Азиатские новеллы и дорамы 3-15К;количество слов: 8299

Время и место

саммари: "Ах, бедные мы, несчастные! Голубь находит ветку, чтобы обхаживать голубку, кошки находят тёплую крышу чтобы ластиться друг к другу, только мы всё никак не можем найти себе места!"
1

Это должно было случиться ещë в Юэяне. В той гостинице, где они ждали Совета героев. Но…
Снова "но". Всегда возникало какое-нибудь "но".

В ту ночь А-Сюй был слишком измотан борьбой с внутренними ранами. Он особенно мягок был в тот вечер, словно слишком устал чтоб казаться неприступным, и Вэнь Кэсин почувствовал, что придëтся нелегко: по наитию взял флейту и играл, пока не разжались холодные тиски на сердце. Затем пришëл проведать потихоньку.
А-Сюй как раз готовился ко сну: он пытался налить воды чтоб умыться, но руки дрожали.
Вэнь Кэсин молча придержал кувшин, так же молча помог раздеться.
Он должен был изображать лëгкость, не выдавая ни на миг, как больно и страшно думать ему о болезни Цзышу, его Цзышу, поэтому надо было пожелать спокойной ночи и уйти…
Но А-Сюй сам удержал его за руку. Впервые дотронулся до него не для того чтобы заблокировать удар.

— Что за лицо, благодетель Вэнь? Мы в ночью вдвоëм, а ты не рад? — тихо спросил он, глядя ему в глаза. Усталый и одинокий. Такой же взгляд Вэнь Кэсин когда-то видел в зеркале. Когда ещë способен был на человеческие чувства.

Потому он и не удивился, что А-Сюй первым поцеловал его.
Не удивился, что их первый поцелуй, странно неуклюжий, на вкус был как кровь и вино, — разве это не вся их жизнь?
Он удивился себе. Тому, что оторвался от губ, которые бесконечно хотел целовать; тому что готов был уйти, лишь бы не мешать.

— Тебе нужно отдохнуть… — прошептал он, и снова поцеловал, едва коснувшись, просто чтоб пожелать спокойной ночи.

Но А-Сюй погасил лампу.

"Нет радости, равной радости в эту ночь!" рвалось на волю как нервная дрожь. Но он знал, что лучше сейчас промолчать.
На одном ложе, на одной подушке, сплетëнные в объятиях… пусть одетые, это не важно, не важно… главное успеть напиться его нежностью, потому что она вот-вот иссякнет.
Лишь жадный выживает, и он привык быть жадным, в еде, в любви. Сколько ещë поцелуев он успеет украсть прежде чем…

— Я действительно устал, — прошептал А-Сюй словно извиняясь. — Лао Вэнь…

— Тогда тебе надо спать. Разве я лиса, чтобы вытягивать из тебя последние силы? Пожалуйста, отдохни.

Он едва не добавил "любимый".

А-Сюй вздохнул глубоко и спокойно, прижался лбом к его плечу.

— Ты и правда добр… благодетель Вэнь. Да, ты добр…

Он заснул быстро и неожиданно глубоко, словно и правда доверял.
Наверное стоило остаться, но Вэнь Кэсин ушëл. Он сам всë равно не мог бы заснуть: его трясло как в лихорадке.
Впервые он обезумел от счастья, а не от ярости, и всю ночь бродил по крышам и пил вино, выкрикивая строки любовных стихов, теснившиеся в его сердце.

Тогда он думал, что теперь-то у них есть всë время мира. Как же он ошибался!

Даже в после всех опасностей, после всех сказанных слов, они не могли урвать хотя бы час друг для друга.
Вэнь Кэсин решил, что в усадьбе Времëн года они наконец забудут о дурном и станут любовниками во всех смыслах… место, о котором он когда-то мечтал, оказалось в руинах, а время бежало слишком быстро, утекало сквозь пальцы.

Всегда что-то нужно было убрать, заменить, починить или доломать до конца. А-Сюй, командным тоном рассказывающий, кто и чем должен заниматься, оставался непритворно суровым до позднего вечера. За попытку днём украдкой поцеловать его под абрикосовым деревом, Вэнь Кэсин получил строгое: "Лао Вэнь…" и разочарованный взгляд

— Мы сидим и пьём вино, ученик в дальнем дворе… — Вэнь Кэсин прижался щекой к его плечу, глядя снизу вверх. — Что же нам мешает урвать несколько сладких минут?

— Лао Вэнь, сейчас не время и не место.

"Но у нас нет времени", — хотел сказать Вэнь Кэсин. И не смог.

— Ах, бедные мы, несчастные! — преувеличенно драматично объявил он. — Голубь находит ветку, чтобы обхаживать голубку, кошки находят тёплую крышу чтобы ластиться друг к другу, только мы всё никак не можем найти себе места, чтобы хоть рукавами сопри…

Получилось.
А-Сюй не выдержал, обхватил его лицо ладонями, и поцеловал.
В первый раз, когда он сделал это в Юэяне, Вэнь Кэсин испытал удивление и некоторое разочарование… сначала. Затем пришла нежность.
Его А-Сюй, такой красавец, такой желанный, оказался неловок в поцелуях, пришлось долго и страстно его наставлять.
Вот и сейчас его порыв был совсем мальчишеским, а ласки скованными, будто он делал нечто запретное, и не уверен был в своём поступке.

— Как же так… — прошептал Вэнь Кэсин, облизывая губы. — Неужели тебя так редко целуют, что ты всë забыл? Так нельзя, А-Сюй! Навыки не должны ржаветь. Учитель Вэнь поможет тебе вспомнить…

— Я ничего не забыл. — По лицу А-Сюя прошла мимолëтная тень, и тут же исчезла. Не за что даже ухватиться. — Скажи, как тебе нравится, Лао Вэнь, и я всë сделаю. Пока твой язык не отсох от болтовни.

— Разве есть смысл говорить? Я лучше покажу.

Вэнь Кэсин снова поцеловал его не отстраняясь ни на мгновение, показывая, чего на самом деле желает: чтобы скоротечное время замедлилось, превратилось в золотой, тягучий мëд. В застывший янтарь.

А-Сюй первым отстранился, прижался лбом к его лбу, закрыв глаза.
Вэнь Кэсин мягко коснулся его волос, его щëк, готовый продолжать, готовый на всë прямо здесь и сейчас…
Но мгновение прошло.

— У нас ещë много работы. — А-Сюй решительно убрал его руки, мимоходом сжав пальцы.

Снова отказ. И каждый раз есть причина: иногда разумная, иногда надуманная, но всегда скрывающая истинную.
Увидев гвозди, он решил, что причина была в них. Но прошло время, и ничего не изменилось, значит оставался лишь один, самый простой ответ: желать близости с родственной душой вовсе не означает желать тело, в котором она обитает. Вэнь Кэсин никогда не обманывался в таких вещах. Девушки тётушки Ло, баловавшие его когда-то, и юноша-слуга, один из немногих в её свите, научили его многим премудростям, тому, как нужно обращаться с любимыми, и как никогда не обращались с ними. Он знал, благодаря их урокам, что трава увлажняется росой не потому что так желает, и цветы поднимаются навстречу солнцу не потому что так им подсказывает разум, — так же и знакам тела не всегда можно доверять. А-Сюй, верно, охотнее принял бы ласки женщины, но за неимением лучшего, соглашался и на мужчину. И это разбивало Вэнь Кэсину сердце.
Однако, он не терял надежды. "Лишь настойчивый мужчина может завоевать непреклонную женщину"! Когда-то А-Сюю не нравилось даже что Вэнь Кэсин смотрит на него, а теперь он охотно принимает и дарит поцелуи.
Когда не напускает на себя занятой вид.

