Рены. Внешне Лу не отличался от обычных людей, поэтому его посылали с поручениями, которые не могли выполнить более приметные члены банды: за кем-то проследить, кому-то передать посылку или сообщение.


Через несколько дней после ограбления ломбарда за ним зашла Мышка. Она очень гордилась знакомством с ним и постоянно крутилась рядом.


— Тебе опять хотят поручение дать! — радостно сообщила она.


Рена была в мастерской вместе с механиком на паучьих ногах — Макурой. А в глубокой нише, которую обозревала сейчас Макура, Лу увидел впечатляющий склад оружия: кроме обычных ружей, пистолетов и револьверов там были диковинные маленькие пушечки с револьверными барабанами, большие ружья с несколькими стволами и другие удивительные вещи. Заметив интерес вошедших к арсеналу, Макура захлопнула двери ниши и недобро зыркнула на обоих.


— Нравится? — проскрипела Рена. Она сидела за столом, на котором разложена была подробная карта города с пометками. — Мне тоже. Гораздо лучше любой магии. Знаете, почему?


Мышка замотала головой и восторженно уставилась на Рену.


— Потому, — продолжала механическая женщина, — что любой может взять в руки пистолет, и с ним будут считаться. А магия — удел редких избранных, и она доказала свою бесполезность. Настал век пороха и механики.


— А мне револьвер дадите? — спросил Лу. Оружие интересовало его больше философии.


Рена издала скрипящий звук, который при достаточной доле воображения можно было посчитать смехом, и ответила:


— Пока он тебе без надобности. Подойди.


Она свернула карту и вручила ему.


— Отнесёшь это в Амбарный переулок… — она назвала точный адрес и квартиру, куда Лу следовало отправиться. — Первая слева комната от входа. Там наш посредник живёт. Передашь карту и скажи, что всё в силе, как договаривались… Понял меня?


— Понял.


— Мышка, проводи его, но наверх не ходи. Не стоит при свете дня на улицах шататься.


Мышка провела его подземными тоннелями, и Лу выбрался на поверхность в узком переулке между двумя огромными домами, где воняло мочой и сыростью. Он поскорее вышел из этого ущелья на более широкую улицу и огляделся, прикрывая глаза рукой от солнца, что уже клонилось к закату. Сориентировался и пошёл вниз по улице, разыскивая нужный переулок.


Дом был огромный, облицованный тёмным камнем; у парадного входа — статуи больших орлов. Окна первого этажа были высокие и широкие; балконы поддерживали фигуры нимф и сатиров. А вот на четвёртом и пятом у окошек, узких и маленьких, не имелось никаких украшений. Лу знал, что на первых этажах снимают большие квартиры люди побогаче, а на верхних селятся бедняки, по несколько человек в квартире, а то и в комнате.


Он вошёл в ворота и оказался во внутреннем дворе. Изнутри дом выглядел вовсе не так величественно, как снаружи: облупившаяся жёлтая штукатурка, тёмные потёки на стенах, батарея проржавевших водосточных труб.


Лу открыл нужную дверь и очутился на чёрной лестнице. Здесь царила вонь из множества кухонь, слышались детские крики, гудение примусов, ругань и звон посуды. На ступеньках валялась яичная скорлупа, картофельные очистки и куриные кости. Опасаясь наступить на что-нибудь скользкое и свалиться, он попытался было взяться за перила, но попал во что-то мокрое и брезгливо отдёрнул руку. Пришлось подниматься на свой страх и риск.


Дверь в нужную квартиру была не заперта. Он вошёл в длинный тёмный коридор, покосился в сторону кухни, где над плитами сушилось пёстрое бельё, и постучался в первую слева комнату.


— Открыто! — послышался из-за двери женский голос.


Он вошёл и очутился в дамском будуаре, таком, какие видел раньше только в кино. Это была довольно большая комната с эркером, заставленная красными бархатными пуфиками в оборках, стульями с гнутыми ножками, изящными столиками с цветами и статуэтками, кушетками с подушками и покрывалами. По стенам висели картины, изображавшие дам и джентльменов в нарядных костюмах. На спинке красного полосатого дивана расположился пушистый кот, увлечённо вылизывавший собственную пятку. Пахло цветами, духами и косметикой.


За всем этим Лу не сразу увидел хозяйку — полную кудрявую блондинку в шёлковом оборчатом халатике. Она полулежала на диване, сжимая холёной рукой маленький револьвер. Дуло смотрело Лу прямо в голову.


— Не пугайся, — прозвучал нежный вкрадчивый голосок, каким могла бы говорить кошка, если б снизошла до разговора с жалкими людишками. — Это просто мера предосторожности. У некоторых мужчин, когда они сюда приходят, возникают всякие… идеи.


— У меня нет никаких идей, — сказал Лу, не отводя взгляда от револьвера. — Я от Рены. Передать вот это… — он помахал свёрнутой в трубку картой. — И на словах ещё: «всё в силе, как договаривались».


— О! — сказала блондинка, и её кукольное личико оживилось. — Как славненько. Девочка с девочкой всегда договорится. Подойди-ка.


Револьвер она отложила, но он был у неё под рукой. Лу подошёл, протянул карту. От блондинки пахло карамелью и мёдом. Ногти на её маленьких ручках похожи были на розовые леденцы.


Она развернула карту и пробежалась цепким взглядом по меткам, усмехнулась.


— Славненько, — она встала, сунула ноги в отороченные мехом домашние туфли, подошла к шкафу и достала расшитый бисером кошелёк. Нашла несколько серебряных лорелей и протянула Лу.


— Два в благодарность, а три — за то, что ты такой красавчик, — пропела она. — Пусть Рена только тебя теперь присылает, так ей и передай. Пока-пока!


И Лу, всё ещё одурманенный запахом духов, цветов и косметики, вывалился из её комнаты.


В этот же момент кто-то открыл входную дверь квартиры и вошёл в полутёмный коридор. Они столкнулись нос к носу, вошедший поднял взгляд, и Лу сразу узнал это лицо, с застывшим на нём потерянным, болезненным выражением.


Он схватил ассистента гадалки за грудки и толкнул его к стенке, одновременно зажимая рот, чтобы не вздумал вопить.


— Ты что, — прорычал он, — следишь за мной?! Что ты здесь делаешь?!


Ответа не последовало, захваченный в плен только смотрел испуганно и моргал. Глаза были зелёные, а ресницы — длинные и пушистые.


С некоторым смущением Лу осознал, что говорить тот не может по техническим причинам: у него зажат рот. Он убрал руку и уже спокойнее спросил:


— Так что ты тут делаешь?


— Я здесь живу, — тихо ответила жертва.


Такое простое объяснение Лу в голову не пришло


— Я ж тебе просто так не поверю, — сказал он. — Показывай свою комнату, если не врёшь.


Бедняга колебался; его взгляд метнулся в одну сторону, потом в другую, но спасения не было нигде.


— В конце коридора, — пробормотал он.


Они дошли туда вместе и остановились у обшарпанной двери.


— Открывай, — велел Лу.


Комнатой назвать это помещение можно было с трудом: размерами оно могло бы поспорить с кладовкой. Шкаф, кровать, маленький столик с единственным стулом и уставленная книгами полка занимали всё место.


Хозяин комнаты остановился у двери, явно не зная, что делать дальше. А Лу неторопливо огляделся и подошёл к книжной полке.


— Никогда не видел столько книг разом, — сказал он и потянул к себе первый попавшийся том. Книги стояли так тесно, что тут же сомкнули ряды, как только он вынул одну из них.


— Да, — услышал он за спиной тихий голос, — ты не похож на завсегдатая библиотек.


Лу обернулся, не уверенный, стоит ли расценивать эту реплику как выпад против своей персоны. По бледному лицу хозяина комнаты, оттенённому чёрными вьющимися волосами, блуждала странная улыбка.


— Знаешь, что?.. — Лу отложил книгу, шагнул к нему и начал расстёгивать пуговицы на своей рубашке, глядя ему в лицо. Реакция ему понравилась: улыбка исчезла с лица собеседника, а взгляд испуганно заметался, пока не остановился на обнажившемся шраме.


— Это шрам от замены живого сердца механическим, — небрежно сказал Лу, наслаждаясь произведённым впечатлением. — У меня нет ни морали, ни совести: убью и даже не вспомню об этом. Подумай об этом в следующий раз, когда соберёшься мне дерзить.


Хозяин комнаты посмотрел Лу прямо в лицо, а потом опустил взгляд на его губы и снова на шрам.


И улыбнулся. У Лу пробежали мурашки по спине от непонятного чувства. Его словно… оценили, как лошадь на рынке.


Лу в неловкой тишине застегнул рубашку, чувствуя, что его выходка не привела к привычному результату. А хозяин комнаты по неясной причине почувствовал себя свободнее.


— Как тебя зовут? — спросил он, всё ещё улыбаясь.


По-хорошему это было не его дело, но Лу всё же представился.


— Лоуренс… Но все называют просто Лу.


— Красивое имя, — сказали ему в ответ. — А я Эшли.


Лу, чувствуя не свойственные ему смущение и растерянность под его взглядом, машинально взял со стола книгу и сунул за пазуху.


— Почитаю на досуге, — буркнул он.


— Не забудь вернуть, — сказал Эшли, глядя на него всё с той же странной улыбкой.


Не удостоив его ответом, Лу ушёл вместе с книгой.



========== Глава VII ==========


На часовых башнях били два часа, когда к салону мадам Марианны подъехал экипаж. Эшли как раз вернулся из пекарни и увидел, как Мишель из ломбарда бросился к экипажу, открыл дверцу и помог недовольной мадам Марианне выбраться под хмурое осеннее небо. Сегодня мадам была одета в красно-чёрной гамме: приталенное узорчатое пальто с меховой оторочкой и кокетливо сдвинутая набок шляпка.


— Как я рад вас видеть! — сказал галантный Мишель, поднося к губам затянутую в перчатку руку мадам. Но красавица не была благосклонна.


— А я не рада, — отрезала она. — Из-за вашего дурацкого ограбления в салон приходила полиция. Вы будто не знаете, как Перт относится к магам!


— Но мадам, — забормотал было растерянный Мишель, — меня тоже несколько дней допрашивали…


Он оправдывался тем, что никакого отношения к ограблению не имел, а если бы имел, то обязательно бы его предотвратил, чтобы угодить несравненной… великолепной… Но несравненная и великолепная надменно вздёрнула подбородок, подобрала юбки, чтобы не касаться ими сырого от дождя тротуара, и прошествовала в салон, распространяя аромат модных духов.


— Не знаю, что их всех привлекает, — пожаловалась она, изящным движением скинув пальто Эшли на руки и оставшись в слишком нарядном для дневного времени чёрно-красном платье с кружевами и перьями. — Я их ничем не поощряю. Они, может, думают, что их ухаживания мне приятны? — продолжала мадам, поправляя сверкающие драгоценные браслеты на руках. Заметив, что взгляд Эшли упал на эти браслеты, она закатила глаза и украдкой посмотрелась в зеркало.


— Это подарок Императора, — сказала она недовольным тоном. — Чистые бриллианты. Не знаю, чего он от меня ждёт…


Императором — по названию символизировавшей его карты Таро, — именовался пожилой гражданин Перта, вот уже несколько месяцев ухаживавший за Марианной. Периодически мадам раскидывала карты и принималась рассуждать, стоит ли выходить за Императора замуж. Эшли подозревал, что цели у поклонника отнюдь не матримониальные, но держал мнение при себе.


Похваставшись браслетами, мадам пришла в хорошее настроение. Устроившись за столом и запустив унизанную кольцами руку в вазочку с конфетами, она спросила с милостивой улыбкой:


— Для кого сегодня я открою завесу неведомого?


Эшли, привычный к её манере изъясняться, заглянул в журнал и ответил, что запись там только одна: на пять часов.


Это подпортило приятное настроение мадам.


— И что я буду тут делать три часа? Вдвоём с тобой? — поинтересовалась она, бросив на Эшли выразительный взгляд, который яснее слов говорил об отношении к нему.


Эшли по обыкновению промолчал, зная, что ответа от него и не ждут.


— Как это унизительно: работать изо дня в день, чтобы поддержать своё существование… — тоскливо вздохнула мадам. — Надо уже выйти замуж за Императора и жить на всём готовеньком. Но я не могу пересилить свою натуру, я рвусь на свободу…


Она замолчала и замерла в красивой позе, теребя драгоценную серьгу.


Эшли, стараясь обращать на себя как можно меньше внимания, тихонько отошёл за конторку и начал украдкой читать книгу. От этого увлекательного занятия его отвлёк звон колокольчиков у входа. Он поднял голову и замер.


Наверное, он должен был бы испугаться. Именно страх следует испытывать, когда видишь человека, который угрожал тебе ножом. Вместо этого он обрадовался — впрочем, как и мадам Марианна.


— О, здравствуйте, незнакомец, — проворковала она, оглядев вошедшего. — Ваше приближение предсказали мне карты. Входите же скорее!


— Привет, — лениво сказал Лу. Он беззастенчиво разглядывал обстановку салона и саму мадам, которая расточала улыбки и поправляла локоны. Эшли её поведение не удивляло: пять лет назад он и сам бы начал напропалую кокетничать. Очень уж красив был этот надменный парень: высокий, длинноногий, с яркими синими глазами. Пусть и моложе лет на десять. Эшли скользил взглядом по его широким плечам и думал, что не всё в нём ещё умерло.


— Эшли расскажет о грубых материях, а потом мы с вами приподнимем завесу над материальным миром и окунёмся в пучины неизведанного, — пропела мадам и принялась зажигать свечи: день был пасмурный, в салоне царил полумрак, а газового освещения она не признавала.


Лу приподнял чётко очерченные брови и повернулся к Эшли.


— Грубые материи?


— Деньги, — пояснил тот. — Гадание на Таро — пять лорелей, хрустальный шар — семь. Вызов духов умерших и общение с ними по уидже — десять.


— Маг не должен ничего знать о грубых материях, — сказала мадам, которая делала вид, что не слышит, о чём говорит Эшли, но в то же время чутко прислушивалась к его словам.


Без лишних слов Лу достал пять лорелей и положил их на конторку. Мадам зорко следила за тем, как Эшли записывает доход в журнал и убирает деньги в ящик стола.


— А теперь… — начала было она, но Лу её прервал.


— Пусть он мне погадает.


Мадам приоткрыла рот от удивления.


— Что?.. Но Эшли не маг, он просто мой… уборщик!


Эшли усмехнулся краем рта и поднял глаза на Лу. Глядя на него в упор, Лу повторил:


— Хочу, чтобы гадал он.


Разозлённая мадам, шурша юбками, поднялась со своего места.


— Вы, может быть, считаете, что любой шут может поднять завесу? — поинтересовалась она уже далеко не таким сладким голосом. — Или явились сюда, чтобы меня оскорбить?


— Я плачу деньги, — сказал Лу невозмутимо. — И хочу получить услугу.


— Вы вольны делать, что хотите, — надменно сказала мадам. — Но не думайте, будто деньги способны решить всё в этом мире.


Подобрав юбки и громко цокая каблуками, она вышла за занавеску и задёрнула её за собой. Эшли не сомневался, что она будет подслушивать.


Он вышел из-за конторки и сел за стол мадам. Лу сел напротив и улыбнулся.


— Скучал? — спросил он тихо.


С их второй встречи прошло несколько дней. Эшли бы соврал, если б сказал, что не вспоминал о Лу: только о нём и думал. В его блёклой жизни произошло что-то необычное, и он уцепился за это необычное, будто вынырнул на мгновение из череды однообразных будней.


Конечно же, он скучал. Но вслух сказал совсем другое.


— Сформулируй вопрос, на который будем искать ответ.


— Ну допустим… что меня ждёт в будущем? — поинтересовался Лу со снисходительной улыбкой взрослого, делающего одолжение ребёнку.


Эшли начал тасовать колоду. Лу следил за его движениями и улыбался. Эшли знал, что означают такие улыбки и такие взгляды.


Пять лет назад Эшли знал бы, что делать с ними.


Но теперь он просто достал три карты и положил их на стол рубашками вниз.


Перевернул первую. Человек в белом облачении и красной накидке.


— Маг, — сказал Эшли вслух, и голос его дрогнул. Справившись с собой, он продолжил: — Обещает успех в ближайшее время. Сейчас самое время воплотить то, что ты задумал.


Лу хмыкнул и откинулся на спинку кресла со скептическим видом.


Второй картой оказалась Тройка мечей — три меча, проткнувшие сердце.


— Неприятности в семье и на работе.


Третьей картой оказалась Смерть.


— Отомрёт что-то старое, придётся отказаться от чего-то привычного и обратиться к новым идеям.


— Ты в это веришь? — поинтересовался Лу.


Эшли бросил взгляд на занавеску, за которой сидела мадам, и усмехнулся.


— Это полная чушь, — одними губами проговорил он.


— Зачем тогда ты работаешь в магическом салоне?


— То, чем мы тут занимаемся, не имеет никакого отношения к магии.


Сказав это, Эшли снова покосился в сторону: он был готов к явлению разъярённой Марианны. Занавеска негодующе заколыхалась, но мадам выдержала характер и не вышла.


— Зачем ты вообще тут работаешь? — тихо спросил Лу, наклонившись к нему через стол. Сердце Эшли пропустило удар, когда он так близко увидел его красивое лицо. — Она… — Лу махнул рукой в сторону занавески, — с тобой плохо обращается…


— Ты ничего обо мне не знаешь, — ответил Эшли еле слышно. — Я заслуживаю именно такой работы и именно такого обращения.


Лу покачал головой и нахмурился.


— Не верю.


Эшли пожал плечами и отвернулся.


Повисло молчание. Эшли смотрел в сторону и думал о том, что и впрямь заслужил именно то, что имеет — бессмысленную жизнь, глупую работу, вздорную начальницу.


— Я вообще-то хотел книгу вернуть, — сказал Лу, нарушив тишину. Он расстегнул куртку и достал книгу из внутреннего кармана.


Эшли отвлёкся от своих мыслей.


— Понравилась? — поинтересовался он с улыбкой. Лу не производил впечатления человека, который будет наслаждаться чтением, а особенно — чтением рыцарского романа.


— Ну ничего так, интересно, — милостиво признал Лу, чем слегка насмешил Эшли. Бандит, свысока высказывающий мнение о мировой классике и словно бы дозволяющий ей существовать!


— Только я не понял. Почему он не убил монстра?


— Потому, наверное, что у всех есть чудовища, с которыми мы не всегда можем справиться.


— У меня никаких чудовищ нет, — надменно объявил Лу, вставая из-за стола. — А к тебе я зайду на днях. Ещё что-нибудь почитать возьму.


Он взял вазочку с конфетами для посетителей и высыпал все в карман куртки, после чего удалился со всей грацией здорового молодого животного. Эшли засмотрелся на его тыльную часть и пропустил момент, когда мадам Марианна вылетела из-за занавески, подобно мстительной эринии, и швырнула в него подушкой.


— Не помню, чтоб я позволяла вам водить сюда сомнительных дружков для бесед о литературе! — выпалила она, неожиданно переходя на «вы». — Это мой салон, я в нём устанавливаю правила! И не позволю, чтобы меня оскорбляли!


Она долго ещё бушевала и периодически швырялась предметами; потом заставила Эшли проветрить и выбить подушки из кресла, в котором сидел Лу.


Эшли всё это послушно проделывал, но мыслями был далеко, и мечтательной улыбкой ещё больше бесил руководительницу.



========== Глава VIII ==========


Лу сам перед собой делал вид, что просто гуляет по городу, но на самом деле он описывал круги вокруг одной точки, словно планета, вращающаяся вокруг звезды. Звездой был дом Эшли, и как бы Лу ни петлял, куда бы ни заворачивал, он не отходил от него далеко. На улицах постепенно темнело; наползал густой туман, в котором тонули прохожие.


Когда Лу, постепенно сужавший круги, наконец, остановился у громадного доходного дома, уже полностью стемнело и начался дождь. Зажглись фонари, в свете которых стали видны мелкие летящие капли, влажно заблестел тротуар.


Лу постоял немного, разглядывая светящиеся окна. Его неодолимо влекла идея снова встретиться с Эшли, хотя он и не представлял толком, что скажет и зачем ему эта встреча. Тянуло просто оказаться рядом с ним и ещё раз взглянуть на это бледное лицо с большими печальными глазами и ровными дугами бровей.


Решившись, он поднялся по знакомой лестнице. Дверь квартиры была приоткрыта, узкая полоска света падала на тёмную лестничную площадку.


Из-за двери пахло тушёной капустой, слышалось гудение примусов и ругань.


Лу остановился в сомнениях. Он не горел желанием сталкиваться с соседями Эшли и объяснять, кто он такой и к кому пришёл.


Он подошёл к окну на лестнице и открыл его. Повеяло прохладой и дождём.


Он вылез на подоконник в облако мороси и уцепился за водосточную трубу, мокрую и опасно скользкую. Поглядел вниз: земля была далеко. Если упасть — можно вдобавок к механическому сердцу обзавестись и стальным позвоночником…


Под окнами тянулся узкий карниз, на него Лу и спустился, всё ещё цепляясь за трубу. Отсчитал четыре окна вправо: пятое должно было принадлежать Эшли.


Лу глубоко вздохнул, отпустил трубу и пошёл по карнизу, прижимаясь спиной к стене. Двигался мелкими шажками, чувствуя под пальцами шероховатую оштукатуренную поверхность. Дошёл до первого окна, слегка передохнул, вцепившись в подоконник. Потом двинулся дальше, стараясь не смотреть вниз. Несмотря на всё хладнокровие, он ощущал странную пустоту где-то в животе от вида тротуара и фонарей далеко внизу.


Второе окно. Передышка.


Дождь шелестел по подоконникам, пахло мокрой штукатуркой.


Третье окно.


С каждым разом всё сложнее отрываться от подоконника.


И вот, наконец, четвёртое.


Осталось пройти совсем чуть-чуть. Окно Эшли светилось рядом.


Лу отпустил подоконник четвёртого окна, шагнул, и тут нога соскользнула с мокрого карниза. На одно ужасное мгновение он потерял опору; качнулся, охнул, внутренним взором успел увидеть своё искорёженное тело на тротуаре, а в следующий момент вцепился в подоконник, восстановил равновесие и встал на карниз обеими ногами.


Он стоял без движения и тяжело дышал сквозь стиснутые зубы. Желудок сделал кульбит и не желал возвращаться на место; в ушах колотилась кровь. Пять следующих минут Лу не мог сдвинуться с места и цеплялся за подоконник до боли в ладонях. Потом всё-таки отпустил, рассудив, что ему придётся либо идти дальше, либо падать с карниза.


Последний отрезок пути дался с трудом. Наконец Лу оказался у окна Эшли и заглянул в комнату.


Эшли сидел за столом, скрестив босые ноги под стулом, и читал книгу при свете керосиновой лампы. Рядом с лампой стоял чайник на подставке со свечой и чашка, от которой шёл пар. Судя по полурасстёгнутой рубашке с закатанными рукавами и зачёсанным назад влажным волосам, хозяин комнаты только что пришёл из ванной. Разглядывая его профиль, Лу подумал, что никогда ещё не видел лица, которое так по-разному выглядело бы в зависимости момента. Сейчас Эшли, расслабленный и увлечённый чтением, казался почти красивым.


Лу постучался; Эшли вздрогнул и оторвался от книги. Лу с сожалением увидел, как расслабленное и мечтательное выражение лица сменяется напряжённым.


Эшли замер, глядя на Лу расширившимися глазами. Потом подошёл к окну и открыл его.


— Ты с ума сошёл?! — спросил он потрясённо.


Лу поставил колено на подоконник, пригнулся и влез наконец-то в дом. После тёмной холодной улицы, где он стоял под дождём и ветром, рискуя свалиться, комната Эшли показалась ему уютной, тёплой и безопасной. Кроме керосинки, её освещали два газовых рожка, дававших ровный и яркий белый свет.


Лу шагнул к столу, взял кружку и отхлебнул горячего чаю. Только теперь он понял, как замёрз на карнизе. Кажется, во всём его теле не осталось ни единого тёплого места.


— Может, и сошёл, — сказал он.


От его ботинок на полу остались мокрые следы. С куртки капало.


— Мог бы зайти через дверь, — сказал Эшли.


— Это скучно, — ответил Лу, согревая руки о кружку. — Через дверь любой дурак сможет.


— А через окно на пятом этаже не любой, а только особенный?


— Не дерзи.


— Иначе ты опять расстегнёшь рубашку? — поинтересовался Эшли и состроил нарочито испуганную гримасу: широко раскрыл глаза и прикрыл рот рукой. Если бы Лу умел краснеть, то сейчас наверняка залился бы краской: он почувствовал, что к щекам прилила кровь. Чтобы скрыть смущение и сменить тему, он отставил кружку и подошёл к полке с книгами.


— Я вообще-то за новой книгой, — пробурчал он.


— Похвальная тяга к знаниям, — вкрадчиво сказал Эшли у него за спиной. У Лу пробежали мурашки по позвоночнику, но он списал их на холод и принялся разглядывать книги на полке. Эшли остановился прямо у него за спиной — Лу чувствовал эту неловкую близость всем существом. Тело словно деревенело и отказывалось слушаться.


Чувствуя себя механоидом с искусственными руками, он поскорее взял с полки первую попавшуюся книгу. Это оказался том в зелёной обложке с золотыми буквами — «Потерянный рай». Лу перелистал несколько страниц и тут из книги вылетела и спланировала на пол фотография. Эшли охнул и метнулся за ней, но Лу опередил его.


На фотографии запечатлены были двое юношей в военной форме Бэльмора. Мундир первого — пониже ростом, полного и кудрявого — украшали капитанские погоны.


А вторым был Эшли в залихватски сдвинутой на бровь фуражке, лощёный и вальяжный. Он обнимал друга за плечи, глядя в камеру с мягкой кошачьей улыбкой, и весь его вид очень сильно отличался от нынешней затравленной манеры держаться.


Эшли выдернул фотографию из рук Лу, сунул обратно в книгу и захлопнул её. На его лице отразилась странная смесь злости и печали.


— Ты служил в армии?! — ошеломлённо спросил Лу. Война закончилась пять лет назад, и с тех пор Бэльмору было запрещено иметь собственную армию. Это значило, что Эшли не его ровесник, как казалось раньше, а старше как минимум на те самые пять лет.


Эшли молча втискивал книгу обратно на полку.


— Кто на фотографии?


— Он погиб, — сказал Эшли, поворачиваясь к нему и улыбаясь злой нерадостной улыбкой, больше похожей на оскал. — Все погибли, кто в той битве участвовал. Кроме меня.


Ошеломлённый Лу не нашёлся, что сказать. Эшли прошёл мимо и сел на кровать. Запустил руки в волосы и поставил локти на колени.


— Мне жаль, — пробормотал Лу, чувствуя себя очень молодым и глупым. Ему было четырнадцать, когда война закончилась; он никого на ней не потерял. В последней решающей битве Перт вывел на поле танки и уничтожил практически всю армию Бэльмора. Магия Старой Лисы оказалась бессильна против военных машин.


— Я пытаюсь об этом не думать, — сказал Эшли, не поднимая головы. — И не вспоминать. А потом оказывается, что только об этом и думаю.


Лу сел рядом и после некоторых колебаний положил руку ему на плечо.


— Вся страна об этом думает, — сказал он. — Мы все расхлёбываем последствия поражения.


Эшли стиснул пропущенные через пальцы тёмные пряди так, словно хотел выдернуть их, и ничего не ответил. Лу подумал, что правильные слова утешения мог бы подобрать кто-то, прошедший через то же самое, но найти в Бэльморе бывших военных было нелегко. Даже механоиды, скрывавшиеся от общества, не признавались в военном прошлом, утверждая, что пострадали на заводах или от полицейского произвола. Перт разыскивал воевавших на стороне Бэльмора, и ничего хорошего не ждало тех, чью вину в защите собственной родины удавалось доказать.


Лу не хотел говорить банальностей вроде «ты сделал всё, что мог». Вместо этого он сжал худое плечо Эшли в знак поддержки, потом отпустил.


— Я пойду, наверное…


Эшли медленно распрямился и посмотрел на него. Потом протянул руки и расстегнул ремешок на его куртке. Лу замер. Ему не верилось, что он всё понял правильно.


Эшли продолжил, не торопясь, расстёгивать остальные ремешки. К последнему Лу понял, что всё это время не дышал, резко выдохнул и помог Эшли избавить себя от куртки.


— Вся мокрая… — сказал Эшли полушёпотом. Он встал, повесил куртку на спинку стула и прикрутил газовые рожки. Комната погрузилась в полумрак; свет давала только керосинка на столе.


Эшли сел обратно и оказался так близко, что Лу почувствовал его тепло и запах: мыла и чистой кожи. Лу коснулся его лица — Эшли не возразил, только прикрыл глаза, и Лу погладил его по щеке: кожа оказалась именно такой гладкой и нежной, как он и думал.


Эшли потянулся расстёгивать его рубашку, а Лу гладил его шею, потом ключицы, впитывая ощущения: тепло, биение жилки под пальцами. Он впервые вот так касался другого человека, и впервые так касались его.


Эшли снял с него рубашку и погладил шрам на груди.


— Больно было? — спросил он шёпотом.


— Я не помню, — прошептал в ответ Лу.


Эшли положил руку ему на затылок, пригнул его к себе и поцеловал. Лу подумал, что сейчас выдаст всю свою неопытность: он не целовался ни разу в жизни и понятия не имел, что нужно делать. Но выяснилось, что ничего сложного тут нет: Эшли прижимался к его полуоткрытым губам своими, прихватывал то одну, то другую, и Лу делал то же самое. Он уже давно согрелся; по всему телу до кончиков пальцев разлилось тепло. Подумал, что может вечно так сидеть и медленно целовать Эшли, пока тот гладит его по затылку. Но в то же время хотелось большего: более близкого контакта, больше прикосновений. Он не знал, как об этом попросить и можно ли вообще просить о таких вещах, поэтому при каждом новом прикосновении был готов к тому, что Эшли отпрянет и велит убрать руки. Но Эшли всё не велел, и Лу беспорядочно гладил его по спине и плечам, комкал его рубашку, всё больше смелея от полной доступности другого человека.


