РПС 3-15К;количество слов: 12273
автор: митчелл.

v stardust

саммари: – а что, если до того, как придумали мюзикл, театр и музыка враждовали? / сеттинг 80-х, где тэхен учится на режиссера, а чонгук закатывает новую музыкальную революцию.
предупреждения: нецензурная лексика
========== james dean ==========


В 1983 году, когда Джон Дикон дописывает «I Want to Break Free», а «Space Oddity» Дэвида Боуи уже четырнадцать лет как существует, Тэхен, в жизни не державший в руках музыкальной пластинки, стоит на пороге Сеульского института искусств, бережно, как ребенка, обнимая папку с документами. Его толкают в плечи и топчутся по ногам, но Тэхен – слишком добрый, слишком мягкий (а сегодня – еще и слишком напуганный) для того, чтобы его это могло как-либо тронуть или разозлить.

Мама напоследок заставила его съесть свежий суп с водорослями и целую плошку риса, приодела, трижды перекрестила на пороге и отправила – будто бы на войну.

Вот Тэхен и стоит. На войне. Вместо выстрелов, подорванных мин и пулеметных очередей – громкие голоса, что мешаются в одну неразборчивую кучу. Все вокруг – яркие пятна, девушки и парни с цветными волосами, жующие жвачки, шнурующие кроссовки, громко смеющиеся; Тэхен резко чувствует себя голой комнатой – сырой, в подвальном помещении, даже без окон.

Он проталкивается сквозь бесконечные толпы ко всем нужным кабинетам, ставит много подписей и печатей, кланяется стольким людям, что у него начинает ныть поясница, и – пока сидит в последней очереди – бережно протирает уголком рубашки стекла очков.

Школа кино и медиаискусства, где Тэхену предстоит провести ближайшие четыре года, встречает его сыростью аудиторий, но приятной, не резкой, какой-то осенне-теплой, до дрожи родной, будто бы так и надо. И ностальгией: действительно – тоской по детству, пижамным штанам, на которые он еще наступал, манной каше с комочками, играм допоздна в маленьком дворике их тесного окраинного района.

Тэхен постоянно ошивается рядом с Чон Хосоком на курс старше, по совместительству – его лучшим другом еще с песочницы. Они вместе ездят в университет, ездят из университета домой, по пути обсуждая учебу и последние новости, Хосок помогает Тэхену тащить из библиотеки гору учебников, которых, как он сам сказал, с каждым курсом будет становиться только больше, а по выходным они вместе пьют макколи в придорожном баре неподалеку от учебного корпуса. Тэхен постепенно привыкает к университету и к тому, какие там все разные, и в то же время – абсолютно одинаковые.

И только один – конкретно, совсем уж радикально, – отличается от всех остальных.

– Он крутой, – Тэхен накручивает на палочки стеклянную лапшу и даже не смотрит в тарелку.

Они с сидящим напротив посреди столовой Хосоком глядят в одном направлении: на стол, за которым Чон Чонгук с музыкального факультета в очередной раз что-то громко скандирует в кругу своих фриков-друзей.

– Знал бы ты, сколько раз на моей памяти он висел в списках на отчисление, ты бы так не считал, – усмехается Хосок, захватывая палочками кимчи.

– Разве крутость этим определяется? – Тэхен медленно пережевывает лапшу, все так же наблюдая за тем, как Чонгук забрасывает одну руку на плечо какого-то забитого татуировками синеволосого парня и – с ним же – о чем-то смеется. – У него есть влияние.

– Только на таких же отбитых панков, как и он сам, – фыркает Хосок и снова возвращает взгляд на Тэхена. – Ну вот сам подумай: куда ему, к примеру, до классики драматического искусства?

Чонгук играет с кем-то в камень-ножницы-бумага, триумфально кричит, выиграв три раунда подряд, пробивает трубочкой маленькую бутылочку клубничного молока, забрасывает ногу на ногу на скамье и обводит небрежным взглядом столовую; Тэхен не успевает вовремя отвернуться, и в какой-то момент они просто смотрят прямо друг на друга, парень в рубашке и вязаной клетчатой жилетке и парень в рваной джинсовой куртке (наверняка с барахолки), парень в очках в толстой оправе и парень с пирсингом в губе, парень с режиссуры и парень с музыки. Тэхен и Чонгук. Чонгук и Тэхен.

Чонгук подмигивает ему и тут же отворачивается, захватывая губами трубочку в молоке, а Тэхен сглатывает внезапную тяжесть в солнечном сплетении и топит взгляд на дне тарелки с лапшой.

– Все в порядке? – уточняет Хосок.

– Ты прав, – прокашлявшись, соглашается Тэхен. – Ему до нас как до Луны пешком.



;



В следующий раз они встречаются, когда Чонгук решает начать революцию с университетской библиотеки. Он набирает целую стопку журналов и книг и расхаживает между рядов, небрежно бросая по штуке на каждый читательский стол. И Тэхену тоже прилетает одна. Он пододвигает книгу ближе к себе и вчитывается в английское название на обложке:

«Двухтомная история глэм-рока. Том первый».

– Дети мои! – тем временем объявляет Чонгук, выдвигая на середину зала стул и забираясь на него с ногами, обнимая спинку; все собравшиеся приковывают к нему взгляды. – Отложите свои занудные учебники чего-то там и вместо этого откройте книги, павших ради которых деревьев мне ничуть не жаль, – он сдувает с лица упавшую прядь черных волос и продолжает: – «Сложно жить в гармонии с хаосом», однажды сказал Дэвид Боуи. А я скажу вам следующее: «Нормально, когда хаос – ты сам».

Тэхен не замечает, как, глядя на него, начинает улыбаться, сидя на одном из самых дальних рядов и продолжая на автомате поглаживать пальцами «Историю глэм-рока».

Чонгука за локоть выволакивает из библиотеки охрана, он продолжает что-то кричать, но не вырывается, а Тэхен так и остается молчать, обездвиженным, словно в каком-то вакууме, и постепенно покидает его лишь тогда, когда находит самого себя, стоящим перед стойкой библиотекаря и протягивающим вперед брошенную Чонгуком книжку.

– Можно взять оба тома?



;



Любая революция всегда начинается с легких касаний, а заканчивается – ударами.

До Тэхена доносится шум неясной возни, а следом – почти нечеловеческий крик до боли знакомым голосом, когда он поздно вечером после дополнительных пар истории кино идет домой пешком мимо студенческого общежития.

– Отдай! – продолжают неистово орать откуда-то из-за стоящих неподалеку гаражей. – Отдай, кому говорю! Урод!

Тэхен, почти не дыша, вслепую шагает на голос и осторожно выглядывает из-за угла. Картина, которую он застает: в свете слабо мигающего, обвитого паутиной, рыжего уличного фонаря, двое рослых парней держат Чонгука под обе руки, не давая вырваться, пока третий с насмешливым видом рассматривает несколько виниловых пластинок.

– И кто тут у нас? – он вчитывается в названия, перебирая одну за другой: – Дэвид Боуи, Пинк Флойд, Квин... а нормальная музыка есть?

Достав пластинку Боуи, парень скептично осматривает ее с обеих сторон.

– Чем эта... не... нормальная? – задыхаясь после безуспешных попыток вырваться из чужой крепкой хватки, Чонгук измученно и зло глядит исподлобья. Только в этот момент Тэхен замечает кровь на его нижней губе, и его собственное сердце пропускает удар.

– Эта – для пидоров, – пластинка с треском ломается пополам в чужих руках и тут же безвольно падает на асфальт.

В этот момент в глазах Чонгука словно что-то надламывается, и он снова пытается вырваться, да с такой силой, что Тэхену становится страшно; его толкают следом – в лужу грязи, бензина, плевков и окурков прямо лицом, двое парней начинают колотить его ногами, пока третий рвет на части картонные обложки пластинок и доламывает сами пластинки, а потом они все, вдоволь повеселившись и, напоследок пнув Чонгука куда-то между ног, уносятся прочь, попутно поджигая сигареты в губах.

Только когда оранжевые искры исчезают из тэхенова поля зрения за одной из высоток, он испуганно подлетает к Чонгуку, переворачивает его на спину и, осторожно обхватив ладонями его перепачканное грязью лицо, испуганно заглядывает в глаза.

– Эй, эй, ты как? Кто это был?..

Но Чонгук, щурясь от света уличного фонаря, смотрит куда-то мимо него.

– И звезды выглядят совсем по-другому сегодня, – шепчет он алеющим от крови ртом.

– Эй? – повторяет Тэхен, едва касаясь пальцами его плеча.

Чонгук медленно переводит взгляд на него.

– Это песня, – все таким же шепотом отвечает он; в его глазах застывают слезы, которые не срываются с ресниц, скатываясь по щекам, но так и погибают еще там, где рождаются. – Дэвид Боуи – «Space Oddity».

– Это хорошая песня, – небрежным кивком соглашается Тэхен и слепо находит чужую ладонь, крепко переплетая их пальцы и собираясь помочь Чонгуку подняться на ноги. – А теперь вставай.

– Ты же никогда ее не слышал, – качает головой Чонгук, поддаваясь и почти всем телом опираясь на чужое плечо; Тэхену тяжело, но он не подает виду. – Пришел бы ты всего на час раньше – я бы тебе включил.



;



Тэхен доносит Чонгука до дома почти на руках, отмахивается от вопросов испуганной матери, спотыкается на пороге, когда заходит в комнату, втаскивает за собой чужое избитое тело, тяжелое и какое-то искусственное, как манекен, и поначалу не знает, что с ним делать. Чонгук не отключается и даже пробует сам стоять на ногах, но Тэхен так сильно боится хоть на секунду его отпустить, как будто от чужой целостности сейчас зависит его собственная жизнь. Но целостность уже нарушена.

– Надо тебя отмыть, – вслух решает Тэхен и снова выволакивает Чонгука в коридор – и правда, совсем как куклу; уже даже смешно становится.

Чонгук еще с улицы забирает с собой осколки пластинок, бережно завернутые в разодранную футболку, и Тэхен забрасывает их в корзину для стирки вместе со всей остальной его одеждой. Чонгук, раздетый до белья, обнимает себя руками и дрожит, опираясь на стену, пока Тэхен набирает ему теплую ванну, а после помогает залезть внутрь.

Тэхен и сам решает сменить одежду на чистую, и пока он раздевается у зеркала над раковиной, Чонгук, крепко обнимающий колени, забитым зверем смотрит на него сквозь несуразно склеенные кровью и грязью пряди угольных волос, прежде чем решается сказать:

– Спасибо, – вода в ванне медленно окрашивается в бледно-розовый.

Тэхен ничего не отвечает.



;



Он промывает и обрабатывает Чонгуку раны всем, что находит в скудной домашней аптечке, затем оставляет его на своей кровати и таки выходит на кухню к маме – просит прощения, целует в щеку, виновато просит налить плошку горячего супа.

– Я не хочу, – Чонгук воротит нос от горячего пара.

