Ориджиналы 15К+;количество слов: 349129

Сосед-некромант

саммари: Способности инкуба не отказывали Равиду никогда, кроме одного волнительного случая, когда он обратился за помощью к работнику местного мортуария, некроманту Чарли Галламору. Чарли не мог представить, на какие жертвы тот готов пойти, чтобы вернуть самое драгоценное из своих сокровищ. Сам Равид не знал, что его чары бессильны против естественной влюбленности, даже когда она проникает в сердце самого инкуба. И оба они понятия не имели, отчего в мортуарии неожиданно ожил один из трупов.
примечания: Городское фэнтези. Действие происходит в 1901 году, некоторые детали английского быта могут отличаться от реальных в угоду сюжету и сеттингу, ряд персонажей имеет сомнительные (относительно человеческих) моральные нормы. Автор обложки - Эялька.
предупреждения: Твинцест, полиамория, временная смена пола, смерть второстепенных персонажей, неграфичное людоедство, средней графичности нонкон (глава 24)
Обложка


Ивритско-арамейские обращения, используемые в текстеИвритско-арамейские обращения, используемые в тексте:

Ах шели — брат мой;
Ах шель либи — брат моего сердца;
Ахув (мн. ч. ахувим) - любимый;
Хаим шели - жизнь моя.


Глава 1. Соломонова опечатка
Глава 1. Соломонова опечатка


Чарли

Биг-Брам гулко пробил три раза, и звук его колокола разнесся по всему городу, проник, казалось, в каждый угол, в каждую щель. Его услышали голуби на чердаках, крысы в подвалах и глухие старухи на окраинах. Будь ее новопреставившееся величество Виктория, да упокоит Господь ее душу, похоронена здесь, в Бирмингеме, и то, наверное, встала бы и последним указом запретила так громко бить в колокола.

Звук волной прокатился по просторному, почти квадратному подвальному залу мортуария, уставленному в два ряда прозекторскими столами, и привычно загудел в примыкавшей к нему узкой, вечно холодной комнатке, где на многоярусных нарах ожидали окончательного упокоения уже осмотренные покойники, обмытые и голые, как в первый день творения. Звук несколько раз отразился от низкого потолка и выложенных грязно-белой плиткой стен, всколыхнул опилки, густым слоем устилавшие пол; привычно задребезжало надтреснутое окошко над широкими двустворчатыми воротами, к которым обычно подъезжали, привозя и увозя мертвецов, экипажи городского похоронного бюро. Едва слышно прогудели в ответ перильца расположенной напротив винтовой лестницы, ведущей на крохотный, три на три локтя, балкончик, а оттуда — на первый этаж, в кабинет анатома.

Один из огоньков, освещающих дальнюю часть зала, быстро мигнул и угас, и в первое мгновение в наступившей после боя часов тишине Чарли явственно померещились треск и шипение угасающей свечи.

Он выпрямился, тряхнул головой и с силой потер глаза тыльной стороной запястья.

— И послышится же всякое, — сообщил он лежащей перед ним госпоже Констанс Стюарт.

Та, впрочем, осталась к замечанию равнодушна; никакой звук и никакое прикосновение не могли потревожить ее уже более суток. Виною тому послужил, если Чарли определил верно, апоплексический удар. Впрочем, стоило произвести осмотр повторно: всегда оставался шанс, что почтенную престарелую белошвейку удушил кто-либо из учениц, воспользовавшись методом приснопамятного Уильяма Берка, не оставлявшим, как известно, значительных следов.

Предположение это Чарли в глубине души считал более чем резонным: госпожу Стюарт, или «старуху Конни с Бромсгроу», не любили многие. Даже в последние годы жизни, подрастеряв в остроте зрения, она с удивительной меткостью приходовала своих учениц поперек спины клюкой, а уж ругалась так, что слышал весь околоток. Чарли имел удовольствие знать ее лично: они с завидной регулярностью пересекались в лавке булочника и у зеленщицы, и каждый раз госпожа Стюарт увещевала, что такого пропащего бесстыдника, как Чарли, вот-вот приберет к своим скверным рукам сам Дьявол. Последний, впрочем, был ужасающе нерасторопен, что приводило старуху во все большее негодование при всякой новой встрече с Чарли; зато теперь, по всей видимости, она могла самолично костерить нечистого за ужасающую безалаберность.