Он попытался расстегнуть пуговицы на рубашке Эшли, но с удивлением понял, что руки у него дрожат. Эшли чуть отстранился и стянул рубашку через голову. Лу прижал его к себе, кожа к коже, и опять поцеловал. По всему телу прокатилась жаркая волна, когда он почувствовал, как Эшли легонько провёл по его губе языком. Он приоткрыл рот ему навстречу, и они начали целоваться глубоко и влажно, отрываясь друг от друга только чтобы глотнуть воздуха. Лу уже не думал о том, что может показаться смешным и выдать свою неопытность: у него в голове вообще не осталось мыслей. Остались только ощущения: мягкие губы Эшли, его нежная кожа под руками, его дыхание, ласковые прикосновения, от которых расходился жар. Это было и мучительно, и приятно: Лу отчаянно хотелось разрядки и в то же время — чтобы эти муки никогда не закончились.


Эшли расстегнул на нём брюки, толкнул его на кровать и лёг сверху; Лу обнял его, раздвинул колени, пытаясь прижаться теснее. На секунду представил себя со стороны и подумал, что выглядит, наверное, нелепо: полуголый, в расстёгнутых штанах и с торчащим членом. Но он перестал об этом думать, когда Эшли принялся тереться своим членом о его. Они целовались и тёрлись друг об друга, Лу гладил его по спине и тискал задницу, задыхаясь от нарастающего удовольствия. Когда Эшли просунул руку между их телами, обхватил ладонью оба члена и стал ласкать, Лу судорожно задвигал бёдрами ему навстречу и застонал в голос; волна удовольствия прокатилась по всему телу до пальцев ног. Эшли схватил его руку и положил на свой член; Лу сделал пару движений — и Эшли весь задрожал, толкаясь ему в ладонь и постанывая сквозь зубы, а потом упал к нему на грудь. Лу с удивлением понял, что лицо у него мокрое от слёз.


— Я что-то не так сделал? — шёпотом спросил он. Эшли помотал головой и поспешно вытер слёзы.


— Я просто очень давно ни с кем не был, — сказал он.


Керосинка на столе горела всё тусклее и наконец погасла. Комната погрузилась во мрак. За окном шуршал мелкий дождь, порывы ветра стучали брызгами о подоконник, но в комнате было тепло и уютно. Лу укрыл Эшли одеялом и перебирал его волосы, улыбаясь в темноте. Думал он о том, что ради этого стоило лезть через окно.


Эшли дышал ровно и размеренно, убаюкивая Лу своим сонным дыханием. Лу обнял его и быстро заснул сам под шум дождя.



========== Глава IX ==========


Мадам Марианна, стуча каблуками, отошла от окна, в которое задумчиво глядела последние полчаса.


— Так! — выпалила она. — Я видела паромобиль Императора! Выйдешь на улицу и скажешь, что меня нет, ясно?


Эшли сидел над журналом, больше думая о прошлой ночи, чем о записях. Он проснулся в объятиях Лу и едва ли не лёжа на нём: узкая кровать не оставляла большого простора для манёвра. Лу обнимал его всю ночь: Эшли сквозь сон чувствовал на себе тяжесть его рук и тепло тела. Его присутствие отогнало кошмары, и всю ночь Эшли проспал спокойно.


— Выходи скорее! — нетерпеливо сказала Марианна и толкнула его в плечо.


Эшли и сам не ожидал волны злости, которая на него нахлынула. Он три года работал у Марианны, и все эти три года она шпыняла его, швырялась предметами, дёргала за волосы и уши, а он терпел, думая, что достоин ещё и не такого наказания. Лёгкий тычок в плечо был не самым худшим, что ему приходилось от неё вытерпеть, но именно он вызвал приступ ярости.


— Не толкайте меня, — тихо сказал он, повернувшись к ней.


Она с изумлением подняла тонкие брови и посмотрела на него, как на внезапно заговорившего пса. Открыла ярко накрашенный рот, чтобы ответить, но тут снаружи послышалось пыхтение паромобиля, и мадам прошептала:


— Иди!


Эшли вышел из салона, всё ещё чувствуя, как в нём клокочет ярость. Но оказавшись на улице, вдруг расхохотался — внезапный бунт показался ему нелепым. Словно мадам была строгой учительницей, а он — давно закончившим школу великовозрастным школяром.


Он не обязан терпеть её причуды и может уйти в любой момент, но всё равно сидит на месте и разве что иногда позволяет себе взбрыкнуть.


День был на удивление солнечный. Солнце пригревало почти по-летнему, и выбравшийся из паромобиля Император был одет в лёгкий светлый костюм.


— Добрый день, молодой человек, — церемонно поздоровался он. Это был коренастый пожилой мужчина с наполовину седой головой. Через живот тянулась толстая золотая цепочка с массивными брелоками, без слов говорившая о том, насколько состоятелен её хозяин, — самый перспективный из поклонников, по мнению мадам.


Эшли вежливо поздоровался и передал, что мадам, к сожалению, сейчас нет.


— Как жаль! — пробормотал Император. — А я приготовил для неё подарок…


— Эшли, — сказала вдруг мадам Марианна, появляясь в открытом окне салона, — спроси у господина, для чего он сюда приехал.


Император растерянно поглядел на неё, потом на Эшли, но поскольку мадам была невозмутима, обратиться напрямую к ней он не решился.


— Мадам желает узнать, зачем вы приехали, — сказал Эшли, сохраняя серьёзную мину.


Император, покосившись на мадам, которая маячила в окне и томно обмахивалась веером, ответил:


— Можете передать мадам Марианне, что я хотел отвезти её пообедать, преподнести подарок, а потом сопроводить её в Королевский театр.


Эшли передал его слова мадам. Играя веером, она спросила:


— И что же дают в театре сегодня вечером, Эшли?


Эшли переадресовал вопрос Императору, который назвал модную пьесу. Мадам задумалась, потом решительно захлопнула веер и сказала:


— Эшли, передай господину, что я сейчас выйду.


Через минуту благоухающая духами мадам, облачённая в длинное красное пальто и великолепную чёрно-красную шляпу с пером, вышла из салона.


— О, вы здесь, мой милый? — удивилась она, подавая Императору руку в перчатке для поцелуя. — Какой приятный сюрприз!


Ошарашенный Император открыл перед ней дверцу паромобиля. Мадам села, он сел рядом, захлопнул дверцу, и они укатили в клубах дыма.


Из ломбарда высунулся Мишель, посмотрел им вслед и тоже хлопнул дверью, выражая таким образом отношение к увиденному.


А Эшли, улыбаясь, вернулся в салон. Посетителей сегодня он не ждал, а значит, целых полдня было в его распоряжении. Он собирался взять книгу и почитать, когда колокольчики над дверью зазвонили, и в салон вошёл Лу.


— Наконец-то твоя колдунья уехала, — сказал он и улыбнулся. Улыбался он кривовато, будто не хотел давать улыбке слишком много власти над своим лицом. Эшли поневоле улыбнулся в ответ.


— Ты что, следил за мной?


Лу подошёл к нему, обнял и поцеловал. Эшли ответил на поцелуй, поглаживая его стриженный затылок: ему нравилось, как короткие волоски колют ладонь. Ему тут же захотелось оказаться под ним, ощутить на себе его тяжесть, впиться губами в местечко между шеей и плечом…


— У тебя разве нет бандитских обязанностей? — поддразнил он, когда Лу от него оторвался. — Отбирать хлеб у сирот и вдов…


Лу хмыкнул. Взял за углы скатерть, покрывавшую стол Марианны, и убрал вместе с хрустальным шаром, свечами и картами. А после подхватил Эшли, усадил на стол и встал между его раздвинутыми ногами, очень довольный собой.


— Человек действия! — сказал Эшли. Лу и на это не дал никакого ответа. Снова поцеловал Эшли и притёрся к нему бёдрами. Эшли сунул руки ему под куртку и рубашку, погладил твёрдые мускулы под гладкой кожей; обхватил Лу ногами за талию и прижал к себе; впился в его губы поцелуем, нетерпеливо дёрнул ремешки куртки. Лу торопливо стянул её вместе с рубашкой прямо через голову, и Эшли прижался к его голой груди, осыпал поцелуями плечи, укусил в шею. Лу резко выдохнул; он гладил Эшли по спине и зарывался руками в его волосы.


Эшли отстранился и посмотрел ему в лицо, потерявшее теперь привычное надменное выражение. Снова поцеловал, а потом слез, развернул Лу спиной к столу и опустился на колени. Лу смотрел на него расширившимися глазами. Эшли улыбнулся, поцеловал его живот приоткрытым ртом и расстегнул пуговицы на его штанах.


— У меня давно не было практики, — сказал Эшли, глядя на Лу снизу и медленно лаская его член рукой, — поэтому постарайся без резких движений.


Он обвёл языком головку, взял в рот; Лу как-то на удивление беспомощно застонал и вцепился руками в край стола.


Эшли возбуждало влажное трение члена о губы и язык, стоны Лу, ощущение власти над ним. Он расстегнул собственные брюки и начал ласкать сам себя, не прекращая ритмично насаживаться ртом. Лу запустил пальцы ему в волосы, конвульсивно толкаясь глубже и быстрее, потом низко застонал, и по всему его телу прокатилась дрожь.


Эшли поднялся с колен; Лу обнял его одной рукой за талию, а второй обхватил его член и помог ему кончить.


Они стояли, опираясь друг на друга. Эшли положил голову на плечо Лу и рисовал пальцами круги на его широкой спине. Он чувствовал, как у Лу билось сердце — точно так же, как и любое человеческое, — постепенно успокаиваясь и замедляясь.


— Ты даже не разделся, — сказал, наконец, Лу, отодвигая Эшли от себя. Эшли подмигнул и застегнул ширинку.


— Потому что у меня большой опыт, — ответил он.


— Насколько большой? — ревниво поинтересовался Лу, тоже начиная одеваться.


Тут пришла очередь Эшли отвечать на вопросы улыбкой.


Где-то в городе часы пробили четыре. Лу, надевая рубашку, замер, прислушиваясь, потом сказал:


— Ну, бандитские обязанности у меня всё-таки есть. Надо по делу уйти.


Он подошёл к Эшли и мягко поцеловал его.


— Приходи к семи вечера на Северный мост, — сказал он. — Погуляем, сходим куда-нибудь… Свожу тебя в кондитерскую. Придёшь?


Эшли кивнул. Лу погладил его по волосам, поцеловал ещё раз, накинул на плечи куртку и ушёл.


Эшли бросился в кресло мадам Марианны, потрогал распухшие губы и мечтательно улыбнулся. По всему телу разлилась блаженная лёгкость; его словно выдернули из того липкого тумана, в котором он существовал после окончания войны. Туман мешал видеть жизнь и чувствовать её вкус в полной мере. А теперь явление юного бандита — сколько ему там, двадцать хотя бы исполнилось? — развеяло серые клочья, как дуновение свежего ветра, и через них пробился солнечный свет.


Словно в унисон с его мыслями в окно салона заглянул солнечный луч, в котором заплясали пылинки. Эшли подставил ему руку и ощутил тепло.


Наверное, пришло время двигаться дальше. В прошлом он допустил ошибку — ошибку, из-за которой погибли тысячи людей, его страна проиграла, а сам он лишился части себя. Но пять лет самоуничижения ничего не изменили ни для него самого, ни для страны, ни для погибших любимых людей. Можно продолжать себя наказывать, а можно начать наконец-то жить. Пусть с регулярными проверками документов, с оккупационной полицией, запретом на митинги и шествия. Но жить.


Чувствуя себя человеком, освобождённым от привычных цепей, Эшли бесцеремонно выдрал из журнала страницу и написал:


«Я увольняюсь. Желаю вам удачного замужества, мадам».


Оставив записку на видном месте, Эшли запер салон. Ключи пока положил в карман: решил позже отправить по почте. Передать их Мишелю он не решился, вспомнив, каким злобным взглядом тот проводил паромобиль с Марианной и её более удачливым поклонником.


До вечера Эшли сидел с книгой на лавочке в парке. По поверхности пруда плавали утки, в воде отражались деревья в расцвеченных жёлтым и красным нарядах и ясное небо с пухлыми облаками. Эшли временами отрывался от книги, чтобы полюбоваться пейзажем, и подставлял лицо лучам вечернего солнца.


К шести начало темнеть. Подул ветер, собрались недружелюбные тучи. На лавочке стало неуютно, и Эшли неторопливо отправился к Северному мосту.


Путь его пролегал по центральным улицам, среди красивых доходных домов, украшенных лепниной и колоннами. Они выстроились торжественно и важно, словно приветствовали его решение зажить новой жизнью. Мощёные тротуары устилали яркие кленовые листья, будто ковровая дорожка в будущее.


Эшли вышел к белокаменному арочному мосту, по обеим сторонам которого сидели величественные мраморные львы с пышными гривами. На этом мосту часто назначали свидания, потому что место было приметное, мимо не пройдёшь. К тому же поблизости возвышалась часовая башня: всегда можно указать опоздавшему влюблённому на время. Стрелки показывали без четверти семь.


Эшли вышел на мост и оперся о перила. Внизу плескались тёмные воды канала, в которых отражалось темнеющее небо. Вдоль набережной выстроились особнячки в два и три этажа с кудрявой лепниной и пухлыми купидончиками над дверями и окнами. По улице то и дело проезжали паромобили и экипажи.


Неподалёку стоял расфранчённый завитой юноша с огромным букетом роз в руках. Он то и дело поглядывал на карманные часы, а потом, словно им не доверял, глядел на башенные. На стратегическом расстоянии от юноши стояла девушка в брючном костюме и тоже поглядывала на часы. Эшли почувствовал с ними общность, точно все трое были заговорщиками.


Часы пробили семь. На мосту появилась высокая девушка в белом платье и светлом пальто; при виде неё оживилась заговорщица в брючном костюме. Они обнялись и ушли, держась за руки и оживлённо беседуя.


Франт с букетом тоскливо вздохнул и посмотрел на Эшли. Эшли поймал его взгляд и сочувственно улыбнулся. Тот в ответ скорчил гримасу: мол, ничего не поделаешь, такова жизнь.


Бандитские дела Лу, видимо, задерживали его. Эшли надоело любоваться на набережную, и он начал прогуливаться по мосту туда-сюда. Франт маялся с букетом и переминался с ноги на ногу.


Стрелки часов медленно переползли на четверть восьмого. Тут на мосту появилась маленькая кругленькая девушка в пышном платье и тёплой накидке. С извиняющейся улыбкой она поспешила к франту, который вручил ей букет и свернул руку крендельком. Она взяла его под руку, и кавалер её увёл, бросив на Эшли последний сочувствующий взгляд.


Стемнело и зажглись фонари. Отражения их погрузились в воду и мерцали там, как жидкое золото.


Половина восьмого. Эшли нашёл себе новое занятие: измерить весь мост собственными ступнями. Для этого он прошёл по нему мелкими шажками, ставя пятку одной ноги ровно к носку второй. Получилось ровно сто шестьдесят пять шажков.


Ветер с воды усиливался, а скоро начался и дождь. Всё меньше ехало паромобилей и экипажей, всё меньше было прохожих. Те, что попадались, шли быстрым шагом, накинув капюшоны, раскрыв зонты, заслоняясь всеми силами от дождя и ветра.


Начало девятого. Эшли продрог и вымок, но не уходил. Лу ведь обещал прийти, а Эшли собирался начать новую жизнь, в которой у него может быть свидание и новый роман. Он, конечно, придёт. Эшли представлял, как увидит Лу издалека: попробуй не увидь, с его-то ростом. Как тот будет извиняться, а Эшли ещё подумает, прощать его или нет. Как они пойдут наконец-то куда-нибудь, а по пути Лу укутает Эшли в свою кожаную куртку. В кондитерской будет тепло, Эшли наконец-то согреется, закажет себе глинтвейн или чай с молоком и специями…


Или, может, Лу подойдёт незаметно. Эшли уже потеряет надежду, и тут его плеча вдруг коснутся. Он обернётся — и увидит расстроенного и вымокшего Лу. Конечно, он его простит: бедняга и сам переживал…


Пробило девять. Ветер и дождь усилились; Эшли уже неконтролируемо дрожал, зубы у него стучали, руки покраснели, а пальцы гнулись с трудом. Он говорил себе, что Лу уж точно должен прийти с минуты на минуту, вот сейчас, когда он, Эшли, уже потерял всякую надежду. Ему даже прощения просить не нужно будет: пусть только придёт.


В половине десятого Эшли, промокший насквозь, сидел на мосту, положив голову на колени. Он был холоден, как камни моста, и примерно такой же мокрый. Ему казалось, что сейчас он растворится в дожде и утечёт в канал, к бледным длинноволосым утопленницам.


Он всё ещё ждал, что вот-вот Лу сядет рядом и скажет «Я так виноват».


В какой-то момент он отключился, а пришёл в себя, когда ему в рот влили что-то обжигающее. Он поперхнулся и закашлялся, открыл глаза и понял, что всё также сидит на мосту, только теперь над ним склонились двое полицейских, мужчина и женщина в непромокаемых плащах. Мужчина пытался напоить его из фляжки, а женщина энергично растирала его руки. У обоих были добродушные краснощёкие лица.


— Слышите меня? — спросила женщина, озабоченно заглядывая ему в глаза.


Эшли кивнул, чувствуя, что весь заледенел.


— Вы больны? — он отрицательно помотал головой. — Вам плохо? Подняться можете?


Эшли не знал, может ли подняться. Они поставили его на ноги, поддерживая с двух сторон. Его била такая дрожь, что он не мог говорить — так стучали зубы.


— Где вы живёте? Извозчика вызову, посадим вас в экипаж.


Эшли назвал адрес, и полицейские действительно нашли ему извозчика.


— Вы, как придёте, — говорила женщина, подсаживая его в экипаж, — так сразу ноги в горячую воду с горчичным порошком. Вода чтоб была — почти кипяток, вот как нога терпит. И внутрь вина горячего со специями. Наутро будете как огурчик.


Эшли покивал головой, и экипаж увёз его с моста, где так и не началась его новая жизнь.



========== Глава X ==========


В полицейском участке утром витал неизбежный запах перегара и табака. Следователь третьего ранга Мила Дуглас открыла окно, чтобы хоть немного проветрить. За окном стелился туман, скрывавший крыши зданий на другой стороне улицы. Город уныло кис в осенней сырости и влажности, источая аромат палых листьев.


Мила вернулась за свой стол, обхватила голову руками и погрузилась в чтение документа. Она терпеть не могла официальные предписания и разнарядки, приходившие от высшего начальства в Перте. Пухлые папки документов с бесконечными «поскольку», «принимая во внимание всё вышеизложенное», «как уже упоминалось ранее», «а), б), в)», «см. документ № 100500 от 14.02» исправно ложились на стол, и в каждом от неё чего-то хотели, требовали, о чём-то извещали и предупреждали. Не этого она хотела, когда в детстве зачитывалась книжками про детективов.


Продравшись через бесконечные предложения, к концу которых она забывала, о чём говорилось в начале, и изрядно растрепав причёску, Мила, наконец, уяснила для себя содержание документа. Он предупреждал о маге, то ли объявившемся в Бэльморе, то ли всегда в нём существовавшем, а также предписывал задерживать и допрашивать всех, кого можно заподозрить в магической деятельности: целителей, гадалок, фокусников и прочих шарлатанов.


Она вознаграждала себя за усилия чашкой чая, когда в кабинет следователей заглянул дежурный сержант. За его спиной топтался франтоватый молодой человек в безупречном костюме. Мила его сразу узнала: парень работал в ломбарде, ограбление которого она недавно расследовала.


— Можно его к вам? — спросил сержант.


— Заходите-заходите, — сказала Мила, радуясь возможности оторваться от бумажек. Молодой человек — Мишель, вот как его звали, — вошёл и сел у её стола, сложив на него жёлтые перчатки. С перчатками по цвету совпадал его галстук, носовой платок в кармане пиджака и носки, которые открылись, когда он положил ногу на ногу.


— Вспомнили что-то важное? — осведомилась Мила.


— Нет, госпожа следователь. Я бы хотел с вами поговорить о другом, — тихо сказал Мишель, склоняясь над столом и недоверчиво оглядываясь на других следователей. Но те были заняты своими делами: первый печатал одним пальцем отчёт, а второй, взъерошив волосы обеими руками, изучал те же документы, с которыми недавно мучилась Мила. Успокоенный Мишель сделал значительное лицо и продолжил:


— Я хотел бы… кое о чём доложить.


— Докладывайте, — кивнула Мила, тщательно скрывая презрение. Бэльморцы регулярно «докладывали», то есть, доносили друг на друга. Иногда это бывало полезно: если преступление не раскроешь, то хотя бы показатели поднимешь. Но в основном это приводило только к тому, что полицейские задыхались под лавиной доносов.


— По соседству с местом моей работы, где произошло предыдущее происшествие, — к ужасу Милы, Мишель заговорил языком разнарядок и предписаний, — расположен салон гадалки. Но вы, госпожа следователь, разумеется, об этом осведомлены.


— Да, я… осведомлена, — Мила вяло кивнула головой.


— Разумеется, меня не может не возмущать такое соседство. Хоть я и не являюсь гражданином великого Перта, но всецело поддерживаю идею индустриализации и машинизации. Я верю в науку и технику, госпожа следователь! — воскликнул Мишель. Его патетическое восклицание привлекло внимание взъерошенного коллеги Милы, который бросил на посетителя полный отчаяния взгляд и уронил голову на бумаги.


— Я, — торжественно продолжал Мишель, — давно подозревал эту гадалку и её помощника в гнусных намерениях, а ныне они стали для меня очевидны. Я уверен, что эти пособники мракобесия строят заговор против нашей великой страны!


— Заговор…


Почему-то бэльморцы полагали, что услышав о заговоре прачки и слесаря, полицейские немедленно помчатся раскрывать дело.


— Да, — свистящим шёпотом проговорил Мишель. — Она называет себя магом, что само по себе противно любому здравомыслящему человеку. Принимает у себя странных личностей и раскатывает с ними на паромобилях.


У Милы в голове что-то звякнуло.


— Магом, говорите? — оживилась она, вспомнив сегодняшний документ.


Мишель со значением кивнул. Потом, видимо, насмотревшись на растрёпанную причёску Милы, достал из кармана маленький гребешок и ещё сильнее пригладил свои набриолиненные волосы.


— Спасибо за бдительность, гражданин, — сказала Мила, приподнимаясь из-за стола и пожимая Мишелю руку. — Перт с этим разберётся. Благодарю!


Довольный Мишель потряс её руку в ответ, раскланялся, ещё раз путано и многословно описал преданность науке и технике и удалился.


Мила подняла взгляд на портрет генерала Харрингтона. Что-то ей подсказывало, что знаменитый полководец не одобрил бы охоту на гадалок и фокусников.


Она записала адрес салона гадалки, чтобы передать патрульным на планёрке. Что ж, если показатели участка теперь будут подниматься за счёт пойманных шарлатанов, то так тому и быть.


***

На следующий день после неудавшегося свидания Эшли чувствовал себя таким вымотанным, будто накануне таскал тяжести. Он не был болен, не был зол или обижен; чувствовал только всепоглощающую усталость и разочарование.


Он понимал, что виноват сам. Увлёкся, решил, будто знакомство с красавчиком-бандитом что-то изменит в его жизни. Но ведь глупо связывать возможность перемен с одним человеком, к тому же таким неподходящим…


Эшли собрался, еле переставляя ноги, и пошёл обычным маршрутом на работу. Открыл салон, смял и выкинул свою вчерашнюю записку, горько усмехнувшись.


Привычный за последний пять лет липкий туман никуда не делся — развеялся на мгновение, но теперь наполз обратно, окутал толстым одеялом.


Эшли закончил с обычными утренними обязанностями и принялся приводить в порядок журнал. За неаккуратный вид и торчащие зубцы вырванного вчера листа можно было и схлопотать.


Колокольчик над дверью зазвонил. Эшли поднял голову — и не испытал ровным счётом ничего, когда увидел Лу. Лицо у того было именно такое виноватое, каким Эшли его вчера представлял, но удовлетворения это не приносило.


В руках Лу нёс здоровенный букет нежно-сиреневых цветов на гибких стеблях; их тонким ароматом тут же наполнилась вся комната.


— Привет, — сказал он, подходя к конторке и явно не зная, куда девать цветы. — Прости за вчерашнее. Надеюсь, ты недолго ждал. Меня послали следить за одним типом, и я думал, что быстро обернусь, а в итоге полночи за ним ходил. Промок, как собака.


Эшли устало разглядывал его красивое лицо. Разговаривать он не хотел, хотел только, чтобы Лу оставил его в покое. Чтобы все оставили его в покое. И тогда туман наконец-то забьётся ему в горло и в нос и удушит окончательно.


Не получив ответа, Лу сделал движение, будто хотел положить цветы на конторку, но потом передумал.


— Давай сегодня встретимся, — сказал он. — Куда вот ты хочешь? Я тебя свожу, куда скажешь.


Эшли покачал головой и через силу сказал:


— Никуда не надо.


Лу явно не понял, и Эшли пояснил:


— Мы не будем больше встречаться.


— Чёрт… ну да, я виноват, — Лу всё никак не мог решить, куда пристроить цветы, и так и стоял с ними в обеих руках. — Но я же извинился… я вот тебе цветы принёс. Хочешь, подарок куплю? Я тебе книгу куплю, хочешь? Ну что сделать, чтобы ты перестал обижаться?


— Я не обижаюсь, — устало сказал Эшли. — Я просто говорю, что встреч больше не будет. Можешь, конечно, опять вытащить нож и поугрожать, но это ни к чему не приведёт.


Лу поморщился, когда Эшли припомнил ему обстоятельства знакомства.


— Ну брось, — сказал он с кривой улыбкой. — Ты сейчас просто обижен.


— Я всё равно тебе не подхожу. Я старше, и у меня слишком много проблем…


— Любви это не помеха.


Удивление смогло пробиться даже сквозь туман. Эшли приподнял брови:


— Это шутка такая несмешная? Любовь-то тут при чём? Я тебя не люблю.


Лу, в свою очередь, выглядел удивлённым и слегка раздражённым.


— Конечно, любишь, — сказал он. — Почему шутка-то? Ты же со мной спал…


Эшли от неожиданности расхохотался, хотя ему было вовсе не до веселья.


— Только девятнадцатилетний мальчик может приравнять отсос к любви, — сказал он жёстко. — Мне было одиноко, а ты вовремя попался под руку. Ты про всех бывших думаешь, что у вас была любовь?


И тут, по гневному и растерянному выражению лица Лу, он понял.


— Погоди, да у тебя не было до меня…


Лу швырнул цветы на пол и наступил сапогом на нежные лепестки. Ноздри у него раздувались, губы вздрагивали и кривились.


— Да пошёл ты! — выпалил он. Хотел ещё что-то сказать, но вместо этого пнул цветы и вылетел из салона, хлопнув дверью так, что один из колокольчиков оторвался и упал на пол с жалобным звяканьем.


Эшли уронил голову на скрещенные руки и засмеялся, хотя его всхлипывания больше напоминали плач, чем смех.



========== Глава XI ==========


Капитан Оливер Мейнард вошёл в участок и не поверил своим глазам. Посреди участка стояла и верещала белая коза с увитыми ленточками рогами.


Коза была не единственным, что возмутило детектива. Она была лишь самым ярким проявлением воцарившегося в участке безумия.


Множество людей самого сомнительного вида толклось, галдело, увещевало и вопило. Царил тяжёлый запах, в котором вонь немытого тела смешивалась с животным духом. Патрульные пытались усмирить толпу, пускали в ход дубинки, орали. По одному подтаскивали людей к дежурному, который записывал данные. После арестованных провожали вниз, в камеры предварительного заключения.


Грязная смуглая бабка с трясущейся курчавой головой, замотанная в немыслимые тряпки, бормотала какую-то бессмыслицу и хитро улыбалась. Седой старик в заляпанном грязью плаще, под которым пряталась маленькая обезьянка в шёлковой жилетке, визгливо ругался с патрульным. Высоченный тощий чернокожий мужчина в красном костюме и таком же цилиндре размахивал длинными руками перед носом у дежурного и кричал:


— Да в прошлом веке мне ногу оттяпали! Не был я ни на какой войне!


Цыганка в платье с разноцветными оборками пыталась флиртовать с полицейским. Коза блеяла. Каркал огромный чёрный ворон, презрительно взиравший со шкафа на патрульного, который пытался согнать его шваброй.


В этой суматохе Оливер не сразу увидел детектива Дуглас, которая пыталась руководить патрульными и что-то им объясняла. Он пробился через вонючую толпу, едва не наступив на кого-то, и схватил коллегу за локоть.


— Что, чёрт возьми, происходит?!


Дуглас раздражённо сдула прядь пушистых каштановых волос со лба и ответила:


— Ищем мага, господин капитан, в соответствии с полученными из столицы указаниями. Патрульные задерживают всех, кто занимается фокусами и магией…


— Дуглас, — змеиным шёпотом произнёс Оливер, — вы изучали эти документы?


Дуглас заморгала круглыми карими глазами.


— Изучала, господин капитан… — пробормотала она.


— По-видимому, нет. Потому что если бы вы потрудились прочитать их внимательно, то знали бы, что согласно ориентировке маг — мужчина не старше сорока! Молодой мужчина, Дуглас!


— Ой, — сказала Дуглас, и её полное лицо слегка побледнело.


Оливер посмотрел на неё сверху вниз и заложил руки за спину.


— Избавьтесь от всех, кто не соответствует ориентировке, — сказал он. — Остальных в камеры, мне на стол — сведения. А после вы будете отстранены от этого дела, Дуглас. Вам всё понятно?


Убрав за покрасневшие уши все выбившиеся из причёски пряди, Дуглас торопливо кивнула.


— Отлично, — бросил Оливер и ушёл в свой кабинет, не желая больше ни минуты наблюдать столпотворение.


В кабинете царил строгий порядок. Как часовые, вздымались до потолка шкафы с папками и книгами; стоял посредине массивный стол на толстых ножках, из-за которого выглядывала резная спинка кресла. Привычная упорядоченность вернула Оливеру спокойствие, и вернувшуюся Дуглас он встретил с обычным хладнокровием.


— Под описание подходят только трое… — смущённо проговорила она, положив перед ним три жёлтых папки.


Оливер велел ей присесть и пролистал все три. Помощник гадалки, фокусник из цирка и гипнотизёр. Если кто-то из них — действительно маг, то это ли не доказательство величия Перта? Человек, обладающий разрушительной силой, вынужден прятаться и заниматься такими глупостями, как цирковые фокусы!


Оливер служил в армии и знал, что такое настоящая магия. Он помнил похожие на мыльные пузыри прозрачные куполы, которыми Сибилла Маркс окружала отряды бэльморцев: несмотря на кажущуюся хрупкость, пузыри были непробиваемы для пуль. Помнил, как воздух окрашивался в оранжевый, а потом неконтролируемая энергия сбивала с ног, тащила, вертела, не давала двигаться. Помнил, как автоматоны-самоходы рассыпались пылью в огненно-рыжих вихрях.