– Ешь, – спокойно настаивает Тэхен, и Чонгук очень легко сдается – выпрямляется на кровати, опираясь на стену, и, периодически шипя от попадания горячей жидкости на ранку на разбитой губе, позволяет покормить себя с ложки, словно ребенка. – Это тебе за революцию. Для поднятия воинственного духа.

– Ты слишком добрый как для человека, который меня совсем не знает, – беззлобно говорит Чонгук, но и без улыбки – тоже. Они спокойно встречаются взглядами.

– Возможно, мы верим в одни и те же вещи, – пожимает плечами Тэхен, ложкой собирая остатки супа со дна, скармливая их Чонгуку и после отставляя плошку на тумбочку рядом с учебниками. Там же лежит и первый том «Истории глэм-рока» с закладкой уже где-то посередине. – Мне нравятся отважные. Бунтари, – он не лжет.

Чонгук разрывает зрительный контакт и задумчиво смотрит в стену прямо перед собой, стену с самодельной тэхеновской доской для напоминаний; записок, наклеек, сорванных объявлений, киноафиш и семейных пленочных фотографий.

– Я мало знал настоящих бунтарей, готовых умереть за свои убеждения. Даже Джеймс Дин не хотел умирать.

– Снова Дэвид Боуи? – усмехается Тэхен.

– Откуда знаешь? – Чонгук мгновенно возвращает ему взгляд.

– Прочитал.

– Не думал, что режиссеров интересует такая музыка.

– Режиссеров интересует все.

– В конце концов, вы неплохие парни, правда? – пожав плечами и резко переменившись в настроении, Чонгук пытается свести все в шутку. – Я знаю, что все поголовно на режиссуре до чесотки ненавидят музыкантов, но, если вдруг что, я мог бы сыграть неплохого Отелло.

Представив это, Тэхен отчего-то смеется, а Чонгук картинно обижается и складывает руки на груди, отворачиваясь. Отелло.

– Отелло нужна Дездемона.

Чонгук снова смотрит на него, но больше ничего не говорит, а Тэхен кивком просит его отодвинуться ближе к стене и освободить немного места на кровати, чтобы он мог прилечь рядом. Укладываясь, он дергает ниточку на ночнике, и комнате погружается в темноту. Чонгук лежит рядом и тихо сопит, а Тэхену кажется, что он чувствует его всем своим телом, даже если не хочет и пытается не; они пахнут одинаковым мылом, только Чонгук вдобавок – антисептической мазью и домашним овощным супом. Тэхен складывает руки на груди, глядя в потолок, и смеется. Чонгук на этот смех поворачивается и отпечатывает на его щеке заинтересованный взгляд.

– О чем думаешь? – шепотом спрашивает он.

– О революции, – вслух отвечает Тэхен.



;



Они продолжают видеться в университете, но почти никогда не разговаривают. У Чонгука всегда большие идеи, большие мысли, большие планы, и почти никогда нет времени. Он приезжает на пары на обклеенном похабными стикерами велосипеде, поправляет чехол с гитарой за спиной и надувает пузырь из жвачки, перепрыгивает ступеньки и, точно зная, что опаздывает уже по меньшей мере на пятнадцать минут, успевает еще сделать две-три затяжки от чьей-то сигареты на крыльце. Потом, благодарно похлопывая поделившегося по плечу, скрывается в учебном корпусе.

Тэхен в это время как раз набрасывает в блокноте зарисовки нового сценария, у него окно в расписании и поедающее изнутри нежелание о чем-либо думать, но когда мимо молнией проносится Чонгук, Тэхен – не может не – провожает его взглядом до самого конца.

Со временем он осознает, что для Чонгука, видимо, абсолютно привычное дело – быть избитым или недопонятым; привычно, когда им пренебрегают, когда игнорируют, когда ругают, когда зовут охрану, чтобы убрать, словно мусор. Он привык к тому, что его никто не слышит, но все равно отчаянно продолжает кричать.

После пар Чонгук перехватывает его за руку прямо в коридоре и, отсалютовав напоследок своим друзьям, тащит куда-то за собой, не говоря ни слова. Тэхен не пытается сопротивляться и молчит до тех самых пор, пока Чонгук не приводит его, еще немного прихрамывая после недавнего, в университетский актовый зал.

Тэхену удавалось побывать внутри лишь дважды: на осеннем приветственном концерте для первокурсников и на репетиции пьесы четвертого курса, куда их позвали в качестве зрителей вместо одной из пар. Тэхен помнит, как Чонгук жаловался, что его вычеркнули из списка выступающих на концерте в честь Чусока за проделку в библиотеке, и с тех пор у него еще не появлялось возможности «раскрыть свой творческий потенциал».

– На чем ты играешь? – немного взволнованно спрашивает Тэхен, наблюдая за тем, как Чонгук останавливается у открытого рояля и невесомо касается пальцами кремовых клавиш.

– На чем попросят, – отбрасывает он и следом, глядя на Тэхена сквозь челку, расплывается в мимолетной улыбке: – Но больше всего люблю на гитаре.

Обходя рояль, Чонгук замирает у сцены и, несколько секунд поразмыслив над чем-то, забирается на нее, игнорируя ступеньки. Тэхен сначала останавливается перед ним, а потом присаживается на одно из мест в первом ряду. Единственный зритель.

– Здесь, конечно, не Бродвей, – с сомнением хмыкает Чонгук, придирчиво осматривая пустующую сцену, – но нехилый рок-концерт закатить можно. Или даже… рок-мюзикл.

Он по-детски смеется в ладошки, на его костяшках мелкие татуировки (первые две недели в университете Тэхен серьезно думал, что они из жвачек), царапины, синяки и перстни, а на губах, когда он отводит от них руки, – постепенно затягивающаяся рана, которая наверняка еще немного саднит от улыбки. Тэхен улыбается тоже, и болят у него не губы, но что-то внутри – легко и невесомо, что-то, что он пока еще сам не нашел и не определил.

– Слушай, слушай, – Чонгук спрыгивает со сцены и садится на место рядом с Тэхеном, наклоняясь так близко к нему, словно собирается поведать некую тайну мироздания. – А что, если до того, как придумали мюзикл, театр и музыка враждовали?

Тэхен тихо смеется и безымянным пальцем поправляет очки. Решает:

– Тогда нам с тобой нужен мюзикл.


========== david bowie ==========


Тэхен узнает, что у Чонгука есть свой, как он сам его называет, «гаражный бэнд», когда тот лично приглашает его посмотреть их баскинг на Хондэ; но сначала – к себе в общагу, обсудить детали выступления и прочее. Тэхен чувствует себя прямо каким-то менеджером звезды.

– Вообще-то, мы уже второй год существуем, – объясняет Чонгук, – но у нашего басиста девушка залетела еще прошлой весной, и ему пришлось уйти, и вот мы все это время искали нового басиста.

Недолго порывшись на антресоли, он достает оттуда и демонстрирует Тэхену картонную табличку с разукрашенной и стилизованной надписью: «The Starmen».

– Скажи, отрыв башки?

– У тебя вся жизнь – сплошная отсылка на Боуи? – вслух уточняет Тэхен, но в конце концов не выдерживает – улыбается.

– Просто скажи, что круто, – обиженно дует губы Чонгук.

– Круто, – сдается Тэхен, присаживаясь на кровать.

Он все это вычитал, он даже узнал биографию Джеймса Дина практически слово в слово, он впитывал историю в себя, словно губка, и иногда ему казалось, что прикосновения к страницам всех этих панковских книжек оставляли звезды на его ладонях.

Прикосновения к Чонгуку оставляли на его ладонях запах сигарет.

Чонгук садится рядом, продавливая вмятину в скрипящей общажной кровати. В углу комнаты разбросаны грязные носки, на стенах висят ободранные постеры, у двери – знакомая Тэхену джинсовка, на туалетном столике – разбитая рисовая пудра и несколько разноцветных помад без колпачков.

– Дефицит, – жалуется Чонгук, прослеживая за его взглядом. – В магазинах косметики на меня вечно смотрят, как на придурка. Особенно когда понимают, что я не девчонка.

– Хочешь, стащу тебе палетку грима с нашей кафедры? – невозмутимым тоном предлагает Тэхен.

Чонгук какое-то время смотрит на него взглядом абсолютно потерянным, как зависший в космической невесомости спутник, а потом тянет губы в широкой улыбке и шутливо (но – больно) толкает в плечо.

– И когда ты успел стать таким?



;



И когда Тэхен успел стать таким?

Он допоздна вносит правки в сценарий, горбится над столом и разбросанными бумажками до победного, до того самого момента, когда на всем этаже факультета не остается ни одной живой души, а охранник давно погасил в коридоре свет, и все, что, кажется, держит Тэхена на плаву, это принесенный Хосоком из столовой лимонный чай, который за целый день остыл и покрылся противной пленкой, и мысль о том, что Чонгук сейчас – тоже – точно не отдыхает.

Он не отдыхает никогда.

Тэхен выпрямляет спину, хрустит суставами, задумчиво грызет кончик карандаша. На полу у ног стоит портфель, из которого вразброс торчат учебники, пенал, бутылка воды, недоеденный злаковый батончик и нагло сворованный грим. Тэхен, на самом деле, не совсем своровал, – он вежливо попросил одолжить, хоть и солгал, что ему нужно было проработать макияж для постановки. Это не было его частью работы, хоть он и был прославлен как самый трудолюбивый студент на целое отделение.

Просто его сердце в какой-то момент стало взывать к чему-то большему, нежели просто к учебе. Оно стало просить искусства, и сполна, и Тэхен не смог ему отказать.

Кто-то создает эскизы, кто-то – истории, а вместе они продлевают жизнь искусства, только Чонгука Тэхен ни к эскизам, ни к историям причислить не может, особенно когда видит, как тот, сжимая в зубах медиатор, вешает на одно плечо университетскую электрогитару, обводя нервным взглядом медленно собирающуюся толпу и останавливаясь на Тэхене, который, хоть и сам – не штиль в море, улыбается ему, чтобы подбодрить. Чонгук улыбается тоже, вынимая медиатор изо рта, и подходит к стойке с микрофоном, чтобы поприветствовать зрителей и объявить название первой песни.

Девчонки-школьницы, стоящие в первом ряду, в нетерпении аплодируют, а когда Чонгук неумело (но с его точки зрения, наверное, – невероятно обольстительно) подмигивает им, те и вовсе принимаются кричать. Тэхен поглядывает на них с мимолетной усмешкой, на то, как они в смущении прикрывают лица ладонями, прикрывают свои очки и брекеты, наверное, считая себя оскорбительно некрасивыми для кого-то такого как Чонгук. Тэхен переводит взгляд на импровизированную сцену, а потом – и на самого себя, на свой свитер, связанный мамой еще на Чусок, его рукава, достающие почти до кончиков пальцев, на наброшенное поверх, распахнутое бежевое пальто.