2

Новая ночь, всё те же испытания.
Цзышу откинулся на подушку, переводя дух. Боль ушла, остался лишь отголосок в мышцах.
Даже не открывая глаз он знал, что Лао Вэнь проснулся.

— А-Сюй…

— Сегодня было легче, поспи. У нас завтра много работы.

Лао Вэнь задул лампу, бесполезную в лунную ночь, и придвинулся ближе.

— Холодно… — прошептал он. — Но мне так лень идти за углём…

Цзышу вздохнул. Уборка шла медленнее, чем он надеялся, им всё ещё приходилось спать в общем зале, потому что важнее было привести в порядок механизмы и тренировочные снаряды.
Кан в общем зале прогревался плохо, и даже ему, теряющему чувствительность, стало зябко.

— Я схожу. Чуть позже…

Лао Вэнь тихонько фыркнул.

— Ты даже не знаешь, где у нас уголь, А-Сюй, зачем обманываешь? — он придвинулся ещё ближе, и прежде чем Цзышу разгадал манёвр, пробрался к нему под одеяло. — Зато вот так никому никуда не придётся идти.

Он и правда был горячий, Цзышу почувствовал, как всё тело расслабляется от тепла, и последние отголоски боли тают. Но порадоваться этому не мог, зная, что это не весь план: Лао Вэнь не тот человек, который просто скажет "спокойной ночи" и уснёт рядом. Он тот человек, который прямо сейчас осторожно тянет за тесёмку на нижнем халате.
Цзышу легонько хлопнул его по пальцам.

— Что ты делаешь?

— О, это твоя? Прости, я перепутал.

Цзышу закатил глаза и повернулся к нему.

— Нет, Лао Вэнь, — сказал он тихо, но строго. Чтобы он понял без лишних слов. Но если Вэнь Кэсин не хотел чего-то понимать, он оставался полностью глух к этому.

— Я ничего и не делаю. Разве что… — он едва касаясь убрал прядь с его лица, и Цзышу невольно закрыл глаза. Эту ласку он ещё чувствовал, и был благодарен небесам. За то что ощущает костяшки пальцев, скользящие по щеке, и большой палец, коснувшийся губ.
За то что он ещё может разглядеть черты Лао Вэня в полутьме и почувствовать гладкость его щеки, его дыхание на губах…
… и мягкость, и влажность его рта… шёлк его волос…
Но не больше.

Лао Вэнь дразнил его неумением целоваться, и Цзышу соглашался, чтобы не открывать правду: он просто не чувствует, что делает. Целует наугад, понятия не имея, чего касается языком, что нравится его возлюбленному.
Он никогда не думал, что неспособность поцеловать кого-то расстроит его так сильно.

— Всё, хватит, — прошептал он, но поздно, — Лао Вэнь уже прижал его к кану, тяжёлый, горячий, и все попытки снова натянуть одеяло повыше обречены были на провал, потому что он беспрестанно двигался, тёрся о его бедро, прижимался грудью к его груди...

— Перестань, Лао Вэнь… ученик проснётся…

Наверное стоило быть серьёзнее. Сказать ему резко…
Но он любил Лао Вэня. Даже когда тот не слушал, что ему говорят и случайно рвал завязки на штанах, которые не мог или ленился развязать. Причём никогда, — на своих.

— Ученик столько работал сегодня… его и колоколом не разбудить. А-Сюй…

Чжоу Цзышу закрыл глаза. Ещё один поцелуй. Всего один, потому что как же это приятно… и ещë один… как же он устал от того, что приходится спешить, скрываться! Последний раз, когда они хоть на мгновение почувствовали себя влюблëнными и свободными, был на лугу у Драконьего павильона.
Он вспомнил, как спокойно было им спать под одним одеялом, словно супругам, в заброшенном доме: он тогда сказал всем, что Лао Вэню просто нужно тепло, и Гу Сян едва не напросилась с ними, хотела помочь хозяину…
Он увлëкся воспоминаниями и пропустил поцелуй в шею. И быстрый, нервный жест, которым Лао Вэнь поднëс руку к губам, быстро облизывая ладонь прежде чем прижаться и обхватить оба мужских естества.
"Тебе же хуже, Чжоу Цзышу".
Кровь и ци всё ещё свободно текли по его телу, приливая ко всем нужным органам, но кожа уже давно перестала быть такой же чувствительной как раньше. Лао Вэнь смог распалить в нём огонь, но как его теперь потушить…
Это вызывало лишь раздражение. Цзышу закрыл глаза, уходя от ищущего взгляда Лао Вэня, зная, что не сможет ответить ему так же страстно
Он снова натянул одеяло повыше, зная, что это надолго, и, чтобы не выглядеть испуганной девицей в первую брачную ночь, притянул любовника к себе для долгого поцелуя.

Лучше бы он этого не делал.

Возня под одеялом, дыхание, щекочущее его щёку, слияние губ, шелест пионов в вазе, под ветром трущихся друг о друга влажными головками…

Цзюсяо точно так же забирался к нему под одеяло, зная, что шисюн его не выдаст, и был таким же настойчивым. И бесполезно было шептать ему, что другие ученики спят, потому что он всегда выбирал момент, когда кто-нибудь в дальнем конце зала занимался тем же самым…

Нет, всё не так. Неправильно.
Он раздражённо вздохнул, и, буквально взяв всё в свои руки, за несколько быстрых движений довёл Лао Вэня до бесшумного стона и содрогания.

— Какое… благородство… — Лао Вэнь не мог полежать спокойно даже несколько мгновений: тут же достал платок чтобы утереть пот и семя. — Но ты остался в одиночестве. Кажется, мне придётся пойти на серьёзные меры…

Он потянул одеяло выше, накрываясь с головой…

— Не надо. Я собирался принести угля. — Цзышу мягко, но решительно отстранил его и встал, поправляя одежду. Он понятия не имел, куда сгрузили привезённый из долины уголь, ему просто нужно было сбежать, остыть.

Он любил Лао Вэня. Каким бы далёким тот ни казался порой, какие бы жестокие призраки его ни мучили. Однажды Цзышу отдал своему маленькому шиди лучшее, что у него было — Иго, и отдал с радостью. Теперь же ему нечего было дать своему Лао Вэню, отчаявшемуся, печальному. Только любовь.

Он не Цзюсяо. То, что между ними происходит, не должно походить на шалости подростков. Не должно напоминать о шиди и причинять такую боль.
Лао Вэнь заслуживает лучшего: любви при свете ламп, неспешной и страстной, как между недавно поженившимися супругами. Любви не таящейся. Той, которую он заслужил.
Пусть лучше этого никогда не случится, чем случится неправильно, недостойно любимого.

***

Он долго бродил по двору, уговаривая сам себя, что просто осматривает крыши, чтоб понять, не пригласить ли кровельщика, а вовсе не ждёт, пока Лао Вэнь заснёт.

Лао Вэнь не заснул.

Он лежал в своей постели, на почтительном расстоянии, словно ничего не произошло, но как только Цзышу вернулся, тут же сел, следя за каждым его движением.

— А-Сюй… — прошептал он. — Тебя привлекают мужчины?

"Один", — едва не ответил Цзышу, но сдержался, посчитав, что это прозвучит нелепо.
Вопрос поставил его в тупик. Что Лао Вэнь имел в виду? Разве не чувствовал он…

— Почему ты спрашиваешь? Разве я не был готов?