Он знал, что маг, которого они ищут, не обладает даже десятой частью силы Старой Лисы. Иначе они бы давно о нём услышали.


— Распорядитесь, чтобы привели вот этого, — сказал Оливер, кинув Дуглас папку с данными помощника гадалки.


Дуглас ушла и вскоре вернулась с высоким парнем в тёмном костюме.


— Сесть! — рявкнула она и надавила арестанту на плечо. Тот смиренно сел, положив скованные руки на стол, вскинул взгляд на Оливера и тут же опустил глаза.


Было в нём что-то отталкивающее: то ли выражение лица, наводившее на мысли о безумии, то ли мертвенная бледность, то ли излишнее изящество жестов. Тонкие длиннопалые руки с выступающими венами напоминали женские.


Педераст, подумал Оливер. Его раздражала лояльность законов Бэльмора к однополым связям: здесь они не только не порицались, но едва ли не поощрялись.


Оливер отослал Дуглас и прочитал вслух из папки:


— Эшли Ллойд.


Снова посмотрел на помощника гадалки. Тот упорно не поднимал взгляд.


— Вы знаете, почему вас задержали?


Чересчур красные губы Ллойда слегка дёрнулись, словно он хотел улыбнуться, но потом передумал.


— Понятия не имею, — сказал он. — Вы мне расскажете?


Оливера передёрнуло от его кокетливых интонаций.


— Где вы были пятого мая тысяча восемьсот тридцать второго года? — ответил он вопросом на вопрос.


Губы Ллойда снова дрогнули.


— Это было пять лет назад, — поведал он куда-то в сторону. — Я не помню.


— Но вы ведь знаете, что это за день?


Впервые Ллойд поднял на него глаза.


— Все знают, — сказал он со странной улыбкой. — День вашей победы.


— Чему вы улыбаетесь? Поражению своей страны?


Ллойд отвёл взгляд, продолжая улыбаться. Не дождавшись ответа, Оливер задал следующий вопрос:


— Вы служили в армии?


Он внимательно следил за реакцией и увидел, как раздулись ноздри, как дёрнулась верхняя губа: мгновенная гримаса отвращения, тут же сошедшая с лица.


— Нет, — последовал стандартный ответ. Никто не признавался в службе в армии. Иного Оливер и не ждал.


— Вам двадцать семь. В армию призывают с восемнадцати. Почему вы не защищали свою родину?


— Я болел.


— Чем?


— Меланхолией, — ответил Ллойд жеманно и метнул в него кокетливый взгляд из-под ресниц. Оливер подавил желание ударить кулаком по этому бледному женственному лицу.


— Чем вы занимались?


— Ничем.


— На что вы жили?


— Меня содержали.


— Содержали, — повторил Оливер, не в силах более скрывать своего отвращения.


— Да, содержали. Мой друг. Близкий друг.


Ллойд поднял глаза, и в его взгляде Оливер увидел торжество. Мерзавец издевался над ним. Он прекрасно знал, какое впечатление производит, и намеренно его усиливал манерничаньем и обезьяньим жеманством.


Будь на месте Оливера другой детектив, Ллойд получил бы по физиономии, на том бы дело и закончилось. Трудно было представить себе, чтобы этот женственный, вялый, как подземный гриб, юноша был на войне. Мысль о том, что противостоять Перту могли такие юноши, была оскорбительна для офицера.


И всё-таки мерзавец вёл себя странно и что-то скрывал. Оливер нутром чувствовал враньё и понимал, что за ужимками скрывается что-то ещё. Может быть, ненависть, которая прорывалась иногда мимолётными гримасами.


— Вы задержаны по подозрению в заговоре против республики Перт, — холодно сказал Оливер. — Вас проводят обратно в камеру. Постарайтесь не заводить чересчур близких отношений с сокамерниками — боюсь, содержать вас они не будут.


Когда патрульный сержант выводил Ллойда из кабинета, тот отмочил штуку: обернулся, картинно взмахнул ресницами так, что ему позавидовала бы любая певичка из кабаре, и послал Оливеру воздушный поцелуй. Оливера передёрнуло, а Ллойд довольно улыбнулся.



========== Глава XII ==========


Большая часть механоидов днём спала. Ночью они вылезали на поверхность и грабили магазины и склады, забирались в квартиры, собирались в таких глухих местах, куда даже пертовская полиция не смела сунуться. Лу не мог привыкнуть к такому образу жизни, норовил ночью заснуть, а днём бесцельно слоняться по городу.


Сегодня он занимался именно этим: слонялся в районе реки. Отсюда улица шла наверх, и вдоль неё выстроились большие оптовые магазины, склады и кондитерская фабрика, наполнявшая окрестности карамельным ароматом. До тюрьмы Лу задумывался о том, чтобы устроиться на кондитерскую фабрику, даже находил вакансию варщика сиропа. Ему всегда хотелось узнать, как делают шоколад, карамельки с начинкой или сливочную помадку, уж не говоря о сложных тортах и пирожных с украшениями из сахарных фигурок. Теперь об этом и думать было нечего: бывших заключённых не брали даже грузчиками в порт.


Лу зашёл в небольшой магазин у фабрики, купил плитку шоколада и побрёл вверх по улице, поддевая носком ботинка мокрые опавшие листья — единственное яркое пятно в бесцветном туманном дне. Воздух был сырой и влажный; мелкие капельки висели в воздухе и оседали на куртке.


Лу грыз шоколад, но вкуса почти не чувствовал. Все его мысли занимало важное дело, ради которого он сегодня и выбрался из катакомб. Во внутреннем кармане куртки у него лежала книга и будто жгла кожу через все слои одежды. Лу хотел вернуть её: молча войти в салон, положить томик на конторку и уйти, не сказав ни слова.


Он вспоминал фильмы. Судя по ним, любовь предназначалась красивым, богатым и необычным людям, владельцам элегантных гостиных и шикарных паромобилей. А он — мелкий бандит, бывший рабочий и бывший заключённый, который живёт в подземелье. Какая может быть любовь у такого, как он?


Он прошёл мимо салона по другой стороне улицы и сам на себя разозлился. Нет ничего сложного в том, чтобы выполнить план: зайти, положить книгу на стол, выйти. Но его тревожила мысль о том, что он увидит Эшли и…


Что-то испытает.


Видимо, не от всего защищает механическое сердце. Может, чувства сидят не в сердце, а в голове?


Лу прогулялся по другой стороне тротуара туда-сюда, потом решился. Перешёл дорогу, открыл дверь салона и застыл на пороге.


Перевёрнутый стол гадалки задрал в потолок все четыре ножки. Осколки хрустального шара поблёскивали в ковре. Карты таро усыпали пол, как листья. В глаза Лу бросилась карта с мрачным жнецом — Смерть.


Он ошеломлённо оглядывался, замечая всё новые и новые признаки разрушения: вываленные на пол книги, сорванная бархатная портьера, женская шляпка со сломанными перьями.


— Вы гость салона? — раздался у него за спиной мужской голос. Лу повернулся и увидел молодого франта в бирюзовом костюме, апельсиновых штиблетах и оранжевом в горох галстуке. Франт полировал ногти замшевой тряпочкой и, казалось, был занят исключительно ими. На Лу он даже не смотрел.


— Вроде того, — сказал Лу. — Что случилось?


— Вчера здесь была полиция, — ответил франт, с удовольствием разглядывая свои руки. — Мадам Марианну и её помощника арестовали за занятия магией. Если хотите знать моё мнение, — добавил он, аккуратно складывая тряпочку и убирая её в футляр, — то и поделом мракобесам. И вам я не советую показываться возле…


— Завали пасть, — сказал Лу. Франт соизволил на него посмотреть и тут же спал с лица. Попятился внутрь ломбарда, зашарил рукой за спиной, пытаясь нащупать дверную ручку.


— Не надо мне угрожать! — выкрикнул он, захлопывая дверь. Лу шагнул было за ним, но передумал и вместо этого пошёл прочь.


«Мне плевать, — говорил он себе. — Эшли мне никто».


И тут же вспомнил, что Эшли служил. Спрятанная в одной из его книг фотография это доказывала. А может, и не только фотография, кто знает… Может, и арестовали-то его не из-за глупого салона, а из-за прошлого. И тогда ему, бывшему офицеру, грозит смертная казнь.


Лу как-то видел расстрел в фильме, и теперь перед его глазами ясно встала сцена: Эшли ставят у стенки, завязывают ему глаза. Эшли поднимает голову, чувствуя, что лицо его освещает солнце, и улыбается. Солдаты целятся, раздаётся команда, грохот выстрелов, и на белой рубашке расцветают красные пятна…


Лу передёрнуло. Он ускорил шаг и нырнул в узкий глухой переулок между двумя высокими домами. Там был очередной ход в катакомбы, подводивший к единственному маршруту, который он хорошо выучил.


Скоро он уже был в подземном жилище механоидов и стучался в жилище единственного человека, к которому мог обратиться за помощью.


Заспанная Мышка открыла дверь, завернувшись в одеяло, из которого торчала только растрёпанная голова.


— Дело есть, — сказал Лу. Она посторонилась и пропустила его в свою крошечную полукруглую конурку. В ней не было ничего, кроме кованого сундука, кровати и двух керосиновых ламп на стенах. Лу при любом движении рисковал удариться или сшибить что-нибудь в этой мышиной норке.


Он сел на кровать, а Мышка, зевая и протирая единственный глаз, устроилась рядом.


— Одного человека выручить надо, — сказал Лу. — Он в тюрьму попал.


— В тюрьму? — протянула Мышка. — Трудно оттуда выручить, лучше не попадать. Из наших кто-то, что ли?


— Нет. Это мой… друг. Ему нельзя в тюрьму, он в армии служил. Узнают — казнят.


— Зачем попался тогда? Не надо было попадаться.


— Ну что поделать, — раздражённо ответил Лу. — Я вот тоже мог бы не попадаться.


Мышка покосилась на него и положила руку ему на локоть.


— Ты что, обиделся? Не обижайся, чего обижаешься сразу. Я ж не сказала, что дело гиблое… Когда арестовали его?


— Вчера.


— Тогда, наверное, он ещё в полицейском участке… Они сначала держат в обезьяннике пару дней, а потом уже везут в предвариловку, и там до суда держат.


Мышка задумалась, а потом просияла и обеими руками вцепилась Лу в руку.


— Давай Рене расскажем! — выпалила она. — Рена умная, она что-нибудь придумает! Она всех соберёт! Если нас много будет, то мы твоего друга вытащим! Устроим бунт, подожжём тюрьму! Всех выпустим, всех нормальных ребят!


— Мышка, Мышка! — прервал её Лу. — Вы хоть раз что-то такое устраивали?


Он уже месяц наблюдал за механоидами, и за этот месяц успел понять, что они никогда не выступают открыто. Только под покровом ночи, только так, чтобы никто не видел и не слышал. Они не бунтовали и не поднимали мятежей; шныряли, как крысы, под землёй и в темноте. «Безопасность — это главное», — говорила Рена.


Мышка, видимо, подумала о том же, потому что осеклась и понурилась.


— Нет, — пробормотала она. — Нам нельзя. Нельзя попадаться. Один попадётся — всех за собой потянет…


— Если один попадётся, то да, — высказал Лу мысль, которая давно его волновала. — А если все разом выйдут, то, может, и нет.


Он увидел, как Мышка вся просияла, и прежде чем она подхватила идею агитировать всех на бунт против власти, поспешил добавить:


— Но сейчас все нам не нужны. Ты мне поможешь?


Мышка вцепилась в него обеими руками и быстро-быстро закивала.


— Помогу! Да, помогу тебе! Что делать надо?


— Надо сначала узнать, где сейчас мой друг, когда его будут перевозить и каким путём поедут.


— Сделаем! — воскликнула Мышка. — А ещё что? Револьвер нужен будет? — с надеждой поинтересовалась она.


Лу усмехнулся.


— Да, нужен.


— Ура-а-а-а! — завопила Мышка. — Наконец-то!


— И ещё надо будет достать кое-какие вещи…


Лу надеялся только, что его план, взятый словно бы прямиком из фильма про бандитов, сработает в реальной жизни.



========== Глава XIII ==========


Промозглым ранним утром Эшли и его сокамерника под конвоем вывели на улицу и усадили в экипаж. С ними село двое вооружённых полицейских: огромная женщина с бычьей шеей и руками размером с окорок и черноглазый мужчина. Женщина, умостившись в экипаже и притиснув Эшли к стенке, достала из-за пазухи свёрток, вынула из него очищенное варёное яйцо и принялась молча и солидно есть. Мужчина же, едва усевшись и крикнув кучеру, чтобы тот ехал, немедленно начал болтать.


— Сбежать вам хочется, господа хорошие? — спросил он с хитрой улыбкой. — А только не выйдет ничего. У нас приказ есть стрелять при попытке побега. — Он похлопал себя по револьверу в кобуре.


Сосед Эшли — толстый маленький гипнотизёр с рыхлым, как тесто, лицом, — побледнел ещё больше. Эшли просидел с ним в камере две ночи, и гипнотизёр успел ему до смерти надоесть своими причитаниями.


— У меня тётка-мельничиха в деревне, — говорил он, семеня по камере и нервно хрустя суставами, — звала на мельницу. Почему я к ней работать не поехал?! Решил, что я артист, мне нужна сцена… Кто же знал, что к этому приведёт!


Теперь гипнотизёр сидел напротив Эшли и беззвучно шевелил губами: наверное, снова вспоминал о тётке.


Полицейский, увидев, что реакции на его слова не последовало, сменил тему:


— А я всё-таки думаю, что ни один из вас — не маг. Нет, — внушительно добавил он, причмокнув губами, — мага мы пока ещё не поймали. Как считаешь, Салли? — осведомился он и хлопнул свою флегматичную коллегу по колену. Коллега ответила равнодушным взглядом и вынула из свёртка второе яйцо.


— Были бы вы маги, — продолжал рассуждать полицейский, — сидели бы вы так спокойно, а? Да вы бы и нас, и карету… — он ударил ребром ладони по собственной руке и засмеялся.


Эшли закрыл глаза и прислонился головой к стенке экипажа, стараясь не слышать бесконечной болтовни конвойного. Он провёл отвратительную ночь в камере, толком не спал и почти не ел. Даже изолятор досудебного заключения казался ему сейчас неплохим местом, особенно если там будет, где вытянуться во весь рост, и дадут хотя бы тарелку каши.


Он так измучился, что временами проваливался в сон, несмотря на тряску, болтовню и стук лошадиных копыт по брусчатке. В экипаже стоял затхлый запах грязной ткани, человеческого пота и варёных яиц. Всё это напоминало затянувшийся кошмар, и всякий раз, очнувшись от минутного забытья, Эшли надеялся увидеть свою комнату… а может, и деревенскую гостиницу четвёртого мая тридцать второго.


Из дремоты его выдернул пронзительный вопль. Эшли открыл глаза.


С улицы доносились крики: полный ужаса детский голос звал на помощь. Эшли выглянул в окно экипажа и увидел в утреннем туманном сумраке высокого человека в чёрном, тащившего на плече девочку в светлом платье и шляпке.


Болтливый полицейский открыл дверцу экипажа и крикнул:


— Эй ты! Стоять!


— На помощь! — тоненько закричала девочка. Чёрный человек оглянулся — лицо его оказалось прикрыто платком — и бросился бежать в переулок.


— За ним! — крикнул болтливый кучеру, вытаскивая револьвер. — Стой, гад, стрелять буду!


Экипаж, качнувшись на рессорах, завернул в переулок. Кучеру пришлось резко натянуть вожжи, потому что девочка лежала прямо в грязи, как брошенная кукла. Платье пеной раскинулось вокруг неё, шляпка съехала на лицо. Чёрный человек пропал, будто растворился.


Разговорчивый страж порядка выскочил из кареты и бросился к девочке, сунув револьвер обратно в кобуру. Он присел возле неё на корточки и поднял шляпку. В тот же момент девочка схватила его револьвер, вскочила на ноги, с щелчком взвела курок и завопила:


— Спиной ко мне быстро повернулся! Шевелись, кусок мяса! Убью!


— О… отдай! — ахнул полицейский и шагнул было к ней, но девчонка завизжала:


— Ещё шаг — и я стреляю! До трёх считаю, недоделок, спиной ко мне быстро встал, я вас, сук, всех ненавижу, рада буду застрелить!


Сосед Эшли сделался бледным, как мука его тётки-мельничихи.


— О господи! — повторял он. — О господи! О господи!


Могучая Салли тоже выхватила револьвер и хотела было ринуться на помощь товарищу, но тут гипнотизёр, издав короткий визг, бросился на неё и обеими руками схватил её руку с револьвером. В тот же момент дверцу экипажа открыли снаружи. Прежде чем Эшли успел опомниться, его схватили и вытащили на свежий воздух.


Тем временем, борясь с гипнотизёром, Салли случайно нажала на спусковой крючок. Грохнул выстрел; со звоном осыпалось стекло. Испуганные лошади понесли. Девчонка с револьвером и полицейский разбежались в разные стороны, чтобы их не смело колёсами экипажа.


— Бежим! — рявкнул чёрный человек Эшли в ухо и потащил его за собой.


Эшли побежал за ним. Они свернули в арку и очутились во внутреннем дворе дома. Эшли не понимал, что происходит, но испытал прилив отчаяния, когда понял, что двор непроходной. Однако отчаивался он недолго: девчонка метнулась к открытому люку, который зиял в середине двора, нырнула в него и исчезла.


— Туда, быстро! — чёрный человек подтолкнул его, и Эшли, не видя иного выхода, нырнул в люк. Чёрный человек спустился последним и опустил крышку люка на место.


— Лезь вниз! — приказал он глухо, и Эшли, которому ничего иного не оставалось, полез по скользким скобам. Всякий раз, опуская ногу, он боялся не найти опоры, однако опора находилась, и в конце концов он благополучно ступил в грязь, зачавкавшую под его туфлями, но покрывавшую, тем не менее, твёрдую поверхность.


Вокруг царила тьма. Эшли слышал собственное тяжёлое дыхание и стук сердца, а ещё стук подкованных сапог чёрного человека, который спускался вслед за ним.


— Что… что происходит? — вопросил Эшли тьму.


Тьма ответила щёлканьем и приглушённым ругательством. Вспыхнул свет керосиновой лампы, которую держала тонкая рука в белой нитяной перчатке и кружевном рукавчике. Обладательницей руки оказалась девочка с остроносым личиком, на котором бликующий в свете керосинки окуляр заменял отсутствующий глаз.


— Тики-таки, — сказала девочка, ободряюще улыбнувшись. Низ её пышных юбок был испачкан грязью, а за широким шёлковым поясом торчал большой полицейский револьвер.


С плеском спрыгнул в грязь второй участник нападения. Эшли обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как он снимает закрывающий лицо платок.


Света керосинки хватило, чтобы Эшли его узнал.


— Уходим отсюда! — бросил Лу.


— Уходим, уходим! — повторила девчонка и протянула ему фонарь.


Лу прошёл мимо Эшли, не удостоив его даже взглядом, взял фонарь и вслед за девочкой пошёл по тёмному туннелю.


В голове у Эшли всё перемешалось: неожиданный арест, отсутствие объяснений, слёзы мадам Марианны и её попытки пригрозить полицейским.


Ночь в камере, беспокойный сон, в который вторгались вопли узников из соседних камер и ругань полицейских. А теперь — внезапное появление Лу и странной девочки, спуск в зловонное подземелье и путешествие по тёмным разветвляющимся катакомбам…


Покорившись течению этого кошмарного сна, Эшли устало брёл за раскачивающимся впереди фонарём, оступаясь в грязи и стараясь не касаться руками осклизлых стен подземелья.



========== Глава XIV ==========


Оливер брезгливо оглядывал длинный коридор, до половины выкрашенный серой масляной краской. Краска местами пузырилась и лохмотьями отходила от стены. Коридор завален был разнообразным хламом: здесь стояли детские коляски и велосипеды, вёдра и тазы, мётлы и швабры; сложены были тряпки, сломанные игрушки и безделушки, старая обувь, коробки и прочая дрянь. В большой кухне с закопчённым в разводах потолком висело жалкое бельё.


В этом жилище ютилось около двадцати человек с детьми и стариками. Оливер подумал, что подобное почти невозможно в Перте, где рабочие жили в опрятных общежитиях, а стариков отправляли в богадельни или работные дома, где те могли, по крайней мере, заработать на собственное пропитание. Скученное житьё в нищете было свойственно обитателям Бэльмора, — бестолковым и не умеющим наладить собственный быт.


Большая часть соседей Ллойда была на работе. Оливера с помощниками встретила тощая старуха в несвежей одежде. Через её жидкие седые волосы просвечивал розовый череп.


Старуха, казалось, обрадовалась визиту полицейских.


— Наконец-то управа на неё нашлась! Я всё расскажу про эту... прости господи, не хочу даже говорить, тьфу, тьфу! Я записывала, кто к ней ходит, почти каждый день какие-то мужчины...


— Нас интересует Эшли Ллойд, — прервал Оливер её излияния. Старушка заморгала выцветшими глазами:


— Кто-кто?


— Ваш сосед. Молодой мужчина, высокий, худой, тёмные волосы, светлые глаза...


— А-а-а, малахольный? Каждый день ванну по полчаса занимает, не знаю, где он так пачкается, что ему по полчаса отмываться надо! Ни здрасьте, ни до свидания, шмыгнет в свою комнату, как привидение какое!


— Где его комната?


Старуха показала.


— Запасной ключ есть?


— Да откуда же у нас? У хозяев есть, но хозяева когда ещё вернутся!


Оливер кивнул констеблям. Высокий здоровенный Гален ударил в хлипкую деревянную дверь плечом и высадил её. Трое полицейских вошли в комнату. Старуха с любопытством выглядывала из-за их широких спин, и Оливер велел ей убираться подальше. Она ретировалась в свою комнату, но оставила дверь приоткрытой.


Свою маленькую комнату Ллойд держал в строгом порядке; почти полное отсутствие личных вещей делало её такой же безликой, каким мог быть номер гостиницы или комната постоялого двора. Временное пристанище, а не постоянное жилище.


Констебли приступили к обыску. Через полчаса комната уже напоминала поле боя. Перевёрнутые кровать и стол задрали ножки кверху, словно сдаваясь; летал пух из распотрошённых постельных принадлежностей, одежда горой лежала на полу.


Как полководец, завидевший отряд врага, Оливер указал подчинённым на полки с книгами.


— Просмотреть все! Отрывайте обложки, в корешках могут быть тайники!


Комната наполнилась шелестом книжных страниц и треском рвущихся переплётов. Книги трясли, рвали и небрежно отшвыривали в сторону.


Вдруг из одной вылетела фотография.


— Смотрите-ка, он всё же служил...


Оливер взял фотографию двумя пальцами. И слегка приподнял брови от изумления, разглядев её.


Гордость — вот что он почувствовал. Он был прав. Он подобрался к истине очень близко.


С фотографии улыбался не только Эшли Ллойд, но и Александр Вальянт — командир «лисят», передового отряда армии Бэльмора.


Как легко было догадаться по названию, именно этот отряд в бою сопровождала Старая Лиса.


Оливер сунул фотографию в карман. Он получил все нужные ему доказательства. Ллойд мог и не быть тем самым магом, но фотография доказывала, что он знает больше, чем говорит.


По дороге в полицейский участок Оливер размышлял, как будет допрашивать Ллойда. Вот теперь он не имел ничего против более жёстких методов допроса…


Неладное капитан заподозрил ещё у входа, когда увидел экипаж с разбитым окном, из которого выпрягали лошадей. Взбежав по ступенькам, он увидел толпу констеблей, которые собрались вокруг двух коллег в порванных мундирах. Среди толпы, разумеется, маячила лохматая голова Дуглас.


— Что здесь происходит? — осведомился Оливер, вызвав своим появлением изрядную сумятицу. Часть собравшихся немедленно обнаружила неотложные дела и ретировалась с места происшествия.


— Господин капитан… — начал один из пострадавших констеблей. — Осмелюсь доложить, мы сопровождали преступников…


— Предполагаемых магов, — добавила его коллега, у которой на лице красовался огромный синяк.


— Да, предполагаемых магов. Но на полпути они сбежали…


Оливер не поверил своим ушам.


— Сбежали?! — проревел он, не в силах сдержаться. — Как?! Как вы это допустили?! Дуглас, как вы это объясните?!


— Я? — переспросила Дуглас, выпрямляясь во весь свой небольшой рост. Оливер услышал в её голосе ничем не прикрытое злорадство, когда она сказала следующую фразу:


— Я отстранена от этого дела и не имею к нему ни малейшего отношения, господин капитан.



========== Глава XV ==========


— Я так тебя и не поблагодарил за спасение.


— Не надо меня благодарить. Я иначе не мог.


— Почему?


— Не строй из себя идиота. Ты знаешь, почему.


— Лу… Ты только думаешь, что влюблён. На самом деле это не так…


— Я вообще ничего не чувствую, потому что у меня нет сердца, — раздражённо прервал Лу. — И я тебя не выбирал. Это просто случилось, и всё, и теперь я ничего не могу с этим сделать!


Они сидели в столовой механоидов — просторном помещении со стенами из необработанного кирпича, полном длинных столов и скамей. Подружка Лу, которую звали Мышкой, свернулась на скамье у него под боком и задремала, положив светловолосую голову ему на колени. Иногда она вскидывала голову, как разбуженная кошка, открывала единственный глаз, убеждалась, что всё в порядке, и ложилась обратно. В столовой не было никого, кроме них: Лу сказал, что время обеда у механоидов наступает ближе к вечеру.


Они пришли в убежище несколько часов назад. Эшли успел привести себя в порядок и даже немного поспать в постели Лу. Сам Лу, кажется, не мог выбрать, как с ним держаться: старался сохранять высокомерный вид и не обращать на Эшли внимания, но то и дело принимался рассказывать ему, что это за место и кто здесь живёт. В какой-то момент вспоминал, что должен быть обижен, и замолкал, но потом опять не выдерживал. Он явно гордился тем, что он и его маленькая подружка устроили Эшли побег из тюрьмы.


Сам Эшли не мог радоваться побегу: его утомляла одна мысль о том, что последует за этим. Его будут искать, придётся снова бежать и снова прятаться… Он жалел, что не выплюнул правду в лицо белобрысому детективу с квадратной челюстью: наверное, тогда бы всё кончилось гораздо быстрее и проще. Что страшного смогут сделать с ним пертовские военные? Его собственная совесть была куда изобретательнее.


Он и без пояснений Лу понимал, почему механоиды скрываются в катакомбах. Была только одна причина, которая загнала людей под землю, вынудила их потерять человеческое достоинство и превратиться в крыс, вылезающих на поверхность только украдкой.


И причиной этой был он сам.


Пожалуй, проще было бы сидеть в застенках Перта, чем в убежище людей, которых он обрёк на жалкое существование.


Эшли разглядывал грубое, изъеденное жуками-короедами дерево, из которого был сколочен стол, и думал, как бы повежливее объяснить Лу, насколько тот ошибается.


Но ничего подобного он сделать не успел, потому что в столовую вошли ещё двое: молодая рыжая женщина с механическими руками и латунной трубкой вместо уха, а с ней огромный чернокожий мужчина с таким же окуляром, как у Мышки.


Женщина поглядела на них с удивлением и неприязнью.


— А ты кто такой? — спросила она у Эшли. — Ты не из наших!


— Это мой друг, — сказал Лу, разворачиваясь к ней. Выражение его лица молниеносно изменилось, сделалось холодным и презрительным.


— Ты недоделок? — поинтересовалась женщина, оглядывая Эшли с ног до головы.


— Что, простите?.. — переспросил Эшли и с удивлением увидел, как латунная трубка, напоминающая миниатюрную граммофонную трубу, повернулась к нему.


— Игла, это не твоё дело, — нетерпеливо сказал Лу, переводя взгляд с неё на чернокожего. Но рыжая, сузив глаза, смотрела на Эшли.


— Мы встречались раньше? — спросила она, подходя ближе.


— Я бы вас запомнил.


— Я слышала твой голос раньше, — тихо сказала она. — Я никогда не забываю голосов.


— У тебя помехи в трубке, — бросил Лу.


Разбуженная Мышка подняла голову с его колена и зевнула, потом сонным голосом сказала:


— О, Игла и Кремень! Тик-так вам! А что, уже пора дозаправляться?


Но никто не обратил на неё внимания. Игла подошла к Эшли и всматривалась в него через стол.


— Ты же работал возле ломбарда в Мучном переулке? — спросила она голосом, напоминавшим змеиное шипение.


— Работал… — пробормотал Эшли, краем глаза заметив, что Лу поднялся.


— И как-то ночью ты увидел, что в ломбарде открыта дверь, и решил спросить, что там происходит? — ласково продолжила Игла. Эшли кивнул, и в ту же секунду чернокожий, которого Мышка назвала Кремнем, зарычал на всю столовую:


— Предатель! — и бросился на Лу, отшвырнув с дороги девочку.


Как оказалось, Лу был готов к такому повороту событий. Он нырнул в сторону и ушёл от удара, оказавшись у Кремня за спиной. Через мгновение оказалось, что Лу одной рукой прижал голову чёрного гиганта к столу, а второй заломил его руку за спину. Рыжая выдвинула из руки лезвие и попыталась было напасть на Лу сзади, но Эшли, решив, что сейчас не время для философских размышлений, перепрыгнул через стол и перехватил её механическую руку.


— Он сказал, что убил тебя! — заорала рыжая ему в лицо. Эшли оттолкнул её, она отлетела и упала на скамью. Лу толкнул своего противника на неё сверху, схватил Эшли за руку, и они во второй раз за сегодняшний день кинулись бежать.


У выхода их попытался было задержать охранник, но Лу сшиб его с ног, отодвинул задвижку люка, и они выбежали наружу. Лу захлопнул люк, и они очутились во влажной и зловонной тьме.


— Я знаю, куда идти, — сказал Лу у него над ухом. — Под ногами твёрдая земля, не бойся!


Они быстро зашагали вперёд, потом свернули. Мало-помалу глаза Эшли привыкли к темноте: откуда-то в сток проникал свет, и тьма была не абсолютной. Но различать очертания туннелей, видеть тёмные провалы ответвлений было едва ли не страшнее, чем не видеть вообще ничего. Ему казалось, что покрытые смутно виднеющимися во тьме наростами стены вот-вот сомкнутся и раздавят его. Эшли мог думать только о свежем воздухе и просторе. Он сжал руку Лу и ощутил ответное пожатие. Что ж, в этом кошмаре он хотя бы не один.