Он, наверное, жутко некрасивый, и ему тоже стыдно стоять здесь вот так, с сухими от морозного ветра губами и волосами, похожими на губку для мытья посуды, испорченной недостатком сна и нерегулярным питанием кожей, ладонями в шрамах и пятнах от театрального грима. Ему просто стыдно быть собой, потому что Чонгук такой невероятно красивый, мальчик в кожаной куртке из мюзиклов, а Тэхен – это просто Тэхен, и он не представляет из себя ничего, кроме нескольких наследственных болезней, которые проявятся ближе к тридцати годам, привитых с раннего детства устаревших ценностей собственной семьи и бесконечного океана из самокритики. Чонгук – настоящий и живой, царапает пальцы о струны, выбросив к чертям медиатор, прыгает и носится как ветер, едва касаясь пальцами протянутых ладоней толпы (а толпа собирается приличная, потому что всем интересно взглянуть на источник такого шума), и Тэхен постепенно осознает, что его никто и никогда не сможет поймать и посадить в клеть; отрезать от всего, что он любит и во что верит. И Тэхен – не может не – завидует этому.

По окончании выступления, пока Чонгук пересчитывает собранные деньги и делит их поровну между всеми участниками, Тэхен украдкой подходит к барабанщику, Юнги, который по совместительству – университетский одногруппник Чонгука, вечно прикрывающий его во время очередных прогулов и зависающий в компании его, как сказал бы Хосок, фриков.

– Ты Тэхен, да? – Тэхен робко кивает и пожимает его протянутую ладонь. Юнги обводит его оценивающим взглядом. – Наслышан. Видно по тебе, что зеленый еще. Когда-нибудь Чонгуку надоест тусоваться с актерами.

– Я режиссер, – осторожно поправляет его Тэхен.

– С лицом актера, – фыркает в ответ Юнги.

От него Тэхен узнает, что Чонгук трижды почти вылетал из университета, но в самый последний момент у него получалось «каким-то чудом выкручиваться», и что он, несмотря на все это, упорно продолжает спорить с преподавателями на парах, бесстрашно отстаивая собственную точку зрения и демонстративно вырывая из учебников страницы, чтобы потом крутить из них косяки под общагой. Тэхен слушает все это вполуха и просто смотрит на Чонгука, который околачивается возле каких-то симпатичных девчонок, похожих на моделей или актрис, глядящих на него сверху вниз, будто на недоразумение, и в конце концов, кажется, успешно берет номера телефонов у обеих.

– Эй, – Чонгук вприпрыжку подбегает к ним с Юнги, забрасывает руки им на плечи, еще взвинченный и не остывший после концерта, мокрый от пота, с искрами в глазах. – Ну как вам?

– Сказать честно? – Юнги дергается и брезгливо скидывает его руку с себя. – Я тебя таким живым, наверное, с первого курса не видел.

Чонгук смотрит на него несколько секунд и победно смеется, а после переводит взгляд на Тэхена, очевидно, ожидая подтверждения чужих слов, и Тэхен, растерявшись, только смазано кивает, сразу после чего Чонгук бросается ему на шею и крепко обнимает, трется влажными волосами о щеку и продолжает смеяться. Тэхен своим сердцем чувствует его сердце, даже сквозь все слои одежды, безудержно колотящееся, а потом пугается того, что Чонгук может простыть, и рваными движениями снимает с себя пальто, набрасывая на чужие плечи.

Отстраняясь от него, Чонгук шмыгает носом и достает из кармана помятую купюру в тысячу вон, хлопком по груди отдавая ее Тэхену.

– Мы можем их пропить.



;



Они идут в бар вчетвером – Чонгук, Тэхен, Юнги и басист, чье имя Тэхен слышит вскользь и не успевает не то что запомнить, а даже разобрать, – пьют соджу и закусывают мясом, травят житейские истории, а ближе к середине ночи каждый ловит себе такси, и Тэхен с Чонгуком уезжают вместе, потому что в общагу в такое время уже давно не пускают.

Совсем тихо, на носочках и не дыша, они пробираются к Тэхену в комнату мимо спальни его давно уснувшей мамы, по пути заглядывают в ванную и под тонким напором прохладной воды вымывают руки, теснясь у раковины и шутливо толкаясь. Они молча смотрят друг на друга в висящее на стене зеркало, продолжая бездумно полоскать руки и смывать с них мыльную пену, и в какой-то момент Чонгук просто роняет голову Тэхену на плечо, растягивая красноватые от мороза губы в улыбке.

– Я сегодня понял, – выдыхает он. – Что преувеличивал, – Тэхен вопросительно вскидывает брови. Чонгук выпрямляется и закручивает воду, стряхивая с ладоней капли. – Из меня никакущий Отелло.

Тэхен только усмехается, бросает в него льняное полотенце для рук и щелкает выключателем.



;



– Знаешь, есть такие люди, – Чонгук лежит рядом на тесной тэхеновой кровати, и грудь его плавно вздымается с каждым вдохом, – которые способны лишь отражать чужой свет, а не излучать собственный. Вот мне кажется, что я – такой человек.

Тэхену хочется ответить, что Чонгук излучает самый яркий свет, даже если целиком – и одеждой, и непроглядной тюрьмой своей крашеной башки, – состоит из темноты. Но он просто хмыкает:

– Почему тебе так важно светить?

Чонгук осторожно переводит на него взгляд, не убирая ладоней, которые подложил под затылок. Тэхен различает в его глазах какое-то космическое странствие. И сомнение. И отрицание стремительно приближающегося апокалипсиса. Разрыва в устройстве вселенной. Революции, которую он же и создает ежедневно.

– Вдруг в какой-то момент я останусь единственным, кто будет на это способен?

Он ждет ответа и цепляет зубами металлическое колечко в губе, пожевывает и отпускает, а у Тэхена под отцовской рубашкой в странный узор так бешено и страшно колотится сердце, что хочется вскрыть грудную клетку и крепко сжать его ладонями, лишь бы оно, глупое, успокоилось.

– Что если два человека будут отражать свет друг друга так долго, что в какой-то момент забудут, кто из них его излучает? – шепотом спрашивает он.

– Ты говоришь о нас? – уточняет Чонгук.

– Нет, – Тэхен говорит о них.

Помолчав, Чонгук отворачивается к стене, как будто не может ответить на этот вопрос, глядя Тэхену в глаза, и только после как-то тушуется, вжимает голову в плечи и расслабляется снова, вздрагивая от порыва ветра из распахнутой форточки над письменным столом. Тэхен никогда не может спать с закрытыми окнами, даже зимой, – ему просто начинает казаться, что он задыхается в пучине собственных тревожных мыслей.

– Давай просто никогда не отворачиваться друг от друга, – то, что говорит Чонгук, отвернувшись. – И не смотреть в спину. Ладно?

– Ладно, – то, что отвечает Тэхен, глядя ему в лопатки.



;



Приходит зима, а вместе с ней – тэхеновы сомнения. Он помнит, что скоро сессия, первая в его жизни, и его сценка должна быть готова через два месяца, а побледневшие от усталости ребята с актерского, которых он позвал играть, то и дело ругаются между собой, или опаздывают на репетиции, зажевывая сигареты жвачками, забираются с ногами в массивных ботинках на столы и нехотя читают сценарий, а Тэхен, неловко вжавшись в кресло, боится вымолвить хоть слово, чтобы всех собрать. Дисциплина. Порой он забывает о ней, даже когда дело касается собственных чувств и того мира, который у него внутри; что уж говорить о поверхности.

Он помнит, что его ждет финальный рывок, но что-то держит его в оковах, никак не позволяя его совершить. Но рядом Хосок, и он ободряюще похлопывает его по спине, говорит, что даже если работа станет провалом, это точно будет не последний тэхенов провал. Каким-то неведомым образом это успокаивает, и на просмотре Тэхен, хоть и от нервов сгрызает ногти и кожу вокруг них в кровь, получает свой зачет и выдыхает с облегчением, словно после длительной пробежки без единой остановки на пути. Он забегает в кабинет медсестры за пластырями, а когда выходит, то прямо в коридоре сталкивается с Чонгуком, который прячет за букетом хризантем виноватый взгляд.

– Прости, – он поджимает губы, протягивая Тэхену цветы. – Я сначала полчаса не мог выбрать тебе этот сраный болотный куст, потом понял, что забыл в общаге кошелек и возвращался за ним, потом мой троллейбус сломался, и пришлось идти пешком, и я мчался по лестнице на твой этаж, чтобы узнать, что не успел, и я такой распиздяй, прости меня, пожалуйста, мне очень стыдно, я-

– Все хорошо, – обрывает его Тэхен и резко притягивает к себе, зарываясь пальцами в затылок и касаясь губами виска. Хризантемы мнутся меж тэхеновым свитером и мокрой от снега чонгуковой курткой. – Спасибо, что все равно пришел.

– И как? – отстраняясь, Чонгук спрашивает так взволнованно, будто услышать сейчас ответ – самое важное во всей его жизни. – Ты не опозорился?

Тэхен не сдерживает усмешки и крепче прижимает к себе цветы.

– Вроде бы нет.

– Вот и хорошо, – Чонгук расслаблено выдыхает. – Позориться – это моя работа.



;



На Рождество и дальнейшие зимние каникулы Чонгук уезжает домой в Пусан, и Тэхен сначала долго обнимает его, пахнущего сигаретами и первыми морозами, на перроне, а потом провожает его поезд – ладонями по заиндевевшим стеклам.

– Скучаю по тебе, Стардаст, – через несколько дней шепчет в трубку Чонгук, звоня Тэхену на домашний телефон.

Тэхен сидит на полу в углу комнаты, одной рукой обнимая колени в пижамных штанах, а другой крепко сжимая темно-красную широкую трубку.

– Почему Стардаст? – Тэхен опускает «И я по тебе», потому что думает, что это и так – самая понятная истина на свете.

Чонгук какое-то время молчит и просто тяжело дышит, словно от приступа резкой боли где-то в солнечном сплетении, а после прокашливается и отвечает:

– Потому что ты сейчас так далеко, как будто на Марсе, – Тэхен не сдерживает улыбки. – Знал бы ты, как меня это бесит.

– Тогда, – Тэхен хмурится, хоть и знает, что его не видят, – мне нужно предупредить тебя о конце света по телефону?

– Не нужно, – Чонгук усмехается. – В чем тогда смысл апокалипсиса, если знать о нем заранее?

– Тогда, – вновь повторяется Тэхен. – Я промолчу.

О том, что сегодня – его день рождения, он тоже предпочитает не говорить, потому что и просто так, не зазывая и не приглашая, умудряется провести его с человеком, с которым больше всего на свете желал провести.



;



Чонгук возвращается в середине февраля, как раз на день всех влюбленных, который Тэхен проводит за просмотром вечерней дорамы по маленькому телевизору в гостиной. Рядом сидит мама и вяжет спицами новый шарф, поцелуй главных героев в новой серии транслируется с помехами и шумом, Тэхен от напряжения кусает костяшки пальцев и не сразу слышит звонок в дверь.