Неудивительно, что старуха оказалась в городском хранилище покойников вместе с безвестными бродягами и беднотой: ни один горожанин не достал бы из своего кармана четыре шиллинга, чтобы ее похоронить. Ей светил лишь простой грубо сколоченный ящик в общей яме, один из дюжины, приходящейся на могилу, или же переезд в морг при Медицинской школе. И Чарли, как выпускник оной, не мог бы сказать и сам, какой из этих уделов печальнее.

Он почтительно накрыл госпожу Стюарт видавшей виды простыней, пятна с которой не отстирывались, наверное, еще полвека назад, и глянул в угол зала, в котором теперь, в отсутствие светляка под потолком, сгустилась темнота. Оставшиеся огоньки чуть заметно мерцали, бросая тусклые отблески мертвенно-белого света на выложенную плиткой стену и тела на самых дальних столах, отчего казалось, что они чуть ли не шевелятся.

Нет, перерыв был решительно необходим, подумал Чарли. Время ланча он беспечно пропустил — отчет для коронера показался ему более важным, — да и завтраком по обыкновению пренебрег, и теперь от голода мерещилось... всякое. Даже вон огоньки, которые Чарли зачаровывал лично, на собственной крови, чутко реагировали на его состояние и не горели ровно, а чуть заметно дрожали. Неудивительно, что один погас. Если так пойдет и дальше, за ним последуют остальные, а у Чарли не найдется сил наделать новых.

Он живо вообразил себе, как просторный зал, знакомый до последнего уголка, медленно погружается во тьму и теряет привычный облик, как шуршат по усыпанному опилками полу чьи-то шаги и как мертвецы вдруг шевелятся, встают, сбрасывая простыни, и выстраиваются в широком проходе меж столами. Картинка оказалась чрезвычайно занимательной; сразу подумалось, что Чарли даже мог бы сам устроить подобное представление — у него хватило бы сил поднять разом около десятка покойников, а в темноте этого хватило бы для устрашения даже самых уравновешенных людей.

Но увы: некромантам на службе короны, таким, как Чарли, строго воспрещалось поднимать мертвецов, и оттого идею со столь интересным спектаклем пришлось выбросить из головы. Ее место, впрочем, тут же заняли мысли о ждущем наверху ланче, который напоминал скорее ранний пятичасовой чай.

Чарли ополоснул руки и неспешным шагом направился к винтовой лесенке, ведущей наверх, в кабинет. У нижней ступеньки он оглянулся, отряхивая опилки с ботинок, и замер, неловко замерев на одной ноге.

Один из покойников в темном углу действительно шевелился. И довольно резво: Чарли не успел пересечь половины зала, а он уже сидел, пьяно пошатываясь.

— Ты только погляди, — восхищенно и в то же время слегка раздосадованно выдохнул Чарли. Он мог поклясться на Библии в том, что не поднимал этого беднягу — равно как и в том, что еще несколько минут назад тот был абсолютно, безошибочно мертв.

Чарли подманил пару других огоньков с низкого потолка и послал вперед себя к покойнику — или теперь уже беспокойнику. Тот не обратил на них ровным счетом никакого внимания; узкие щели зрачков в его запавших глазах также не реагировали на свет, как машинально отметил Чарли, подойдя ближе.

Это был крепкий мужчина не особенно высокого роста, заводской рабочий, если судить по одежде. Возможно, при жизни его даже считали симпатичным, но смерть не прибавила ему красоты, равно как и время, проведенное в канале у верфи, откуда его и выловили накануне ночью. Его в компании нескольких других трупов привезли поутру; санитаров в мортуарии не хватало, а те, что были, предпочитали приходить на службу ближе к вечеру, и потому несчастного утопленника не успели еще ни раздеть, ни обмыть. Не добрался до него и Чарли: пускай он и не отличался брезгливостью, а убитое за годы учебы и работы обоняние не давало в полной мере прочувствовать витающий вокруг помойный дух, работать с чистым материалом было всяко приятнее.

Да и вообще, одно только существование каналов с мутной, сомнительно пахнущей жижей, которую по недоразумению звали водой, до глубины души оскорбляло Чарли, чей клан уже много веков роднился с обитателями самых чистых озер Нагорья. Пусть он и не был чистокровным фоа и не хирел вблизи грязной воды, но все же прикасаться к тому, что некогда лежало в канале, не хотелось.

Пошатавшись еще секунд десять, покойник попытался встать. Его закоченелые конечности двигались заторможено и дергано, и управлял он ими с явным трудом, оттого поначалу упал и какое-то время барахтался на полу, взбивая грязные опилки. Чарли наблюдал со стороны, фиксируя в уме детали: этот случай просто необходимо было внести в рабочий журнал, не упустив ни единой подробности.