Но злоключения не закончились. К журчанию воды добавился иной шум: звуки шагов и эхо голосов погони.


Лу ускорил шаг, но бежать по скользкому каменному полу в темноте было опасно.


Туннель спускался вниз, и беспокойство всё сильнее охватывало Эшли. Ему казалось, что путь к свободе должен вести наверх. Теперь им обоим приходилось пригибаться, чтобы не касаться головами низкого влажного потолка.


Туннель становился всё уже и ниже, а потом вдруг окончился глухой стеной. Эшли в отчаянии ощупал её руками: влажная ноздреватая поверхность крошилась под его пальцами, но никакого хода в ней не было.


— Я ошибся, — прошептал Лу, и шёпот его зловещим эхом отразился от каменных стен. — Не тот поворот!


Они посмотрели друг на друга. Эшли стало отчаянно жаль Лу и его стараний, которые вот-вот пойдут прахом.


— Может, я попробую с ними справиться… — сказал он, не веря сам себе.


— Ты-то что сможешь сделать? Ресницами их обмахать?


Эшли хотел было возмутиться, но время для обид и выяснения отношений было неподходящим.


Они повернули обратно. Голоса преследователей становились всё слышнее, свернуть было некуда. Вдруг обоих ослепили лучи света. Голоса звучали гулко, как в бочке.


— Вот они! Они здесь!


Лу шагнул вперёд, заслоняя Эшли. В руке у него блеснул нож.


— Кто первый? — рявкнул он.


Механоиды остановились. Эшли видел только чёрные фигуры за фонарями. В узком туннеле они не могли наброситься все вместе, а выходить первыми против здоровенного парня, вооружённого ножом, не хотелось никому.


— Брось нож! — крикнул кто-то. — Мы вас не тронем, отведём к Рене, пусть она разберётся!


— Чёрта с два! — ответил Лу. — Прочь с дороги!


Среди тёмной группы механоидов произошло некоторое смятение, а в следующее мгновение на Лу бросилось сразу двое. В узком туннеле завязалась борьба; часть механоидов, которая не могла вступить в бой, вопила и размахивала фонарями, по стенам метались их огромные тени. Лучи света то выхватывали чьё-то искажённое от ярости лицо, то блестели на механических частях тела. Эшли отскочил в сторону: он хотел бы помочь, но в беспорядочном мелькании тёмных фигур у него было больше шансов навредить.


Когда прямо перед ним возникла чья-то разгорячённая физиономия, Эшли, не задумываясь, съездил по ней локтем и двинул коленом противнику в живот. Физиономия исчезла, раздался плеск, и снизу донеслись ругательства, по которым Эшли сделал вывод, что подготовка в военном тренировочном лагере даром для него не прошла. «Ресницами обмахать», — вспомнил он и ухмыльнулся, когда следующий противник, который прорвался мимо Лу, споткнулся об упавшего и тоже свалился в грязь.


— Дорогу! Дайте дорогу! — услышал он рёв и обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть того самого чернокожего гиганта, с которым Лу боролся в столовой. Гигант растолкал товарищей и бросился на Лу. Он был даже выше его ростом, а сложен крепче: не человек, а целая гора плоти.


— Кремень! Вали его, Кремень! — вопили механоиды, предусмотрительно отойдя подальше.


Кремень с разбега налетел на Лу, оттеснил его к стене и принялся молотить огромными кулаками. Механоиды восторженно заорали, но тут Эшли с разбега прыгнул на спину гиганту и вцепился в бычью шею удушающим захватом. Кремень попятился и всем весом приложил Эшли об стену, выбив из него весь воздух. У Эшли потемнело перед глазами, и он, кажется, на мгновение лишился чувств, потому что когда зрение к нему вновь вернулось, он опирался о стенку, а Лу пятился от гиганта, прижимая руку к боку. В руке у гиганта был окровавленный нож, который тот занёс, чтобы нанести очередной удар…


Но тут по подземелью прокатился грохот выстрела, многократно усиленный эхом. С потолка осыпались камни, под ногами заплескала вода, в которую они упали. Затем воцарилась тишина, в которой отчётливо прозвучал звонкий голосок.


— Вы с катушек съехали? — со слезами в голосе воскликнула Мышка, появляясь на освещённом пространстве. В руке у неё был револьвер, которым она тыкала в сторону механоидов. — Совсем шестерёнки проржавели? Вы почему так с ним? — и она повела револьвером в сторону Лу, который согнулся у стены. Эшли бросился к нему, пользуясь всеобщим замешательством; Лу тяжело навалился на него и сдавленно застонал.


— Мышка, он предатель, — осторожно сказал кто-то, кто поспешил скрыться среди товарищей, когда взор револьверного дула обратился в его сторону.


— Бредни ржавого механизма! — выпалила Мышка. — А ну-ка отошли все! Быстро!


Щелчок взведённого курка заставил механоидов повиноваться.


— Мы же семья, — робко сказал кто-то. — Ты же не будешь стрелять в семью?


— Он мне тоже семья! — заорала Мышка. — Он в тюрьме за меня сидел, понятно вам?! А вы, уроды, что вы с ним сделали?!


Она шагнула к группе бывших товарищей, сжимая револьвер обеими руками. Механоиды попятились.


— Мы уходим, — сказала Мышка, на секунду отнимая одну руку от револьвера и быстро вытирая единственный глаз от слёз. — А кто из вас, ржавых гадов, попробует за нами пойти, тому я мозги вышибу! Назад!


Она держала механоидов на прицеле, пока Эшли вёл Лу мимо, а потом шла сзади, командуя, куда свернуть. Через несколько минут повеяло свежим воздухом, и вскоре они вышли в просторный сводчатый туннель, оканчивающийся массивной ржавой решёткой. Решётка была закрыта на массивный замок, но Мышка мигом открыла его, и все трое очутились на берегу реки.


Эшли, вдыхая полной грудью свежий воздух, оглянулся: вокруг ни души, только неподалёку у камышей привязана утлая рыбацкая лодчонка. Он усадил мертвенно-бледного Лу на землю и опустился возле него на колени.


— Что с ним? — спросила Мышка и всхлипнула. — Он… он не умрёт?


— Посторожи, — сказал Эшли, указывая на решётку. Умница Мышка без дальнейших разговоров кивнула, вытерла слёзы и встала у решётки, сжимая револьвер.


Эшли осторожно снял с Лу куртку, на которой теперь красовался длинный разрез. Рубашка под курткой пропиталась кровью. Эшли разорвал её и осмотрел длинную рану, которая тянулась от живота до груди. Кажется, она была неглубокой, но крови из неё вытекло немало.


Эшли оторвал полу собственной рубашки и велел Лу прижать её к ране, чтобы остановить кровотечение.


Им нужно было спокойное место, где он мог бы обработать рану и зашить её. Но куда идти, если его ищет полиция, а Лу — бандиты? В квартиру вернуться нельзя, нельзя обратиться в больницу…


— Думай, думай! — пробормотал Эшли, стискивая кулаки. На свою судьбу ему было плевать, но он не мог допустить, чтобы Лу истёк кровью на улице или умер от какой-нибудь заразы.


— Эшли, — слабым голосом окликнул его Лу. — Я знаю место, куда мы можем пойти… наверное. Может, — пробормотал он, улыбаясь побелевшими губами, — она нас выгонит, но… больше некуда. Отсюда не очень далеко.


Он назвал адрес в Мальтертоне — пригороде Номвы, где жила беднота. Чтобы попасть туда, им пришлось бы перебраться на другой берег и пройти около десяти километров... Или украсть лодку. Эшли решил, что раз уж они вне закона, то он выбирает второй вариант.


Через несколько минут он уже грёб по течению, Лу полулежал на дне лодки, а Мышка восседала на носу с револьвером.


День клонился к закату, когда они добрались до трущоб. Редкие встречные прохожие не обращали на них внимания: наверное, принимали Лу за пьяного, которого ведёт домой более трезвый приятель.


Они дошли до небольшого аккуратного домика, вошли в калитку и оказались в саду, освещённом последними лучами заходящего солнца. Здесь работала молодая женщина: она разогнулась и посмотрела на них, сжимая грабли, которыми до этого сгребала листья. Эшли понял, кто она, едва взглянув в лицо с яркими синими глазами и чёрными бровями.


— О господи! — сказала мать Лу, бросая грабли.


Она перевела взгляд с мертвенно-бледного Лу на Мышку, которая тщетно пыталась спрятать револьвер в обрывках изорванного испачканного платья.


— Что ты натворил, Лу?!


— Мэм! — резко сказал Эшли. — Он ранен, ему нужна помощь. Потом он вам всё объяснит.


Она страдальчески подняла брови, но вопреки опасениям Эшли продолжать расспросы не стала.


— Входите в дом, — сказала она и поспешила за ними, вытирая перепачканные в земле руки о фартук.


Они вошли в кухню, где всё так и сияло чистотой. Стол покрывала клетчатая скатерть, посреди красовалась ваза с цветами. Эшли убрал вазу, сдёрнул скатерть и помог Лу улечься на стол.


— Так будет удобнее заниматься раной, — пояснил он. — Мне нужно вымыть руки.


Она отвела его в ванную, но едва Эшли туда вошёл, как она зашла за ним и толкнула, вынуждая отступить. В поясницу врезался угол рукомойника. Женщина, макушка которой едва доставала ему до плеча, ткнула его пальцем в грудь и спросила яростным шёпотом:


— Во что вы втянули моего сына?!


— Мэм. Если вашего сына не заштопать, он истечёт кровью.


Она сжала губы, глаза сверкнули. Но всё же отступила, и Эшли, повернувшись к умывальнику и взяв кусок душистого мыла, принялся мыть руки до локтя. Она всё ещё стояла у него за спиной, поэтому он сказал, глядя на её отражение в маленьком зеркале над раковиной:


— Мне понадобятся чистые тряпки, таз с водой, спирт или водка. А ещё лейкопластырь, вата, большая игла и нитки.


Она вышла, и когда Эшли вернулся к Лу, уже принесла всё нужное и даже помогла сыну раздеться до пояса. Она побледнела, но не испугалась крови — впрочем, женщине, боящейся вида крови, суждено было бы падать в обмороки каждый месяц.


Эшли промыл и обработал рану, потом разложил на столе иголку с ниткой и пластырь.


— Зашивать будешь? — спросила Мышка, которая притаилась в углу кухни, зажала руки между коленей и таращилась на происходящее единственным глазом. — Ему больно будет?


Лу, тоже заинтересованный в ответе, повернул к Эшли измученное лицо.


— Одна медсестра научила меня методу, — сказал Эшли, отрезая длинную полоску пластыря и наклеивая вдоль раны, — который позволяет и рану зашить, и раненого лишний раз не мучить.


Он наклеил вторую полоску с другой стороны и осторожно свёл края раны вместе. Лу уткнулся в сгиб собственного локтя. А Эшли принялся сшивать два куска пластыря. Закончив с шитьём, он наложил вату, чтобы впитывала кровь, а потом усадил Лу и перевязал его.


Теперь оставалось только ждать и надеяться, что в рану не попала инфекция.


Эшли помог Лу спуститься со стола. Мать подхватила его с другой стороны.


— Уложим его на мою кровать, — предложила она, но Лу сказал:


— Нет… в мою комнату. Если она… ещё здесь.


— Я её не трогала.


Они прошли через гостиную, где у камина в кресле-качалке дремала старушка, и очутились в маленькой спальне с узкой кроватью, покрытой шерстяным одеялом. Лу со стоном облегчения опустился на неё и закрыл глаза.


Его мать зажгла керосинку и без лишних слов принялась стелить Эшли на полу.


— А девочка со мной ляжет, — сказала она. — Поговорим уж завтра, сегодня пусть он отдыхает.


Она вышла из комнаты, а Эшли сел на краешек кровати Лу. Не удержавшись, он погладил его по бледному, без кровинки лицу, на котором резко выделялись брови и ресницы. Бедный глупый мальчик, совсем ещё юный…


Эшли наклонился и легонько поцеловал его в щёку. Лу вдруг открыл глаза и посмотрел на него.


— Не надо, — сухо сказал он.


Эшли вздрогнул и отстранился.


— Если ты меня не любишь… то не надо вот этого, — закончил Лу и снова закрыл глаза.


Эшли молча встал с его кровати и лёг на устроенное для него ложе. Несмотря на усталость, он ещё долго не мог заснуть и лежал, глядя в темноту широко раскрытыми глазами.



========== Часть вторая. Глава I ==========


Днём на дороге заметили облако пыли. Дети сбегали на разведку и скоро вернулись, крича, что идут солдаты. Все жители побросали дела, высыпали за околицу и принялись грызть орехи, судачить и глазеть.


Облако пыли приближалось. Его сопровождал мерный грохот, с которым подкованные солдатские сапоги одновременно ударяли в землю. Слышалась и песня: высокий чистый голос выводил первую строку, а потом её подхватывал хор. Скоро можно было разглядеть и сам отряд: впереди шёл знаменосец с ярко-красным стягом, на которым красовалось стилизованное изображение лисы, а сбоку ехал на белой лошади молодой офицер в шитом золотом мундире. Офицер этот был настоящий красавец: белокурый, румяный и свежий, с улыбкой на круглом лице. Он и заводил песню, которую охотно подхватывали солдаты.


Его сопровождал другой верховой, в офицерской форме без знаков отличия, который с улыбкой смотрел на спутника и подпевал. Этот был, по общему заключению деревенских, далеко не такой красавец: тощий и бледный.


Ещё с десяток всадников скакали позади отряда, сопровождая открытую коляску, запряжённую парой лошадей. Эта коляска и та, кто в ней ехала, вызвала у деревенских наибольший интерес.


— Это что, она самая? Наша волшебница? — спрашивали они друг у друга.


В коляске сидела пожилая женщина и с видом полнейшего равнодушия ко всему курила трубку. Была она небольшого роста и довольно толстая, с густыми седыми волосами, небрежно убранными в сетку. На квадратном, медного оттенка лице над тонкими губами нависал внушительный крючковатый нос, выделялись глубоко посаженные глаза. Коричневая кожанка женщины выглядела потёртой, шаровары жизнерадостного синего оттенка — слишком широкими, а высокие сапоги — повидавшими в своей жизни множество дорог.


Староста деревни, протолкавшись вперёд и поправив уложенные вокруг головы седые косы, достала из кошелька самую мелкую медную монетку, на которой печатали профиль главной защитницы Бэльмора. Деревенские сгрудились вокруг и стали сравнивать профиль на монетке с лицом женщины в коляске.


— Кажись, она самая… — с разочарованием протянул кто-то. — Вон нос какой! А я-то думал, она высокая, статная, красивая!


— Цыц, дурни, — с достоинством произнесла староста, пряча монетку. — Вам не жениться на ней. Она от врага вас защищает, так что будьте благодарны!


Отряд подошёл ближе, и командир звонко скомандовал:


— Стой!


Несколько десятков солдат отпечатали последний шаг и одновременно замерли. Воцарилась тишина, только ветер хлопал знаменем.


Староста выступила вперёд и поклонилась военным.


— Добро пожаловать, господа! От имени всех жителей деревни я рада, так сказать, приветствовать доблестных защитников нашего отечества!


Бледный спутник командира отряда усмехнулся речи, чем вызвал недовольство деревенских, но сам командир отнёсся к старосте со всей серьёзностью. Он снял перчатку, наклонился с коня и протянул белую холёную руку, которую староста почтительно пожала своими загрубевшими руками.


— Мы вас не подведём, — сказал командир с улыбкой, растопившей сердца всей женской половины собравшихся и даже несколько мужских. В ответ деревенские нестройным хором прокричали «ура».


Отряд вошёл в деревню, и начались хлопоты. Над дворами полетел куриный пух и свиной визг. На площадь перед церковью солдаты стаскивали большие столы и длинные скамьи, а в центре развели костёр, на который водрузили большие котлы полевой кухни.


— Слыхал? — сказал другу один из деревенских парней, которые помогали солдатам таскать столы. — Командир ихний отказался от отдельного обеда. Сказал, чтоб офицерам давали ту же еду, что и солдатам.


Тем временем парочка предприимчивых девиц заглядывала через забор дома старосты, в котором разместили офицеров. Во дворе у колодца мылись двое полураздетых мужчин — белокурый командир и его спутник. Командир и без одежды был хорош: полный, с красивыми круглыми плечами, весь налитой, как спелое яблоко. А второй — тощий, с выступающими ключицами и тонкими руками, — девицам не понравился.


— Смотри, какие плечи у него сахарные, — хихикая, говорила одна девица другой, пока темноволосый поливал командира холодной водой из ведра, а тот ухал, фыркал и брызгался, смывая мыло. — А руки? Белые да мягкие! Каково это, когда тебя такими руками обнимают?


Тут темноволосый покосился на девиц зелёными кошачьими глазами и очень неприятно улыбнулся. Девицы скрылись за забором, и оттуда немедленно донёсся звонкий хохот.


Перед обедом командир выстроил солдат на площади и зачитал приказ главнокомандующего. Из приказа следовало, что завтра утром они объединятся с войском маршала Купера и дадут бой генералу Харрингтону, чьё войско сейчас находится в сутках пути от деревни.


Отдав бумагу с приказом адъютанту, командир уже от себя добавил:


— Завтра посмотрим, что там у Харрингтона в жилах: кровь или бензин. А сегодня отдыхайте, ешьте, спите и ни о чём не думайте. Вольно!


Солдаты закричали «ура» — они своего командира любили и приветствовали подобным образом практически любые его выступления, — и разошлись выполнять приказ.



***

В крыше амбара зияли дыры, через которые проникал солнечный свет, пятнами ложился на пол и стены, сложенные из старых, поросших мхом камней. Пахло трухой, подгнившим сеном и пылью. С улицы доносились звуки гармошки, и несколько голосов горланили разудалую песню — солдаты развлекались после сытного обеда. Им-то можно было отдыхать…


— Эшли! — резкий голос Сибиллы вернул его в реальность. С виноватым видом Эшли повернулся к ней. Маленькая грузная волшебница стояла с ружьём наготове.


— Ты не сосредоточился, — прокаркала Сибилла. Эшли прочитал явное осуждение на её морщинистом лице и поспешил обратить внимание на тыквы, разложенные на длинном верстаке.


Сибилла вскинула к плечу ружьё и выстрелила. Одна тыква разлетелась на части, разбрызгав оранжевую мякоть по каменной стене.


— Чёрт, — сказал Эшли.


Сибилла сжала тонкие губы так, что они превратились в линию.


— Минус один солдат, — сказала она сухо.


— Я просто не успел, — огрызнулся Эшли.


— Молчать! — рявкнула Сибилла. — В бою будешь рассказывать, что не успел, когда мозги товарища размажутся по твоему мундиру.


Она снова вскинула ружьё к плечу. Эшли стиснул зубы и поднял руки; вокруг тыкв начали возникать прозрачные сферы, переливающиеся радужным светом.


Сибилла выстрелила; пуля срикошетила от сферы, ударилась в каменную стену и вошла в земляной пол, подняв фонтанчик пыли. Сибилла быстро перезарядила ружьё и выстрелила ещё два раза; все тыквы остались целыми. Её губы чуть-чуть расслабились, что у неё было равносильно улыбке. Эшли улыбнулся в ответ и слегка расслабился, ожидая, пока Сибилла снова перезарядит ружьё.


От грохота очередного выстрела он подпрыгнул на месте. Сибилла отбросила ружьё и теперь держала в руках маленький револьвер.


— Болван! — припечатала она своим сиплым голосом. — Опять отвлёкся!


— Я просто…


— Просто! У тебя все мысли об одном! Распоряжусь, чтоб Вальянта отослали: пусть Эд Лессил командует вместо него!


— Не надо, — сквозь зубы процедил Эшли, чувствуя, как в нём закипает гнев.


— Надо! Ты о нём думаешь, а не о деле! А в бой как пойдёшь?


— В бой! — заорал Эшли, чувствуя, как к глазам подступают злые слёзы. — Да ты меня в бой не пускаешь! Я сижу с санитарами и вожусь с ранеными!


Энергия захлестнула его с головой, как стремительный поток. Эшли не стал ей препятствовать, и волна силы ударила в стену амбара. С грохотом рассыпались камни; со скрипом и треском обрушилась часть крыши, взметнув фонтан трухи и пыли.


Воцарилась тишина. Было слышно, как в вышине заливается жаворонок. С улицы всё так же доносилась весёлая песня: солдатам было не привыкать к беспорядкам, которые устраивали маги.


— Ой дурак… — сказала Сибилла. Она вышла наружу, и Эшли потащился за ней. Злость после вспышки улеглась, и теперь он чувствовал себя виноватым.


Сибилла уселась на приступку у амбара, достала трубку и принялась обстоятельно набивать её табаком. Эшли потоптался немного возле неё, но потом сел рядом, вытянув ноги.


Амбар стоял на краю деревни, и за ним простиралось зелёное поле. Лёгкий ветерок колыхал густую траву, и по ней прокатывались волны. Вдалеке паслось стадо рыжих коров. Если завтра Бэльмор не выстоит, этой мирной картины уже не будет…


Сибилла закурила, выпустив через ноздри струйки дыма, и сказала:


— Болван.


— Я это уже слышал, — проворчал Эшли.


Сибилла ткнула его в колено и повторила:


— Болван и дерзкий мальчишка. Если я не пускаю тебя в бой, то у меня на это есть свои причины. Чего непонятного, олух?


— Ты считаешь, что я не готов…


— Молчать! Ни черта не соображаешь.


Сибилла сердито замолчала и с остервенением принялась вдыхать дым. Скоро она очутилась в сизом облаке, как сказочный джинн.


— Я стара, — донёсся сиплый голос из облака. Эшли хотел было возразить, но она продолжила: — Не спорь, сопляк. Тебя ещё в планах не было, а меня уже звали Старой Лисой. Кто будет защищать королевство, когда я умру?


Она помахала квадратной ладонью перед лицом, разгоняя дым, и посмотрела Эшли в глаза.


— Ты, — сказала Сибилла, тыкая в него чубуком трубки, — единственный маг, кроме меня. Других нет и не будет ещё лет сто. Ты хоть соображаешь, чугунная башка, какая это ответственность?!


Эшли молча кивнул.


— То-то, — сказала Сибилла и опять сунула трубку в угол рта. — Поспрашивай меня ещё, почему я тебя не пускаю в бой.


Они помолчали. Потом Сибилла принялась выбивать трубку о сапог. Проделав эту операцию с величайшей тщательностью, она грузно встала и упёрла руки в бока.


— Завтра, — просипела она, — ты будешь сражаться вместе со мной.


Эшли заморгал, не уверенный, что правильно понял. Он искал на её бесстрастном лице доказательства того, что она пошутила.


А потом вскочил на ноги, заключил наставницу в объятья и поцеловал в жёсткую прохладную щёку. Правда, его тут же отбросило на несколько шагов волной огненно-рыжей энергии, и он едва удержался на ногах, но радости это ничуть не умалило.


— Спасибо! Спасибо, Сибилла! — воскликнул он.


— Что спасибо? Кинулся меня облизывать, как щенок… тьфу! — Сибилла вытерла щёку, но уголки её губ всё-таки слегка приподнялись. Согнав с лица даже подобие улыбки, она рявкнула:


— Чего встал? Будешь тренировать защиту, пока с ног не свалишься! Тащи тыквы!


Радостный Эшли потащил. И не было дня в его жизни, когда бы он тренировался более усердно и более эффективно.



***

Ночь стояла тёплая и звёздная. В небе завис месяц, тонкий, как отпечаток ногтя. Мирную тишину спящей деревни нарушал только шёпот ветра в ветвях деревьев. В открытые окно дома старосты веяло свежей ночной прохладой.


Эшли, которого положили в большой комнате нижнего этажа вместе с младшими офицерами, долго прислушивался. Когда все четверо лейтенантов мерно засопели, а один захрапел, Эшли бесшумно поднялся с постели и босиком вышел из комнаты, осторожно прикрыв дверь. Тихонько поднялся по ступеням на второй этаж и проскользнул в спальню, которую староста с мужем уступили командиру.


Во мраке комнаты Эшли смутно видел очертания широкой кровати, заваленной подушками и одеялами. Ощупью он добрался до кровати, лёг и тут же провалился в удушающе мягкие объятия деревенской перины.


— Алекс, ты спишь?


— Эшли? — отозвался голос из груды одеял.


— Может, и Эшли. А может, кто угодно. Ты имел такой успех, что сюда могло полдеревни сбежаться.


Из темноты послышался тихий смех. В следующий момент Алекс нашарил руку Эшли и потянул его к себе.


— Ты что, ревнуешь?


Эшли переполз к нему, увязая в перине, как в глубоком снегу, и навалился сверху. Алекс был горячий ото сна, и пахло от него здоровым чистым телом; Эшли мгновенно повело. Вместо ответа он поцеловал его в губы.


Конечно, он ревновал. Алекс, красавец, всеобщий любимец и храбрец, всегда привлекал много внимания. И всё-таки именно Эшли имел право его целовать, а все остальные могли утереться.


И Эшли целовал, чувствуя, как Алекс под ним тяжело дышит и постанывает; гладил его по широкой груди, прижимался к нему и тёрся об него. А потом Алекс уложил его на спину, и Эшли оказался под ним с широко раздвинутыми ногами. Алекс трахал его медленно и размеренно, и Эшли подавался ему навстречу, всхлипывая и кусая губы, чтобы не орать и не умолять.


Потом они лежали, лениво целуясь, и Эшли думал о том, что на нежной белой коже Алекса завтра будут следы — на боках, на плечах и на ягодицах, в которые Эшли впивался ногтями. Эта мысль всегда доставляла ему удовольствие и утешала, когда Алекс имел очень уж большой успех в обществе.


— Кстати, — сказал он, вспомнив, что пришёл сообщить новость, — угадай что случилось?


— М-м-м? — Алекс не был расположен угадывать и вместо этого стал кусать его за ухо.


— Ну перестань, я серьёзно. Сибилла наконец-то разрешила мне поиграть с большими мальчиками, и завтра я буду сражаться вместе с тобой.


Алекс отстранился и посмотрел на него. Эшли даже в темноте видел, как тот посерьёзнел.


— Ну что ж, — сказал он, — не скажу, что я рад. Но, наверное, Сибилле лучше знать.


Эшли, который надеялся, что любовник разделит его радость, слегка помрачнел.


— И почему это ты не рад?


— Потому что теперь я буду бояться не только за себя и ребят, но и за тебя.


Эшли поднялся на локте и посмотрел в лицо Алексу, который теперь лежал на спине, положив руку за голову.


— Ты — боишься?


— Конечно, боюсь, — просто ответил Алекс. — Я люблю жизнь и не хочу её лишиться.


Эшли недоверчиво смотрел на его профиль, который впору было печатать на монетах.


— Но все считают тебя храбрецом!


— Жизнь в позоре меня пугает больше смерти.


Алекс покосился на Эшли и хмыкнул.


— Что, ты во мне разочаровался?


Эшли помотал головой и уткнулся ему в плечо. Алекс продолжил:


— Смотреть, как страну захватывает враг, и ничего не делать — это позор. Я такой трус, что у меня душа в пятки уходит при одной мысли об этом, лучше уж ползать под пулями.


Эшли фыркнул Алексу в плечо и потёрся об него носом.


— Завтра можешь не бояться, — невнятно сказал он. — Завтра я буду тебя защищать.


— Мой храбрый рыцарь! — сказал Алекс и навалился на него.



========== Глава II ==========


Ещё толком не рассвело, когда во дворе дома старосты собрались офицеры. Прискакал гонец с известием, что подходит войско маршала Купера, но без самого маршала: выяснилось, что старика хватил удар. Вместо него войско возглавил наследник престола — молодой принц Гектор, недавно получивший чин генерала. Новость о прибытии венценосной особы никого не обрадовала, в тусклом утреннем свете лица офицеров казались бледными и озабоченными. Одна только Сибилла не выказывала признаков волнения: курила трубку с обычным выражением равнодушного спокойствия и разглядывала разложенную на столе карту.


Эшли сидел на приступке у дома, ёжась от утренней прохлады и с трудом сдерживаясь, чтобы не зевать во весь рот. Поспал он едва ли час, и теперь с некоторой завистью смотрел на Алекса, который был свеж и бодр, словно проспал всю ночь.


Принц скоро явился собственной персоной. Это был довольно красивый молодой офицер, стройный и подтянутый. Его портил только непропорционально маленький подбородок и выражение лица, на котором высокомерие странным образом соседствовало с испугом, точно у кота, которого застали за воровством.


Поприветствовав собравшихся, принц принялся обсуждать с ними план действий. Перт наступал с севера. Разведчики докладывали, что пертовцы везут с собой на паромобилях огромные канистры, прикрытые защитным брезентом. Офицеры подозревали, что враг подготовил новое, неизвестное оружие.


— Разумеется, бояться нам нечего, — сказал принц, оглядываясь на Сибиллу, которая не принимала участия в обсуждении. — Я уверен, что вы защитите нас от любого оружия.


Сибилла молча склонила голову в ответ.


— Я бы хотел, — продолжил принц, явно нервничая и машинально то расстёгивая, то застёгивая пуговку на белоснежной перчатке, — чтобы вы держались рядом со мной и в первую очередь заботились о моей безопасности. Вы же понимаете, что войско без командующего — всё равно что… что человек без головы?


Эшли увидел, как у Алекса, услышавшего эти слова, слегка приподнялись брови. Лейтенанты ударного отряда, к которым принц стоял спиной, выразили удивление ещё более явно: Эдвард Лессил, например, скорчил преувеличенно изумлённую гримасу и ткнул пальцем в сторону принца, а затем выразил на лице крайнее отвращение. Его товарищи заухмылялись при виде этой пантомимы. А прибывшие вместе с принцем офицеры, многие из которых были значительно старше командира, усиленно делали вид, что ничего не заметили.


Сибилла, чьё лицо как никогда напоминало вырезанную из медной пластины маску, ответила кратко:


— Нет.


— Что вы сказали? Вы, может быть, не поняли, что я главнокомандующий? Я отдаю приказ!


Ноздри его раздувались, на лице проступили красные пятна. Эшли переводил взгляд с него на спокойную Сибиллу и хмурился: уж главнокомандующему стоило бы знать, что на поле боя маг не подчиняется приказам и обязуется лишь согласовывать свои действия с действиями всей армии.