Когда он открывает, на пороге топчется Чонгук, с пустыми руками, но горящими глазами и снегом в волосах. Тэхен поначалу даже теряется, забывает о том, что он в мятой пижаме, с немытой головой и двухдневной щетиной, наверное, (снова) кошмарно некрасивый и невпопад, но потом – бросается в чужие объятия, промозглые и холодные, но те, по которым он смертельно страшно скучал.

– Я решил заглянуть по пути в общагу, – сообщает Чонгук, рассматривая Тэхена так, словно они не виделись, по меньшей мере, сотню лет, – и позвать тебя в бар завтра.

– Тэхен, милый, кто там пришел? – зовет мама из гостиной, и Тэхен впервые в жизни совсем не знает, что ей ответить.

Пришел его самый близкий друг, просто конченый панк и фрик, в которого Тэхен, кажется, постепенно и бесповоротно влюбляется.


========== john deacon ==========


Тэхен топит эти чувства в себе, как на дне глубокого озера, только беда в том, что их не уносит течением, которого не существует, и они так и остаются там, в непроглядной темноте ила и мокрого песка и, кажется, только крепнут с каждым новым днем, пускай и неистово замерзают по зиме. Они не погибают даже под толщей крепкого льда, который оттаивает с началом весны, и Тэхен ловит себя на мысли, что, возможно, если он на какое-то время совсем забудет об этой любви, то после непременно натолкнется на нее, наступит, как на острое лезвие, торчащее из илистого дна, и вытащит на поверхность, будто покрытое ржавчиной времени сокровище.

Остаток зимы проходит как один день, и за это время Тэхен постепенно воспитывает в себе терпение. Они и правда идут в бар, а потом, напившись, и в караоке, и Чонгук знает слова всех панковских песен на барахлящем автомате, пока Тэхен просто наблюдает за ним с тесного диванчика, пьет колу ноль пять из стеклянной бутылки и чувствует себя в этой полутьме, разбавленной светомузыкой и громким глэм-роком из колонок, – по меньшей мере космическим странником из песен Дэвида Боуи.

В восемьдесят четвертом «Space Oddity» должно исполниться пятнадцать, а Тэхену – двадцать два с его рождения в бурных шестидесятых, но он не чувствует себя так, будто стал старше, наоборот – рядом с Чонгуком юность бьет в голову каким-то странным опьянением, глупостью, когда порой забываешь отвешивать поклоны даже хенам и нунам старше тебя на десяток лет.

Тэхен становится развязным и простым, он все чаще смеется без повода и не видит в этом ничего плохого; ему хочется совершать подвиги, стать чьим-то героем, даже если Чарли Чаплин однажды сказал, что герой – это всего лишь серийный убийца. Это правда. Тэхен убивает старого себя и превращается во что-то абсолютно новое, улыбчивое, юное, громкое, со шрамами от подростковых прыщей и царапин от бритвы вдоль линии челюсти.

В апреле Чонгук в очередной раз приглашает его к себе в общежитие, и они вместе смотрят по музыкальному каналу клип на резонансную «I Want to Break Free» авторства Джона Дикона, после чего несколько минут сидят в абсолютной тишине, пока Чонгук первым не говорит:

– А я вот, все же, думаю, – повернувшись к Тэхену и посмотрев ему прямо в глаза серьезным-серьезным взглядом, – что эта песня точно станет чьим-нибудь гимном.

Тэхен впервые ловит себя на осознанном и почти непреодолимом желании его поцеловать. У Чонгука в пыли ладони и натянутые до самых пальцев рукава черной толстовки, потому что он тащил в комнату телевизор из общего зала на первом этаже и непременно потом за это получит, но сейчас он просто смеется, пока на фоне шумит с помехами реклама, и Тэхен думает, что у революции есть и лицо, и имя, и даже голос.


I've fallen in love for the first time
And this time I know it's for real.



– Слушай, а давай тебя в рыжий покрасим? – в порыве веселья и какого-то минутного вдохновения предлагает Чонгук. – Будет круто. Настоящий Зигги Стардаст.


God knows I've fallen in love.


– Давай, – не задумываясь над его словами, охотно кивает Тэхен, как ребенок, отчаянно желающий даже того, о чем не имеет ни малейшего понятия.



;



Две недели уходит на то, чтобы осветлить волосы до необходимого оттенка, и несколько раз после пар они приходят к Тэхену домой, закрываются в его ванной, настраивают радиостанцию на смесь из всего возможного панк-рока на свете, и Чонгук, копошась в тэхеновых волосах руками в перчатках, подпевает, пританцовывает и смеется. Тэхен в зеркало наблюдает за тем, как медленно светлеют его склеенные краской пряди, и улыбается.

А когда Чонгук красит его в рыжий, крайне дефицитной, между прочим, краской, он медленно вплывает в комнату, кутаясь в банное полотенце и одной рукой придерживая сползающие с худых бедер растянутые штаны, и просто смотрит на себя в настенное зеркало так, словно совершил самое страшное преступление в мире. Словно они его совершили.

– Мать выгонит меня из дома, – подытоживает Тэхен, подходя ближе к собственному отражению и пятерней перебирая волосы, которые, высыхая, становятся только насыщеннее.

Чонгук, по-турецки сидящий на низкой кровати, смотрит на него снизу вверх восхищенно и триумфально.

– Зато теперь ты настоящий революционер.

«И фрик», – думает Тэхен, но вслух ничего не говорит.



;



В университете все пялятся – не осуждающе, а с восторгом, – а Тэхен впервые за целый учебный год за обедом подсаживается к компании Чонгука. Юнги тут же присвистывает и треплет его по волосам, говорит, что точно знает, чья это была идея, а Тэхен смущенно прячет взгляд в тарелке с супом, но чувствует себя – и правда – кем-то вроде корейского прототипа Дэвида Боуи, Зигги Стардаста, его юным альтер-эго, новорожденной звездой, не отражающей свет, а создающей его.

– Надо тебя переодеть, – в следующий раз решает Чонгук и первым делом раскапывает в свалке из барахла в шкафу свою поношенную старую кожанку. – А ну-ка, примерь.

Тэхен нехотя надевает ее прямо поверх выглаженной рубашки и какое-то время просто молча стоит перед зеркалом, как обездвиженное пугало. Чонгук возникает у него за спиной и выглядывает из-за плеча, обводя оценивающим взглядом.

– Горячо, – выносит свой вердикт он и до того, как Тэхен успевает растерянно вздрогнуть, добавляет, озадаченно нахмурившись: – Но Стардаст так не одевался.



;



За деньги, которые Тэхен откладывал на поездку на родину кино, он покупает Чонгуку подарок без повода – ярко-оранжевую электрогитару. Прямо-таки под цвет собственным волосам.

– Ты мой самый-самый-самый лучший друг! – Чонгук бросается ему на шею, радостно скулит, смеется, повторяет шепотом: – Спасибо-спасибо-спасибо-спасибо, – а Тэхен, с чувством выполненного долга похлопывая его по спине, медленно осознает, что Чонгук имеет в виду именно то, что говорит.

Тэхен его лучший друг. И больше никто.

– Больше не придется таскать универскую и каждый раз платить компенсацию за порванные струны, – Чонгук с восторгом проводит пальцами по грифу гитары, без конца вертит ее в руках и, кажется, даже затаивает дыхание, когда прикасается. Он снова возвращает Тэхену благодарный взгляд: – Обещаю, что пылинки с нее сдувать буду.

Тэхен только небрежно машет рукой, мол, забей, можешь поступать с ней так как хочешь, так как поступаешь с моим сердцем, это ничего, я его как-то чинить умудряюсь, и гитару ты, если что, починишь.

Он начал понимать, что у Чонгука в жизни происходит что-то новое, еще недели две назад, но до сих пор не смог дать этому никакого названия. Просто: Тэхен почувствовал, что они начали медленно отдаляться друг от друга, и ему срочно нужно было сделать хоть что-нибудь, чтобы снова Чонгука к себе, кое-как, несуразно и пускай и не намертво, но – приклеить.

Конечно, настоящие революционеры обычно не привязываются к вещам и местам, а тем более – к людям, они бесконечно двигаются вперед, вот и Чонгук уже рядом слишком задержался, настолько «слишком», что Тэхен успел почувствовать себя виноватым в том, чего не совершал. Как будто он сбил Чонгука с истинного пути, заставил забыть обо всем, во что он верил. Еще в момент, когда их взгляды впервые встретились в шумной университетской столовой. Чонгука, «отбитого фрика», который во время споров с преподавателями запрыгивал на парты и рвал пополам учебники музыки, и Тэхена, странника с картины Фридриха, единственного (и потому – любимого) сына своей матери.

Чонгук – причина, по которой Тэхен последние несколько месяцев творил полнейший хаос с собственной жизнью, не обращая внимания на возможные последствия, даже если при этом ему приходилось крепко зажмуриться, будто выходя, расправив плечи, навстречу пулеметной очереди.

Он боялся до дрожи в коленях, но все равно шагал вперед, пока Чонгук крепко сжимал его запястье своими забитыми татуировками пальцами.

– Я люблю тебя, – Тэхена будто за шиворот вытаскивают из омута.

– А? – он переспрашивает, часто моргая и пытаясь сфокусировать взгляд.

– Серьезно, дружище, – Чонгук, продолжая обнимать гитару и прижимаясь виском к ее грифу, смотрит на Тэхена глазами ребенка, которому наконец-то купили долгожданную игрушку. – До самого Марса тебя люблю.

– Намек на Зигги Стардаста? – усмехается Тэхен, но потом, спрятав улыбку, отвечает: – И я тебя люблю.

Жаль только, что говорят они совсем о разной любви.



;



Чонгук буквально ни единой недели своей жизни не может прожить в спокойствии.

– А у нас общагу затопило, – он звонит Тэхену по таксофону с цокольного этажа, прыгая с ноги на ногу в стремительно наполняющейся луже ледяной воды и стуча зубами от холода. – Приедешь с манатками помочь?

Когда Тэхен приезжает, Чонгук выходит ему навстречу в подкатанных до самых колен пижамных штанах, взъерошенный и мокрый, и тащит в руках, тяжело дыша, электрогитару и кривую стопку нотных тетрадей с металлическим портсигаром на самой вершине.

– Я все, что мог, на верхнюю полку кровати убрал, – он кивком просит Тэхена забрать тетради и, поставив гитару у скамейки во дворе и присев рядом, забрасывает ногу на ногу и небрежно закуривает. Смеется: – Мы как на Титанике.

Тэхен стоит над ним, заслоняя солнечный свет, крепко сжимает в руках пожелтевшие ноты и совсем не знает, что сказать. Хочет: «Я люблю тебя» – чужим содранным почти в мясо коленкам; хочет: «Ты красивый» – татуировкам на костяшках пальцев и шее, наполовину прикрытой отросшими черными волосами. И в конце концов он не говорит ничего из этого.

А потом уже – опаздывает. И все эти слова перестают иметь хоть малейший смысл из его уст, потому что на университетском концерте, приуроченном к выпускному старших курсов, Чонгук вкрадчиво подводит к Тэхену, разливающему по стаканам ягодный пунш, смущенную миловидную девушку.