— Это ничего не значит. Возможно… в предыдущем рождении кто-то из нас был женщиной. Потому наши души тянутся друг к другу словно у мужа и жены. Но… твоё мужское тело может и не следовать за душой. Если так, я не буду тебя заставлять.

Цзышу не стал говорить ему, что долго чувствовал себя не мужчиной, не женщиной, а влажным, холодным деревом, что плохо разгорается.
В Тяньчуань это качество было только полезно, и он пестовал свою выдержанность. Но всё же остался человеком с человеческими желаниями. Лишь Цзин Бэйюань, искусный во всём, что касается любовных игр, открыл ему простую истину: "Чжоу Цзышу, есть люди, вспыхивающие как порох, от любой искры, а есть те, чьё пламя медленно разгорается, но горит долго и ровно. Твоя страсть — подарок только для достойнейших".

Как объяснить это Лао Вэню, чтобы слова не звучали пустой отговоркой или утешением? И как сказать ему, что скоро прикосновения потеряют значение совсем?

— Просто сейчас не время и не место,— ответил он заученной, но правдивой фразой. Но Лао Вэня это объяснение, видно, не удовлетворило. Он тяжело вздохнул и отвернулся, не сказав ни слова.

3

Если бы Чэнлина спросили, кем друг другу доводятся его наставники, он бы сказал "братьями". Потому что прекрасно понимал: правда не каждому понравится.
Его всю жизнь растили, стараясь оберегать от неприглядных сторон жизни, и он, из обрывков разговоров, из вещей, произносимых шëпотом, составлял свою картину мерзких вещей, которые делают люди. Например, когда красивые ученики ведут себя как девчонки и позволяют то, чего не позволяют девчонки, чтобы другие за ними бегали.
Ему такие люди не нравились, но однажды средний брат под большим секретом рассказал, что у него есть "особенный друг", с которым они, когда повзрослеют, отправятся в путешествие только вдвоëм. Он выглядел счастливым, и в том, что он рассказывал, не было ничего мерзкого.

"Мы держимся за руки когда никто не видит. И целуемся. Пока что без языка… но скоро я научусь!"

"Особенный друг" иногда появлялся в доме, и Чэнлину нравился: он был спокойный, тихий, и очень серьëзный, когда дело касалось учëбы. Не верилось, что он или такой же умный средний брат стали бы кокетничать из злого умысла и делать что-то гадкое. Значит не всë, что говорят о таких вещах, — правда.

Когда Чэнлин увидел учителя и дядю Вэня после долгой разлуки, воспоминание о среднем брате и его друге немедленно вернулись.
Он подумал, что учитель и дядя Вэнь тоже держатся за руки когда никто не видит, а если целуются, то наверняка с языком, ведь они взрослые.
Средний брат так и не успел попробовать, каково это. Так и не отправился путешествовать.

Чэнлин хотел сказать дяде Вэню и Учителю, как рад за них, за то, что у них всë получилось… но побоялся их гнева. Не зря ведь они делали вид, что ничего не происходит, — что-то происходило, и очень странное. Чэнлин чувствовал себя рядом с ними будто попал в чистое поле перед грозой: тяжело, душно, и воздух искрит — вот-вот ударит молния!

Иногда сквозь сон он слышал как они вполголоса говорят о чëм-то, но не мог разобрать ни слова и засыпал опять, успокоенный, что они оба рядом и всë хорошо.
Они точно не ссорились, но что тогда?

Перед праздником весны ударили заморозки, и в одну из самых холодных ночей учитель снова что-то строго сказал дяде Вэню, а потом подошëл к Чэнлину, который всë не мог согреться, на циновке, стуча зубами.

— Чэнлин, на полу холодно. Иди на кан, не то простудишься.

Чэнлин не заставил себя упрашивать. Он немедленно перенëс постель на тëплый кан, но замешкался, не зная, как лучше устроиться: поближе к учителю, чтоб было теплее или подальше, чтобы выказать уважение. Однако, учитель решил всë сам, и в конце концов Чэнлин обнаружил себя между ним и дядей Вэнем. Почему-то это было странно и неловко. Словно он попал туда, где не должен был находиться; несмотря на холод, щëки у него горели.

— Спокойной ночи, — пробормотал учитель, задул лампу и отвернулся.
Прежде, чем огонëк потух, Чэнлин успел заметить выражение лица дяди Вэня: сердитое и обиженное. Но что он мог сделать?
В конце концов дядя Вэнь тоже отвернулся. Но Чэнлин так и не понял, что обидного произошло. Может, прервался какой-то важный разговор? Он долго думал, в чëм мог провиниться, но заснул так и не разобравшись.

Во сне он оказался горах и зачем-то поднимался всë выше, туда, где пышно цвели персиковые деревья. Между деревьями бежал бурный поток, и Чэнлин с замиранием сердца понял, что это должно быть тот самый Персиковый ручей из книг!
Но вместо людей в старинных одеждах к нему, смеясь и распевая, высыпали гурьбой феи. Во сне Чэнлин знал, что это именно феи, хотя ничего волшебного они не делали, — просто были… красивые. И ярко одетые. Он даже не мог различить их лиц и понять, что они говорят, но ему приятно было их внимание. В усадьбе Времëн года он втайне скучал по девочкам и надеялся, что когда-нибудь в школе появятся ученицы. Жениться учителю не нужно было, — дядя Вэнь управлялся по хозяйству, — но Чэнлин всегда думал, что с женщинами веселее, и на них приятно смотреть, даже если они вредные как Гу Сян.
Когда старшая фея в розовых струящихся одеждах вышла вперëд он, конечно, смутился. Она была высокая, как мужчина, но с тонкой талией, большой грудью и другими… очень женскими округлостями, которые Чэнлину тоже всегда нравились.
Чтобы не засматриваться, он поклонился, приветствуя еë.

— Откуда вы, молодой господин? — спросила фея, и голос у неë был как перезвон колокольчиков.

— Я Чжэнь Чэнлин из школы Времëн года, — ответил Чэнлин, не поднимая головы. — Мой учитель — господин Чжоу Цзышу, а второй наставник — господин Вэнь Кэсин.

— Я знаю этих господ. — Фея наклонилась, обдав знакомыми ароматами, и поддела веером его подбородок, заставляя поднять голову. — Они тоже однажды поднимались сюда, к Персиковому ручью.

Чэнлин подумал, что наверное поэтому одежды феи пахнут теми же духами что и ханьфу дяди Вэня, хоть этот запах как-то не подходит женщине.
Он огляделся. Почему-то вокруг был уже не персиковый сад, а богато украшенный зал, как в поместье дяди Чжао. Феи собрались вокруг и всë подливали вино. Они были совсем близко и такие тëплые, что он окончательно согрелся. Потом… он смутно помнил, что его завлекли играть в странную игру, похожую на "чëт-нечет", где проигравший пил чарку и целовался с победителем, но Чэнлин окончательно запутался, кто проигрывает, а кто выигрывает, потому что феи постоянно его целовали и обнимали, так что ему стало душно и неудобно. Он даже зажал руки между коленями, чтобы они не заметили, насколько неудобно, но вдруг феи исчезли, осталась только старшая фея, самая красивая, которая понравилась ему больше всех.