Наконец — каким-то чудом, не иначе — покойник поднялся на ноги. Его все еще шатало, словно деревце в сильный ветер.

— Эй, сударь, — окликнул его Чарли. — Слышите меня?

Тот не удостоил его ни ответом, ни какой-либо реакцией в принципе: не повернул головы, не моргнул, даже не стал шататься чаще или реже. Тогда Чарли с любопытством приблизился и помахал у него перед носом рукой — но и этот жест остался без внимания.

— Неужто вы не хотите со мной общаться, любезный? — вздохнул Чарли, отойдя на шаг. — А я уж решил, что вы восстали, чтоб передать мне весточку от старухи Стюарт. А то кажется мне, что я был не вполне уважителен, вводя термометр...

Он не успел договорить. Словно услышав какое-то магическое заклинание, покойник прекратил шататься и шагнул вперед, прямо на Чарли.

— Эй, эй! — Чарли поспешно отскочил в сторону, буквально врезавшись в соседний стол — его резидент, к счастью, никак не отреагировал. — Ты куда, голубчик?

Покойник все еще не слышал его слов — и, по всей видимости, ни капельки не видел: он сделал два коротких шажка по относительно прямой линии, врезался в тот же стол, что и Чарли, постоял пару мгновений, а затем повернул налево и продолжил путь.

Возможно, он двигался не по случайному маршруту, возможно, у него имелась определенная цель; Чарли не имел представления. По правде сказать, это был первый ходячий мертвец, которого он встретил за свою почти тридцатилетнюю жизнь. Нет, разумеется, он слышал сказки о том, как возвращались домой, к семьям, люди, погибшие на войне или замерзшие в лесу. Любой на Нагорье знал десятки таких баек. Но чаще всего оказывалось, что их герои были не мертвы, а лишь мертвецки пьяны, и домой их влекла не любовь к семье, а припрятанное в темном углу домашнее ячменное пойло.

Неужто этот покойник, пусть и мертвый бесповоротно, поднялся за тем же самым?

— Вы не успели допить свою последнюю пинту, любезный? — уже не надеясь на ответ, поинтересовался Чарли, следуя за ним по пятам. — Или вас выкинули в канал за карточный долг, а теперь вам приспичило расплатиться? А может, просто ищете свой второй башмак?

Левая нога покойника действительно была боса — таким его и привезли в мортуарий и, по всей вероятности, таким же выловили из канала: вряд ли кому-либо пришло бы в голову воровать башмак с трупа, поношенный и вдобавок осклизлый от воды и грязи. Ведь все знали, что удачу приносят только вещи висельников; барахло, снятое с утопленников, могло подарить новому владельцу в лучшем случае дизентерию.

Из-за толстой подошвы оставшегося без пары ботинка ноги у покойника выходили разными по длине, и оттого с каждым мелким шагом он едва-едва забирал влево — это было видно тем явственнее, чем дальше он отходил. Чарли следовал за ним с неподдельным восторгом — совсем как в детстве, получив в подарок на Рождество заводного медведя ростом почти с себя, с ключом в спине. Мертвец при росте где-то в пять с половиной футов был ниже Чарли на полголовы, как когда-то медведь; даже передвигался он точно так же, медленно, неповоротливо и неуклюже. Впрочем, ни одна игрушка, даже самодвижущаяся, не вызывала у Чарли такой радости.

Однако же с заводными медведями Чарли не везло никогда: того, из детства, с ключом в спине, пришлось отдать младшей сестре, а этого, босого на одну ногу и уже начавшего подгнивать, надлежало возвратить в недвижное, пригодное к захоронению состояние. Каким бы безобидным он ни был и как бы сильно ни хотелось оставить его себе на опыты.

В конце концов, в первую очередь именно за этим — упокоением ходячих мертвецов, если таковые возникнут — Чарли и определили на службу в мортуарий.

«Таковы законы, Галламор, — сказал ему, тогда еще совсем желторотому выпускнику Медицинской школы, несколько лет назад декан, — вы ведь лучше меня знаете Уложение от тридцать пятого года. Во избежание непредвиденных ситуаций, когда усопшие восстают и тем самым вызывают смуту, при каждом мортуарии надлежит служить штатному некроманту. Будете, так сказать, навечно упокаивать особо ретивых, хе-хе, беспокойников».