– Эй, – Чонгук шутливо щипает его за локоть, привлекая внимание. Тэхен оборачивается и обводит их двоих растерянным взглядом. – Познакомься, это Еджон с драматического письма.

– Приятно познакомиться, Еджон с драматического письма, – Тэхен протягивает ей ладонь, девушка легко ее пожимает и сдержанно кланяется. – Я Тэхен с режиссуры, будешь пунш?



;



– Еджон моя девушка, – без предисловий говорит Чонгук, когда позже они выходят из центра культуры – перекурить. Точнее, Чонгук – перекурить, а Тэхен – просто постоять рядом, посмотреть на него и замерзнуть без куртки, беспечно забытой где-то на одном из рядов актового зала.

Поздняя весна выдается пугающе холодной, – уже середина мая, а Тэхен до сих продолжает носить подаренную Чонгуком и насквозь пропахшую его сигаретами кожанку поверх рубашки.

– Круто, – отвечает он, и услышанное его даже почти не трогает. Или трогает, но просто Тэхен не чувствует. Быть может, от холода. – Давно?

Он смотрит на Чонгука сквозь спадающую на лоб, потускневшую рыжую челку, и щурится от бьющего порывами в лицо ветра, но упорно не отводит взгляда.

– С первого курса, вообще-то, – Чонгук выпускает дым сквозь едва приоткрытые губы и тоже смотрит на него. – Я просто не знал, как тебе сказать.

Тэхен не сдерживает усмешки. Он тоже не знает, как сказать, что.

Сейчас больше всего хочется Господа – если он есть – попросить:


Find me somebody to love.


– Ты ее любишь, да? – у нее там даже веснушки, вроде. Симпатичная. Конечно, Тэхену до нее как до Сатурна. Или даже дальше. Как до соседней галактики. Он, быть может, сколько угодно раз Зигги Стардаст в какой-то их воображаемой вселенной, но здесь, ступая ногами по Земле, покрытому коркой льда асфальту, он – просто Ким Тэхен, который никогда и ни при каких обстоятельствах не сможет назвать себя красивым.

Или гениальным.

Или чьим-то героем.

(Он бриться без дрожи в руках до сих пор не наловчился, о чем вы?)

– Глупые у тебя вопросы, – фыркает в ответ Чонгук. – Если бы не любил – не встречался бы.

«Это так не работает», – думает Тэхен.

Чонгук топчет окурок и пальцами расправляет запутанные волосы, в конце концов взъерошивая их только сильнее.

«Я ведь люблю тебя».



;



– Хосок? – Тэхен залпом отпивает холодного пива прямо из бутылки и прокашливается.

– Да? – Хосок сидит рядом, на скамейке у какого-то безымянного паба (они иногда устраивают вылазки в город по выходным) и внимательно рассматривает тлеющую сигарету в своих пальцах; он курит редко, в основном – только когда выпьет, и делает это очень красиво, хоть и в столь паскудной и крайне отвратительной привычке вряд ли возможно разглядеть красоту.

– Дай тягу.

– С чего вдруг? – но Хосок не пререкается и осторожно передает ему сигарету.

Тэхен неумело затягивается и начинает кашлять снова, тут же пряча лицо в ткани чужой ветровки где-то в районе плеча. Больше – от стыда. За все, во что он превратился.

– Просто, – Хосок, не спрашивая, забирает сигарету из его дрожащих пальцев и докуривает. – Я не знаю, как себя оживить, – объясняет Тэхен, чуть наклоняясь и пытаясь заглянуть ему в глаза. Бутылка недопитого пива, сжатая бедрами, неприятно холодит кожу даже сквозь джинсы. – Не знаю, понимаешь?

Хосок глотает сигаретный дым и Тэхену в лицо – смеется. Как глупому совсем ребенку. Хрипло, тихо, легко. Тэхен отводит взгляд и смотрит куда-то себе под ноги. Шнурки на ботинках развязались. Неглубокая лужа в асфальте раздваивается, перед глазами все резко плывет, и щеки горячие-горячие. Тэхен не хочет плакать как сопляк, но он напивается с полбутылки хмельного – и у него не выходит иначе. Он обеими руками хватается Хосока за куртку, прячет лицо, вминает его в ткань и стискивает зубы, чтобы громко не кричать.

– Я самый отбитый урод на Земле, – цедит он, чувствуя, как соленые горячие слезы от ветра замерзают, медленно стекая по щекам.

– Ты не плохой, – Хосок отрицает слабо, будто на самом деле так не думает. Но Тэхен уже привык к тому, что тепла от него – не дождаться. Спасибо и на том, что он просто есть рядом и никуда не уходит.

Тэхен – если бы не был собой – давно бы уже от себя ушел.

– Это отрицание, и это нормально, – продолжает Хосок, усмехаясь. – Каждый революционер через него проходит. Прими все свои испытания как проверку. Как экзамен. И просто переступи их, – он кивает куда-то на асфальт, – как вот эту лужу.

Вытирая слезы со щек и по-прежнему упираясь лбом в чужое плечо, Тэхен смотрит на лужу и смеется тоже. Жаль, он не может маме рассказать, как тяжело это все, и что он совсем не пьесы в университете пишет, сказать, что «я, мама, в революцию впутался, а как выпутаться теперь – не знаю».

«Эй, Стардаст», – сквозь пьяную дымку знакомым голосом в голове.

«Не знаю».



;



Тэхен, всю дорогу опираясь на крепкое хосоково плечо, кое-как добирается до дома, ругается себе под нос, когда случайно слишком сильно скрипит половицами, и в конце концов просто падает лицом в подушку и отключается, даже не принимая душ.

Он приходит в себя от яркого солнечного света в лицо. Мама открыла шторы.

– Тэхен, – и сейчас стоит над ним, сжимая дрожащей рукой стакан воды, и смотрит очень серьезно. – Я боюсь за тебя.

Тэхен приподнимается на кровати, зевает, не прикрывая рта, трет слипшиеся глаза, задевает ладонью щетину на подбородке, а после смотрит снизу вверх – ненарочно – своим самым жалостливым взглядом из всех.

– Прости меня, – хрипло отвечает он и выпивает залпом протянутый стакан воды.

Он знает, что одного извинения слишком мало, но на большее он не способен. Он, пошатываясь, поднимается на ноги, забрасывает на плечо полотенце и закрывается в ванной. Моется он от силы минут пятнадцать, все остальное время – тупо пялится на себя в отражении, протерев запотевшее зеркало, и пытается осознать, что тот, кого он видит – это в действительности Ким Тэхен.

Апельсиновые волосы смылись почти в блонд. Тэхен не прекращает бросать на них мимолетные взгляды, пока бреется, несуразно обмотав полотенце вокруг бедер. Он слышит, как в гостиной включается телевизор. Как мама говорит с кем-то по телефону. Хоть бы не вздумала запереть его в наркодиспансер.

Тэхен переодевается во все чистое и выходит завтракать.

– Ты ничего не хочешь мне рассказать? – мама ставит перед ним тарелку горячего супа.

– Например? – «Да, мама. Очень много всего». – У меня все хорошо.

«Но я не могу».

– Может, ты попал в плохую компанию? – мама пытается заглянуть ему в глаза, но Тэхен упорно отводит лицо. Не потому что страшно; больше – стыдно. – Ты можешь рассказать мне обо всем, и я помогу тебе.

– Спасибо, мам, – Тэхен допивает суп прямо из тарелки и, коротко поклонившись, пятится к выходу. – Но я в порядке.



;



«Я не в порядке».

Тэхен, закрывшись в комнате, решает заняться сценарием, к которому не прикасался уже больше недели, просто чтобы хоть чем-нибудь забить голову. Не думать – не получается. Он даже надевает наушники и ставит громкость на максимум, позволяя какой-то попсовой кассете целиком заполнить мысли, но когда очередная песня заканчивается, и на некоторое время в комнате повисает тишина, он слышит стук в запертую дверь. И голос за ней:

– Эй, Стардаст? – Тэхен вздрагивает и прячет в стол листы сценария вместе с кассетным плеером и наушниками, бегло поправляет волосы перед грязным настольным зеркальцем и только потом подходит, чтобы открыть.

– Привет, – опешив, он смотрит Чонгуку в глаза. Чонгук улыбается. – Тебя мама пустила?

– Она посмотрела так, будто я по меньшей мере палач, пришедший тебя казнить, – он хмыкает и шуршит перед Тэхеном бумажным пакетом. – Но я задобрил ее свежей выпечкой из булочной через дорогу. И нам немного оставил, – он кивает куда-то Тэхену за спину. – Впустишь?

Тэхен резво кивает и распахивает дверь, чтобы, дождавшись, когда Чонгук войдет, снова ее закрыть. Он прижимается к ней лопатками и какое-то время совсем не двигается и едва дышит, наблюдая за тем, как Чонгук стаскивает с себя джинсовку, вешая ее на стул, бросает на кровать пакет с булочками и ставит на пол у шкафа очень увесистый с виду рюкзак.

– А это что? – он бросает взгляд на один из листков сценария, который Тэхен случайно забыл спрятать вместе с остальными.

– Моя работа к концу семестра, – Тэхен подходит ближе и осторожно забирает листок, кладя его к остальным. – Ты пока не должен был видеть. Но там ничего особенного.

Чонгук цокает языком.

– Теперь ты просто обязан сказать, что там.

– «Гамлет», – немедля сдается Тэхен, потому что на спор у него просто не хватает сил.

– Чего? – Чонгук делает вид, будто не расслышал. – Серьезно, что ли?

– Это современный «Гамлет», – не сдается Тэхен. – Кассетная короткометражка.

Чонгук в ответ только вздыхает и присаживается на корточки перед стоящим на полу рюкзаком, чтобы расстегнуть его и вывернуть на ковер все содержимое: комки какой-то одежды, кружев и атласа, украшения и безделушки, палетку театрального грима, рисовую пудру, подводку для глаз, тушь и несколько помад.

– Ты что, ограбил гей-бар? – усмехается Тэхен, подходя ближе и осматривая все разложенное на полу скептическим взглядом.

– Я хотел, – невозмутимо отбрасывает Чонгук и, закончив выворачивать все внутренние карманы рюкзака, поднимается на ноги. – «Гамлет» для нашего поколения – это полный отстой. Мы снимем «Стардаст». Ты снимешь. Без плагиата, конечно, нужно продумать целиком оригинальный концепт, но суть в том, что-

– Погоди-погоди, – обрывает его Тэхен. – Я правильно понимаю: ты предлагаешь мне нарядиться в женские шмотки, накраситься и снять фильм… о себе?

Чонгук без капли смущения смотрит ему прямо в глаза.

– А что такого-то?


========== ziggy stardust ==========


«Любовь действительно побеждает все», – думает Тэхен, когда сидит на кровати и позволяет Чонгуку вымазать все его лицо японской рисовой пудрой, делая его кожу похожей на хрупкий шершавый фарфор. Чонгук – голыми коленями в колючее покрывало, внимательно и придирчиво глядит на него сверху и одной рукой придерживает его за подбородок, другой поднося абрикосовую помаду к лицу.