— Эта игра хороша, но хочешь, я научу тебя играть в тучку и дождь? — спросила она, и Чэнлин понял, что лежит в мягкой постели, и на фее почти нет одежды. Что она как дамы из книжки, которую он однажды нашëл под кроватью у старшего брата… и предлагает делать то же самое, что они делали на картинках.
Он смутно понимал, что нужно делать, и ничего не видел, а попросить еë остановиться, чтобы разглядеть, постеснялся, и просто старался попасть куда надо, но почему-то везде была только ткань. В конце концов это стало так невыносимо, будто желание чихнуть, что он не выдержал, и…

И понял одновременно несколько вещей: во-первых, никакого Персикового ручья нет.
Во-вторых, ему так тепло, потому что он обхватил дядю Вэня руками и ногами как осьминог, прижался к его колену.
В-третьих, всë влажное и приятно-тëплое очень быстро становится мокрым и холодным.
В четвëртых, дядя Вэнь не спит, и смотрит на него в ужасе.

Они вскочили не сговариваясь, и кажется даже столкнулись в дверях на бегу в купальню.
Вода за ночь покрылась коркой льда, но дядя Вэнь быстро согрел еë ци и развëл огонь в печи.

Наверное вид у Чэнлина был очень виноватый, потому что дядя Вэнь даже не стал его ругать.

— Я на тебя не сержусь, — сказал он, бросая Чэнлину испачканную одежду и мыльный камень. — Это твой учитель виноват. Ты не ребëнок, ты почти уже мужчина, и мы не крестьяне, чтобы вот так спать вповалку!

— Нет, нет! Это моя вина! Мне приснилась фея… — Чэнлин покраснел. — Не ругайте учителя. И не рассказывайте ему, пожалуйста. Я не знал, что так бывает. Что… для этого не надо… стараться и всë может получиться само. Если бы я знал… с этих пор буду спать только один!

Дядя Вэнь вздохнул и снисходительно улыбнулся.

— Глупый ученик. У тебя было двое старших братьев, неужто они тебе ни о чëм не рассказали?

Чэнлин уставился в мыльную воду. От мыслей о братьях до сих пор было больно в груди.

— В нашем доме нельзя было говорить о порочных вещах. Отец сказал что всё мне объяснит, когда придëт пора жениться: как не расходовать ци, и всë остальное… но кажется до моей женитьбы ещë очень далеко. Может вы мне объясните, дядя Вэнь?

Дядя Вэнь только фыркнул.

— Ну уж нет, проси своего учителя! Это будет ему хорошее наказание, ведь он сам ничего не смыслит!

Слова были резкие, но дядя Вэнь заметно опечалился, и смотрел на Чэнлина грустно, ласково.

— Ты узнал о боли и смерти раньше, чем следовало, но о любви ты узнаешь в свой срок. За это тоже стоит поблагодарить судьбу.

Чэнлин нахмурился. Старший брат, когда попробовал всë, так задирал нос и напускал туману, будто слетал на небеса и увидел саму Си-ван-му. Ну и что хорошего в том, чтоб узнавать позже других?

— Не понимаю, дядя Вэнь… чем раньше узнаешь, тем раньше станешь взрослым, разве не так? Что в этом плохого?

Но дядя Вэнь его как-будто не слышал. Его взгляд остановился, словно другой человек, чужой и безумный, смотрел через него.
Этого человека Чэнлин не знал и не хотел знать.

— Там, где я вырос… дети были лëгкой добычей. Я научился защищаться… но недостаточно быстро. Недостаточно быстро…

Чэнлину стало не по себе. Он не был уверен, что понимает правильно, но от одной догадки делалось тошно.

— Дядя Вэнь…

— Зато я смог защитить Гу Сян. В конце концов, всех чудовищ я убил своими руками. — Он невесело рассмеялся и отвернулся, так что волосы скрыли лицо. — Моя приëмная мать любила книги и истории о любви. О Лян Шаньбо и Чжу Интай, о том, как прекрасно соединение любовников. Но я всегда думал, что это сладкая ложь, скрывающая грязь, боль и страх. Сладкая ложь чтобы заманивать других. Я никогда не верил до конца… пока не встретил твоего учителя. Но уже слишком поздно. Всë хорошо в свой срок.

Чэнлин немного отодвинулся. Он никогда не видел дядю Вэня таким. Холодным, отчаявшимся и жестоким. Жестоким к себе.

— Учитель вас обижает? — спросил он наугад, сам не до конца понимая, что имеет в виду.

Дядя Вэнь покачал головой.

— Это я обижаю твоего учителя тем, что требую от него невозможного. Для него всегда не время и не место… впрочем, это не твоë дело, ученик.

— "Упорный мужчина всегда добьëтся неприступной женщины", вы сами это сказали. А теперь отступаете? — Чэнлину захотелось приободрить дядю Вэня. И получилось: тот засмеялся и плеснул в него мыльной водой.

— Будешь учить наставника? Упорство это хорошо, но что толку стегать дохлую лошадь? Беги спать, я сам закончу.

"Не время и не место"...
Что это значит? Кто это решает? Разве для двух людей, любящих друг друга, и знающих, что они скоро расстанутся, может быть не то время?
Чэнлин не мог уснуть.
У него никогда не было особенного друга или подруги, но была семья. Если б вернуть их хоть на мгновение, разве отказался бы он сыграть в вэйцзи со средним братом? Не посмотрел бы, как тренируется старший брат? Он снова выслушал бы отцовские нравоучения, всегда кончавшиеся списком книг. Он записывал бы под диктовку матушки, сколько связок монет и каким слугам раздать.
Он бы охотно сделал даже то, от чего всегда увиливал, сделал не откладывая на потом, зная, что "потом" никогда не наступит.
Почему учитель ведëт себя так, словно у него есть всë время мира? Почему не держит дядю Вэня за руку и не целует его чаще? Вдруг… вдруг у них тоже нет никакого "потом"?

Ему жаль было дядю Вэня, который так и не вернулся ночевать: флейта звала и звала издалека как одинокая птица, но учитель спал и ничего не слышал.
Чэнлин не верил, что он такой бессердечный. Наверняка была другая, взрослая причина…

"Не время и не место".

Взрослая причина.

Чэнлин вдруг понял,и почувствовал себя совсем глупо. Но вместе с тем ему в голову пришла идея…




4

Розовая тропинка вилась через всë поместье Времëн года. Это было необычно: тëплый, ароматный ветер из садов, всегда приносил лепестки, но обычно швырял горстями, а не сыпал тонкой струйкой.
Цзышу пошëл по следу, заинтересованный. Кто был настолько нагл и небережлив чтобы наломать веток? Учитель наказал бы за такое! Если это Чэнлин, — пойдëт отрабатывать стойки, но если Лао Вэнь… и ругать его при ученике нельзя, и глаза закрывать тоже.
Он представил как Лао Вэнь прижимает к себе охапку цветущих веток и улыбается, как лепестки ложатся на его розовое ханьфу, путаются в волосах…
И как отругать его всерьëз?
Он усилием воли стëр с лица глупую улыбку. Повезло же учителю иметь серьëзную и спокойную жену! А как справиться с таким как Лао Вэнь? Как держать его в строгости?

Оказалось всë же, что ветки срезал Чэнлин. Он сидел на полу посреди бывших покоев учителя и усердно устраивал цветы в вазе, пытаясь придать розовой копне хоть какое-то подобие изящества.
Чжоу Цзышу лишь однажды зашëл в эту комнату. Смахнул паутину, вздохнул над запустением, отметил, что надо бы починить изголовье кровати.
Он больше никогда не собирался возвращаться, потому что каждый раз, видя голый скелет кровати, слышал тяжëлое дыхание учителя. Хриплое, клокочущее…

Но то была совсем другая комната. Она исчезла.