Городским властям, вероятно, казалось, что подобное дело было для некромантов, даже таких самоучек, как Чарли, естественным, чем-то сродни прямохождению или морганию. Эта же мысль передалась и декану; очевидно, так рассуждал любой человек, который знал о некромантии только то, что она как-то связана с миром мертвых.

Нет, в теории Чарли мог бы упокоить чересчур активного мертвеца, но только того, что сам и поднял. Что делать с самоорганизовавшимися беспокойниками, он даже не представлял. От предшественников же ему остались довольно сомнительные советы вроде «Положи ему в рот веточку пустырника и прочти молитву святому Крисантусу»; самой молитвы никто не передал — надо думать, просвещенный некромант обязан был знать ее, а Чарли стоило устыдиться собственной невежественности.

Самым, на его взгляд, действенным мог оказаться совет, полученный от одного из бывших сменщиков: тот в ответ на вопрос, что делать с ожившими покойниками, показал, где под шкафом с инструментами запрятан увесистый топорик, и порекомендовал «рубить им бошки к чертям, так оно вернее всего выйдет». Правда, уже тогда Чарли решил для себя, что воспользуется топором только в самом крайнем случае: он с трудом представлял, как оправдываться перед коронером или неожиданно нагрянувшими родственниками за усекновенную голову усопшего. Уточнить у того же сменщика, нет ли менее... разрушительных способов упокоения, Чарли уже не мог: на последнюю их встречу пару лет назад тот прибыл со сломанной шеей, навсегда лишенный возможности о чем-нибудь еще поведать.

Впрочем, за все годы службы ни один совет, пустой или полезный, не понадобился, и Чарли, почти полностью перешедший из некромантов в анатомы, успел забыть, что упокоение чересчур бодрых трупов входит в его обязанности. До сего дня.

Покойник описал уже внушительную дугу, удивительным образом пройдя ровно между двумя близко стоящими столами, и теперь сосредоточенно прокладывал путь вдоль стены к дальнему выходу, предназначенному для въезда телеги с гробами. Его лицо ничего не выражало и совершенно не шевелилось, и он практически не издавал звуков — только шуршал ногами по полу, — но во всей его тронутой тлением фигуре читалась такая явственная целеустремленность, что на секунду Чарли испытал острый укол жалости, что придется умертвить такое примечательное создание.

Но, тут же напомнил он себе, в любой ситуации есть свои плюсы. Сейчас, к примеру, открылась замечательная возможность попрактиковаться в упокоении, не прибегая к издевательству над телом уважаемого усопшего.

— Ну, любезный, — снова обратился Чарли к все такому же безответному мертвецу, — начнем с простого, пожалуй? Как мне тебя обездвижить?

Первой на ум пришла простейшая водяная сеть, коей в семье Галламоров уже много поколений стреноживали лошадей и ловили убежавший скот. Плести ее было до безобразия просто, этому учили всех детей по истечении шестилетнего возраста, и Чарли мог бы это сделать даже простуженным, лежа в постели с жаром. Быть может, именно этими чарами когда-то в незапамятные времена озерная родня и утаскивала под воду скот и невест.

Чарли размял замерзшие руки и сложил пальцы так, словно держал в руках большие вязальные спицы. Получалось не слишком аккуратно, у матушки всегда выходило изящнее. Она наверняка сейчас ругалась бы, что у Чарли не руки, а еловые корни, или даже честила подменышем и прочими недобрыми словами.

Подменыш или нет, но даже с неповоротливыми пальцами Чарли плел сеть споро и ловко; капельки воды, собираясь из воздуха, вытягивались, свивались в нити и понемногу окружали покойника с головы до ног. Но, к великому сожалению, это не то что не останавливало его — даже не замедляло. Он неутомимо топал вперед и чуть влево, и только его одежда пропитывалась водой и темнела.

— Вот ведь ты жижа болотная, а, — беззлобно выругался Чарли, стряхивая с пальцев капельки воды и вытирая ладони о расстегнутую жилетку. О фартук было бы сподручнее, но тот висел на крючке у лестницы — Чарли легкомысленно надевал его только на вскрытия, коих сегодня не предвиделось.

Хотя по зрелом размышлении было даже логично, что сеть не сработала: фамильные чары озерного народца не могли взять верх над темнейшей магией.

Чарли сделал два шага в сторону, вежливо пропуская неуклонно бредущего мертвеца, и прикусил губу, размышляя. В голове вертелась еще одна идея, очень даже темномагическая: попробовать удержать покойника внутри октаграммы Трисмегистуса. Чарли не был уверен, верно ли это авторство или же ее придумали более поздние мистики; также он не знал доподлинно, сработает ли она. Впрочем, это не мешало ему попробовать.