Тэхен не знает, куда деть взгляд, и просто впивается им в маленький прокол от пирсинга под чужой губой. Где-то за стеной тихо гудит мамин телевизор, у которого, она, наверное, уже давно уснула в обнимку со своей пряжей, а здесь тихо и пахнет вечерним ветром, и не слышно ничего, кроме того, как бешено колотится тэхеново сердце.

– Ебануться, – изрекает Чонгук, чуть отстраняясь и отводя стик помады от его лица.

– Что такое? – Тэхен спешит испуганно прикрыть губы тыльной стороной ладони, но Чонгук хватает его за запястье, не позволяя этого сделать. Тогда Тэхен пробует пошутить: – Мне не идет?

– Да ты настоящий... корейский... Зигги Стардаст, – выдыхает Чонгук с триумфальной улыбкой. – Или лучше будет сказать – Ви Стардаст?

Тэхен робко касается кончиком языка нижней губы. Помада отдает искусственной абрикосовой отдушкой и еще огромной кучей химикатов.

– Почему – Ви?

Чонгук щелкает колпачком и бросает помаду куда-то себе за спину, после чего поднимается с кровати и в пригласительном жесте подает Тэхену руку, перепачканную косметикой. Тэхен хватается за нее, как слепой котенок, и позволяет вести себя.

– Ты постоянно делаешь этот жест пальцами, – объясняет Чонгук и показывает латинскую букву «V». – Виктория, да? – хрипло посмеивается он.

Глядя на себя в высокое зеркало, Тэхен поначалу совсем не знает, что чувствовать. На нем штаны в облипку, неудобные и скрипучие, делающие его несуразные ноги еще тоньше, чем они есть на самом деле, и блуза – явно женская, с кружевами (вроде, Тэхен видел такие на девушках, изредка заостряя взгляд на прохожих по дороге в университет и домой), легкая и почти невесомая, рукавами едва доходящая до предплечий.

– Я выгляжу как проститутка, – не сдерживает мысли он.

– Нет, – твердо отрицает Чонгук. – Ты выглядишь как андрогинный человекоподобный марсианин, – и победно хлопает Тэхена по плечу, растягивая губы в широкой улыбке. – Крутяк. Только волосы подкрасить нужно. Смылись.

– Чонгук? – тихо зовет его Тэхен, и тот резко перестает улыбаться, внимательно глядя на него в отражении. – А я красивый… без этого?

– О чем ты говоришь? – Чонгук хмурит брови.

– Ну, – Тэхен чешет затылок и снова отходит к кровати, присаживаясь на самый ее краешек. Чонгук делает все то же самое. Они касаются друг друга плечами и бедрами. – Если бы я не был этим всем, как ты говоришь, Стардастом... если бы я был обычным парнем с режиссуры, очкариком и занудой, сумасшедшим фанатиком «Гамлета», ты бы…

– Что?

– Ты бы заметил меня?

Ты бы выбрал меня?

– Я зацепился за тебя раньше, чем увидел в тебе Стардаста, – немедля отвечает Чонгук. Кажется, он абсолютно уверен в том, о чем говорит, и у Тэхена от этого что-то странно дрожит где-то в сердце. – Ты ведь мне жизнь спас, забыл?

– Ты бы и так от них отбился, – хмыкает Тэхен.

– Не тогда, – Чонгук двигается еще ближе к нему, хотя до этого казалось, что ближе уже просто не может быть. – Раньше.

Тэхен молчит, и тогда, в каком-то странном секундном порыве Чонгук кладет голову ему на плечо, а Тэхен – на него; их пальцы медленно сплетаются на колючем покрывале с зацепками и катышками, кожа к коже, и Тэхен впервые ловит себя на том, что может рассмотреть татуировки на чужих руках вблизи.

– Это космический корабль? – Тэхен присматривается к рисунку на тыльной стороне бледной ладони.

– Ага, – бормочет в ответ Чонгук. – Моя последняя надежда съебаться с этой планеты.

Тэхен тихо смеется. Просто то, что он слышит, слишком похоже на слова, которые во всем мире мог бы произнести один только Чонгук.

– А что с этой планетой не так? – шепотом спрашивает он, невольно тычась носом в чужую макушку и стирая с губ остатки помады.

Чонгук вздыхает. Как будто это очевидная вещь. Для кого-то – да, но для Тэхена... он любит планету, на которой живет, и ему совсем не хочется мчаться на сумасшедшей скорости в космос в поисках иных миров. Ему здесь всего хватает. Ему достаточно. Чонгуку – и всегда было – нет.

– Мы до сих пор учим Шуберта на парах, хотя Queen уже тринадцать гребаных лет как существуют, – Чонгук резко поднимает голову с тэхенова плеча и потягивается. Вздыхает. Переводит на него взгляд. – И это лишь одна из миллиона причин.

Помолчав какое-то время, Тэхен отворачивается, будто невесть чем пристыженный, смотрит в персиковый угол комнаты и пожимает плечами.

– А мне нравится Шуберт.

– Я и не сомневался, – фыркает Чонгук, поднимаясь на ноги, чтобы найти среди свалки из грима, салфеток и кистей на столе свои помятые сигареты. – Вы, режиссеры, все говноеды.

Он забирает пачку и накидывает на голову капюшон худи.

– Я выйду покурить, – сообщает.

– Ага, – отвечает Тэхен, глядя сквозь него.

– Все в порядке? – хмуро уточняет Чонгук.

– Ага, – повторяется Тэхен и, когда дверь его комнаты плавно закрывается, откидывается на кровать, ладонями закрывая лицо.



;



Тэхен не знает, о чем думает, когда просит куратора внести правки в первоначальный вариант сценария, а на вопрос: «Что нужно исправить?» уверенно отвечает – «Все». Он целиком переделывает сценарий, который они с Чонгуком до этого пишут днями и ночами целую неделю, прежде чем приступить к началу съемок. Чонгук периодически отходит подымить, возвращается, пахнет сигаретами, натягивает рукава худи до кончиков пальцев, согревая ладони, зевает у Тэхена на плече, тыкает пальцами в строчки, раздает советы, говорит, что стоит исправить, критикует. Даже когда он почти засыпает, у него продолжают гореть глаза этой новорожденной идеей, такой рисковой, идеей настоящих революционеров, которой они вдвоем отдались вслепую и уже не имеют никакого права отступить.

В съемках им помогает Хосок, в основном исполняя роль оператора. В главной роли – Тэхен; Чонгук – временно на месте режиссера, постоянно что-то исправляет и подсказывает, бегая взглядом между маленьким экраном кассетной камеры в хосоковых руках и Тэхеном.

– Левее стань, – Чонгук задумчиво щурится и почесывает затылок, одной рукой опираясь на плечо Хосока. – И подбородок выше подними. В монологе можешь немного путаться, для правдоподобности, я не уверен, что марсианин досконально овладел бы корейским с первого раза.

– А он шарит, – поддакивает Хосок; за ухом у него криво скрученный косяк.

– Его слова абсолютно противоречат теории режиссуры! – встревает Тэхен, пытаясь игнорировать то, как от окрашивания едкой рыжей краской у него целый день зудит кожа головы.

– Ну, так может, – Чонгук достает из кармана маркер, зубами снимает колпачок и, подписав чистую кассету, щелчком вставляет ее в слот камеры, – революционерам и не нужна никакая теория?



;



Они просматривают отснятый материал, Тэхен комками ваты трет густо накрашенные веки и смаргивает выступившие слезы. Чонгук задумчиво почесывает затылок, вертит пальцами кольцо в губе и что-то говорит Хосоку, а Хосок отвечает, но Тэхен этого всего не слышит. Ему вдруг хочется снова, как тогда, в парке, спрятаться в хосоковой куртке, замерзшей снаружи и пахнущей ветром, дать ткани впитать свои слезы, как подушке в детстве. Только потом, когда Чонгук что-то спрашивает лично у него, Тэхен будто просыпается, комкает в кулаке вату, промаргивается и концентрирует на нем взгляд.

– А?

– Говорю, – вздохнув, повторяется Чонгук, – рано ты грим смыл, Стардаст. Нужно переснять несколько сцен.

– Пленку сам кромсать будешь? – бормочет Тэхен, съедая остатки помады с губ. – Ты, по сути, делаешь за меня мою работу.

– Твоя работа – быть звездой, – Чонгук резко оказывается перед ним и протягивает ему ладонь. Тэхен неуверенно смотрит на чужие пальцы, по привычке снова цепляясь за татуировки. – Об остальном я позабочусь.

Чуть позже, заново подкрашивая тэхеновы веки подводкой, он моментами наклоняется так близко, что Тэхен чувствует его горячее дыхание на своей щеке.

– Не дергайся, – шепотом приказывает он и закусывает губу от усердия.

– Не могу, – таким же шепотом отвечает Тэхен.

I want to break free и все прочее, понимаешь.

– А меня на первом курсе не допустили к отчетному концерту, – не без тоски вдруг вспоминает Чонгук, закручивая подводку и откладывая ее на столик.

– Почему? – Тэхен догадывается.

– Да я на предварительном просмотре вместо Шуберта вступление «Богемской Рапсодии» сыграл.

Тэхену хочется обхватить его лицо руками, сжав щеки в ладонях, притянуть к себе и крепко-крепко поцеловать, и он почти делает это, почти срывается, но в комнату стучится Хосок и тут же, без предупреждения, открывает дверь, с усталым вздохом опираясь на косяк.

– Ну, вы здесь долго еще?

Чонгук устало откидывается на спинку стула, Тэхен нервно трет ладони – к тяжести яркого макияжа на своем лице за все эти бесконечные дни съемок он уже успел привыкнуть, к тяжести внутри, будто горсть гвоздей проглотил, – почти.

– Остались финальные штрихи, и «Стардаст» можно будет номинировать на Оскар, – Чонгук щелкает палеткой грима и, растирая остатки ярких красок по ладоням, поднимается на ноги, – ну, или что у вас там.



;



Да, на Оскар.

Тэхен умывается порядка двадцати раз – до дрожи ледяной водой, пока на коже не остается ни пылинки тяжелой рисовой пудры, – и долго-долго рассматривает свое отражение. Потом – облачается в свою привычную одежду, а все костюмы Стардаста прячет подальше на антресоль.

Садится за стол и вертит в руке камеру с потертым ремешком. Рядом валяется стопка подписанных чужим неаккуратным почерком кассет. Тэхен знает, что отменить все уже не получится; что уже слишком поздно. Он, бесстрашный человекоподобный марсианин, отправил землянам предупреждение о неизбежно наступающем апокалипсисе.

Апокалипсис начинается с его комнаты.

Тэхен запирает дверь и широко распахивает окно. Достает со дна портфеля пачку сигарет, которые купил по дороге из университета. Мама сегодня, как и всегда, играет в вечерние шахматы у соседей; дома пусто и тихо так, что он напоминает могилу. Тэхен достает из стола спички, которые прикарманил еще вчера вечером, пока мыл посуду на кухне. Он выглядывает из окна и, почти не боясь быть уличенным в таком преступлении кем-то из прохожих, поджигает сигарету в зубах.