Выскобленные, начищенные полы пахли ароматным воском, отполированное зеркало пускало солнечных зайцев, на оконных створках тихонько гудела от ветра новенькая бумага. И кровать выглядела как новая: блестящая от лака, накрытая свежим красным одеялом.

Чэнлин вскочил и попытался заслонить собой вазу, смущëнный и довольный одновременно.

Цзышу огляделся и заметил знакомые лампы и выстиранный полог… но на этом сходство кончалось.

— Я ведь сказал тебе убрать во дворе,— он даже не мог сердиться, настолько уютной выглядела спальня. Словно учитель только что вышел куда-то… нет, его никогда здесь и не было.

— Я убрал! Просто у меня осталось время. Мы каждый день понемногу… простите!

"Мы". Ну конечно.
Значит Лао Вэнь решил позаботиться о нëм…

— Выглядит… выглядит прилично. Когда старший Е появится, будет где его поселить как подобает. Хорошая работа.

— Но это не для старшего Е. Это для вас. — Чэнлин взглянул на него исподлобья. — Вы же учитель, вам не положено спать в общей комнате. И дяде Вэню тоже, но с его комнатой мы ещë не закончили.

Цзышу вздохнул.

— Не стоило. Учитель был бы доволен, но это лишнее. У нас есть более важные…

— Не путайте меня, это же вы теперь учитель. — Чэнлин взглянул на него искренне и открыто. — И у вас должно быть… всë. Всë самое хорошее. Ещë, дядя Вэнь сказал, что я храплю, а вам надо высыпаться в тишине.

Чэнлин плохо умел врать, Цзышу заподозрил, что ничего подобного Лао Вэнь не говорил… и что спит ученик более чутко, чем кажется.
Он надеялся, что не покраснел.

— Хорошо, я всë понял. Но в следующий раз… — Он даже не знал, что "в следущий раз".

"Не устраивай нам с Лао Вэнем любовное гнëздышко?"
"Не вмешивайся в чужие любовные дела?"

— В следующий раз, если ты сломаешь ветки в саду, я тебя накажу всерëз. А пока иди, посмотри, есть ли вода в северном колодце, а потом отработай удары ещë сто раз.

Чэнлин не заставил себя упрашивать и сбежал, повеселевший. Даже не смëл за собой лепестки.

Поразмыслив, Цзышу решил их оставить, даже специально оборвал и разбросал ещë немного. Лао Вэнь… эта небольшая, игривая небрежность ему понравится… или она выглядит глупо?

Он проверил лампы: все свечи новые и дорогие, они будут гореть ярко, долго. Он сможет рассмотреть Лао Вэня… но и Лао Вэнь сможет рассмотреть его.
Все шрамы.
Ожоги на лопатках после того как чиновник, не пожелавший сдаваться, взорвал свой дом порохом.
Два пересекающихся шрама от шпиона Скорпионов, отлично управлявшегося с двумя ножами.
Тот длинный шрам над левым соском… он не мог вспомнить, откуда, раньше это было не важно.
Но всë это не важно. Главное — гвозди, уродливо заросшие плотью. Он не думал, что они охладят страсть Лао Вэня, но знал, что расстроят.
Как же сделать всë правильно…

— А-Сюй? Ты здесь? — Лао Вэнь заглянул в комнату. — Придётся всë-таки сделать что-то с северным колодцем, он…

— Э нет, нет! — Цзышу не придумал ничего умнее чем вытолкать его и запереть дверь. Он ещë не решил, что сделать с покрывалом, жаль было бы испортить его, не нашëл подходящее масло или бальзам… не смëл глупые лепестки.

Лао Вэнь мигом забыл о колодце и улыбнулся зубастой лисьей ухмылкой.

— А-Сюй. Ты что-то прячешь. Дай взглянуть!

— Как-будто ты не знаешь! — Цзышу решил, что лучшая защита это нападение. — Зачем подбил ученика обустроить мне комнату? Я не просил о таких привилегиях.

Лао Вэнь изобразил обиду.

— А-Сюй, он всë это придумал сам. Но если не хочешь, я еë заберу и устрою гардеробную, мне негде хранить одежду.

Цзышу на это не повëлся.

— А ты разве не должен быть умнее? Втянул его во взрослые игры…

Лао Вэнь вдруг оскорбился по-настоящему, улыбка сползла с его лица.

— Я втянул? Ты им отгородился от меня словно живым щитом. Его смутил, а меня обидел. И ради чего? А?

Цзышу отвернулся. За завтраком после той ночи все сидели уставившись в тарелки как в воду опущенные, и он десятки раз пожалел про себя о дурацком решении.

— Я повëл себя как трус. Прости меня.

Лао Вэнь улыбнулся, но недоверчиво. Подошëл ближе.

— И чем же я тебя так пугаю?

— Своими острыми лисьими клыками.— Цзышу клацнул зубами в воздухе у самого его носа, и Лао Вэнь до конца оттаял, довольно засмеялся.

— Я просто хочу позабавиться, А-Сюй. Не принимай это близко к сердцу. Но мне обидно, что ты не хочешь узнать, на что я способен. Так же обидно, как если б ты не ел мою стряпню.

— Готовишь ты сносно, — Цзышу улыбнулся, но на сердце у него потяжелело. — Но если ты в постели такой же упрямый и сварливый как на кухне, зачем мне такое удовольствие?

Значит просто позабавиться.
Он почувствовал себя круглым дураком с дурацкими страхами и желаниями. Осторожность и нежность… Лао Вэнь выглядел как человек, у которого любовников было как звёзд в небе. Он, верно, давно уже забыл, что такое простое дело может оказаться важным.

— Что ты, А-Сюй. — Лао Вэнь прижал его к двери, наклонился к уху, обдавая горячим дыханием. — Я для тебя буду прекрасной наложницей или неукротимым воином… как тебе больше нравится? Мне быть твоей покорной женой или твоим властным мужем?

Цзышу это озадачило. Он никогда не думал о Лао Вэне как о жене или муже… но при одной мысли почувствовал прилив нежности, и не смог сдержать улыбку. Жена… человек, посланный небом, всегда рядом, нежный и преданный… да, это его Лао Вэнь.
Но тот понял его молчание по-своему; отступил на шаг, выражение его лица стало холодным и закрытым.

— Ах да. Как я мог забыть, — сухо произнëс он. — Мне не стать тебе женой, ведь я не женщина, а всего лишь заменитель. Уверяю, мой рот достаточно хорош, если ты зажмуришься, то не найдëшь отличий.

— Ты не заменитель. — Цзышу снова посерьëзнел, подбирая слова. — Лао Вэнь, я знаю, ты привык к иному, но я…

— К чему по-твоему я привык? — сухо спросил он. — Ты думаешь я любому встречному позволяю… какая чушь!

Цзышу нахмурился. Он не ожидал, что это заденет Лао Вэня. Всем своим поведением и шутками он показывал, какой опытный любовник, так почему сейчас…

— Я не хотел тебя оскорбить, — примирительно сказал он. — Но для меня наша страсть не забава. У меня были и мужчины и женщины, Лао Вэнь. Были братья. Но только ты — мой возлюбленный. Первый и единственный.

Лао Вэнь стоял как громом поражëнный, глаза заблестели от слëз.

— Возлюбленный…? — эхом повторил он.