Чертить октаграмму надлежало кровью. Чарли огляделся, как будто рядом был кто-то, готовый ее пожертвовать; посмотрел на ножи для вскрытия, разложенные на одном из столов. Вспомнил, сколько однокашников по медицинской школе отдало Богу душу, порезавшись о подобные ножи и заразившись трупным ядом, и решительно прокусил палец.

Пол мортуария совершенно не подходил для рисования — грязь на нем, верно, помнила еще времена, когда только принимали «Анатомическое уложение». Посему Чарли, недолго думая, достал относительно чистую простыню из тех, что утром принесли из прачечной, и, раскинув ее на столе, принялся за рисование.

Не успел он вывести более-менее ровный круг, размеченный восемью точками, как позади и чуть сверху, на балкончике, скрипнула дверь, ведущая в кабинет. В первое мгновение Чарли испытал испуг, смешанный с искренним восторгом, заподозрив, что покойник каким-то образом сумел подняться по ступеням. Он обернулся и выдохнул — высокая тонкая фигура, которая появилась в дверях, шурша юбками, точно не принадлежала блуждающему мертвецу. Да и аура, окутывающая ее, ясно говорила, что Чарли посетил пусть и не совсем человек, но определенно живой.

— Прошу прощения, сударыня! — крикнул Чарли, изобразив рукой жест, который более-менее мог сойти за приветственный. — Вы не могли бы немного подождать? Я слегка... — Он кивнул сначала на заготовку для октаграммы, затем на бредущего между столов покойника: — Слегка занят.

Сударыня склонила голову и отступила обратно в дверной проем, но дверей за собой не закрыла — на границе сознания Чарли все еще ощущал ее присутствие, даже когда повернулся обратно к октаграмме.

Он старательно напитал магией каждую черточку и каждую греческую букву внутри октаграммы. Возможно, даже чересчур старательно: под конец в ушах зашумело, а очертания предметов по краям поля зрения стали расплываться. Чарли решительно встряхнулся, сдернул простыню со стола и, шагнув наперерез покойнику, расстелил ее на полу.

Покойник ступил на полотно босой ногой, затем башмаком. Сделал пару шагов и оказался внутри октаграммы; Чарли рухнул на колени, замкнул контур и отскочил, посасывая занемевшую фалангу пальца.

Мертвец тем временем степенно прошагал по простыне и как ни в чем не бывало переступил край октаграммы и побрел дальше — до ближайшего вставшего на пути стола.

Досадливо вздохнув, Чарли мысленно пожелал автору октаграммы жаркого пламени под котлом и чертей с вилами поострее. И махнул рукой: раз задержать мертвеца не удалось даже контуром, напитанным адской прорвой магии, то упокоить его мог разве что проверенный предшественником топор.

Он должен был лежать под одним из шкафов, где хранились инструменты, реактивы и лабораторная посуда; чтобы пошарить под ними всеми и добыть искомое, потребовалась пара десятков секунд. Топор оказался неожиданно увесистым, с широким лезвием — как раз для отрубания голов. Возможно, для этого его и создавали.

Чарли в последний раз, как он надеялся, подошел к покойнику:

— Простите, любезный, но наше знакомство я вынужден прервать, — после чего поставил ему банальную подножку.

Мертвец плашмя рухнул на пол и вяло забарахтался. Чарли еще раз взвесил топор в руке и примерился.

— Ну, друг мой, представим, что вы Томас Мор и только что сказали мне напутственную речь, — произнес он и, переступив через воображаемую бороду воображаемого Мора, опустился на одно колено. — Прощайте. Я буду скорбеть по вам.

Он замахнулся и, вложив в движение все силы, опустил топор.

Палачом Чарли мог бы стать недурственным — с первого же удара голова покойника отделилась от тела, которое, в свою очередь, почти мгновенно перестало шевелиться. На всякий случай Чарли отпихнул голову обухом топора подальше от шеи и поднялся на ноги.

Незнакомка в двери не шевелилась и не произносила ни слова, и Чарли вспомнил о ее присутствии лишь после того, как положил топор и отряхнул опилки с коленей; ему даже стало совестно — шутка ли, заставил барышню смотреть на ходячего мертвеца, а потом отсек ему голову у нее же на глазах.

— Я прошу прощения, любезная сударыня, что вам пришлось лицезреть это безобразие, — откашлявшись, произнес он и направился к лестнице.