— Ваше Высочество, — вмешался Алекс, — позвольте заметить, что роль мага…


— Не позволю! — крикнул принц, налившись краской и сорвавшись на фальцет. — Капитан Вальянт, вы разве не знаете, что нельзя к старшему по званию обращаться, пока он с вами не заговорил? Не знаете? Вы и ваш отряд вообще, — продолжил он, обводя взглядом собравшихся, — много себе позволяете!


Он сорвал наконец перчатку, отшвырнул в сторону и выбежал со двора.


Повисла тишина. Офицеры боялись глядеть друг на друга. У всех на лицах читалась мысль, которая и у Эшли засела в голове: неужто нас в бой поведёт… вот этот? И только Сибилла продолжала хладнокровно, размеренно курить.


— Если бы звания давали за храбрость, а не за степень родства с королём, — сказал Лессил тихо, — то он был бы рядовым, а капитан — генералом!


Алекс, до слуха которого эти слова тоже долетели, вспыхнул и рявкнул:


— Лейтенант! Соблюдайте субординацию!


Лессил, вытянувшись, отчеканил:


— Прошу прощения, капитан. Больше не повторится!


Алекс вышел вслед за принцем, а Сибилла вынула трубку изо рта и проскрипела:


— Не тряситесь, мальчики. Всё будет хорошо.


И к тому моменту, как войско выступило из деревни, Эшли поверил её словам. Трудно было предаваться мрачным мыслям в такой чудный летний день. От полей веяло запахом травы и цветов, а утреннее солнце только начало пригревать. Войско бодро двигалось вперёд под бой барабанов и марш походного оркестра. Приятно было посмотреть на молодцеватую пехоту, на развевающиеся знамёна, на величественных кавалеристов, напоминавших Эшли о древних рыцарях. Он ехал бок о бок с Сибиллой, которая восседала на мохнатом тяжеловозе, и жалел только о том, что не может поговорить с Алексом перед битвой. Тот обсуждал план сражения с офицерами, и отвлекать его не стоило.


Эшли подумал, что зато первым поздравит Алекса после окончания битвы. Он не сомневался в исходе: они уже одержали несколько блестящих побед, отбросив захватчиков. Пертовцы могли сколько угодно кичиться своими механическими солдатами и чудо-пушками, выпускавшими десяток снарядов в секунду: всё это ничего не стоило перед яростной стихией силы Старой Лисы… А теперь и его самого.


Эшли улыбнулся, задумавшись о том, что ему тоже надо обзавестись псевдонимом. Синий Дракон? Свирепый Лев?


В таких приятных мыслях он ехал между зелёных полей под летним солнцем, поднимавшимся всё выше.


Дорога к деревне вилась меж холмов, поросших мелкими жёлтыми цветами. На этих холмах и было решено разместиться. Сибилла отправила Эшли с несколькими пехотинцами на холм по левую сторону от дороги, а сама отправилась в противоположную. Эшли усмехнулся, когда увидел, что принц, отдав распоряжения, поскакал вслед за Сибиллой.


Войско ещё не успело построиться, когда издалека послышался глухой рокот, а на горизонте повисли облака чёрного дыма. Эшли спешился и бросил поводья одному из солдат. Сердце у него колотилось, а в желудке словно образовалась ледяная глыба. Если он облажается, то пострадают люди — люди, которых он знает и любит. Он посмотрел вниз, пытаясь найти Алекса среди живого моря сверкающих касок, знамён и пик, но тщетно. Алексом для него должен стать каждый солдат, и каждого он должен защищать так же отчаянно, как защищал бы возлюбленного.


Рокот становился всё слышнее, теперь к нему примешивался металлический лязг, вой и грохот. Эшли со своего наблюдательного пункта видел, что артиллеристы готовят орудия к бою. Его первой задачей было прикрывать стрелков, остававшихся в бою беззащитными. Эшли поднял руки и сосредоточился, создавая энергетический щит.


Напряжённое ожидание витало в воздухе. Офицеры, солдаты и, кажется, даже сами орудия ждали врага.


Земля гудела и дрожала. Клубы чёрного дыма зависли над холмами. И вот враг показался на гребне холма.


— Господи! — выдохнул старый солдат, сопровождавший Эшли. — Что это?!


Не было блистающих на солнце, похожих на рыцарей в доспехах, автоматонов-самоходов. Не было солдат Перта, одетых в одинаковую чёрно-серую форму. Не было открытых паромобилей со скорострельными пушками на капоте. Вместо всего этого на холмах показались грязно-серые машины, числом не меньше сорока. Выстроившись в ряд, они ползли вниз по холмам на широких металлических гусеницах, завывая, рыча моторами, изрыгая дым. Их гусеницы вырывали с корнем траву и цветы, словно пожирая живое. Из массивной нижней части вырастала верхняя, подобная башне замка, а из башни торчали длинные дула орудий.


Издалека машины казались не такими уж большими и напоминали неких чудовищных насекомых, но чем ближе они подходили, тем яснее становилось, что величиной они с двухэтажный дом. Противоестественные творения, в которых не было ничего человеческого, наползали на армию из живых людей и лошадей, намереваясь размолоть их гусеницами так же, как мололи траву. Сама земля дрожала под ними от отвращения, словно тщась сбросить с себя этих чудовищ.


— Огонь! — услышал Эшли звонкий голос Алекса, и в следующий момент заухали пушки. Заливисто тарахтели расположенные на флангах трофейные скорострельные пушечки; солидно палили большие бронзовые пушки. Поле заволокло пороховым дымом, и окутанное им солнце сделалось красным.


Но сквозь какофонию звуков Эшли всё равно слышал лязг гусениц и рёв моторов. Шестым чувством он знал, что ни один снаряд не пробил бронированный панцирь чудовищ, и они продолжали неотвратимо двигаться вперёд. Стиснув зубы и продолжая поддерживать щит над стрелками, он повёл рукой, создавая вихрь энергии, который развеял дым, и оказался прав: стрелять по движущимся крепостям было бессмысленно. Попадая в обшивку, ядра даже вмятин не оставляли. Весь обстрел принёс не больше пользы, чем если бы солдаты палили рябиной из рогаток.


Соседний холм, на котором расположилась Сибилла, вдруг весь осветился, будто охваченный огнём. К самому небу взметнулось рыжее пламя, а потом обрушилось на ближайшую машину, сминая её, как бумажный кораблик.


В следующий момент дула всех монстров обратились на холм. Грянул оглушительный залп, затем другой, третий… Краем глаза Эшли увидел, что с холма бегут люди: во весь опор скакал всадник на белом коне, за ним другие — принц Гектор и его свита улепётывали со всех ног.


А потом залп ударил в щит, и Эшли швырнуло на колени, будто придавило могучей рукой. Солдаты тут же подхватили его, и он не опустил щит — удержал, но за первым ударом последовал второй, третий, четвёртый… Эшли почти ничего не видел, пот заливал глаза, из носа, кажется, текла кровь. Он не держался на ногах — его держали. В ушах звенело, грохот пушек и рёв моторов он слышал словно через толстое одеяло, зато всем телом чувствовал вибрацию земли.


Поле боя опять заволокло дымом: Эшли было не до того, чтобы его развеивать. Он смотрел на облитый сиянием холм, по которому непрерывно палили из всех орудий.


Подул ветер, и дым немного разошёлся. В этот момент Эшли увидел, что большинство машин переползло направо и теперь окружает холм Сибиллы, а ещё с десяток непрерывно палит по нему. Эшли не мог помочь: он едва удерживал щит, а чудовища были уже близко, совсем близко. Щит был такой хрупкой, эфемерной преградой — словно мыльный пузырь, радужный и переливающийся.


Они подползли одновременно. За густым дымом Эшли не видел, как механические громады уткнулись в его щит. Зато почувствовал такое чудовищное давление, словно голыми руками пытался остановить поезд.


Он знал, что армия бежит в беспорядке, больше не слышал грохота бэльморских пушек. А ещё знал, что если сейчас не выдержит, то под гусеницами погибнет множество людей. Солдатам врага можно сдаться, но от бездушных металлических крепостей пощады не будет.


На безумной, разрывающей слух ноте завыли и застучали моторы, и Эшли закричал, не слыша собственного крика, чувствуя, как что-то лопается у него в черепе, как во рту появляется вкус крови.


Они пробивались. По миллиметру, с чудовищным усилием, рискуя взорвать моторы, они продавливали щит и ползли вперёд.


А потом всё кончилось. Эшли перестал слышать адский вой моторов и залпы орудий. Руки солдат перестали его поддерживать. Он почувствовал себя пустым и лёгким, словно сброшенная оболочка выросшего насекомого. Оболочка спланировала вниз, на траву.


Эшли увидел, как померкло сияние на другом холме. Увидел, как рассеялся дым, и на холм упал луч солнца. И осветил серую громаду, взгромоздившуюся на вершину.


После этого Эшли с облегчением закрыл глаза и полетел по ветру. Вокруг воцарились тьма и тишина.



========== Глава III ==========


Кто-то копошился рядом и бормотал. Эшли чувствовал лёгкие быстрые прикосновения к своей груди. Он подумал о лапках крысы, и эта мысль не вызвала отвращения.


Потом почувствовал холод. Он весь закоченел до кончиков пальцев, словно его обложили льдом.


А следом донеслось дуновение ветра, которое принесло запах. Сладковатый, гнилостный запах.


Эшли открыл глаза и пошевелился. Бормотание, которое он слышал всё это время, прервалось испуганным вскриком.


— Живой, — прошелестел рядом голос.


Эшли с трудом сел, чувствуя боль во всём теле. Была ночь, но на ясном небе блестели звёзды и месяц. Равнодушные ко всему, они щедро изливали свой свет на поле.


На поле, полное трупов.


В призрачном бледном свете Эшли видел неподвижные тела людей и лошадей. То тут, то там лунный свет блестел на золочёных эполетах, на пуговицах мундиров, на украшенной лошадиной упряжи.


Совсем рядом, беспомощно раскидав руки в стороны, лежал седой усатый солдат. Его неподвижные глаза смотрели в небо, рот был широко раскрыт. Эшли его знал: вчера — вечность назад — этот солдат сидел за общим столом, ел, шутил и балагурил, сулил свою дочь в жёны лейтенанту Лессилу и подпевал песням.


А сейчас превратился в безмолвный разлагающийся кусок мяса.


Эшли едва успел отвернуться, как его вывернуло. Задыхаясь, он встал на четвереньки, впившись пальцами в холодную землю, и встретился взглядом с существом, которое с любопытством за ним наблюдало.


Вряд ли существо можно было назвать человеком. Больше оно походило на вурдалака, который вышел за мертвечиной. Зеленовато-бледное в лунном свете лицо, вздёрнутая верхняя губа, обнажавшая передние зубы, скрюченные пальцы и редкие клочки волос на почти лысом черепе, — таков был его спаситель.


— Перт… победил? — хриплым шёпотом спросил Эшли, вытирая рот заскорузлым от крови и грязи рукавом.


Существо быстро-быстро закивало головой.


— А Сибилла? Где Сибилла?


— Магичка-то? — прошептало существо, с крысиной юркостью придвигаясь ближе к Эшли. — Раскатали её, говорят. Пертовцы говорят, я рядом с ними рыскала, слышала, говорят, раскатали танками в лепёшку, ничего не осталось от магички!


— Врёшь, тварь! Сибиллу нельзя убить!


Эшли поднял руку, чтобы отбросить существо от себя потоком энергии, но энергии не было. Забыв о своей спасительнице — существо, кажется, принадлежало к женскому полу, хотя ничто в его внешности на это не указывало — он пытался снова и снова, но тщетно. Не было знакомого чувства тепла и щекотки в кончиках пальцев, не накатывала волна силы. Он был пуст, как ракушка на пляже.


— Послушай, — зашептала спасительница, беспокойно оглядываясь, — тут патрули пертовские ходят. Они и меня расстреляют, если поймают, и тебя. Я тебя до леса доведу, а ты уж меня вознагради, а? Мундир твой… — она протянула руку и ухватила Эшли за полу.


В отчаянии он почти не слушал её, но когда она к нему потянулась, лунный луч блеснул на её одежде.


На эполетах капитанского мундира с маленьким значком в форме лисьей головы.


Эшли схватил её за костлявые плечи и встряхнул.


— Где он? — прорычал он. — Где?! Где человек, с которого ты сняла мундир?!


— Не трожь! Руки убери! — зашипело отвратительное существо, дёргаясь и извиваясь. — Лежит там где-то внизу… напополам его разорвало, понял?! Тулово в одну сторону, ноги непонятно где… а мундир целенький остался! Чудо какое… — продолжила она бормотать, когда Эшли отпустил её. — Совсем нетронутый мундир, даже капельки крови нет, ровно так отрезало, значит…


Эшли упал лицом в землю и завыл, как животное.



========== Глава IV ==========


Он проснулся с бешено колотящимся сердцем и какое-то время лежал, приходя в себя после привычного кошмара. Спать больше не хотелось, да и ночь осталась позади: за окном забрезжили сумерки. Эшли встал, свернул постельные принадлежности и склонился над спящим Лу.


Во сне тот казался совсем юным и очень красивым — чёрные росчерки бровей, тень от ресниц, сомкнутые яркие губы. Он лежал на спине, закинув одну руку за голову; дышал глубоко и спокойно.


Эшли осторожно коснулся его лба рукой. Жара не было. Он сказал себе, что радоваться рано: температура может подняться к вечеру. У Лу всё ещё оставались шансы пополнить список людей, которые погибли из-за Эшли Ллойда.


Эшли оделся и вышел во двор, зевая и ёжась от холода. В воздухе пахло зимой. Листья и ветви деревьев оделись изморозью и казались мохнатыми. Небо зато было чистым, и край его уже порозовел.


Во дворе возилась мать Лу: подсоединяла длинный шланг к насосу, похожему на цаплю с поджатой ногой. Эшли подошёл и помог ей натянуть шланг.


— Мы с вами так и не познакомились вчера, — сказал он. — Меня зовут Эшли.


— Лукреция, — сказала она, выпрямляясь и хмуро глядя на него. Эшли не раз замечал, что чем беднее люди, тем больше им хочется дать детям вычурное, необычное имя.


— Раз уж взялся помогать, качай воду, — сказала Лукреция, натягивая нитяные рабочие перчатки. — Надо полный бак набрать.


Эшли взялся за ледяную ручку насоса и принялся за дело, а Лукреция, вооружившись метлой, стала подметать дорожку.


— Ты обещал всё объяснить, — сказала она, набрасываясь на листья так яростно, словно они были её кровными врагами. — Я жду.


— Меня ищет полиция… из-за того, что я… служил в армии, — проговорил Эшли через равные промежутки между оттягиванием ручки вверх. Качать воду оказалось делом нелёгким, зато он быстро согрелся. — А у вашего сына проблемы… с другими людьми. И вы не обязаны нас… прятать. Мы можем… уйти, как только… он в себя придёт.


Лукреция выпрямилась и стукнула метлой об землю.


— Ты за кого меня принимаешь? — поинтересовалась она. Эшли, отлично знавший, что ответ на подобный вопрос приводит к скандалам, молча качал воду. Ручку с усилием вверх — а потом она сама едет вниз. Вверх — и вниз…


— Я сына люблю, что бы он там себе ни думал, и на улицу не выгоню, — запальчиво сказала Лукреция и вновь пошла в атаку на листья.


Эшли продолжал работать, искоса поглядывая на неё.


— Лукреция… — сказал он, наконец. — Можно я задам один вопрос? Дело в том, что… я никогда не слышал про механические сердца.


Она на секунду замерла, а потом замахала метлой ещё усерднее. Лицо у неё раскраснелось, но от работы или ещё от чего-то, Эшли не знал.


— Если великий господин Эшли не слышал, то значит, такого и не бывает? — поинтересовалась она. — Ты врач, может? Или механик?


— Нет, я…


— Вот и молчи, раз нет!


Она остановилась и принялась сердито стаскивать перчатки. Лицо её всё ещё было пунцовым.


— Ты не знаешь, какая у нас жизнь была, — заговорила она после паузы. — Мать меня выгнала с младенцем на руках, только бабка и пожалела… Как в этом жить? — она махнула рукой, указывая то ли на крошечный клочок земли возле дома, то ли на полуразвалившийся соседний дом и двор, заваленный мусором. — Я хотела, чтобы он ничего не чувствовал… Шрам у него, потому что он свалился с забора в детстве. В больнице пришлось зашивать. Столько крови было…


— Скажите ему, — тихо посоветовал Эшли.


Она швырнула перчатки и метлу на землю.


— Все лучше меня знают, как воспитывать моего сына! Всякий… уголовник меня поучает!


Она ушла в дом и принялась там чем-то греметь. Эшли тяжко вздохнул и продолжил качать воду. Он не был обижен, в чём-то даже её понимал. Глядя на маленький домик с тесными тёмными комнатками и низкими потолками, он представлял, какую жизнь вели эти люди. Жизнь без просвета и без надежды, полную тяжёлой изнурительной работы, которая позволяла существовать лишь для того, чтобы продолжать работать дальше. Никакого будущего, особенно теперь, когда Бэльмор в подчинении у другой страны, выкачивающей все ресурсы из самых бедных.


Она не могла дать своему сыну никакой поддержки, кроме сказки о том, что у него нет настоящего сердца, а значит, нечем ощущать бессмысленность и обречённость такого существования. Так всегда: одни дети получают в наследство сокровищницы, а другие — только спасительные сказки.


Ты ничего не чувствуешь. Тебе не больно. Лучшей жизни всё равно не бывает. Ничего не изменится. Все так живут.


Если повторять достаточно часто, то может и сработать.



***

Лукреция ушла, а потом вернулась с мешком грязных вещей: она работала прачкой и занималась мелкой швейной работой. Дом наполнился мыльной пеной и запахом стирки. На вещи Лукреция бросалась с такой же злостью, что и на листья: тыкала палкой, безжалостно уминала кулаками, тёрла о доску, выжимала и выкручивала. Эшли сунулся было помочь, но оказалось, что вода для него слишком горячая; его заклеймили белоручкой и изгнали из ванной.


Когда солнце окончательно утвердилось на небе, и на дальней колокольне пробило восемь, проснулся Лу. Эшли осмотрел его: на животе и на боках — фиолетово-синие гематомы, но, по крайней мере, рана не опухла и не загноилась. Пока не опухла и не загноилась, напомнил он себе.


Проснулась и бабушка, которая, кажется, приходилась Лу прабабушкой. Кое-как ковыляя, она достала молоко, муку и яйца и принялась замешивать тесто, ворча себе под нос:


— Хоть бы сказала, что гости в доме... Что за хозяйка — на стол не накрыла… Вот когда я молодая была, пока Мартин мой жив был, я на стол гостям всё самое лучшее ставила!


Она ловко управлялась с тяжёлой чугунной сковородой, и скоро кухня наполнилась запахом жарящихся блинов. Через полчаса бабушка поставила на стол тарелку, на которой высилась башня золотистых, круглых, лоснящихся от масла блинчиков. Вокруг царствующего главного блюда выстроились подданные: миски со сметаной и вишнёвым вареньем, баночка с душистым мёдом.


За стол садились в полном составе. Проснулась Мышка, привлечённая аппетитными запахами, и замерла перед накрытым столом в восхищении. Пришёл Лу и сел рядом с Эшли. Лукреция не собиралась бросать стирку, но бабушка проковыляла к ней в ванную и устроила выволочку. В кухне слышны были обрывки фраз: «Дурная хозяйка… гости… как не стыдно».


Остальные делали вид, что ничего не слышат. Эшли заваривал чай в фарфоровом расписном чайнике и нарочито громко стучал посудой.


В конце концов бабушка вернулась с видом победительницы, раскрасневшаяся Лукреция вышла следом, и они сели за стол. Эшли хотел было разлить чай, но бабушка остановила его величественным жестом.


— Не надо, солдатик, — сказала она, награждая его этой кличкой по одной ей понятным соображениям. — Это дело хозяйки.


Лукреция молча взялась за чайник. Эшли, тщательно сдерживая улыбку, покосился на Лу — тот кусал губы, стараясь сохранить нейтральное выражение лица.


Блинчики оказались чудо как хороши. Тоненькие, ажурные, в меру сладкие. Эшли и не помнил, когда в последний раз сидел за столом с другими людьми и ел домашнюю еду.


Мышка уплетала блины, как маленькая блиноперерабатывательная машина.


— Как вкусно! — говорила она с набитым ртом. — Просто мрак!


— Не говори с набитым ртом, — строго сказала ей Лукреция. Мышка ухмыльнулась в ответ, вся лоснясь от блинов. Лукреция посмотрела на неё, явно намереваясь сделать ещё несколько замечаний, но задумалась и вместо этого спросила:


— А как тебя зовут? Уж прости, но кличкой я называть тебя не намерена.


Мышка издала возмущённый возглас, сделала могучий глоток, как удав, глотающий слона, и затараторила:


— Это и есть моё имя! Прошу — называйте так, вот так и называйте, как прошу!


— Это не имя. Ты ведь человек, а не животное. Я хочу знать твоё человеческое имя…


— Пф-ф! Оно мне даром не нужно. Обозвали как-то, а мне не нравится, я не выбирала такое дурацкое имя. Папаша выбрал, плевать я хотела на его выдумки, потому что он меня лупил!


Воинственно выпалив всё это одним махом, Мышка схватила очередной блинчик, свернула его в трубочку, макнула в сметану, в варенье, в мёд и запихнула всё это в рот.


Лукреция, подчёркнуто не глядя на Лу, сказала слегка неестественным голосом:


— Иногда родителям приходится бить детей, потому что дети иначе не понимают. Это для их же блага делается. Это не значит, что родители их не любят.


Мышка, схватив обеими масляными руками кружку с чаем и запив блин, сказала:


— Ну и ничего не любят. Я, когда люблю кого-то, то не бью. А когда меня бьют, я бояться начинаю и ненавидеть, и убить хочу. Ух, как я папашу ненавижу!


За этим последовал ещё один блинчик, и Мышка забыла про разговор, поглощённая едой. Лукреция сидела с прямой спиной и поджатыми губами. Эшли старался не привлекать к себе внимания и тихо пил чай, опустив глаза. Бабушка дремала, свесив голову на грудь.


Лу прервал молчание.


— Мам, — сказал он, — я тебя не ненавижу.


Лукреция вспыхнула и вскочила из-за стола.


— Ох, ну спасибо тебе! Растишь его, кормишь, а он… не ненавижу! Вот спасибо!


Она пулей вылетела из кухни, хлопнула дверью ванной, и оттуда послышался яростный плеск воды.


Лу растерянно посмотрел на Эшли. Эшли, решив соблюдать полный нейтралитет, пожал плечами и налил себе ещё чаю.


После завтрака Лукреция сказала Эшли:


— Полезайте-ка с девчушкой на чердак и приберите там. Вам троим лучше бы спрятаться, раз вас ищут. Будете на чердаке сидеть, пока всё не успокоится, а там посмотрим.


Эшли с Мышкой залезли на просторный холодный чердак, где пахло луком и ромашкой. На полу лежали мешки с припасами, под потолком висели связки лука и пучки сухих трав. По углам колыхалась паутина. Через пыльное грязное окошко едва пробивались лучи солнца.


Эшли засучил рукава и принялся за работу. От Мышки толку было мало: то она ловила пауков и прибегала их показывать, то слезала, чтобы проведать Лу, поэтому он возился один. Вымыл окошко, вымел пыль и луковую шелуху, отдраил серые доски пола так, что они стали жёлтыми, заткнул крупные щели, чтобы в них не задувало. Физическая работа помогала прочистить мозги и отвлечься от мрачных мыслей.


К вечеру на чердаке стало даже уютно. Эшли устроил три постели, притащил керосинку. Лукреция повесила на окно ситцевую в мелкий цветочек занавеску и принесла кота, который принялся подозрительно обнюхивать углы — на чердаке водились мыши. Получилось не самое плохое жилище, получше комнаты Эшли.


Увидит ли он эту комнату снова?..


Ночью, когда они улеглись на чердаке, и Мышка, наконец, ровно засопела, Эшли подвинулся к Лу и коснулся рукой его плеча.


— Эй… послушай.


Лу молчал.


— Я сказал, что тебя не люблю, но… — говорить нечто подобное было трудно. Эшли был рад, что по крайней мере, на чердаке царит полная тьма, и Лу не может видеть его лица. — Я просто хотел сказать, что любовь не наступает вот так сразу. Для любви надо получше узнать человека, побыть с ним рядом, понять его.


Лу по-прежнему ничего не отвечал. Эшли вздохнул и убрал руку.


— Спокойной ночи, — сказал он, поворачиваясь на другой бок и натягивая на себя одеяло.


Он ещё долго не мог уснуть: лежал и слушал, как завывает в трубе ветер, как лает где-то вдалеке собака. Но в конце концов сон сморил и его. Эшли уплыл в мир, где на него раз за разом ползли огромные машины, и он не мог с ними поделать ровным счётом ничего.



========== Глава V ==========


— А что это ты тут делаешь? — Мышка подлезла Лу под руку, нечаянно пихнув в бок острым локотком. Он поморщился: с момента драки в катакомбах прошло две недели, и рана почти не беспокоила, если в неё, конечно, не тыкали локтями.


Мышка заглянула в миску, в которой он взбивал яичные белки, и её глаз округлился от удивления.


— Ух ты-ы-ы-ы! — она потыкала белую пышную массу пальцем.


— Хочешь фокус?


Лу взял миску и перевернул над её головой. Мышка пискнула и прикрыла макушку руками, но из миски не пролилось ни капли.


— Ой, а как ты это сделал?! Это магия?


— Это химия, — уныло сказал Эшли. Он чистил картошку для ужина. Весь стол уже был в очистках, а сам Эшли перемазался и порезал палец. Результатом его трудов были три маленькие печальные картофелины, от которых почти ничего не осталось.


— Ты учил химию? — поинтересовался Лу, начиная аккуратно вмешивать белки в тесто.


— Чего я только не учил… — вздохнул Эшли, мучая очередную картофелину. — А толку-то?


— А я до химии не добрался. Читать и писать выучили, и сразу на завод… У тебя-то семья побогаче была, наверное?


За эту неделю Лу успел ему много чего выболтать: сам не понимал, как так получалось — Эшли задавал вопрос, а потом так внимательно, слушал, участливо глядя широко раскрытыми глазами, что ему хотелось рассказать вообще всё. Он и рассказывал: о работе на заводе с десяти лет, о том, что в тюрьме жизнь не слишком-то отличалась от жизни на воле, — и там, и там работаешь, разве что в тюрьме еда бесплатная… Но стоило задать вопрос самому Эшли, и тот выскальзывал из беседы, как рыба из рук. Вот и сейчас промолчал, сосредоточившись на картошке.


— А я вообще в школу не ходила, — сказала Мышка, вертясь у Лу под ногами и пытаясь запустить палец в тесто. — Но читать по вывескам выучилась. Могу читать «полиция», «булочная», «бакалея»…


Лу отодвинул её руку, уже подобравшуюся к миске, перелил тесто в форму и сунул в духовку. Поворошил дрова в плите, а потом сел и отобрал у Эшли нож.


— Почему ты не умеешь чистить картошку, ты же служил? Вас там разве не заставляли?


— Меня — нет.


Эшли с видимым облегчением пошёл мыть руки.


— Ты офицером был, что ли? — спросил Лу, принимаясь за чистку картошки.


— Как у тебя хорошо получается, — сказал Эшли. — Любишь готовить?


— Люблю, — проворчал Лу, ловко расправляясь с картошкой. — А вот ты не любишь отвечать на вопросы. Ни про семью, ни про армию… Ты обо мне уже всё знаешь, а я о тебе — почти ничего.


Эшли вернулся за стол и пожал плечами.


— Не о чем рассказывать. Рос в приюте, а когда исполнилось шесть, меня забрала к себе одна женщина…


— Приёмная мать?


— Нет, не совсем. Она стала моей опекуншей и учительницей. А в армии от меня особого толку не было…


— И опять ты по сути ничего не рассказал.


Эшли рассмеялся:


— Я тебе правду рассказал. Что поделать, если вот такой я неинтересный человек?


Лу покосился на него с обидой, но промолчал и вернулся к картошке. Спасаешь человека, получаешь ножом в бок, приводишь его к своей маме, а он не хочет даже про себя рассказать.


Он начистил картошки, перемешал со специями и обложил ею тушку курицы. Курицу мать смогла купить благодаря тому, что взяла в два раза больше заказов на починку одежды. Картошку Эшли чистить не умел, зато легко управлялся с иглой. Вдвоём с матерью они ловко штопали дырки, ставили заплаты, пришивали пуговицы и зарабатывали чуть больше денег, чем раньше.


Когда мать вернулась, разнеся чистое бельё по домам клиентов, ужин был уже готов. Эшли накрывал на стол, Мышка сидела с ножом и вилкой наготове, а сам Лу усаживал за стол бабушку. Суровое лицо матери слегка смягчилось. Даже железной женщине, которая всю жизнь с трудностями справлялась сама, приятно бывает прийти домой и обнаружить чистую кухню и готовый ужин.


Лу подумал, что как-то так нормальная жизнь и выглядит — с семьёй и совместными трапезами.


За ужином мать заговорила о новостях, которые узнала от клиентов.


— Говорят, в городе волнения. Кто-то пустил слух, будто бы полиция Перта ищет мага…


Раздался глухой стук: это Эшли уронил на пол нож и полез под стол его доставать. Мать удивлённо на него покосилась и продолжила:


— Якобы у Старой Лисы был ученик, и пертовцы об этом узнали. И теперь некоторые считают, что маг вернётся и поможет свергнуть Перт. Послушай, — обратилась она к Эшли, который как раз вылез из-под стола и теперь смотрел в тарелку с таким вниманием, будто боялся, что курица с картошкой исчезнут, — ты ведь служил, должен знать: были у вас маги, кроме Сибиллы Маркс?


Эшли медленно поднял на неё взгляд. Выражение лица у него было холодным и злым.


— Да, был один, — неохотно ответил он. — Только зря народ на него надеется.


— Это ещё почему?


— Потому что этот маг — трус и предатель, — сказал Эшли. — Из-за него мы проиграли битву. Он никому не придёт на помощь.


Мать поджала губы. Лу поёжился, радуясь, что на этот раз не он тому причина.


— Некоторые люди, — сказала она ледяным тоном, — очень любят критиковать других. Там не один он был, а ещё солдаты, офицеры, сама Лиса, в конце концов. И никто из них ничего поделать не смог! Но некоторым надо свалить всю ответственность на одного человека, чтоб себя лучше почувствовать.