— Да. Даже если ты выберешь жизнь странника и уйдёшь, нить, связавшую наши сердца, не разорвать. Те люди в прошлом… я был пьян, я обманывался. Пытался заполнить дыру в душе весельем и вином, не запоминал ни имëн ни лиц. У нас с тобой должно быть иначе.

Лао Вэнь сглотнул.

— А я… я помню всех, — тихо произнëс он. — И никогда не смогу забыть.

Цзышу не стал спрашивать. Не сейчас. Не здесь. Однажды он сам расскажет, и об этом и о многих других вещах.

Он в один шаг пересëк расстояние между ними и взял лицо Лао Вэня в ладони, счастливый, что может ещë чувствовать гладкость этих щëк, влагу слëз.

— У нас будет иначе, — твëрдо пообещал он. — Мы мужья друг другу, поэтому… сегодня ночью приди ко мне как к своему мужу. Ты придëшь?

Лао Вэнь молча кивнул. Цзышу видел, что слова теснятся у него внутри, как река за плотиной, и поцеловал, чтобы они не выплеснулись, ничего не испортили.

Лао Вэнь вцепился в его плечи как утопающий, целуя отчаянно, часто, готовый на всë прямо сейчас...

— Учитель, дядя Вэнь сказал, что Северный коло… о. — Чэнлин замер, в панике. — Простите.

Цзышу мысленно дал себе тумака за то что не сдержался. Он хотел отчитать негодника, но Лао Вэнь вмешался.

— Чэнлин, помнишь, я говорил тебе, что учитель готов рассказать о секретах весенних игр?

Цзышу слышал об этом впервые. И был совершенно не готов.

— Лао Вэнь, ты…

— И урок первый: мужчины, занятые подобным, становятся ко всему слепы и глухи!

— Не говори ерунды, Лао Вэнь. — Цзышу нахмурился. — Воин всегда начеку. А в любовных играх думает лишь о том, как сохранить ци!

— Я… — Чэнлин посмотрел на них обоих с сомнением, оскорбительным даже. — Я всë выслушаю, любые уроки, учитель, но если вы с дядей Вэнем сначала сами… научитесь. Простите!

— Ах ты…!

Но Чэнлин уже убежал.

— Ученик совсем отбился от рук. Это наша с тобой вина. — Цзышу отстранил Лао Вэня, чувствуя себя неловко и раздражëнно. Так вот, пожалуй, что чувствовал Лао Вэнь в ту ночь…

— Да, но какие успехи он делает! Ты заметил, как он подошëл?

Цзышу покачал головой. И вправду…




— Я тоже нет. Уверен, он сам не понял этого. — Лао Вэнь улыбнулся. — Он хороший ученик, а ты хороший учитель.

С последним Цзышу не мог согласиться.

— Мы ведëм себя неподобающе, с этих пор никаких поцелуев днëм.

— "Ничтожная, но сделаю все, что должна. Стану хорошей хозяйкой в доме!" — провозгласил Лао Вэнь и наклонился к нему, блестя глазами. — Но всë-таки, А-Сюй. Кто из нас жена, а кто муж? Как может в семье быть два мужа?

Цзышу вздохнул и закатил глаза. Что за негодный человек! Пусть получает по заслугам.

— Конечно ты моя жена, Лао Вэнь. Я взял тебя в свой дом, но даже приданого не получил, — ты только ленишься и бранишься! Взять бы палку и проучить тебя как следует!

Он сделал вид что уходит, но успел резко обернуться и шлëпнуть Лао Вэня пониже спины.
Ответом ему был гневный вскрик. Гневный и довольный.


***

Он и вправду чувствовал себя мужем в первую брачную ночь, сидя на кровати в одном нижнем халате, перебирая бутылочки ароматного масла. Время тянулось медленно, свеча и до четверти не догорела, а он уже решил, что Лао Вэнь не придёт, — посмеётся, отомстит за все те неудачные попытки...
Но он пришёл. Постучал тихонько, — совсем непохоже на себя, проскользнул внутрь и плотно закрыл дверь. Полностью одетый, тяжело дышащий, с горящими глазами. Он смотрел так, будто собирался броситься в пропасть или прыгнуть через огонь. Как можно было удержаться и не поцеловать его?
Но поцелуй вышел неловкий: Лао Вэнь тоже подался вперëд, слишком быстро, слишком нервно, и они столкнулись носами.
Цзышу и забыл, что такое вообще возможно.
Он ласково, но твëрдо взял Лао Вэня за затылок и поцеловал уже как следует. Он в мелочах запомнил то, что Лао Вэнь показывал ему: как остановить время, скользя языком по его языку, прижимаясь губами к его губам. Развязывая его пояс…
Он открыл глаза и понял, что Лао Вэнь смотрит на него.

— Кто же целуется с открытыми глазами? — насмешливо спросил он, пряча смущение.

— Я думал… может быть увижу то, что ты скрываешь. Твоя спина напряжена, верный знак что ты прячешь что-то.

Плохое начало. Но Цзышу по опыту знал, что если не даст этому человеку хоть что-то, их брачная ночь не состоится.
Лучший способ солгать — сказать правду.

— Я боюсь, что ты не обрадуешься. — Цзышу отвëл глаза. Даже такую полуправду говорить было тяжело. — Я не лучший любовник. Мне говорили что я скучен. Ты столько времени потратил, соблазняя меня, а тут такое разочарование.

— А-Сюй… даже если ты будешь лежать бревном, я буду счастлив!

Лао Вэнь поцеловал его вновь, жарко и страстно, и прежде, чем Цзышу смог ему помешать, отшвырнул пояс, стащил с плеч халат, провëл ладонями по острым лопаткам. Цзышу всем телом почувствовал это горячее, лихорадочное желание, почувствовал, как отзывается его собственная плоть. Так долго, о, так долго…

Но ладони, ласкающие его спину, вдруг замерли. Лао Вэнь оторвался от его губ, испуганный.

— А-Сюй… твои лопатки…

— Это просто ожоги. — Цзышу знал, что расстроит его. Знал, что разочарует. Знал ведь… — Я не стану раздеваться, Лао Вэнь, твой взор и прикосновение больше ничто не смутит.

Но Лао Вэнь не слушал: резко дëрнул халат вниз, мельком оглядев гвозди, зашëл за спину.

— Как они могли… А-Сюй…

— Тот человек защищал свою семью и дом. Он хотел унести на тот свет как можно больше убийц, чтобы притащить их на суд Владыки ада. Я легко отделался, избежал наказания. Это ерунда.

Он вздрогнул, почувствовав прикосновение горячих губ. Лао Вэнь целовал бугристую, некрасиво наросшую кожу, словно пытался излечить поцелуями.

— Я убил бы его снова!

Цзышу покачал головой. Чжэнь Янь… что же с ним делали там, в долине? Кто научил его быть таким отчаянным?

— Моë тело… это карта моих ошибок, моя жизнь — сплошная ошибка. Теперь ты понимаешь, почему я ими не дорожил, Лао Вэнь?

Он почувствовал, что даже под жаркими губами его плоть холодеет, застывает как камень. Любовь не может исцелить. Он нежно любил Цзюсяо. Но разве это спасло кого-то?

Он готов был отступить, сказать, что не в настроении, но Лао Вэнь вдруг крепко обнял его со спины.

— Ты сказал "не дорожил". Значит сейчас дорожишь? А-Сюй… о, я покажу тебе, насколько твоë тело драгоценно!