Через несколько неумелых затяжек (да и не затяжек вовсе) как-то привыкается, Тэхен подолгу рассматривает тлеющий кончик сигареты, прежде чем поднести ее ко рту, давится горьким дымом, который царапает щеки и мелкие ранки на внутренней стороне губ. Ребячески быстро пригубив первую, Тэхен закуривает еще и вторую и, как ему самому кажется, взрослеет с каждой тягой. Он знает, что вряд ли насовсем присосется к сигарете, ведь пагубное это дело, совсем не благородное, – он лишь подурачится немного, несерьезно, и, когда ему надоест, обо всем забудет.

Докурив, Тэхен плотно закрывает окно и с разбегу падает на кровать, небрежно накрываясь мятым одеялом. Какое-то время он просто смотрит в потолок, в задумчивости пытаясь распробовать привкус сигарет во рту и понять, что он чувствует. Отвращения, вроде, не вызывает, но удовольствия – тем более. Хочется почистить зубы минимум десяток раз, зажевать вкус дыма листьями мяты, а после еще и проветриться во дворе до озноба.

Тэхен не делает ничего из этого. Тэхен просто закрывает глаза и, не думая ни о чем конкретном, плавно запускает руку в трусы. Он часто мастурбирует, чтобы уснуть, потому что после оргазма почти всегда вырубает до самого утра. Тэхен не особо прослеживает эту черту: он кусает одеяло, тихо шипит, ускоряя движения руки, и в какой-то момент просто обмякает, не удосуживаясь даже чем-нибудь вытереть липкую от спермы ладонь.

Отключается Тэхен с одной мыслью: ему на самом деле стыдно даже за то, что он живой.



;



Пока они с Хосоком сидят в холле центра культуры, Чонгук от нервов успевает сгрызть ногти почти до мяса, хоть и обычно ему подобное несвойственно. Наверное, дело в том, что он еще никогда не волновался за кого-либо настолько, чтобы чувствовать это каждой клеточкой своего тела, тупой неконтролируемой дрожью в руках и коленках.

– Он справился, – будто чувствуя его напряжение, нарушает молчание Хосок. – Мы справились. Это будет фурор, но, безусловно, в хорошем смысле.

Чонгук жует губу и только бездумно кивает самому себе.

– Хотелось бы верить.

– Знаешь, – тем не менее не замолкает Хосок, – а я тебя недооценивал. Я и правда думал, что ты всего лишь отбитый дорк, который снаркоманится к двадцати семи и подохнет как псина где-нибудь под забором.

– Очень мило с твоей стороны, – хмыкает Чонгук и встречается с ним взглядом. – И что же изменилось?

Хосок секундным жестом руки указывает на поворот, за которым находятся двери в зал.

– Тэхен изменился, – отвечает он. – Он очень привязан к тебе, он верит в тебя, – Хосок выдерживает паузу и хмурится, как будто пытается удостовериться, что Чонгук правда слушает, а не бродит где-то в собственных мыслях. – Понимаешь, о чем я говорю?

– Угу, – невнятно бормочет Чонгук и мечется взглядом по стенам. Он догадывается, к чему ведет этот разговор.

– Я не хочу прозвучать грубо или что-то в этом роде, – Хосок прокашливается и смотрит куда-то себе под ноги, – но лучше бы тебе не разбивать ему сердце. Сейчас это сделать проще, чем ты думаешь.

– О чем ты говоришь? – резко вспыхивает Чонгук, но ответа получить не успевает, потому что их незавершенный диалог прерывает звук приближающихся шагов, доносящийся со стороны зала.

Чонгук тут же подскакивает на ноги от нетерпения и практически набрасывается на Тэхена, как только тот выныривает из-за угла.

– Что они сказали?

По тэхенову лицу невозможно прочитать ни слова; ни единой эмоции. Он выглядит так, будто сумел выбраться из петли за секунды до свершения казни.

– Сказали, что это самая безумная вещь, которую они видели за все двадцать лет существования факультета.

– А еще что?

– «Вы ходите по тонкому льду, Тэхен-ши».

– А в самом конце? – не успокаивается Чонгук; лопатками он чувствует, как Хосок подходит к нему со спины и останавливается совсем близко, но ничего не говорит.

Тэхен вздыхает и опускает плечи.

– Они приняли, но кассеты мне не вернули.

Чонгук вздрагивает – такое чувство, словно целая гора вдруг падает с его плеч, – и, не раздумывая, подается вперед, заключая Тэхена в крепкие объятия. Он чувствует всем телом, как пылает Тэхен, как дрожит в его руках, но сжимает его крепче и не отпускает.

Он не давал Хосоку никаких обещаний. А самому себе – и подавно.

– Ты самый лучший Зигги Стардаст, который только мог у меня быть, – шепчет Чонгук, закрывая глаза и слепо тычась носом в чужой висок.

И оглушительное тэхеново молчание в ответ моментально подтверждает каждое прежде сказанное Хосоком слово.



========== kim taehyung ==========


Вечером они все вместе идут в какой-то найденный Чонгуком подпольный клуб. Вместе – это зовут с собой еще Юнги и нескольких его друзей, а поводом называют первый тэхенов успех в его едва начавшейся режиссерской карьере. Случившееся спорно можно назвать успехом, а уж тем более – успехом тэхеновым. Это ведь был совсем не Тэхен.

А тот, кто устроил все произошедшее, причина того, что Тэхен сейчас – в середине большого пожара, из которого ему совсем не хочется выбираться и спасаться, – вот же он, сидит напротив, травит какие-то истории, сам же с них и смеется, пьет стопками соджу, забрасывает руки сидящим рядом на плечи, приковывает к себе взгляды.

Тэхен хочет спросить, почему Чонгук не позвал свою девушку.

Тэхену стыдно, но ему и не нужно, чтобы она была здесь.

Он особо не различает, в какой именно момент напивается, в какой момент на приемнике начинают ставить отстойную музыку, и Чонгук лезет разбираться с кулаками, а потом получает прямо в нос и пытается остановить кровь бесконечными комками салфеток, в какой момент Тэхен оказывается рядом с ним, хоть и перед глазами все беспощадно плывет, и они вместе выходят на улицу, и ветер дает ему пощечину, а Чонгук откидывает голову на грязный кирпич здания и звонко смеется.

Тэхен придерживает его за плечо, и правда, словно хрупкая спасательная шлюпка, что боится отплыть слишком далеко от лайнера. Но лайнер уже – тонет. Тэхену всю жизнь было лучше в одиночестве, но рядом с Чонгуком он почему-то напрочь забывает об этом.

– Эй? – зовет он, когда тот прекращает смеяться.

Дежавю: Чонгук снова с разбитым лицом, снова смотрит куда-то в небо, а Тэхен цепкими пальцами держится за его рукав и совсем не знает, что ему делать со всем произошедшим. А причина – в который раз – музыка. Музыка, она ведь сводит и разлучает, убивает и оживляет, ломает и-

– А? – у Чонгука по лицу продолжает течь кровь, отпечатывается пятнами даже на зубах, когда он пьяно улыбается.

Чинит.

– Может, к врачу тебя? – неуверенно спрашивает Тэхен.

– Черта с два, – фыркает Чонгук и пробует отлипнуть от стены и выпрямиться, но неминуемо пошатывается на ослабших от алкоголя ногах и снова хватается за тэхенову руку. Он с трудом заглядывает Тэхену в глаза. – Я себя латать только тебе позволю.

Тэхен не находит в себе силы отвернуться.

– Ну, – он неуверенно выдыхает, – я не смогу?

– Тогда, – его ладонь на предплечье жжется и как будто даже оставляет следы сквозь ткань одежды, – само заживет. Я проветрился уже, пойдем внутрь?

– Стой, – Тэхен выпаливает прежде, чем думает.

От Зигги Стардаста ему достался образ, но не досталось ни капли смелости. Но зато этого слепого, почти какого-то подросткового отчаяния в нем – навалом, и оно вполне может заменить собой любой из возможных порывов храбрости.

– А? – быть храбрым – значит двигаться вперед, но знать, когда нужно остановиться. – Что-то произошло?

Быть отчаянным – значит не останавливаться вообще.

– Я просто хочу сказать, – Тэхен дрожащей рукой тянется к чужому лицу и пытается вытереть кровь с губ, но – так получается – только размазывает ее сильнее по коже, словно театральный грим, – сказать тебе спасибо за все, что ты сделал со мной.

И за все, что сделать еще не успел – тоже – спасибо.

Тэхен замолкает на полпути к самому главному, не решается, как будто глотает язык. Тогда Чонгук улыбается и кладет горячую ладонь ему на щеку, заставляя посмотреть себе в глаза. Тэхен делает это, и Тэхен ошибается в который раз после всех наставлений, после всех разыгранных перед самим собой немых спектаклей.

Сколько бы Чонгук это ни отрицал, из Тэхена действительно отвратительный режиссер. А актер – и подавно.

– Стардаст? – Тэхена бьет дрожь всякий раз, как он слышит это обращение. – Ты лучше не пинай дохлую лошадь, а скажи как есть, пока я не выблевал все внутренности на тротуар и не впал в кому от алкогольной интоксикации, ладно?

– Я люблю тебя, – Тэхен сдается, хоть и не поднимает рук. Он понимает, что поспешил, что испугался, но не успевает даже пожалеть об этом, как начинает рассыпаться в извинениях: – То есть, прости, я не это хотел... ты меня поторопил...

Чонгук медленно отпускает рукав его рубашки и вздыхает, отворачиваясь.

– Прости, – сиплым шепотом повторяет Тэхен.

– Точно не это хотел сказать? – уточняет Чонгук, вновь глядя на него.

– Н-наверное, – да. Это. – Прости, я... я не знаю, почему это вырвалось, почему я так веду себя, у тебя же Еджон, и вообще-

– Тэхен, – от обращения по имени, в отличие от привычного Стардаст, почему-то становится просто очень страшно. Чонгук шмыгает носом и тыльной стороной ладони кое-как вытирает кровь с лица. – Нет у меня... никакой Еджон.

По проезжей части проносятся редкие машины, разбрызгивая воду из луж после недавнего дождя. Из-за отрывистого шума ветра, улицы, смеси человеческих голосов поодаль Тэхену сначала кажется, что ему просто послышалось. Что Чонгук сказал что-то другое. Но он повторяется.

– Я тебе солгал, – стыдливо опуская взгляд.

Впервые за все время, что они знакомы, Чонгук совсем не выглядит для Тэхена героем из его детских комиксов; не выглядит кем-то, за чьей спиной можно спрятаться, на чье плечо опереться. Тэхен не узнает его. Но – самое страшное – все еще продолжает любить.

– Но... почему? – Ви Стардаст проваливает свою единственную миссию на Земле.

– Ты не хочешь знать, – Чонгук устало качает головой.