Эшли криво и жалко улыбался, глядя в тарелку. Лу ему сочувствовал, но считал, что любой, кто вступил в перепалку с его матерью, сам виноват. Поэтому он молча ел и переглядывался с Мышкой, которая ухмылялась с набитым ртом, радуясь, что в этот раз достаётся не ей.


— Вы оба, — продолжила мама, бросая грозный взгляд на Лу, — лучше б верили, что маг вернётся. Тогда у вас будет надежда, что вы не проведёте остаток жизни на чердаке!


Отповедь была окончена. Мать с величественным видом вернулась к еде. Мышка посмеивалась и украдкой поглядывала на Лу.


После чая Эшли хотел было собрать посуду со стола, но мать его остановила.


— Я сама. А юная леди, которая обсасывает куриные кости, хотя я уже говорила ей, что это неприлично, мне поможет.


Мышка пристыженно отложила кости в сторону и неохотно встала из-за стола. Заниматься домашними делами ей не нравилось, но если кто-то и мог заставить маленькую бандитку мыть посуду и подметать пол, то это мама Лу.


— Я тогда спать, — сказал Эшли, показательно зевая и потягиваясь. — Спокойной ночи.


— Я тоже. — Лу вскочил из-за стола и вслед за ним пошёл к лестнице, ведущей на чердак.


Он закрыл люк в полу чердака и для верности затащил на него мешок картошки. Потом ощупью дошёл до постели, опустился на колени — Эшли тут же обнял его, потянул к себе.


Лу не собирался позволять. Сначала хотел услышать хоть что-то, получить ответ, перестать чувствовать себя попрошайкой, которому пообещали монетку, да так и не дали. Но его тянуло к Эшли, ему хотелось Эшли, и то, что Эшли каждую ночь спал рядом, делало эту тягу мучительнее. Когда однажды ночью Эшли прижался сзади и сунул руку ему между ног, Лу не оттолкнул его, а закрыл глаза и кусал собственный кулак, пока Эшли дрочил ему, целуя в шею и в плечо. С тех пор они занимались любовью каждую ночь — мучительно тихо, осторожно, не допуская ни шороха, ни вздоха, ни стона. А днём делали вид, что ничего не происходит.


Они целовались, Эшли гладил его спину под рубашкой, Лу торопливо расстёгивал пуговицы на его брюках. Ему не нравилась эта спешка, попытки урвать удовольствие впопыхах и в темноте, он хотел бы совсем другого. Видеть Эшли, смотреть ему в лицо, долго целовать его и ласкать. Но для него только темнота, скрытность, торопливые движения, тихий резкий выдох Эшли и собственное острое удовольствие, от которого закатываются глаза и всё тело содрогается.


Потом они молча лежали в темноте, прислушиваясь к звукам снизу: льётся вода, звенит посуда, приглушённые голоса Мышки и матери — слов не слышно, только интонации: Мышка смеётся, мать строго ей выговаривает.


«Что будет с нами дальше? — спрашивал себя Лу. — Сколько ещё мы будем сидеть на чердаке и надеяться, что нас не найдут?»



========== Глава VI ==========


Решение зрело несколько дней. Из обрывков газет, в которые продавцы заворачивали рыбу и мясо, Лу узнавал новости. Рабочие завода, где он раньше работал, устроили забастовку. Полиция Перта охотилась за студентами, которые начали печатать листовки с революционными воззваниями. В домах проходили обыски. Дворники не успевали закрашивать граффити в виде лисьей головы на заборах и стенах.


Лу сказал Эшли о своём решении вечером, сидя с ним на чердаке. Эшли, бледный в мигающем свете керосинки, побледнел ещё больше.


— Ты сошёл с ума, — сказал он: не та реакция, которой ожидал Лу. Он надеялся на поддержку и понимание, на то, что Эшли тоже надоело бездействие.


— Нет, не сошёл. Я первый раз в жизни чувствую, что могу что-то изменить… — Лу хотелось встать и расхаживать по чердаку, но скошенный потолок был слишком низким, он не мог под ним выпрямиться в полный рост. Потолок тоже давил на него, заставлял сидеть вместо того, чтобы действовать, доказывать Эшли, достучаться до него.


— Что ты можешь изменить? На что ты надеешься? — зашептал Эшли так, чтобы не слышали мать с Мышкой: те в кухне занимались чтением, их голоса слышны были на чердаке. — Что ты собрался делать, камни кидать в полицейских?


— А хоть бы и так! Один камень ничего не значит, а сотня камней…


— …ничего не значит против пули!


— Мы просто должны показать магу, что у него есть поддержка. Если он увидит, что он не один, то выступит за нас и защитит. Тогда к чертям все пули Перта!


Глаза Эшли загорелись очень странным огнём. Он медленно покачал головой:


— Ты сам не знаешь, как ошибаешься. Не надо ничего показывать никакому магу.


— А что ты предлагаешь? — Лу не выдержал и выкрикнул это в полный голос. — До скончания веков здесь сидеть?!


Голоса внизу смолкли. Эшли, очень бледный и с кривящимися губами, ответил:


— Я ничего не предлагаю. Мне, может, проще было бы в тюрьме.


— А, так я зря тебя спас?!


Эшли усмехнулся и ничего не ответил.


— Отлично, — сказал Лу, вскочил на ноги и стукнулся о потолок головой. — Да чтоб тебя!! — заорал он и пнул ближайший мешок так, что отбросил его через весь чердак. — Иди! — заорал он на Эшли, уже не заботясь о том, услышат его мать внизу или нет. — Сдавайся пертовцам, если тебе этого хочется! А я пойду и впервые в жизни сделаю что-то важное!


— Лу! — Эшли тоже встал, но ни обо что не ударился. — Ты не понимаешь! Нет никакой надежды, потому что…


— Почему же?


— Потому что маг — это я, — тихо выговорил Эшли.


Воцарилась тишина. Даже снизу не доносилось ни звука. Они смотрели друг на друга, и Лу понимал, что Эшли не лжёт. Всё сразу стало на свои места: его нежелание разговаривать про армию и прошлое, его странности, его реакция на любые разговоры про магов и магию.


— Я потерял способности после битвы при Азуре, — продолжил Эшли. — Поэтому бесполезно ждать, что придёт маг и спасёт всех. Никто не спасёт, Лу. Если ты сейчас уйдёшь, то просто умрёшь, и всё. На моей совести будет очередная смерть.


Лу молчал, глядя на него. Потом протянул ему руку.


— Пойдём со мной.


— Чтобы что? Умереть вместе?


— Чтобы сделать что-нибудь. Что угодно. У тебя будет шанс… полюбить меня.


Эшли посмотрел на его руку, потом поднял взгляд. Губы у него дрожали, ноздри раздувались.


Лу без слов понял ответ и руку опустил.


— Как жаль, — сказал он, — что я влюбился в труса.


Эшли издал странный звук — то ли всхлип, то ли смешок.


В этот момент люк на чердаке открылся, и в нём показалась Мышка.


— Вы что, ссоритесь?


— Я ухожу, — сказал Лу. — Спустись-ка, я слезу.


— Куда уходишь? На леворюцию? Я с тобой!


Она спустилась проворно, как обезьянка. Лу последовал за ней. Из вещей он захватил только револьвер, который заткнул за пояс.


Мать встретила его внизу, бледная, с плотно сжатыми губами.


— Ты куда собрался? — спросила она, преграждая ему путь.


Лу попытался её обойти, но она не дала, встала в дверях. Он остановился, глядя на неё сверху вниз.


— Мама, отойди.


— Башку свою глупую под пули подставлять собрался? Не пущу! Через мой труп пойдёшь!


Лу развернулся и откинул крюк, на который закрывалось кухонное окно. В проём ворвался ледяной воздух и грибной запах палых листьев. Прежде чем мать успела сделать хоть что-то, он перемахнул через подоконник.


— Погоди, я с тобой! — закричала Мышка.


— Куда?! — услышал он отчаянный крик матери, а в следующий момент Мышка спрыгнула с подоконника к нему в объятия.


— Ребёнка куда потащил, изверг?! — закричала мать, стоя в жёлтом квадрате окна. — Скотина неблагодарная, сколько я из-за тебя плакала, а тебе всё мало, гадёныш! Умрёшь — прокляну!


— Спасибо за всё! — крикнула Мышка, перебивая поток ругани. — И это… Матильда!


— Что?.. — осеклась мать.


— Меня зовут Матильда. Ты вроде знать хотела? Ну вот теперь знаешь.


Лу взял её за руку, и они ушли в темноту, оставив мать рыдать на подоконнике.



========== Глава VII ==========


Во втором зале пивной «Кучер и кони» было шумно, как на вокзале. В кухне за занавеской жарили рыбу, от чего в помещении нещадно чадило. Под закопчёнными потолочными балками плыли облака табачного дыма. За деревянными столами, потемневшими от грязи, собралось несколько десятков человек, студентов и рабочих. Все они громко и горячо спорили, перекрикивая друг друга. Из-за занавески то и дело выбегали официанты с тарелками, в обратном направлении спешили их коллеги с пустой посудой. Студенты ели рыбу, глушили пиво, стучали кружками об стол и галдели.


— Мы должны сохранять веру! — кричал высокий светловолосый юноша, которому на вид было не больше семнадцати лет. — Стоит нам отчаяться, и всё кончено!


— Раз ты такой верующий, Кэс, — кричала ему в ответ маленькая девушка с коротко стриженными буйными кудрями, — то как объясняешь, что маг до сих пор не появился? И почему не давал о себе знать все пять лет?


— Значит, так было надо! Он вернётся!


— Да! Маг вернётся! — загалдела толпа. — К чёрту Перт!


Вдруг шум приутих, собравшиеся тыкали друг друга локтями в бок и шикали, призывая к молчанию и указывая на новые действующие лица, незаметно появившиеся в зале пивной. У дверей стоял высокий молодой мужчина в чёрном, а с ним — девочка с окуляром вместо одного глаза. Поняв, что его заметили, мужчина устремил на Кэса взгляд и спросил:


— И долго будете ждать, пока маг вернётся?


Студенты враждебно молчали.


— Ты кто такой? — послышался из толпы вопрос.


— Да, кто? — подхватил другой голос. — Мы тебя не знаем!


— Я тот, кто думает так же, как и вы.


— Почему тогда у тебя полицейский револьвер за поясом? — спросил Кэс, не отрывая взгляда от лица незнакомца. Тот подошёл ближе; девочка шла за ним, с любопытством оглядываясь по сторонам и ухмыляясь. Походя стащила со стола кусок жареной рыбы и немедленно слопала.


— Откуда револьвер? — переспросил незнакомец. — Оттуда, откуда вы все должны их получить.


Он достал револьвер из-за пояса и положил его на грязный стол. Обвёл взглядом толпу. На него смотрели все; было что-то в его высокомерном красивом лице с яркими синими глазами, что обладало удивительной притягательной силой. Его хотелось слушать. И все слушали.


— Мы с сестрой отобрали его у полицейского, — сказал незнакомец в тишине, в которой слышно было даже шипение масла с кухни. — А вы здесь чем заняты? Болтаете о том, как хорошо будет, когда прилетит волшебник?


Кто-то попытался возмутиться, но Кэс рявкнул:


— Тихо! — и тут же опять повернулся к синеглазому.


— Что если, — продолжил тот, — маг не придёт? Если он умер, потерял силы или просто боится высунуть нос наружу? Что тогда? Разбежитесь по домам и спрячетесь у мамки под юбкой, революционеры?


— Да кто ты такой? — завопил кто-то из студентов возмущённо. Толпа опять загалдела.


— Что ты предлагаешь? — крикнул Кэс.


— Наконец-то вопрос по существу! — отозвался синеглазый звучным голосом, перекрывшим гомон всех собравшихся. — Хватит ждать помощи! Мы не шестерёнки в механизме, мы сами можем изменить свою судьбу! Соберём людей, найдём оружие — и к чёрту Перт! Заставим с собой считаться!


— Да! К чёрту Перт! — завопили студенты.


— Ребята, да это, может, провокатор! — запротестовал кто-то. Синеглазый посмотрел на него и криво усмехнулся.


— Как до дела дойдёт, так увидишь, провокатор я или нет. А у кого кишка тонка, тем лучше сразу уйти. Пусть останутся только те, кто готов действовать!


Никто не спросил, по какому праву он распоряжается.


И никто не ушёл в тот вечер из задней комнаты пивной. Галдёж и крики прекратились, столы были сдвинуты, и дальнейшее обсуждение велось тихо и серьёзно.



***

Поль Харрингтон укачивал на коленях трёхлетнюю Аву и думал, что она будет копией матери, когда вырастет. Светлые кудряшки, большие голубые глаза и маленький ротик — она вырастет настоящей красавицей!


Краем глаза он поглядывал на пятилетнего Фрэнка, который ползал по полу, играя с железной дорогой. Фрэнк был больше похож на него самого: темноволосый и светлоглазый. Подхалимы, которые хотели сделать президенту комплимент, говорили, что Фрэнк похож на своего знаменитого деда. Поль очень надеялся, что они не правы. Иначе ему пришлось бы бояться собственного сына.


— Ту-ту! — говорил Фрэнк, запуская поезд по рельсам. Железная дорога была настоящим чудом техники: загорались огоньки семафоров, опускались и поднимались шлагбаумы, поезд гудел, на станции звонил колокол, а из её ворот выезжала маленькая фигурка дежурного. Поль хотел бы, чтоб все чудеса техники были исключительно такими.


Он хмурился и ёжился, вспоминая сегодняшнее совещание. Виктория Франклин, суровая и прямая, стояла, расставив ноги и сцепив руки за спиной, и чеканила:


— У повстанцев в Бэльморе появился лидер. Движение набирает обороты. Они устраивают шествия и митинги. А вчера студенты и рабочие забросали камнями полицейских, проводивших обыск в университете. Нужно принять немедленные меры: я составила приказ о введении в город механизированных войск и танков…


Поль приказ не подписал, несмотря на давление генералов. Сказал, что нужно всё тщательно обдумать, а на деле просто надеялся, что всё решится как-нибудь само.


Поль войны не любил, был равнодушен к величественным танкам, к боевым автоматонам и к службе. Зато любил экономику. Его занимали мысли о системе образования и здравоохранения. Он находил горькую иронию в том, что танк разрабатывали те же инженеры, что работали над созданием тракторов и комбайнов, позволявших быстрее собирать урожай.


Сидней Харрингтон считал, что война способствует развитию страны. Его сын полагал иначе: ничто так не мешает процветанию и благосостоянию, как война. Всё чаще Поля посещала крамольная мысль: избавиться от Бэльмора. Увести танки и войска от границ, расформировать работающие в завоёванной стране отряды полиции, перестать вкладывать ресурсы в чужую территорию и заняться наконец-то своей.


Дверь детской приоткрылась, и в комнату заглянула Лора. Поль заулыбался во весь рот. Да и кто бы не улыбнулся при виде маленькой, пухленькой, хорошенькой Лоры, которая высовывается из-за двери, прижав палец к розовым губам?


Ава, которая сидела у Поля на коленях и сонно тёрла глаза, мамы не видела. Поль отвлекал её, пока Лора кралась по ковру детской, как кошечка.


Ава удивлённо взвизгнула, а потом захохотала, когда Лора подхватила её и принялась тискать и целовать.


— А кто это моя сладкая девочка? Кто у меня такой славный и кудрявый?


Фрэнк, увидев мать, бросил свои игрушки и побежал к ней. Лора усадила Аву на колени Поля, обняла Фрэнка и уселась рядом с мужем.


— А почему наш папа такой грустный? — спросила она и пальцами с маленькими ноготками разгладила Полю морщину между бровей.


Рядом с Лорой он чувствовал себя сильным и мужественным. Почти готовым противостоять Виктории.


— Да так, ерунда, — сказал он, поймав её руку и прижимая к своей щеке. — Политика.


— Противные генералы не хотят слушаться моего мужа?


— Да, противные генералы хотят воевать, убивать и кататься на танках…


Лора нахмурилась, отняла у него руку и скорчила забавную гримаску.


— Мой муж — президент! — сказала она. — Его все должны слушаться. И если он приказывает прыгать, то генералы должны спрашивать «как высоко, господин президент?».


Фрэнк захихикал, извиваясь в материнских объятиях. Видимо он, как и Поль, представил прыгающих седых генералов во главе со стальной Викторией.


— Разве не пора избавиться от генерала Франклин? — тихо спросила Лора, вглядываясь ему в лицо. — Могу поспорить, что у нас это получится, если ты отправишь её в Бэльмор и развяжешь ей руки… Она давно мечтает переступить границу. Дай ей этот шанс.


— А знаешь, что? — медленно проговорил Поль. — Ты права, моя милая. Я же президент, чёр… — Лора предостерегающе подняла брови, и он осёкся, — не сказал, не сказал, моя кошечка. Я президент, и точка! Отправлю Викторию в Бэльмор, отдам приказ. Никаких танков и армии! А там… а там посмотрим, как всё повернётся.


— Дети, поцелуйте папу, — сказала Лора, и дети кинулись исполнять её повеление, повалив хохочущего президента на кушетку.



========== Глава VIII ==========


Двухэтажное с колоннами здание полицейского управления смутно проступало из темноты. В ночной тишине слышно было, как хлопают на холодном зимнем ветру отяжелевшие флаги над входом, у которого толпились полицейские кареты и паромобили. Во всём здании горело только несколько окон в первых этажах.


Лу сделал знак, и Кэс двинулся за ним, чувствуя, как колотится сердце. Держась подальше от фонарей и освещённых окон, прячась в тени, они подошли к зданию. Лу забрался по водосточной трубе, бесшумно и ловко, как кот, а Кэсу бросил верёвку и помог взобраться. Скат был влажным и скользким, а земля оказалась очень далеко. Вниз Кэс старался не смотреть.


Лу — высокая чёрная фигура в темноте, — показал на фронтон здания. Они бесшумно двинулись к нему по наклонной крыше, как вдруг послышался звук открываемой двери и голоса. Кэс вздрогнул и от неожиданности потерял равновесие. Нога проехалась по скользкой черепице, в животе образовалось чувство пустоты, он замахал руками и вскрикнул. Тут же крепкая рука ухватила его за локоть. Кэс обхватил Лу обеими руками и по инерции уткнулся лицом в его холодную кожаную куртку. Оба застыли, прислушиваясь.


— Что там за звуки? — послышался мужской голос, вслед за которым послышалось чирканье спички.


— Да коты опять, — ответил другой. — В прошлом году выписали пять штук, чтобы мышей ловили, а эти твари расплодились. По коридору не пройдёшь, чтоб под ногами какая-нибудь пушистая сволочь не вертелась.


Потянуло табачным дымом. Полицейские принялись обсуждать котов, начальство и обилие писанины. Кэс и Лу стояли неподвижно, притаившись у дымовой трубы. Лу перестал его удерживать, и Кэс с сожалением отстранился.


— Приходит ко мне бабулька, жалуется, что сумку с деньгами украли… а я что? Прости, говорю, бабулька, некому твою сумку искать, все студенческие митинги разгоняют…


Кэс усмехнулся и взглянул на Лу, но тот не улыбнулся в ответ. Разочарованный Кэс отвёл взгляд.


Наконец полицейские вернулись обратно в здание. Кэс и Лу ещё немного подождали, но всё было тихо. Тогда они двинулись к фронтону.


Работали быстро и молча, а закончив, так же быстро и тихо спустились.


Из переулка взглянули на свою работу. Огромный плакат было видно даже в темноте. Крупные ярко-красные буквы на белом фоне: «ДОЛОЙ ПЕРТ! ДА ЗДРАВСТВУЕТ СВОБОДА!».



***

Из ванной, наполненной паром, Кэс вышел в комнату и мигом затрясся от холода. В щели окон задувал ветер, и огонёк догорающей на столе свечи метался из стороны в сторону, таская за собой тени по стенам. Кэс дунул на него, и огонёк погас, оставив струйку дыма.


Кэс нырнул под одеяло и свернулся клубком на ледяной простыне, стуча зубами. Всего в паре сантиметров от него, отвернувшись к стене, лежал Лу — кровать в их временном жилище была одна.


Кэс повернулся к нему. В темноте он видел только смутные очертания фигуры. Лу дышал тихо и мерно, но не спал — спящие дышат совсем не так.


Будь рядом кто-нибудь другой, Кэс не колеблясь бы потребовал поделиться одеялом, но Лу… к Лу так просто было не подступиться. Кэс перед ним робел, хотя трусом не был. Но одна мысль о том, что Лу посмотрит на него презрительно, пугала его до дрожи. Он хотел, чтобы Лу его одобрил. Чтоб смотрел с гордостью, как смотрел, когда у них всё получалось. Чтобы выделял из прочих.


Лу пошевелился и перевернулся на спину, тяжело вздохнул. Кэс, замирая от собственной смелости, протянул руку и коснулся его обнажённого плеча. Кожа под пальцами была тёплой и гладкой.


— Ты чего не спишь? — спросил Лу.


Кэс не ответил. Сжал пальцы на его плече и погладил, провёл рукой ниже, к локтю. Почувствовал возбуждение.


Лу взял его руку в свою и осторожно убрал.


— Не надо, — мягко сказал он.


Разочарование застыло комом в горле. Кэс клял себя за излишнюю смелость: разумеется, к этой ожившей мраморной статуе нельзя приставать, в голове у него одна революция…


— Я тебе не нравлюсь? — спросил он, с трудом преодолевая вставший в горле комок.


— Ты мне нравишься, — тихо ответил Лу. — Просто… есть кое-кто другой.


— Но этого кое-кого здесь и сейчас нет…


— Нет, — согласился Лу с горечью. — Но я так не могу. Не обижайся.


— Я вообще просто согреться хотел, — солгал Кэс, чувствуя, что щёки у него горят.


Лу молча набросил на него часть своего одеяла и придвинулся ближе. От него шло тепло, и Кэс, прижавшись спиной к его широкой спине, быстро согрелся.


«Интересно, — подумал он перед тем, как провалиться в сон, — в кого же может быть влюблён такой, как он? Наверняка это исключительная личность…»



***

Лу отпер неприметную дверь в глухом переулке, таком узком, что если расставишь руки — коснёшься стен домов на противоположных сторонах, и очутился в дальней комнате пивной «Кучер и кони». После свежей прохлады улицы комната без окон казалась особенно душной. Стойкий запах жареной рыбы, кажется, пропитал всё вокруг. К этому запаху-старожилу теперь примешивался новый: запах краски, которой рисовали плакаты и воззвания.


В комнате, как всегда, народу собралось много. В одном углу сочиняли текст для листовки и горячо спорили, склонившись над бумагами; в другом, отодвинув столы и стулья, разложили на полу огромный плакат и рисовали буквы по трафарету. В третьем рассматривали карту и тихо обсуждали планы. В четвёртом просто ели и пили.


К ним голодный замёрзший Лу и подсел. Ему налили вина и подвинули тарелку с хлебом и холодным мясом. Подсел Кэс, весь перепачканный чернилами, и Лу среди шума тихонько говорил ему и тем, кто сидел ближе:


— Первый хлебозавод выйдет с нами на шествие… Народ со сталелитейного тоже будет. Профсоюз стекольщиков пока мнётся…


Разговор был прерван криками из коридора. Шум в комнате почти мгновенно смолк, на многих лицах отразился страх. Лу отставил бокал и взялся за револьвер.


Дверь, что вела в главный зал пивной, распахнулась, и на пороге появился чернокожий мужчина огромного роста. На плече гигант нёс нечто, похожее на огромную дубину, прикрытую мешковиной. За его широкой спиной маячили растерянные часовые.


Лу медленно поднялся из-за стола, сжимая револьвер в руке. Гигант остановил на нём взгляд одного глаза — другой заменял окуляр, — и широко ухмыльнулся.


— Живучий, — прогудел он и сделал шаг в комнату.


— Стой где стоишь, Кремень, — сказал Лу. В притихшей комнате звук взведённого курка прозвучал отчётливо и громко.


— Да ладно тебе, — сказал Кремень, скидывая мешковину с того, что он нёс на плече. По комнате пронёсся удивлённый вздох, потому что под тканью оказалась пертовская скорострельная пушка. — Я к вам со всей душой… — он попытался было снять пушку с плеча, но Лу рявкнул:


— Не двигайся! Что тебе нужно?


Гигант поднял руки в успокаивающем жесте.


— С вами хочу, — сказал он. — Вот и пушку принёс. Нужна вам пушка? Коли нет, так я обратно унесу…


Лу переглянулся с Кэсом. Тот изумлённо пожал плечами.


— Я думал, механоиды к нам не присоединятся… — Лу не спешил убирать револьвер. Он не забыл, кто подарил ему шрам на весь бок.


— Механоиды не присоединятся, — подтвердил Кремень, — а я присоединюсь. Ну что, так и будем стоять?


Лу колебался только мгновение, потом убрал револьвер и протянул руку. Ухмыляясь, Кремень пожал её, потом снял с плеча пушку и бахнул на стол между тарелками и бокалами.


— Ты только покажи, куда стрелять, а я уж не подведу… — задушевно сказал он, располагаясь за столом.


Лу, всё ещё поражённый этим внезапным явлением, только хмыкнул в ответ.



========== Глава IX ==========


С самого утра с неба сыпалась мелкая дрянь, забивавшаяся между плитками тротуара и больно бившая по лицу. Бесс в очередной раз вернулась с улицы, где она разметала тонкий белый покров во внутреннем дворе и перед воротами.


В дворницкой квартирке на первом этаже доходного дома было тихо и уютно. Вдоль стены тянулись две трубы парового отопления, от которых шли волны тепла. Между трубами, распластавшись, как меховой коврик, спал толстомордый полосатый кот. Мерно тикали большие часы с маятником, показывавшие двенадцать дня. На жестяном подносе стоял белый фарфоровый чайник, накрытый грелкой.


Бесс поскорее сняла ватное пальто, размотала платок, вылезла из грязных калош и сунула ноги в тёплые валяные тапочки. Охнув, опустилась в покрытое вязаной салфеткой кресло и налила себе горячего чаю. Подумала немного, потом доковыляла до шкафчика, достала бутылку и плеснула немного в чашку. Попробовала и блаженно зажмурилась. Да, сегодня она заслужила пару глоточков. За окном так и воет ветер, со стуком бросает в стекло твёрдые крупинки. Непогода никуда не денется, а значит, ей ещё не раз придётся выходить с метлой, чтоб господа из дорогих квартир не жаловались.


Она подняла ноги на трубу отопления, чтоб меньше отекали. Тепло чувствовалось даже через подошвы тапочек. Бесс умиротворённо улыбнулась и только взяла чашку в руки, как услышала грохот. Бум, бум — никак выстрелы? Полосатый кот встрепенулся, открыл глаза и навострил уши.


Бесс вздрогнула и тоже прислушалась, забыв о чае. Где-то послышался усиленный рупором голос — слов было не разобрать, только шум.


Бесс встала с кресла и проковыляла к окну, но увидела только пустынный переулок.


Вдали выстрелили ещё раз, в этот раз шум был слышнее. Кот спрыгнул с трубы и шмыгнул под кровать, только край покрывала закачался.


— Да что ж такое творится-то? — прошептала Бесс. Любопытство в ней боролось со страхом.


Она влезла в сапоги, завязала платок на голове и надела пальто. Вышла и выглянула за ворота.


Очередной выстрел, прогремевший совсем рядом, заставил её охнуть и присесть. Тут же она услышала рупорный голос, и в этот раз ветер даже донёс обрывки слов:


— …приказ стрелять… разойтись… наказание…


Бесс прислушалась, стараясь разобрать детали, но ветер подул в другую сторону. Она стояла и растерянно оглядывалась, когда в конце улицы показалась фигура. Человек бежал, размахивая руками и голося, потом упал, резво встал и опять побежал, не прекращая кричать:


— Спасите! Помогите!! Спасайтесь!


Когда человек приблизился, Бесс узнала свою подругу Марту, что работала дворничихой в соседнем доме. Платок съехал с седой головы, волосы растрепались, костистое лицо раскраснелось от мороза и страха. Добежав, Марта вцепилась в Бесс обеими руками и закричала:


— Скорее! Спаси меня! Закрывай ворота, давай скорее, а то нам конец!


— Да случилось-то?!


— Бунт! — заголосила Марта на всю улицу. — Мятежники идут! Разбойники! Еле ноги унесла! Мужчин убивают, женщин насилуют!


Где-то наверху хлопнуло окно, ахнул женский голос. Марта бросилась закрывать ворота. Бесс, грузная и неповоротливая в толстом зимнем пальто, с трудом за ней поспевала. Вдвоём они закрыли ворота на засов и поспешили в квартиру.


Внутри Марта заплакала и запричитала.


— Господи боже, ну чем мы это заслужили, ну что мы не так сделали, божечки! И молилась я, и все праздники соблюдала…


Бесс суетилась вокруг неё, помогала снять платок и пальто.


— Что происходит-то?


— Говорю же — бунт! Студенты и рабочие с флагами по Королевскому проспекту пошли, против власти кричали…


— Да они что, осатанели? — ахнула Бесс, останавливаясь с платком подруги в руках. — Как можно-то, грех такой…


— Да заплатили им, чтоб им пусто было… — Марта сделала пару шагов по комнате прямо в сапогах, оставляя грязные следы, и рухнула в кресло. — Полиция добром их просила разойтись, а они ни в какую. Желали, значит, до дворца идти и королю прошение подавать. Ну полиция и давай их плетьми бить. Тут выскакивает из них один, росту громадного, весь в чёрном, и как отберёт плеть! И полицейского по лицу!


Бесс ахнула:


— Прямо по лицу?!


— Да, по лицу! Ну, полиция стрелять начала. Студентика какого-то убили молоденького…


Бесс прижала руку ко рту:


— Убили?!


— Совсем насмерть убили! А эти совсем с глузду съехали. Разбежались по улицам, камни кидают, стреляют, убивают всех, кого встретят! А женщин насилуют! Я еле ноги унесла! Ой-ой! — закричала Марта, потому что выстрелы раздались совсем рядом. — Что же нам делать?!


— Ну ничего, ничего… может, обойдётся… — пролепетала Бесс, гладя её по костлявой спине и сама себе не веря.


Тут грохнуло так, что стекло в окне задребезжало. Марта завизжала, зажала уши и нырнула под стол, Бесс вся обмерла и зажмурилась.


Грохнуло ещё раз. Вдалеке кто-то закричал, потом всё смолкло. Бесс сидела, не смея шелохнуться. Господи, думала она, господи, со мной же никогда в жизни ничего страшного не случалось, мне семьдесят два, почему должно случаться теперь?!