Цзышу, повинуясь его движениям, сбросил халат. Он ожидал, что Лао Вэнь встанет перед ним на колени, даже хотел этого, хотел увидеть, как его язык проскальзывает по отвердевшей плоти и набухшим венам, увидеть игривый взгляд снизу вверх… но вместо этого Лао Вэнь за руку подвëл его к постели и принялся быстро, суетливо раздеваться. Это было вовсе не похоже на него.

— Лао Вэнь, Лао Вэнь! — Цзышу рассмеялся и перехватил его руки. — Я столько лет тебя ждал, неужто думаешь, что не подожду ещë немного?

Он развязал алый кушак и аккуратно повесил на край кровати, но не успел повернуться обратно, как Лао Вэнь повалил его на постель, лихорадочно целуя.

— Не говори со мной так… — прошептал он, вылизывая ухо и шею. — Так ласково… иначе я сойду с ума.

Он говорил неожиданно серьезно, будто зная, что не заслуживает хорошего обращения, и всë, что Цзышу мог сделать для него — обнять молча. Нельзя говорить Лао Вэню, такому нервному сейчас, что он обо всëм знает. Пусть признается сам, когда решится. А что он решится, Цзышу не сомневался.

Он помог Лао Вэню выпутаться из остатков одежд, и отодвинулся, разглядывая его при свете. Кожа белая, матовая, как драгоценнейший как жемчуг, — ни единого шрама. Они все внутри, и жаль, — о, как Цзышу целовал бы их сейчас…

— Ты прекрасен, Лао Вэнь.

Губы алые как вишни, брови как крылья феникса, глаза тëмнык и блестящие словно глубокие озëра в солнечный день.
Если б он мог чувствовать что-то, когда целует их…

— Нет, А-Сюй… я смазливый. Вульгарный. — Эта яркая усмешка и ровные, крупные зубы, такие здоровые, что смотреть противно. — Истинная красота изящна и утончëнна. Как твоя.

— Льстец…

Мужское естество твëрдое, длинное, чувствительное к любому касанию.
Чëрные завитки в паху неожиданно мягкие и вместилище семени словно тяжëлый плод… Цзышу напомнил себе обязательно приласкать его языком. Но потом…

Даже от малейшего движения руки Лао Вэнь каждый раз вздрагивал, подавался навстречу. Цзышу даже позавидовал этому — сам он даже здоровым не был так чувствителен.

Цзышу взял его руку в свою, целуя длинные пальцы, и Лао Вэнь повторил его жест, взял за запястье, поцеловал точно так же.

— Сойдëмся на том что мы оба хороши,— рассмеялся он.

Два пальца мягко скользнули в рот Цзышу, и он зажмурился, пытаясь ощутить хоть что-то…
Нет. Больше нет.
Он решил, что просто ляжет на живот и позволит Лао Вэню делать что угодно, наслаждаясь его нежностью, осознанием того, что они вместе. Только представив, как они соединяются, как Лао Вэнь прижимается спиной к его груди и часто дышит, стонет ему на ухо вновь и вновь атакуя, он почувствовал приятное томление, захотел этого всем сердцем...

Лао Вэнь никуда не спешил. Он забавлялся, покрывая поцелуями каждый шрам, лаская языком каждую родинку, покусывая нежную кожу на внутренней стороне бедра. Но прежде чем его жадный рот обхватил мужское естество, Цзышу отодвинулся.
Чем дольше это длится, тем быстрее он заметит, как трудно его любовнику достичь блаженства. Нужно было отвлечь его.

— Ты насмотрелся на меня, Лао Вэнь? Теперь я хочу посмотреть на тебя. Ведь твоë тело тоже драгоценно.

— Посмотреть? — Конечно он попался на наживку. — Ну хорошо, господин Чжоу, будет тебе представление.

Он выпрямился, оседлав бëдра Цзышу, и медленно провëл кончиками пальцев по своей шее, потом вниз по тяжело вздымающейся груди, до самого живота, до ложбинок между мышцами...

— По ночам я всегда думаю о тебе… А-Сюй… представляю, что это ты касаешься меня вот так…

Цзышу сглотнул. Лао Вэнь не коснулся ещë ни мужского естества ни отвердевших сосков, но то, как он закрывал глаза, запрокидывал голову, проводя ладонями по напряжëнному животу, было самым бесстыдным и самым сокровенным, что он видел в жизни.

— Я представлял, как ты входишь в меня… или наоборот…

Он подался вперëд, так, что мужское естество Цзышу скользнуло между его ягодиц.

— Я готов был любить тебя где угодно… и на той поляне в горах… и в той заброшенной хижине… о, да хоть на привале… — Теперь его бëдра двигались быстрее, рука безостановочно ласкала и теребила мужское естество. — Да хоть на глазах у старого белого монстра… пусть завидует… о…

Он произнëс это "о" тихо и удивлëнно, явно не ожидая, что сорвëтся, что испачкает грудь и живот Цзышу семенем.

— О… вот так ты действуешь на меня, А-Сюй… — усмехнулся он, чтобы скрыть смущение. — Дай мне немного отдохнуть, и обещаю, уж в следующий раз я продержусь дольше.

Вместо ответа Цзышу привлëк его к себе и поцеловал. На этот раз, кажется, именно так, как любил Лао Вэнь, потому что тот застонал ему в рот и тут же оказался снова в полной готовности.

— Лао Вэнь… — Цзышу нежно убрал его выбившуюся прядь, любуясь маленьким, аккуратным ухом. Всë, чем его самого природа обделила, досталось Лао Вэню, и за возможность любоваться этим он обожал Лао Вэня ещë сильнее. — А если я вдруг… потеряю задор посреди игры, что сделаешь? Выкинешь меня из постели?

Лао Вэнь рассмеялся тихо.

— У меня есть лента с колокольчиком. Только попробуй так провиниться, А-Сюй, и я заставлю его звенеть всю ночь. Даже благодетель Вэнь бывает жестоким.

***

Им не понадобился колокольчик. Только немного выдержки, чтоб сосредоточиться на мужском естестве любовника когда собственное — в плену его рта.
Цзышу не считал себя искушëнным в таких ласках, он предпочитал действовать руками, но ему нравился замысел, нравилось, что каждое движение языка и губ по "янскому стеблю", каждое нажатие пальцев на заветные точки заставляет Лао Вэня стонать и метаться.

Как упругие тела карпов, по кругу преследующих друг друга в пруду. Как символ инь и ян, вечное сплетение.
Принимать и одновременно дарить ласку, — что может быть лучше? Они так любили друг друга, так хотели угодить, что никто не желал уступать.

Цзышу хотел успеть всë, вновь жадный до жизни и любви, но у них было время лишь до третьей стражи, а что будет после, он не хотел загадывать, да и не смог бы — мысли разбегались, рассыпались…
Он жалел лишь об одном — что не видит, как меняется лицо Лао Вэня, что не слышит своего имени.
Но Лао Вэнь будто догадался, нежно толкнул его коленом в плечо, освобождаясь.
Его влажные губы припухли немного и казались ещë более алыми.

— А-Сюй… — Он облизнулся и откинулся на спину, тëмные пряди струились по подушке как горные реки. — Кажется в этой борьбе мы равны. Стоит ли продолжать?

— А мне кажется, что кто-то только что признал поражение. — Цзышу взял пузырëк масла и пролил немного на его живот. Лао Вэнь ахнул, сделав вид, что масло холодное.