– Нет, я хочу.

Они снова сталкиваются взглядами, как впервые, тогда, в столовой, беспощадно горит и дотлевает тэхеново разбитое сердце, а чонгуковы льды внутри – наверное, ничего и не трогает. Тэхен действительно не хочет знать, но говорит, что да.

– Эй, – из клуба порывом ветра вырывается Юнги, привлекая к себе все внимание, – мы уж было подумали, вы насовсем смылись. Идете?..

– Я нет, – тут же качает головой Тэхен и медленно отходит назад. – Развлекитесь хорошо.

Чонгук напоследок лишь легко смеется, глядя ему прямо в глаза.



;



Дома Тэхен тихо-тихо, чтобы не разбудить маму, закрывается в комнате и медленно оседает на пол, подпирая закрытую дверь. Он действительно хочет освободиться. От всего этого. От всего, чем он стал. От Чонгука – было бы неплохо – тоже.

Высвободить Стардаста и приказать ему никогда не возвращаться оказывается проще, чем Тэхен думал. Он просто выносит на помойку все, что связано с этим образом, до последней помады, оставляет только палетку грима, которую нужно вернуть на кафедру, несколько раз подряд принимает душ, надеясь смыть остатки противной рыжей краски с волос, но у него, ожидаемо, не получается, и теперь нужно перетерпеть еще, по меньшей мере, неделю, и все это закончится. Всего лишь неделя – и на Тэхене не останется ни отпечатка его былой жизни.

Так просто.

И так сложно, что он сдается на третий день.

Чонгук, похоже, с революцией решает немного повременить. Сидит в столовой, не смеется, как обычно, нехотя ест свой салат, на костяшках пальцев у него – синяки и раны, такие яркие, что почти перекрывают даже татуировки. Он не смотрит на Тэхена, глядит как будто сквозь, а у Тэхена все комом внутри и кусок в горло не лезет. Последние дни учебы пагубно на него влияют, моментами даже хуже, чем недавно привитая любовь к сигаретам. Хотя, не любовь даже – так, мимолетная слабость.

Тэхен продолжает периодически вспоминать самого себя, танцующего в ломаном свете какого-то тесного нелегального клуба, себя, ребенка шестидесятых, парня со стопкой сценария в руке и абрикосовой помадой в кармане. И с осознанием – в голове.

Он осознает: все искусство, которое ему постоянно и повсеместно было необходимо в жизни, околачивалось в гаражной рок-группе с неземным названием и сладко пело оды какому-то еще не открытому человечеством дому в далеком холодном космосе.

Это самое искусство догоняет его в коридоре после обеда и, не говоря ни слова, тащит за рукав рубашки по знакомому маршруту. Как ребенок, отчаянно и с большим энтузиазмом желающий показать родителям что-то, что вызвало у него неподдельный восторг.

Чонгук закрывает двери актового зала, и на какое-то время внутри повисает тишина. Тэхена душит бабочка на рубашке, он отчужденно пялится на нетронутый рояль до того самого момента, пока Чонгук не садится за него и, подняв клапан, не заносит руки над клавишами.

– Эй, – только не зови меня Стардаст, пожалуйста, мысленно молится Тэхен, – я придумал, как нас с тобой помирить. Меня и тебя.

Тэхен не хочет казаться заинтересованным, но его голос – предатель – отзывается дрожью даже в одном-единственном слоге.

– Как?

Чонгук расправляет плечи, смотрит на Тэхена, развернувшись вполоборота, сдувает волосы с лица и улыбается расцарапанными невесть кем губами. Он точно с кем-то подрался, думает Тэхен, и эта мысль неприятно жжется где-то в груди, будто болезнь.

– Давай сочиним мюзикл? – продолжая улыбаться, предлагает Чонгук, и Тэхен, вздохнув, покорно опускает взгляд.

В самый первый день, только ступив за порог этой бесконечной войны под названием искусство, он и подумать не мог, что ему придется сдаться так скоро. Он медленно оседает на пол у рояля, совсем как делал это в своей комнате, только музыки там не было, и Чонгука в тот момент – тоже. Тэхен был наедине с собой, и, возможно, лишь избавившись от Ви Стардаста он осознал, как легко на самом деле любить настоящего себя.

Да, в связанном мамой свитере.

Да, с трехдневной щетиной.

Да, с прыщом на носу, который он от нетерпения расковырял перед зеркалом.

Да, тогда, на улице, с этим всем, и еще в распахнутом пальто, под панк-песни не самого лучшего качества, которые, тем не менее, сумели дозваться до космоса.

Может, потому, что у революции всегда был голос.

– А вообще, – так и не коснувшись клавиш, Чонгук слезает с низкого табурета на пол и усаживается рядом с Тэхеном, не глядя находя его ладонь и переплетая его пальцы с изувеченными своими. – Мне кажется, иногда лучше просто молчать.

Они одинаково вытягивают ноги вперед на холодном паркете, только тэхеновы еще на несколько сантиметров длиннее, в зал сквозь высокие окна проникает весна и греет бархатные сидения, а Чонгук, похоже, рассматривает помещение и уже мысленно планирует происходящее в их будущем мюзикле.

Он предлагает молчание в качестве перемирия и сам же его, молчание, нарушает.

– Ты спросил, почему, – Тэхен чувствует, как крепче сжимаются на его ладони чужие пальцы.

– Почему что? – сглатывает он, делая вид, что не понимает.

Может, это Ви Стардаст тогда признался Чонгуку в любви, а вовсе никакой не Ким Тэхен?

– Почему я солгал, – терпеливо объясняет Чонгук и смотрит на Тэхена – точнее, куда-то ему в висок – с ожиданием и надеждой. Он отвечает, хотя от него уже почти семьдесят два часа как не ждут никакого ответа. – Потому что я тебя тоже.

– А? – переспрашивает Тэхен, наконец встречаясь с ним взглядом.

– Что слышал, – Чонгук отпускает его руку, но Тэхен, не успевая даже задуматься, сам ловит его пальцы и сжимает с новой силой. Наверное, это все-таки был он. – Я думал, что это все не взаимно, что мне только кажется, что твои дурацкие улыбки все – сквозь и не мне, и вообще я все это сочинил у себя в голове, даже тот твой восхищенный взгляд, от которого рыдать хотелось каждый ебучий раз. Я хотел убедить самого себя, что ничего к тебе не чувствую, но я проебался и написал об этом целых пять песен, которые, между прочим, давал тебе почитать, а ты все нахваливал их и нахваливал, и даже ничего не заметил. Помнишь, когда я тебе тот болотный куст после пьесы притащил и сказал, что я распиздяй? Так вот, меньшим распиздяем я не стал, и придется тебе уже свыкнуться со мной таким, а иначе и не получится, потому что ты, Ким Тэхен, крупно влип, понятно? – Чонгук обрывается, замолкает, набирает воздуха, сжимает губы в тонкую линию и почти сразу же приоткрывает их, выдыхая. Мечется взглядом по стенам и потолку, зажмуривается, как будто сдерживает слезы, а после вновь распахивает глаза и смотрит на Тэхена пронзительно. – Ну так что, мюзикл писать будем?

– Будем, – Тэхен глядит на него в ответ спокойно-спокойно, словно вокруг – не сумасшедший шторм, а полный штиль, и они вдвоем не идут стремительно ко дну разбившимся лайнером. – Только сначала поцелуй меня.

Тэхен может поклясться: это – первый раз за все время, что они знакомы, когда он видит Чонгука смущенно прячущим взгляд. Поэтому он решает добавить:

– Пожалуйста, – решительно и абсолютно спокойно.

– Что, прямо здесь?

– Можем спуститься в подвал, – шутит Тэхен.

– Помолчи лучше, – отбрасывает Чонгук и робко обхватив обеими ладонями его лицо (как это всегда мечтал сделать Тэхен), несколько секунд рассматривает тэхеновы губы, после чего, уверенно выдохнув, тянется вперед и целует.

Тэхен даже не успевает понять, что произошло, когда Чонгук заваливает его на лопатки, запуская пальцы в его светлые волосы, а сам садится ему на бедра, не оставляя ни малейшего шанса выбраться и сбежать.

– Думал, я целоваться не умею? – сквозь шумный выдох коварно улыбается он, отстранившись.

– Я правда поверил, – изумленно отвечает Тэхен, а после хмурится и отталкивает его от себя, выпрямляясь.

Чонгук не прекращает смеяться, продолжая сидеть на полу и придерживаясь одной рукой за рояль, а Тэхену почти плакать хочется от того, какие его поцелуи приятные и мягкие даже с такими израненными губами, какой он весь из себя светлый и замечательный ребенок, пускай и на целый год старше, и Тэхену, вообще-то, положено называть его хеном, но они уверенно опускают формальности уже второй год.

Тэхен любит Чонгука не за то, что тот превратил его в революционера, но за то, что он достал и пробудил революцию, до встречи с ним спящую где-то глубоко у Тэхена внутри.



;



В конце восьмидесятых, когда «I Want to Break Free» становится гимном Африканского Национального Конгресса и, каким-то причудливым образом (гораздо раньше, еще в восемьдесят третьем!) спасает одному Ким Тэхену жизнь, Чон Чонгук с третьей попытки оканчивает университет и отрекается от звания гаражного музыканта. Вместо этого – становится волонтером национальной благотворительной организации и отправляется в путешествие по неблагополучным регионам страны. Он не оставляет музыкальную революцию пылиться на антресоли дома и повсюду возит с собой пластинки, а в летнее время, когда удается, – еще и Тэхена.

Тэхен мажет кремом загоревший на беспощадном солнце Чеджу нос, бесконечно поедает черешню, они с Чонгуком ездят на скрипящих велосипедах по небогатому промышленному району у побережья, днем присутствуют на торжественном открытии новой школы, а вечером учатся ловить рыбу с местными детишками и поют песни у пляжного костра.

На единственном в поселке телевизоре крутят клипы Queen и Pink Floyd, добрая ачжумма выносит в гостиную горячую похлебку и миску риса с водорослями. После ужина они снова сбегают на пляж, валяются на песке и смотрят на звезды, Тэхену через две недели возвращаться в университет, и он отвратительно сильно не хочет со всем происходящим прощаться.

– Ты в курсе, что для роли в нашем мюзикле мне придется состричь твои волосы? – негромко напоминает он, пока Чонгук, подложив ладони под затылок, по всей видимости, пытается отыскать на небе знакомые созвездия.

– Не напоминай, – бормочет он, вздыхая.

Горячий песок и нагая Земля под их юными и вечно жадными телами еще не готова к свершению революции, но революция уже происходит.

Тэхен тянется вперед и с ребяческим смешком целует Чонгука в щеку. Чонгук медленно поворачивается и целует его в губы.

– И я как-то причудливо плыву по небу, – шепотом напевает Тэхен, отстранившись. – И звезды выглядят совсем по-другому сегодня.




Я сижу в жестянке
высоко над всем миром,
планета Земля синяя-синяя,
и я ничего не могу с этим поделать.

цитировать