— Сюда! — закричали вдруг под окнами, и Бесс вздрогнула всем телом. С улицы послышался топот бегущих людей, крики и стоны. Марта под столом дрожала так, что на столе дребезжал чайник и фарфоровые чашечки. А Бесс вдруг вся похолодела. Губы у неё онемели, руки вцепились в подлокотники кресла.


Она поняла, что ворота-то они с Мартой заперли, а вот калитку оставили открытой.


Надо встать закрыть, отрешённо подумала она. Но было поздно: в подворотне раздались шаги, а потом в дверь забарабанили, и мужской голос рявкнул:


— Открывайте!


Бесс не могла и с места двинуться, уж не говоря о том, чтобы встать и открыть.


В следующий момент дверь слетела с петель под мощными ударами, и в квартиру ворвалась толпа.


Высокий парень в чёрном нёс на руках девочку с разбитой головой. Её волосы слиплись от крови, голова болталась, как у дохлого гусёнка. Огромный чернокожий мужчина с окуляром вместо глаза нёс раненого в окровавленной изорванной рубахе — смертельно бледного, с посинелыми губами, стонущего при каждом шаге.


— О господи… — только и сказала Бесс.



***

Бесс смотрела на свою квартиру так, словно видела её впервые. Полосатый коврик, потёртое кресло и кружевные салфетки на комоде казались нереальными, когда по квартире расхаживали незнакомцы в грязных сапогах, а на кровати стонал раненый в живот человек.


Их с Мартой пока не трогали: велели только не мешать и не путаться под ногами. И теперь они сидели рядом, боясь вымолвить хоть слово, и наблюдали за происходящим во все глаза.


Большая часть мятежников строила баррикады на улице, преграждая её с двух сторон. В ход шло всё: мусорные баки, строительные заборы, мебель, которую отбирали у испуганных жителей дома. Бросая украдкой взгляды в окно, Бесс видела, как быстро вырастает заграждение. Руководил строительством тот самый парень в чёрном, который принёс девчонку без сознания.


В квартире темнокожая девица с пышной копной вьющихся волос занималась ранеными. Она перевязала того, что лежал на кровати и страшно стонал, потом взялась за светловолосого паренька, который неловко поддерживал распухшую и неподвижную руку. Кликнула с улицы руководителя и велела держать парня.


— Будет больно, — сказала она и принялась безжалостно тянуть и вертеть больную руку. Светловолосый всхлипнул и отвернулся, вцепился здоровой рукой в чёрную куртку лидера и уткнулся ему в рукав, но молчал.


— Всё, кости вправила, — сказала девица, и светловолосый поднял мокрое от слёз лицо, украдкой утёрся. Лидер отпустил его, и девица принялась мастерить шину.


— Осторожнее с рукой, не лезь на рожон… Что дальше-то? — спросила она, накладывая повязку.


— Сражаться, — хмуро ответил лидер, выглядывая в окно.


— Сражаться?! У нас пара ружей да твой револьвер, а против нас вся полиция Перта!


— Кто хочет, тот может попробовать сдаться! Только что-то мне подсказывает, что пленных они не берут.


Девица всхлипнула и утёрла слёзы, потом продолжила перевязывать руку светловолосому.


Лидер подошёл к лежавшей в кресле девчонке с разбитой головой, присел рядом на корточки. Погладил её по лбу. Она застонала и открыла глаза, точнее единственный глаз — второй заменял окуляр, сейчас разбитый и залитый кровью.


— Лу… — прошептала она. — Мы победили?


Тот, кого назвали Лу, покачал головой.


— Нет, — сказал он. — Но мы будем драться…


Тут с улицы послышались крики, а в следующий момент в квартиру ворвался один из мятежников, встрёпанный и перепачканный.


— Идут! — крикнул он, задыхаясь. — Целый отряд, не меньше сотни! Все вооружены!


Лу выпрямился во весь рост. Светловолосый подошёл к нему, сжал его руку.


— У нас нет шансов! — крикнула девица. — У нас раненые!


— Выбора у нас тоже нет, — сказал светловолосый, глядя на Лу горящими глазами.


— Может, и есть, — медленно проговорил тот. — Эй, мамаши! — он повернулся к Бесс и Марте. Марта немедленно взвизгнула:


— Не подходи! Я честная женщина!


Лу поморщился и обратился к Бесс:


— Люк ливневой канализации у вас тут есть, мамаша?


— Ливне… да, есть, конечно, — прошептала Бесс, дрожа от страха.


— Показывайте!


Лу схватил Бесс под руку и рывком поставил её на ноги. Она едва успела схватить пальто с вешалки, так быстро он тащил её на улицу.


Снег прекратился, но ветер дул ледяной. Лицо у Бесс мигом застыло. Застёгивая пальто на ходу негнущимися пальцами, она свернула из арки направо, во внутренний двор дома и показала люк, который занесло снегом. Лу попытался поднять крышку, но люк крепко держался в промёрзшей земле.


— Чёрт!


Он выпрямился, оглянулся. Во двор вышел светловолосый, а с ним — девчонка, едва держась на ногах.


— Что ты задумал? — крикнул ему парень.


— За мной.


Он вышел из арки на улицу. Бесс, подхватив юбки, поспешила за ним. Они оказались между двух баррикад, уже выросших в человеческий рост. Часть мятежников залезла наверх и устроилась там с оружием, кто-то отламывал у мебели ножки, чтобы превратить в дубинки, кто-то собирал камни. У всех были мрачно-сосредоточенные лица. Слышался треск ломаемой мебели, стук камней, негромкие переговоры.


— Ребята! — крикнул Лу, и все лица повернулись к нему. — Во внутреннем дворе есть люк ливнёвки. Он примёрз, но его всё равно можно поднять. Я хочу, чтобы большая часть из вас ушла через ливнёвку. Мышка вас проведёт.


Бунтовщики молчали и переглядывались. В тишине уже слышен был мерный шум тяжёлых шагов — приближались полицейские.


— Часть из нас, — продолжал Лу, — останется защищать баррикаду, чтобы остальные могли уйти. Я останусь с ними.


— Мы все должны сражаться! — воскликнула маленькая пухлая девушка, закутанная в шарф по самые глаза. — Как же…


— Не обсуждается! — рявкнул Лу. — Вы пошли за мной, признали меня главным, вот и слушайтесь моих приказов! Фэй, Кларк, Сим, найдите горячую воду, займитесь люком, он должен оттаять!


Трое из бунтовщиков — видимо, те, кого он назвал, — неуверенно переглянулись, но бросились в арку. Ещё несколько стояли в растерянности, пока Лу не велел им отправляться во внутренний двор к люку. Скоро на баррикадах осталось всего несколько человек во главе с чернокожим одноглазым здоровяком, который установил посреди баррикады пушку и стоял возле неё на коленях, выглядывая из-за укрытия.


Светловолосый парень вместе с девчонкой стояли поодаль, пока главарь их не заметил.


— Кэс, Мышка, чего ждёте?!


Светловолосый отступил на шаг и покачал головой.


— Я останусь.


— Какой толк от тебя со сломанной рукой?! Иди с остальными!


Кэс поднял подбородок.


— Чёрта с два! Одной руки хватит, чтобы камни кидать!


— Я тоже останусь! — крикнула девчонка. — Я с тобой хочу!


— Чёрт бы вас... — заорал Лу. — Чтоб ещё вы из-за меня… — он махнул рукой, отвернулся, потом опять обернулся к ним и заговорил спокойнее:


— Времени мало, уговаривать вас некогда. Мышка! Кто их выведет, если не ты? Кэс… Я хочу, чтобы ты… чтобы ты продолжил моё дело. Это можешь сделать только ты, ясно? Я только тебе могу это доверить!


— Лу…


— Ты меня слышал? Я могу тебе доверять?


Кэс колебался; тогда Лу вынул из-за пояса револьвер и протянул ему.


— Возьми. В нём остался один патрон. Береги Мышку и себя тоже.


Кэс принял револьвер и поднял на Лу полные слёз глаза. Явно хотел что-то сказать, но вместо этого отвернулся, взял за руку девчонку, и они ушли.


Только тут Лу заметил Бесс, которая стояла в уголке, трясясь от страха и кутаясь в пальто.


— Мамаша, брысь в укрытие! И не высовывайтесь!


Бесс вздрогнула, ойкнула, подхватилась и побежала. Закрыла дверь квартиры, оглянулась — Марта опять залезла под стол и плакала там, накрывшись платком.


— Подвинься! — сказала ей Бесс и тоже влезла под стол.


Так они и сидели, дрожа и молясь, пока с улицы не загрохотали выстрелы и не зазвучали крики и стоны раненых.



========== Глава X ==========


Король Гектор спустился по ступеням дворца в плотном кольце вооружённой охраны. Внизу его ждала генерал Франклин, затянутая в чёрный мундир. Она собственноручно открыла перед королём дверцу бронированного паромобиля и села рядом на заднее сиденье. Охрана оседлала пароциклы, и кортеж тронулся в путь.


В паромобиле было тепло, пахло кожей сидений. Гектор мрачно глядел в окно на обледенелый город. Казалось, что Номва ждёт подходящего момента, чтобы разинуть морозную пасть и поглотить его.


Мимо плыли украшенные лепниной и колоннами дома. Каждый пухлый купидон, каждая нимфа-кариатида, каждая маска над окном улыбались, точно насмехаясь над ним. Гектор с отвращением отвернулся от окна.


— Надолго это?


— Не могу знать, Ваше Величество, — отрапортовала Виктория. — Пока в городе всё не успокоится. Сейчас вам слишком опасно здесь находиться.


Гектор скривился и снова выглянул в окно. Паромобиль выехал на Паровой мост, раньше называвшийся Королевским. Река под мостом замёрзла и походила на битое стекло: осколки льда наползали друг на друга и топорщились, как чешуя дракона. Огромный ледяной дракон готов был ожить, разогнуть спину и сбросить с моста королевский кортеж...


Гектор поёжился и задёрнул занавеску. Он рад был уехать из города, где каждый камень его ненавидел.


— Какие меры вы предпримете? — спросил он. — Эти люди… они планируют какое-то шествие?


— Я собираюсь ввести войска, — отчеканила Виктория. — Нужны жёсткие меры.


— Я с вами согласен…


— Войскам будет отдан приказ стрелять в бунтовщиков, — продолжила генерал. — Также я планирую стянуть в столицу танки с границы. Зачинщиков бунта поймаем и повесим.


— Это хорошо! — Гектор немного приободрился. Он видел, на что способны танки и армия Перта. Они смогут защитить его от города, который мечтает его пережевать и выплюнуть.


— Но есть одна проблема, — сухо сказала Виктория. — Президент против моих решений. Он считает, что я должна справиться с бунтом силами местной полиции. Без единого выстрела. И тем более он не собирается подписывать приказы о смертной казни.


Повисла пауза. Гектор растерянно смотрел на неё, а она глядела прямо перед собой, как автоматон. На её лице не отражалось никаких эмоций.


— Но как вы тогда… Как же вы воплотите в жизнь свои планы? — неуверенно спросил он.


— Вы мне поможете.


— Я?! Но вы же знаете, что у меня нет таких полномочий… Я не имею права подписывать документы, на которых нет подписи президента!


— Есть лазейка. Если объявить чрезвычайное положение, то власть в городе перейдёт в руки военных. В этом случае я буду иметь право принимать решения сама.


— Но президент об этом узнает?


— Не узнает. Мятежники, — при этих словах тонкие губы Виктории тронула едва заметная улыбка, — перерезали провода телеграфа.


Чувствуя себя неуютно, Гектор заёрзал на сиденье. Виктория по-прежнему смотрела перед собой, прямая и неподвижная, как каменная статуя.


— А что нужно, — спросил он, облизнув пересохшие губы, — для того, чтобы объявить чрезвычайное положение?


Гектор догадался об ответе до того, как она его озвучила. Переспросил, но не потому, что не расслышал, напротив: потому, что расслышал слишком хорошо.


— Убийство правителя, — чётко и ясно повторила Виктория.


— Вы сошли с ума, — выдохнул он. — Остановите машину!


Чёрная фуражка водителя даже не повернулась к нему. Гектор попытался задёргал ручку дверцы, но безуспешно.


— Сидите спокойно, — сухо сказала Виктория. — Я не хочу стрелять в машине.


Он повернулся к ней. Всё с тем же бесстрастным выражением лица она вытащила револьвер и ткнула ему в бок.


— Послушайте, — сказал Гектор, тщетно пытаясь унять дрожь в голосе, — я вам заплачу. У меня есть деньги, драгоценности, вы ни в чём не будете знать нужды. Виктория, вы совершаете преступление!


Она молчала и смотрела на него равнодушными золотистыми глазами хищной птицы. С тем же успехом можно было умолять о пощаде ледяную скульптуру.


Он бросился на неё, но она железной рукой схватила его за горло и прижала к спинке сиденья, а второй рукой уткнула холодное дуло револьвера ему в лоб.


— Сказала же — сидите спокойно.


Прижатый к сиденью, едва способный дышать, с бешено колотящимся сердцем, Гектор не мог поверить в происходящее. Он ведь король, самый защищённый человек во всём городе, как это вообще возможно?! Наверное, всё это — просто страшный сон…


Паромобиль остановился, и Виктория ослабила хватку. Дверца открылась. Чёрные голые деревья леса резко выделялись на фоне светлого неба и припорошенной снегом земли.


— Выходите, — сказала Виктория.


— Постойте, — пробормотал он, ощущая тошноту и слабость. — Я могу заплатить…


— Тащите его из машины! — крикнула она. В тот же момент двое охранников вытащили его наружу.


Он оглянулся. Три чёрных паромобиля стояли, как три катафалка. Высокие охранники в чёрных с серебром мундирах бесстрастно взирали на происходящее.


— Я заплачу, — сказал Гектор срывающимся голосом. — Заплачу тому, кто меня спасёт…


Виктория вышла из паромобиля и захлопнула дверцу.


— Никто вас не спасёт, — сказала она и взвела курок револьвера.


Тогда Гектор развернулся и побежал, оскальзываясь на снегу. Спасительный лес маячил впереди: только бы успеть, только бы убежать, а там уже они его не найдут!


Прогремел выстрел; с карканьем взлетела вспугнутая стая воронья. Гектор вскрикнул и упал, закрыв голову руками. Через секунду он осознал, что не ранен; пополз по снегу, чувствуя, как промокает пальто, слыша топот шагов за спиной. Он по-прежнему смотрел только на лес. Спасительный лес.


Кто-то наступил ему на спину. Гектор замер, тяжело дыша.


— Какое жалкое зрелище, — раздался холодный голос Виктории. — Истинное лицо Бэльмора.


Она перевернула его на спину. Над собой он увидел небо и кружащих в нём ворон.


А потом раздался выстрел, и он был последним, что король Бэльмора услышал в своей жизни.



========== Глава XI ==========


Эшли проснулся, потому что кто-то коснулся его лица. Он вскинулся и потянулся к спичкам, что лежали рядом с матрасом.


— Не зажигай! — услышал он знакомый голос, но поздно: в темноте уже заплясал оранжевый огонёк, и в его свете Эшли увидел.


Лу сидел на полу рядом и улыбался не свойственной ему мягкой улыбкой, словно извинялся за что-то. Его одежда превратилась в лохмотья, перепачканные грязью и кровью; повсюду на ней были дыры с чёрными обугленными краями. Он был мертвенно-бледен, на лбу и на губах запеклась кровь. Ледяными пальцами он касался щеки Эшли. На тыльной стороне ладони виднелся чёткий отпечаток каблука.


— Говорил же, — с сожалением сказал Лу, — не зажигай…


Спичка догорела и погасла, огонёк обжёг Эшли пальцы. В темноте он схватил изуродованную руку Лу и прижал её к губам, не в силах выговорить ни слова.


Лу погладил его другой рукой по голове, как маленького.


— Расскажи маме, что я не вернусь.


Эшли осыпал его руку поцелуями вперемешку со слезами.


— Лу… — только и смог он выговорить. — Прости меня…


— Ты не виноват, но я прощаю.


Лба Эшли коснулись ледяные губы… а в следующий момент он проснулся по-настоящему и сел на матрасе. Сердце бешено колотилось, он задыхался, словно вынырнул из воды.


За чердачным окном расползалась кромешная тьма. Дом ватным одеялом окутывала тишина, а значит, ещё не было и пяти утра, не раздался заводской гудок, с которым просыпались трущобы.


Он лёг обратно, всё ещё тяжело дыша. Лоб горел там, где во сне его коснулись губы Лу.


Эшли знал, что заснуть больше не удастся. До утра он будет теперь лежать, глядя в темноту и терзаясь чувством вины. За Алекса, за Сибиллу, за Лу. За всех, кого он не смог защитить.


От резкого стука Эшли вздрогнул и открыл глаза. Кажется, что-то ударилось в окно. Он ощупью нашарил керосинку на полу, зажёг. Трепещущее пламя осветило косые балки чердака и дощатый пол.


Стук раздался снова: теперь Эшли увидел, что в окно ударили снежком.


Он отбросил одеяло, прошёл босыми ногами по ледяному полу, открыл окно и высунулся наружу. Порыв ветра взъерошил волосы, и Эшли задрожал от пробравшего до костей холода.


— Это я! — услышал он тихий голосок снизу. В темноте он её не видел, но голос узнал: это была Мышка. — Я тут, за воротами! Выйди, только не буди остальных!


Эшли закрыл окно и принялся торопливо одеваться. Брюки из парусины, грубый шерстяной свитер, тёплые ботинки, куртка с меховым воротником, — старая одежда Лу, которую Лукреция ему выдала.


За те месяцы, что Эшли прожил в её доме, они едва ли обменялись десятком слов. Бледная, ещё больше похудевшая, с плотно сжатыми губами, Лукреция механически делала работу, таскала мешки с бельём, с остервенением стирала и шила. Эшли помогал по мере сил, ежеминутно сожалея, что не может сделать большего.


Каждое утро она приносила газету и не принималась за работу, пока не прочитывала до последней страницы в поисках упоминаний о сыне. Не говорила о нём ни слова обычно, но пару дней назад, сидя с Эшли при свете керосинки и штопая шерстяной чулок, сказала вдруг:


— Через неделю у него день рождения. Двадцать будет. Если доживёт.


Посидела немного, а потом швырнула чулок и закрыла лицо рукой.


«Мне так жаль», — хотел бы сказать Эшли, но не говорил: знал уже, что утешения её только злят. Поэтому он сидел, склонившись к лампе, и пришивал пуговицу к чужой рубашке, борясь с желанием воткнуть иголку себе в руку.


Он застегнул куртку и открыл люк в полу. Спустился, прихватив керосинку. Осторожно, стараясь ступать как можно тише, прошёл через кухню и вышел на улицу. Собака в будке заворочалась, высунула морду и лениво тявкнула, но, узнав его, успокоилась.


Мышка сидела у забора, съёжившись и обхватив себя руками. Эшли опустился рядом с ней на колени, поднял керосинку и охнул: волосы у Мышки слиплись от крови, а вместо окуляра глаз закрывала заскорузлая от крови повязка.


— Кто же тебя… пойдём в дом, надо промыть рану…


Мышка помотала головой и всхлипнула.


— Не пойду… как я… как я ей скажу, Эшли…


— Что скажешь? — прошептал Эшли онемевшими губами, поставив лампу в снег. Он почти был готов заткнуть ей рот: не хотел слышать, не хотел знать того, что Лукреция боялась прочитать в газетах.


— Мы проиграли, — прошептала Мышка, вытирая слёзы. — Против нас были военные и автоматоны… они стреляли… Тима и Шелли убили… но мы смогли уйти, я увела ребят под землёй…


— А Лу? Что с ним?


Плечи Мышки вздрагивали от рыданий, она размазывала слёзы по лицу и тихонько всхлипывала.


— Лу… Лу остался… Чтобы дать нам у-уйти, — прорыдала она.


Эшли закрыл глаза и сжал кулаки.


Разумеется, остался. Погиб героем, защищая остальных. Безмозглый, безрассудный идиот!


— Я еле дошла, везде солдаты, — продолжала Мышка; её голос доносился до Эшли словно издалека; он думал, что разбудивший его кошмар вовсе не был сном. К нему приходил Лу, расстрелянный на баррикадах, растоптанный солдатскими сапогами. Не доживший всего несколько дней до своего двадцатого дня рождения.


Так и не услышавший ответного признания от первого человека, в которого влюбился.


— …говорили, что будет публичная казнь послезавтра…


Эшли открыл глаза.


— Что? — резко переспросил он, уставившись на Мышку.


— Ты не слушаешь, что ли? Я говорю — разговоры подслушивала у решёток… солдаты говорили, что Лу казнят послезавтра на площади!


Эшли схватил её за плечи:


— Так он жив?!


— Его схватили живым, — всхлипнула Мышка. — Надо рассказать Лукреции…


Эшли вдохнул морозный воздух полной грудью и закрыл глаза.


Потом встал на ноги. Протянул Мышке руку и сказал:


— Нет, мы ей пока ничего не скажем. Шанс ещё есть.


Мышка посмотрела на него снизу широко открытым глазом и нерешительно приняла его руку.


— Какой шанс? Что мы можем сделать?


— Что-нибудь, — сказал Эшли и рывком поставил её на ноги. — Что угодно.



***

Они вошли под землю на левом берегу. Тоннель вёл их под рекой; под ногами журчал мутный ручей, между кирпичами в стенах сочились струйки воды. В пятне жёлтого света мелькали то колонии грибов на стенах, то свисающие с потолка наросты. Кое-где вдоль стен тянулись корни деревьев, похожие на жилы старческой руки.


Ближе к центру города тоннели расширились и разветвились; на полу, покрытом толстым слоем грязи, лежали более светлые пятна света, падавшего из канализационных решёток. Проходя по такому пятну, Эшли вдруг услышал над головой шаги и голоса. Мышка тут же выхватила у него лампу и затушила. Они замерли, прислушиваясь к обрывкам разговоров. Говорили солдаты или полицейские: грубоватый пертовский акцент не давал в этом усомниться.


— Кормить-то нас будут сегодня или как вчера? — ворчливо говорил один из них.


— Ты, может, хочешь ещё и в постели поспать, и ванну принять? — ехидно отозвался второй.


Сапоги простучали по решётке, шаги стали удаляться. Эшли выдохнул, и они двинулись дальше, но лампу не зажигали до тех пор, пока не свернули в тоннель, проходивший гораздо ниже.


Эхо повторяло все звуки, что раздавались под кирпичными сводами. Усиливало журчание воды, стук капель и шум шагов. Эшли пытался идти тихо, но грязь под ногами чмокала и хлюпала при каждом шаге. Эхо умножало звуки, и Эшли казалось, что по тоннелю идут не двое, а целая толпа.


Он резко остановился и положил руку Мышке на плечо. Она тоже застыла и с недоумением на него посмотрела. Он прижал палец к губам и прислушался.


В темноте раздавались всплески и хлюпанье.


— Выключи, выключи! — зашептала Мышка и попыталась выхватить лампу, но Эшли не позволил. Без лампы они остались бы беспомощны.


— Эй! — крикнул Эшли в темноту. — Кто здесь? Я вооружён!


Мышка схватила его за руку, вытаращила единственный глаз и замотала головой из стороны в сторону. «Плохая идея!» — было написано у неё на лице.


Шаги замедлились и стихли. Потом в тоннеле раздался мужской голос, усиленный эхом:


— С каких это пор тебе нужно оружие?


Эшли вздрогнул и замер. Шаги зазвучали снова, и в освещённое пространство медленно вышёл мужчина в высоких сапогах и брезентовом защитном костюме, вооружённый арбалетом. Свет керосинки тускло отражался в его медной механической руке и линзах окуляра.


— Седой! — радостно пискнула Мышка.


— Привет, мелкая, — сказал мужчина, не отрывая от Эшли взгляда. Его единственный глаз был чёрным и круглым, как у птицы. — Я сто раз мог бы вас подстрелить, но узнал её и не стал. А потом узнал тебя.


Его лицо было перекошено и изуродовано толстым красным шрамом, который тянулся ото лба до рта, а волосы стали полностью седыми, но всё-таки Эшли его тоже узнал.


— Эд, — выдохнул он потрясённо. — Эд Лессил!


— Я уже не тот, что раньше, — сказал Эд с кривой улыбкой. — И по имени меня тут никто не зовёт.


— Седой — и есть твоё имя! — убеждённо сказала Мышка, и Эд хмыкнул, не отрывая взгляда от Эшли.


— Я тоже… не тот, — сказал Эшли, поёживаясь под его пристальным взглядом. — Не смотри на меня так. Ты, наверное, думаешь — вот Эшли, на нём ни царапинки, так какого чёрта он не помогает вышвырнуть Перт из нашей страны…


— Как-то так, да. И ещё немного думаю, а не пустить ли тебе стрелу в лоб?


— Я потерял силу. Не мог ничем помочь, Эд… Я даже не знал, что ты жив! Сколько человек выжило?


Эд долго смотрел на него, потом опустил арбалет и вздохнул.


— Из нашего отряда — двое. Я и Диана, механик наш. Тут её Макурой зовут.


— Двое… — повторил Эшли.


— Ага. И не знаю, за каким чёртом мы это сделали. Живём, как крысы…


— Эй! — возмутилась Мышка.


— Молодому поколению, видишь, нравится. А я хочу как человек жить…


— Мы лучше людей! — пропищала Мышка.


Эд взглянул на Эшли и покачал головой, невесело усмехнулся.


— Так зачем ты под землю спустился? — спросил он.


— Хочу с вашей главной поговорить. Дело есть.


— Не будет она с тобой разговаривать. Во-первых, ты не из наших. Во-вторых, своих дел полно. У нас, знаешь, неспокойно сейчас… Рена говорит, сидите тихо и не высовывайтесь, войнушки верхних нас не касаются. Но с ней не все согласны…


— Вот об этом я и хочу поговорить.


Эд колебался; Эшли положил руку ему на локоть и посмотрел в лицо.


— Тебе нравится думать, что через пять лет ты всё ещё будешь жить в канализации?


Эд стряхнул его руку с локтя и плюнул в ил.


— Я так и думал, — сказал Эшли. — Может, хотя бы попробуем?


Эд посмотрел ему в глаза. Потом закинул арбалет на плечо:


— А, к чёрту. Надоела эта помойка. Пошли!


Эшли переглянулся с Мышкой, которая заулыбалась до ушей, и взял её за руку. Вслед за Эдом они двинулись вглубь тоннелей.



========== Глава XII ==========


Рыжую с механическими руками и трубкой вместо уха Эшли уже знал, остальных нет. Механоидов было человек пятнадцать, и все были настроены недружелюбно.


— Да выключить его, и дело с концом, — высказался тощий и длинноволосый с механическими ногами. — Недоделок!


Эд поднял арбалет и нацелил тощему в грудь.


— Я тебе выключу, — сказал он. — Отведём к Рене, пусть она решает, что делать.


— Не надо к Рене лезть! — выкрикнула полная девушка с механической рукой.


— А ты, Седой, предатель, что ли? — поинтересовался кто-то.


Эшли отодвинул Эда, который до того заслонял его собой, и вышел вперёд. Посмотрел на обращённые к нему землисто-бледные лица, на которых ясно видел страх и ненависть, и спросил:


— Вам нравится здесь жить?


— Тебе какое дело? Ты кто вообще такой? — загомонили механоиды, подступая ближе. Эд поудобнее перехватил арбалет, всем своим видом демонстрируя готовность стрелять при первых признаках опасности.


— Нравится! — радостно выкрикнула Мышка среди общего шума.


— Вам может нравиться! — выкрикнул Эшли. — А может не нравиться! Беда в том, что вы эту жизнь не выбирали!


Гомон смолк. В наступившей тишине слышно было, как потрескивает огонь факелов на стенах. Механоиды посматривали друг на друга и тут же отводили глаза. Их гигантские тени на стенах плясали и кивали друг другу, словно строя заговор.


— Наверху есть человек, который сражался за то, чтобы у вас был выбор, — продолжил Эшли, обводя их взглядом. — Вы на его сторону не встали.


— Не встали! — поддакнула Мышка из-за его спины. — А мы просили!


— Этого человека собираются убить завтра утром на главной площади. Покажут нам, что бывает с теми, кто пытается возразить. А вы все будете прятаться под землёй и трястись, как бы вас не нашли!


— Да чего мы его слушаем?! — взревел краснолицый с клочковатыми полуседыми волосами. Он растолкал тех, кто стоял перед ним, и, тяжело припадая на механическую ногу, сделал пару шагов вперёд. К удивлению Эшли, его остановила рыжая.


— Дай ему договорить! — сказала она.


Эшли выдержал паузу, оглядывая собравшихся: недоверчивые лица, лихорадочно блестящие глаза. Теперь все смотрели на него.


— Вас много, и у вас есть оружие, — сказал он, наконец. — Если завтра вы выйдете на площадь и отобьёте тех, кого повезут казнить, то у нас всех появится надежда на другую жизнь.


— Или, — раздался вдруг скрипучий голос, при звуках которого механоиды вздрогнули, как один, — всех нас перебьют.


Эшли так внимательно следил за ними, что не заметил, как железная дверь открылась и вышла глава банды. Теперь она сверлила Эшли взглядом глубоко посаженных глаз, над которыми не было ни бровей, ни ресниц. За её спиной маячила женщина на стальных паучьих ногах.


— Мы видели, — проскрипела Рена в полной тишине, — что может техника и механика. Мы склонились перед ней, маленький маг, и она спасла нас, когда магия оказалась бессильна. Платой было изгнание. Поэтому не приходи сюда и не говори моим механоидам, что они должны вернуть эту плату!


— Да, магии у нас нет, но мы можем…


Рена сделала пару тяжёлых шагов, каждый из которых дался ей с большим трудом, и рывком подняла медную руку, простирая её над головами собравшихся.


— Я гарантирую защиту и жизнь всем, кто вошёл в мою семью! — крикнула она сорванным голосом.


— Значит, ты врёшь! — рявкнул в ответ Эшли.


К нему рванулись сразу двое; одного перехватила рыжая, другого — Эд. Эшли, даже не взглянув на них, смотрел в глаза Рене.


— Ты ничего им не можешь гарантировать. Как скоро пертовцы сюда спустятся?


— Они нас не найдут! — крикнул кто-то. — До сих пор же не нашли!


— Они просто не задавались целью! — яростно сказал Эшли Рене в лицо. — Они уже знают, что бунтовщики уходили по катакомбам, а значит, скоро прочешут тут всё. Не оставят вам ни уголка. Создадут машины, которые проползут под землёй и уничтожат всё живое! Уничтожат вас и всех, кто может защищать нашу страну!