— Хорошо, хорошо, будь по-твоему, шисюн, только не мучай своего бедного шиди…

Цзышу замер.
Нет, это неправильно. Словно подобные слова могли вызвать призрак Цзюсяо. Нежного и преданного, которому так и не досталось любви о которой он так мечтал.
У него никогда не будет брачной ночи в уютных покоях. Всë, что ему досталось в земной жизни — равнодушные ласки куртизанок и неумелая возня под одеялом в общем зале усадьбы.

— Не называй меня так, Лао Вэнь, — попросил Цзышу.

— Значит мне лучше звать тебя мужем? — пошутил Лао Вэнь, но его глаза не улыбались.

Цзышу двумя пальцами стëр масло с его живота.

— К утру ты начнëшь звать меня хозяином, — совершенно серьëзно произнëс он, и Лао Вэнь рассмеялся, притягивая его ближе.

***

Свеча почти догорела, но Цзышу уже увидел главное: какое милое, растерянное лицо у Лао Вэня, когда ему хорошо. Как он сдвигает брови, будто решает сложную задачу, как с каждым толчком приоткрывает рот, выдыхает едва слышно…

— А-Сюй…

Его колено постоянно соскальзывает с плеча, он не знает, куда девать руки, мечется, пока Цзышу не ловит его кисть, сплетая пальцы.

— А-Сюй…

Лао Вэнь привык командовать, а не подчиняться, приказывать, а не ждать милости, и поэтому он ëрзает, пытаясь приподняться, грозится избить, если его А-Сюй остановится, требует, чтобы он двигался быстрее и не прекращал ни за что, атаковал его в этой битве ещë и ещë, ещë…

Но пик блаженства ещë далëк. Он откидывет с лица прилипшие волосы, притягивает Цзышу в себе, но вместо того чтоб поцеловать, кусает вдруг, и Цзышу о неожиданности кусает его в ответ, до крови.

— А-Сюй!

Лао Вэнь вздрагивает, ци изливается вместе с семенем, но Цзышу слишком разозлëн и сбит с толку, он наступает и наступает, впиваясь в окровавленный рот…

— Лао Вэнь…

Он знает, что близок, так близок… но ничего не происходит, и это злит, сводит его с ума, выжигает всю нежность. Он чувствует как горячий язык обводит его ухо, и едва разбирает слова: "я всего лишь… сломай меня… господин… "

Это не то, чего он хочет в глубине души, но это так нужно ему сейчас…

— Лао Вэнь…

Когда он слышит сдавленные вскрики, каждый раз проникая глубже, когда сильные пальцы тянут его за волосы, всë его тело, жилы и меридианы прожигает как раскалëнная лава ци, и он, дрожа, выпускает еë толчками, так глубоко, словно хочет чтоб его семя взошло внутри…

Все силы покидают его разом.

— Лао Вэнь… — тихо, извиняясь, зовëт он, но Лао Вэнь в ответ лишь целует его в лоб. Его губы твëрдые от запекшейся крови, и чувствуя это, Цзышу краем сознания понимает, что кажется раскрыл ещë одну его тайну.


5

Всегда возникало какое-нибудь "но".
Раньше.
И вдруг наступило утро, когда Вэнь Кэсин проснулся и понял, что впервые спал не один. Что ему жарко и тесно, и его волосы перепутались с волосами возлюбленного. Что подушка опять в мокрая, — видно спал с открытым ртом.
Что А-Сюй имеет привычку сопеть во сне, тихо всхрапывая иногда, и его острый локоть упирается прямо в живот.
Просыпаться рядом с любимым, это так… по-человечески.

Он улыбнулся и тут же зашипел, поморщившись, — забыл о прокушенной губе.

— Значит тебе нравится не всякая боль.

А-Сюй наблюдал за ним, всë ещë сонный. В его словах не было насмешки, скорее он подмечал детали.

— Мне не нравится никакая боль, что за странные вопросы?

Так должен отвечать Благодетель Вэнь. Обычный человек, не странный и не безумный.

— Так вышло… что причинять боль я умею лучше всего... — А-Сюй легонько коснулся его губ, легонько оглаживая, но не касаясь раны.

Вэнь Кэсин зажмурился. Он попытался расслабиться и не мог, всë его тело напряглось в ожидании. Вот сейчас А-Сюй зажмëт между пальцев воспалëнную плоть, и боль обожжëт, как удар хлыста.

Когда-то давно он научился благодарить за боль, научился просить ещë и ещë, и давно никто не смел ранить его, и он никому не мог этого позволить, как бы сильно ни желал, ведь унюхав кровь, эти твари…
Только А-Сюю он мог довериться, и вот сейчас…

Но А-Сюй лишь погладил его по щеке и поцеловал в висок.

— Но я не хочу этого делать. Не хочу ранить тебя больше никогда. Лао Вэнь, посмотри на меня.

Что там, в этом взгляде? Беспокойство? Осуждение?
Он приоткрыл глаза, готовясь тут же высмеять человеческий страх перед болью…

А-Сюй смотрел на него с любовью.

— Больше никогда, обещаю, — повторил он. — Я уже говорил тебе, что скучен в постели.

Вместо ответа Вэнь Кэсин крепко обнял его, почувствовал грудью твëрдые бугорки гвоздей, заросших плотью, уткнулся губами в солëную, горячую шею, пахнущую потом и ароматным маслом.
Острое разочарование и облегчение накатывали на него попеременно. Как-будто Хозяин Долины со всем своим безумием был спасительным обломком, а он, Чжэнь Янь, Вэнь Кэсин, хватался за него из последних сил, боясь отпустить. Ведь иначе, иначе…
Но теперь А-Сюй держал его и держал крепко.
"Он не даст тебе утонуть", — обещал Чжэнь Янь.
"Он сам утопит тебя и будет держать под водой, пока ты не сдохнешь", — предупреждал Хозяин Долины.
И оба они были правы.

— Не обещай не причинять мне боли, А-Сюй… — прошептал он. — Ведь я не смогу пообещать того же.

Сейчас, рассказать ему сейчас и покончить с этим раз и навсегда.

— Я давно должен был тебе…

Он запнулся.
Нет. Это утро, эта комната, этот человек рядом — дороже правды. Дороже жизни.

А-Сюй отпустил его, оглядел задумчиво.

— Ты давно должен был встать и меня разбудть, второй наставник Вэнь. На завтрак я хочу те тушëные баклажаны, что ты готовил вчера, — сказал он. — И корни лотоса были бы кстати.

На мгновение Вэнь Кэсин потерял дар речи. Каков наглец!
Но потом и сам почувствовал, что зверски голоден.

— Ну хорошо, — снисходительно вздохнул он. — Пожалуй, ты заслужил за свои ночные труды.

А-Сюй задрал подбородок, прекрасно самодовольный, будто принц.

— Я готов трудиться для тебя каждую ночь, Лао Вэнь, если будешь хорошо меня кормить.

Вэнь Кэсин не удержался и поцеловал его.

— Значит для нас наконец пришло время и нашлось место?

А-Сюй улыбнулся ему. Так же, как двадцать лет назад. Так, будто ничего плохого больше не случится.

— Мы дома, Лао Вэнь.
Dolores-s2021.08.28 22:25
Все очень хорошо и здорово, но теперь меня мучает самый главный вопрос, что такое "тучка и дождь" :))
Хару-Ичиго2021.08.28 22:44
Спасибо.) Это один из китайских эвфемизмов для секса.
allayonel2021.09.18 23:00
Спасибо, очень понравилось.
Хару-Ичиго2021.09.19 01:41
Спасибо за отзыв!

(Не в тему, но... моргающий ёжик такой милый!)
цитировать