Рена заморгала красными веками, отвела взгляд.


— Мы будем защищать свой дом, если они сюда придут, — сказала она, но в голосе её уже не было уверенности.


— От кого защищать?! Пустят газ, и дело с концом! Умрёте здесь, как крысы! — заорал Эшли.


— Этого… не будет! — крикнула Рена и покачнулась; её тут же подхватили и поддержали.


— Не будет! — подхватил Эшли. — Если вы возьмёте оружие и выйдете на поверхность! Тогда у вас будет шанс на нормальную жизнь!


— Да! — крикнуло несколько голосов.


— Мы можем умереть! — выкрикнул кто-то другой.


— Мы и без этого можем умереть, — ответил Эшли. — Но одно дело — умереть с оружием в руках, а другое — умереть от отравы, в вонючем углу, не имея никакого выбора. И я уж лучше умру, чем дальше жить в позоре. Что скажешь, Рена?


Он смотрел на неё, а она — на него, и в какой-то момент Эшли показалось, что они знакомы давно, очень давно, и хорошо друг друга понимают. Два человека, которые сделали всё, чтобы сохранить собственную жизнь, но в то же время сгорали от стыда и вины каждую секунду своего жалкого существования.


Он узнал её. И по её изменившемуся взгляду понял, что она об этом догадалась.


Он поднёс ко рту тыльную сторону ладони, удерживая рвущиеся наружу вопросы. Как ты выжила? Почему ничего не сделала?


Каждый из них он мог задать и себе.


— Я скажу, — медленно, как несмазанное колесо, проскрипела Рена, — что ты очень вырос, маленький маг. Я могла бы тобой гордиться.


Эшли склонил голову и быстро вытер подступившие слёзы.


Рена оглядела притихших механоидов и слабо улыбнулась.


— Хоть он и недоделок, — сказала она, повысив голос, — но прав. Мы выйдем на поверхность, и мы будем драться.


На секунду повисло молчание, а потом помещение взорвалось криками. Мышка безостановочно кричала «ура», прыгала и обнимала Эшли; Эд хлопал его по плечу, механоиды гомонили и вопили.


Эшли поверх толпы смотрел в глаза Рены и видел в них благодарность.



========== Глава XIII ==========


Утром пятнадцатого января генерал Виктория Франклин чеканным шагом вошла в камеру осуждённого в сопровождении двоих солдат.


Осуждённый поднялся с деревянных нар, позвякивая цепями: одна тянулась от его щиколотки до кольца в стене, другая сковывала ему руки. Головой он почти коснулся потолка, хоть и стоял босиком на полу из истёртых каменных плит. День выдался солнечный, и через маленькое зарешёченное окошко пробивались лучи, полосами света падающие на его лицо. Несмотря на то, что один глаз у него практически не открывался, лоб был рассечён, а в углах губ запеклась кровь, на лице его застыло высокомерное выражение аристократа, вынужденного снизойти до черни.


— Я дам тебе последний шанс, — Виктория перешла сразу к делу. — Казнь заменят пожизненной каторгой, если согласишься публично покаяться. Ты молод. Перт готов простить тебе измену.


Осуждённый дёрнул рассечённой бровью и посмотрел на Викторию сверху вниз.


— Твой друг, к сожалению, слишком стар, чтобы мы могли его пощадить, — продолжила Виктория, нечувствительная к убийственным взглядам. — Но свой шанс упускать не советую.


Осуждённый перевёл взгляд на солдат, что стояли у двери, потом сказал, с трудом шевеля разбитыми губами:


— Подойдите поближе…


Виктория слегка подняла брови и оглянулась на солдат. Подошла и остановилась на расстоянии вытянутой руки.


— Ближе, — сказал осуждённый, но Виктория не была идиоткой и не хотела давать ему шанса. С его ростом и сложением он мог быть опасен даже в цепях.


— Говори, — сказала она.


Он криво ухмыльнулся и плюнул кровью ей в лицо.


Виктория невозмутимо достала платок и вытерлась. Бросила платок на пол и развернулась к солдатам.


— Поучите его субординации, — сказала она и вышла из камеры.


Из-за двери донеслись звуки ударов.



***

В столице Перта президент Поль Харрингтон и его жена Лора заканчивали завтрак. Утреннее солнце играло на столовом серебре, солнечные зайчики прыгали по тёмным дубовым панелям стен. Лора, взяв пухлой в ямочках рукой фарфоровый чайник, наливала чай в изящные тонкостенные чашки. Когда она подвинула чашку мужу, тот перехватил её руку и поднёс к губам.


— Самая прелестная рука на свете, — сказал он с улыбкой. Лора улыбнулась и опустила ресницы.


Семейную идиллию нарушил лакей, который вошёл с запиской. Прочитав записку, президент сказал:


— Гораций с докладом по ситуации в Бэльморе. Не возражаешь, если он войдёт, дорогая?


Лора не возражала, поэтому лакей пригласил в столовую высокого светловолосого человека в тёмной одежде.


— Какие новости кроме тех, что мы уже знаем? — поинтересовался президент, откидываясь на стуле и жестом предлагая вошедшему сесть.


— Мне только что доложили, что сегодня в полдень состоится казнь лидера восстания, — сказал Гораций, усаживаясь на стул, который для него отодвинул лакей. — Генерал Франклин планирует к этому времени подогнать к центру города танки, чтобы продемонстрировать мощь нашей страны.


Президент переглянулся с женой.


— Хотите чаю, Гораций? — спросила та. — Я попрошу принести ещё одну чашку…


Гораций недоумённо переводил взгляд с президента на Лору и обратно.


— Господин президент, я жду приказов, — сказал он растерянно. — Мы ещё успеем её остановить и отменить казнь.


— Вы играете в шахматы, Гораций? — спросил президент, подливая сливок в свою чашку.


— Немного, господин президент…


— Так вот: в шахматах иногда приходится приносить в жертвы фигуры, чтобы добиться победы.


Президент сделал глоток, аккуратно промокнул губы салфеткой и продолжил:


— Лидер восстания — человек молодой и красивый. Его смерть всех тронет и возмутит.


— Мученик опаснее мятежника, — тихо добавила Лора, улыбаясь и не поднимая взгляда. — Для Виктории.


— Мы дадим ей увязнуть как можно глубже, — подхватил президент. — Пусть люди увидят, до чего могут дойти старые закосневшие генералы, если пустить их к власти.


— Давайте я всё-таки налью вам чаю, — сказала Лора, глядя на вытянувшееся лицо Горация.



***

Солнце демократично: оно одинаково освещало и роскошную столовую президента Перта, и первый этаж заброшенного дома в Номве. Пыль и труха плясали в холодных солнечных лучах, падавших на вздыбившиеся доски пола и свисающие клочьями обои. Пахло сырой штукатуркой и мокрым кирпичом.


В этом полуразрушенном доме собрались остатки отрядов бунтовщиков. Грязные, бледные и осунувшиеся они сидели прямо на усыпанном сором полу. Изо рта у всех шёл пар.


— Я знаю, что много прошу, — сказал Кэс. Перед собой он видел усталые лица, окровавленные повязки, синяки и раны. — И никого заставлять не стану. Если никто со мной не пойдёт, пойду один.


— Это самоубийство, — тихо сказал кто-то. Кэс повернулся в ту сторону, откуда прозвучал голос:


— Да. Но если его казнят… то как минимум одного пертовца я с собой прихвачу! Или что, будем сидеть и молчать?!


— Нет, — сказала Фэй. Поднялась, прошла к нему по скрипучим доскам пола и встала рядом.


— Я пойду с тобой. Прихватим целых двух пертовцев.


Он улыбнулся и пожал ей руку. Обвёл глазами остальных.


Один за другим бунтовщики вставали и подходили к нему, пока на полу не осталось никого.



***

Глубоко под землёй, куда лучи солнца не дотягивались, Макура на своих паучьих ногах подошла к Эшли и протянула ему стандартное солдатское ружьё времён войны с Пертом.


— Не забыл, как им пользоваться? — спросила она.


Эшли взял ружьё, взвесил его в руке и усмехнулся.


— Нет, — сказал он, — я ничего не забыл.



========== Глава XIV ==========


Ближе к полудню совсем распогодилось. Прозрачное ледяное небо очистилось от облаков, солнце светило и пригревало почти по-летнему. Снег таял и собирался в лужи. По улицам побежали ручьи, а дома украсились бородами сосулек, с которых капала вода. Бронированный тюремный паромобиль медленно полз по утратившему чистоту ноздреватому снегу, расплёскивая его в стороны. За паромобилем шагали автоматоны, и лучи солнца играли на их полированной чёрной броне.


Оливер ехал во главе процессии в сопровождении небольшого отряда конной полиции. У него были все основания ожидать беспорядков, поэтому охрану он подбирал тщательно. И сейчас понимал, что сделал это не зря. Кортеж двигался по проезжей части, словно по людскому морю. Тротуары были забиты молчаливыми, напряжёнными людьми, которых едва сдерживали полицейские, стоявшие живым ограждением на всём протяжении пути. Фонари были облеплены детьми, как сахарные головы — мухами. Люди высовывались из окон, глазели с крыш домов, толкались на балконах. На Паровом мосту полицейским пришлось разгонять толпу кнутами.


Оливер не мог отделаться от мысли, что если вся эта человеческая масса разом решит броситься на них, то их не спасут ни кнуты, ни даже орудия автоматонов. Но любой толпе нужен вожак, а тот, кто мог бы повести бэльморцев за собой, сидел сейчас в бронированном автомобиле без окон, избитый, изуродованный и скованный по рукам и ногам.


Когда миновали мост и выехали на широкий Моторный проспект, который вёл на главную городскую площадь, произошёл казус. Прорвавшись через заграждение, из толпы на тротуаре вырвалась высокая женщина в сбившемся набок платке и старом залатанном пальто. Она бросилась едва ли не под ноги лошади Оливера и закричала:


— Убийцы!! Где мой сын?!


Лошадь шарахнулась было в сторону, но Оливер удержал её железной рукой. Пешие полицейские схватили нарушительницу, но она принялась вырываться с удивительной для такой тощей женщины силой. Трое дюжих полицейских едва могли с нею справиться.


— Где мой мальчик?! — кричала она. — Лу! Лу, я здесь! Я с тобой!


Она рванулась, вывернулась из пальто, оставив его в руках полицейских, кинулась вперёд и схватила лошадь Оливера под уздцы. Оливер взмахнул кнутом, но хлестнуть безумную не успел, потому что в этот момент чугунная крышка люка посреди дороги поднялась и отлетела в сторону. Подобно огромной монете, она прокатилась и упала с глухим металлическим звуком.


Мгновение Оливеру казалось, что он слышит всё: как урчит мотор паромобиля, как тикают детали внутри автоматонов, как дышит огромная замершая толпа.


В следующий момент из отверстия люка выпрыгнул получеловек-полупаук на металлических ногах. Расставив эти тонкие ноги и упершись ими в землю, получеловек открыл огонь по процессии.


Всё смешалось: грохот выстрелов, крики, ржание испуганных лошадей. Камни мощёной дороги вдруг прыгнули навстречу Оливеру, и он оказался на земле, в грязи и слякоти. Оглушённый, ошеломлённый, он увернулся от копыт и встал. Голова гудела, словно в ней поселился улей пчёл; окружающие звуки доносились глухо, словно из-под толщи воды. Его пихали и толкали; он огляделся и увидел, что автоматоны окружили паромобиль с двумя осуждёнными и прицелились из пушек в толпу.


Прямо перед ним оказался человек с механической рукой. Человек стоял к нему спиной и целился в полицейского из ружья. Медленно, слишком медленно Оливер потянулся за револьвером и выстрелил человеку в голову. Перешагнул через упавшее тело и двинулся к паромобилю.


В следующий момент что-то дёрнуло его назад. Он так же медленно обернулся и увидел ту сумасшедшую, что пыталась их остановить. Губы её шевелились, но он не слышал голоса и не понимал, что она пытается ему сказать.


Потом скрюченными пальцами она вцепилась ему в лицо.


Звуки и скорость вернулись, полоумная оглушающе визжала:


— Верни мне моего сына, мразь!!


Он ударил её кулаком в грудь, и она отлетела, ударившись спиной о столб; раскрыла рот, беззвучно хватая воздух. Он дотронулся рукой до саднящей щеки: на белой перчатке осталась кровь. Оливер снова поднял револьвер, но выстрелить не успел: сзади на него прыгнуло нечто маленькое и верещащее, тут же ухо пронзило острой болью: нечто укусило его, а руками попыталось вцепиться ему в глаза. Он закинул руку за спину, схватил существо за горло и швырнул перед собой: это оказалась девчонка. Разъярённый до крайности, он поднял револьвер, и тут знакомый голос у него за спиной сказал:


— А Перт, как обычно, смело сражается с женщинами и детьми…


Оливер обернулся, одновременно взводя курок, но получил удар по запястью. Револьвер выпал.


Перед ним стоял Эшли Ллойд, ничем не похожий на жалкого манерного типа, которого притащили в кабинет Оливера несколько месяцев назад. Исчезла полубезумная улыбка, болезненное выражение лица и взгляд искоса: теперь он смотрел прямо и яростно.


Он легко ушёл от атаки Оливера и ударил его прикладом ружья в лицо.


Голова взорвалась от боли, перед глазами взвился фейерверк. Стало трудно дышать. Он обнаружил, что стоит на коленях у фонарного столба, хватая воздух ртом, потому что носом дышать не получалось.


Мимо бежали люди, грохотали выстрелы. Он видел, как автоматоны начали стрелять по толпе. Люди метались, кричали, падали. Другие стреляли в ответ. Одного автоматона свалили с ног, другого развернули, и он начал палить по своим. В плотном заграждении из механических воинов образовалась брешь, и люди пробились к паромобилю с осуждёнными. В ход пошли ломы. Бронированные двери вскрыли, и под ликующие вопли толпы наружу вытащили двоих приговорённых к казни.


Оливер нащупал на земле собственный револьвер. Поднял его почти машинально.


Он видел молодого лидера восстания очень хорошо. Револьвер коротко рявкнул, и тот упал на руки толпы. Отчаянно закричала женщина.


А перед Оливером возник молоденький светловолосый парень с рукой на перевязи. Здоровой рукой новый противник держал большой полицейский револьвер.


Последним, что Оливер увидел, было чёрное оружейное дуло. Потом грохнул выстрел, а больше не было ничего.



***

Крики, выстрелы, стоны раненых — творился настоящий хаос. Сложно было понять, кто сражается и с кем.


Лукреция пробилась через толпу и упала на колени рядом с сыном, схватила его за руку.


— Лу… мой мальчик, я здесь, я с тобой… — прошептала она, кончиками пальцев касаясь его разбитого, распухшего до неузнаваемости лица. Он повернул к ней голову и попытался улыбнуться. На губах у него выступила кровь.


— Не… волнуйся… — прошептал он. — Оно же… металлическое… заменят…


Впервые за много-много лет она заплакала, прижимая его руку к груди. Она не замечала, что происходит вокруг, но крики «Танки! Танки!» всё-таки услышала.


Танки шли с Моторной площади один за другим. Весь проспект содрогался от лязга гусениц и грохота моторов. Огромные, серые, беспощадные.


Стрельба на площади прекратилась. Люди в ужасе смотрели на приближающиеся чудовища. Огромную толпу охватил паралич. В наступившей тишине смешивались лязг гусениц да стоны раненых.


Лукреция повернула голову и вдруг встретилась взглядом с Эшли. Губы у него дрожали, взгляд был диким. Воздух вокруг вибрировал, сворачивался в вихри, шёл рябью, словно поверхность пруда.


Лукреция сквозь слёзы глядела на него, продолжая обнимать сына. Держала его после рождения и держала теперь, в его последние минуты.


Эшли смотрел на них. А потом закричал, и Лукреция закричала вместе с ним, чувствуя в себе невиданную ярость и силу, способную разрушить мир. Но она осталась на земле, а Эшли поднялся в воздух, и за его спиной развернулись два огромных синих крыла.


Со звоном лопнули стёкла в ближайших окнах. Дрожали стены домов, земля содрогалась, воздух вибрировал и гудел. Голос Эшли, обретший невиданную силу, загрохотал над проспектом, и люди кинулись врассыпную, зажимая уши.


— УБИРАЙТЕСЬ ВОН!


Дуло первого железного монстра загнулось вверх с оглушительным скрежетом. Эшли взмахнул синим крылом, и многотонная громада поднялась в воздух, а потом с шумом, на который вдалеке откликнулось эхо, обрушилась на колонну танков, сминая и отбрасывая огромные машины, как детские игрушки.


Заухали выстрелы из железных громадин, глухие звуки, которые Лукреция даже не слышала — чувствовала костями. Но выстрелы не достигали цели: снаряды вязли в воздухе, как мухи в меду.


— ПРОЧЬ! — загрохотал голос Эшли, заглушивший канонаду. Он свёл крылья вместе — снаряды рассыпались в пыль. Протянул вперёд руки — и танки с ужасным скрежетом и лязгом начали сминаться, как картонные коробки.


Лукреция увидела, как в одном из танков открылся люк, и из него выпрыгнул человек. Он размахивал белым шарфом и что-то кричал.


— Они сдались! Они просят пощады! — крикнула она, но и сама не услышала своего слабого голоса. Эшли же не слышал ничего. Чудовищная, разрушительная сила, от которой гудел воздух, от которой дрожала земля, рвалась наружу. В ней не осталось места пощаде или чему-то человеческому.


И когда Лукреция заплакала от бессилия и жалости к тем, кто сейчас умирал в железных чревах танков, вверх взметнулись огненно-рыжие сполохи энергии. Окутали Эшли, завертелись вокруг сплошной переливающейся сферой.


Напряжение из воздуха ушло, затих скрежет металла. Из танков полезли люди, которые тут же бросались бежать.


Огненная сфера бережно опустила Эшли на землю рядом с Лукрецией и рассеялась. Эшли, бледный, с синими губами, с чёрными от расширившихся зрачков глазами, осел на землю, дрожа и стуча зубами.


Плеча Лукреции коснулось что-то обжигающее. Она обернулась и увидела человека, закованного в медную броню с ног до головы. Страшное, белое с красными пятнами ожогов лицо склонилось к её лицу, а медная рука протянулась к Лу. Лукреция попыталась возразить, попыталась убрать эту чужую руку, тянущуюся к её сыну, но ничего у неё не вышло.


Лу, неподвижного и тяжёлого, охватило рыжее сияние. Охватило и рассеялось, а потом в тишине раздался лёгкий стук.


Это выпала на брусчатку расплющенная и деформированная пуля.


Лу открыл глаза и шумно вдохнул воздух, растерянно заморгал, оглядываясь кругом. А медный человек сделал тяжёлый шаг и упал на колени, потом неловко повернулся и рухнул на спину с металлическим звоном.


— Сибилла! — крикнул Эшли и бросился к упавшему человеку, склонился над ним… над ней?


— Я очень устала, — сказал упавший человек тихим скрипучим голосом. — Очень… устала.


Она закрыла глаза. Эшли прижал пальцы к её шее и долго держал, а потом поднял мокрое от слёз лицо и покачал головой.


— Что случилось? — спросил Лу, поднимаясь на ноги и слегка пошатываясь. — Мам? Ты что тут делаешь? Эшли?


Лукреция не ответила. Она встала и обняла сына, который перерос её на две головы и который был жив, несмотря на то, что по всем правилам должен был быть уже мёртв.


Откуда-то взялась Мышка: налетела, захлёбываясь плачем, и прижалась к ним обоим.


Эшли подошёл и срывающимся голосом сказал:


— Мы, кажется… победили.


Лу обнял его и притянул к ним. Так они и стояли, обнявшись, посреди площади, полной растерянных и ошеломлённых людей, и воздух пах гарью, кровью и порохом.



========== Эпилог ==========


Эшли медленно шёл по дорожке между рядами молодых клёнов. Посадили их в прошлом году, когда хоронили Сибиллу. Деревья прижились хорошо, и сейчас каждый тонкий ствол венчала кудрявая зелёная шапка.


На кладбище было так тихо, что слышен был шорох гравия под подошвами ботинок. Где-то вдалеке щебетали птицы, иногда в кронах юных клёнов шелестел ветер.


В конце аллеи на холме возвышался тёмный обелиск, обвитый вьющимися розами. Крупные белые и красные цветы пышными гроздьями свешивались на камень.


Эшли подошёл к обелиску и присел у подножия холма на нагретую летним солнцем землю, вдыхая одуряющий аромат цветов. Вблизи стало видно, что холм десятки раз опоясан связками белых лент, которые завязывали, чтобы помянуть покойную.


Эшли обвязал свою ленту вокруг чужой и провёл рукой по траве на холме.


— Прости, Сибилла, — сказал он, — что так долго не приходил.


Сильный порыв ветра налетел и взъерошил ему волосы, заволновал массу роз над памятником. Эшли улыбнулся.


— Знаю-знаю, что бы ты сказала. «На кой чёрт ты мне тут нужен с твоей болтовнёй». Но мне кажется, ты была бы рада узнать новости. Президент Перта окончательно признал наш суверенитет, и мы подписали договор о ненападении.


По гравийной дорожке прыгал взъерошенный воробей, кося на Эшли хитрым чёрным глазом. Следя за ним, Эшли продолжал:


— Президент этот парень неплохой, хотя и себе на уме. Подал нам идею с выборами. Немного странно выбирать короля, но с другой стороны, всё лучше, чем какой-нибудь якобы богом помазанный болван…


Эшли помолчал. Воробей что-то выискивал и поклёвывал среди гравия. Высоко в ярко-синем небе зависло маленькое белое солнце.


— Дел много, — продолжил Эшли со вздохом. — Пришлось многому научиться. Знаешь, как сложно идти на компромиссы и договариваться, когда на самом деле мечтаешь обрушить крышу на тех, с кем ведёшь переговоры?


Он ещё немного помолчал, греясь на солнце. Потом сказал:


— Я скучаю.


Налетевший ветер растрепал ему волосы. Эшли улыбнулся и украдкой вытер слезу.


— До встречи, Сибилла…


У ворот кладбища он обернулся и снова взглянул на тёмный памятник, вздымавшийся навстречу яркому небу и солнцу. Вздохнул и вышел в мир живых.


Город плавился под летним солнцем. Дамы обмахивались веерами. Рабочие, что трудились над установкой нового монумента на Площади Защитников, разделись до пояса и покрикивали друг на друга резкими голосами. От каналов веяло спасительной прохладой.


Эшли нарочно сделал крюк и свернул в Свечной переулок, где по-прежнему красовалась вывеска салона мадам Марианны. Прошёл мимо, украдкой поглядев в окно. Увидел мадам в пышном платье, которая с томным одновременно и недовольным видом глядела в окно. На старом месте Эшли сидела грустная девушка в очках и старательно что-то записывала.


Эшли перешёл горбатый мостик над тёмным каналом, прошёл несколько улиц и очутился у «Крокембуш», самой старой кондитерской города. Подошёл к служебному входу как раз вовремя, чтобы встретить Лу. Тот вышел в лёгких брюках и рубашке, перекинув куртку через плечо, и тут же приобнял Эшли свободной рукой.


После событий прошлого года многие, в том числе сам Эшли, уговаривали Лу участвовать в выборах, но он отказался наотрез. «Мне двадцать лет, — сказал он, — и я не хочу заниматься политикой».


Вместо этого он отправился в кондитерскую, произведя там фурор. Весь персонал сбежался посмотреть на героя страны. А герой страны заявил, что всю жизнь мечтал научиться печь торты, чем теперь и занимался в своё удовольствие.


— От тебя пахнет шоколадом, — сказал Эшли, на секунду уткнувшись ему в шею.


— Учился его варить. Ты не забыл, что мы к маме в гости сегодня?


— Такое забудешь, — вздохнул Эшли с притворным смирением.


Они остановили наёмный экипаж, а когда вышли из него у небольшого двухэтажного домика, сторонний наблюдатель мог бы по их внешнему виду предположить, что Эшли всю поездку сидел у Лу на коленях. Но сторонних наблюдателей рядом не оказалось, и выводы делать было некому.


На первом этаже особняка, в просторной светлой гостиной с окнами от пола до потолка, сидела за письменным столом Мышка. Посвёркивая новеньким окуляром и подогнув под себя ногу, она усердно выводила прописи в тетрадке.


Лукреции всё-таки удалось уговорить её ходить в школу. Теперь на очереди было ношение платьев, которые Мышка презирала всей душой. Эшли подозревал, что эту крепость не взять даже Лукреции.


Увидев их, Мышка с радостным писком отринула учёбу и бросилась обниматься.


— Ну наконец-то! Она мне говорит, сиди и пиши, пока не придут! А вы не приходите и не приходите! Сколько можно писать вообще, я устала!


— Не пиши, — посоветовал Эшли. — Оставайся неграмотной.


Мышка сморщила нос и ткнула его пальцем под рёбра.


— Ты злобный и противный, я не с тобой разговариваю, а с братом!


— Он прав, — сказал Лу, за что тоже получил тычок под рёбра.


Вошла Лукреция, шурша платьем и озабоченно хмурясь. В руках она держала метёлку для пыли, которой машинально обмахнула по пути угловой столик. У Лукреции теперь была горничная, которой она ни на грош не доверяла и переделывала за ней почти всю домашнюю работу, не забывая сетовать на усталость.


— Вы чего без дела стоите? — прикрикнула она, не поздоровавшись. — Лучше помогите бабушке спуститься к столу!


— К моему мнению прислушиваются сильные мира сего, а эта женщина мною помыкает, — тихо сказал Эшли, направляясь к лестнице.


— Что я сейчас услышала? — спросила Лукреция, замерев с метёлкой в руках.


— Ничего! — сказал Эшли, взлетая по лестнице наверх. — Наверное, ветер!


Вместе с Лу они свели охающую и причитающую бабушку вниз по лестнице. Горничная накрывала на стол, Лукреция взволнованно ходила за ней: то переложит приборы, то поправит тарелку. Лу следил за ней со скептическим видом, потом спросил:


— А кого мы ещё ждём к обеду?


— Никого! — огрызнулась Лукреция; потом вдруг слегка покраснела и сказала: — Ну, может, господин Аслан зайдёт, если его на фабрике не задержат…


— Кремень, что ли? Зачастил что-то…


Лукреция покраснела ещё сильнее и открыла было рот, но тут зазвенел дверной колокольчик.


— Это, наверное, он! Эми, — Лукреция отобрала у горничной блюдо, — идите откройте! Ах, какая вы нерасторопная, я лучше сама!


Она поспешила к двери прямо с блюдом, спохватилась, вернулась, сунула блюдо в руки Лу и снова бросилась к двери. Лу поставил блюдо на стол и переглянулся с Эшли.


Из прихожей слышались гулкие извинения Кремня, который просил прощения за опоздание, и голос Лукреции, сделавшийся вдруг нежным и смущённым, точно у юной девушки. Лукреция предлагала помочь ему снять куртку, а Кремень отказывался. Потом они замолчали.


Процесс снятия куртки занимал непозволительно долгое время. Голодная Мышка начала потихоньку приоткрывать крышки блюд, бабушка ворчала, Лу возмущённо хмурился и пытался прислушаться к тому, что происходит в прихожей.


А Эшли, тайком гладя Лу по колену, улыбался и лениво размышлял о том, какие разные бывают семьи.




Коллажи от МКБ-10 (по клику открывается полная версия)
Red_Box2021.08.29 18:44
Классная сказка/притча, с волшебством и революцией.
читать дальшеКажется, это был самый длинный оридж, что я читала на тот момент (у меня с макси сложные отношения, но твои я обожаю! Они часто местами для слабака-меня слишком сердцеразбивательные, но в финале обычно всё так wholesome, что ли) ... Безумно нравились тут сразу все персонажи: как положительные, так и не очень (воинственная Виктория ащщ айрон мэйден и ушлый комический дуэт президента с жёнушкой и тд) все настолько живые образы. А Эшли, пожалуй, из твоей галереи ориджперсов — мой самый любимый ... не анализировала почему % )мб нравится в нём и некая изначальная хрупкость и надломленность, и то, как постепенно он снова обретает внутренние силы...
😍
Лио Хантер2021.08.29 22:59
Red_Box, спасибо огромное, это ж мойпервыймакси был! Я его всё ещё нежно люблю, и персонажей из него тоже, приятно знать, что они и тебе нравятся! <3
МКБ-102021.09.08 18:15
Такая пронзительная история. Вот вроде бы повествование движется плавно, от встречи к встрече, от приключения к приключению, а сердце сжимается всякий раз... Такие головокружительные американские горки при обманчивой легкости повествования. У меня нет слов никаких, я перечитала первую встречу Лу с матерью раз, должно быть, пять, и все равно у меня ни нервы, ни сердце не железные - и это всякий раз больно.
Или Эшли на мосту... Ох.
У меня столько нежности к этому ориджу во всей его пестроте, яркости, силе и сломленности героев, что словами не выразить. Обожаю просто!
Лио Хантер2021.09.09 18:26
МКБ-10, спасибо тебе огромное за эти слова и за любовь к этим персонажам! Невероятно приятно было прочитать твой отзыв.
Кстати, а можно, пожалуйста, я твои коллажи тоже приложу к тексту? Не знала, куда тебе написать с этим...
МКБ-102021.09.09 18:44
Лио Хантер, конечно, буду счастлива, если пригодятся! И еще раз перечитаю любимые фрагменты, потому что так хорошо, как эта работа, мне делает мало что!
Лио Хантер2021.09.09 22:25
МКБ-10, коллажи просто чудесные! Добавила в конец (а то один из них спойлерный)). Ещё раз спасибо за любовь к этому тексту, это прямо бальзам на моё сердце! <3
Elhen2021.10.05 21:38
Прекрасная, прекрасная история, спасибо за такую добрую красивую сказку! <3
Прочитала на одном дыхании, очень переживала за Лу и Эшли, здорово, что у них все хорошо сложилось.
А еще очень понравилась Мышка, такой бойкий боевой ребенок.
А к президенту Перта у меня двойственные чувства. Сначала он мне понравился, но после его игр в "шахматы" остался осадочек. То же самое и с Лорой. Только в случае с ней это пугает.
Лио Хантер2021.10.06 18:45
Elhen, спасибо большое, что прочитали и отозвались!
Президент и Лора прежде всего политики, чего уж там...
Red_Box2021.11.30 20:05
Поздравляю с призовым местом! Σ>―(〃°ω°〃)♡→
Лио Хантер2021.11.30 22:14
Red_Box, всё ещё в шоке! :D Спасибо! <3
цитировать