— Не извиняйтесь, прошу вас, — мягким и глуховатым, но совершенно определенно мужским голосом ответила «сударыня». — Это не самое большое безобразие, что я видел за свою жизнь.

Чарли сбился с более-менее ровного шага и замер, подняв глаза к дверям. Теперь, глядя прямо, а не искоса, он сумел заметить и непривычно смуглую, не свойственную уроженцам Британии кожу, и темные глаза, и высокий тюрбан, украшенный простой на вид бирюзовой брошью надо лбом. Ему тотчас пришли на ум древние египтяне в белых платьях до пят, индийские мужчины в длинных расшитых рубашках и задрапированные в многослойные одеяния пустынники-бедуины. Вспомнился и собственный малый килт, бережно хранимый в шкафу. Чарли мысленно отвесил себе затрещину за невнимательность; в этикете чужих стран он был чудовищно несведущ, и обращение в женском роде могло оскорбить незнакомца гораздо сильнее, чем вид ожившего мертвеца.

— Я... — Он запнулся у нижней ступеньки лестницы, вдруг осознав, что так и не выпустил топора из рук. Поспешно отложив его на ближайший свободный стол, Чарли взбежал наверх и оказался с незнакомцем лицом к лицу. — Я прошу принять мои извинения за обращение как...

Но тот лишь покачал головой, отступая на шаг от дверей.

— Не нужно, в самом деле, — сказал он. — Возможно, это мне стоит извиниться. Вас, должно быть, смутила моя одежда? Фута действительно напоминает дамские юбки...

— Никоим образом! — Чарли захлопнул за собой дверь в мортуарий, жестом указал на стоящий в углу меж дверьми стул для посетителей и на всякий случай уточнил: — Я шотландец.

Он привычно зажмурился на пару секунд: после большого и полутемного, несмотря на зачарованные огоньки, подвального зала кабинет казался крохотным и чересчур светлым. Впрочем, находиться здесь он мог и так, с закрытыми глазами: за пять с лишним лет работы здесь изучил эту комнатушку вдоль и поперек.

Хотя и изучать тут было почти нечего: широкий стол напротив входной двери, окно по левую руку от него, книжный шкаф, полный бумаг, за спиной, да два стула наискосок от стола — более никакого убранства в кабинете не было.

— Чарльз Галламор, к вашим услугам, — представился Чарли, наконец проморгавшись, и отошел к рабочему столу. — С кем имею честь?.. Руки, простите, не предлагаю, сами понимаете.

Незнакомец опустился на стул, ловким движением подобрав полы юбок и продемонстрировав самые что ни на есть мужского фасона крепкие кожаные башмаки, и поднял взгляд на Чарли.

— Понимаю, — ответил он. — Мое имя Равид... Равид Саари. И я прошу меня простить, что я вторгся к вам без разрешения. На входе мне сообщили, что вас можно найти в кабинете или дальше.

Он говорил с едва заметным занятным акцентом, смягчая согласные буквы. Чарли никогда не слышал подобного выговора, но нашел его приятным.

— Помилуйте, — Чарли уселся за стол и сложил перед собой руки, — мне, наоборот, радостно, что вы меня посетили. Люди нечасто приходят сюда по доброй воле. Наверное, боятся моих подопечных. — И мысленно добавил с досадой: «Или меня». — Потому не нужно извиняться, любезный мой господин Саари. Расскажите лучше, какое дело вас привело.

— Просто Равид, прошу вас, — поправил тот. — Мне отрекомендовали вас как сильного чернокнижника, сведущего в магии... — Он запнулся. — Разного рода.

— Кто бы это ни был, он мне весьма польстил, — покачал головой Чарли. — Я некромант, конечно, но не имею ни должного образования, ни практики. Иными словами, я скромный анатом, который не способен даже умертвить ходячего покойника иначе как топором.

Насчет практики он безбожно слукавил, но об опытах, пусть даже мелких и безобидных, что он проводил в свободное время, не полагалось знать кому попало. Власти, как огня боящиеся черной магии, даже прирученной и поставленной на службу, вряд ли одобрили бы подобное.

— Признаться, мне нет дела до оживших трупов, — ответил Равид, едва заметно поведя плечом. — Мой интерес в ином. Я наслышан, что вам под силу такие области темных искусств, как… — Он замолчал, закусив нижнюю губу, и секунду спустя резко отвел глаза: — Что вам под силу лишить другого человека магии.

Чарли невольно привстал на своем стуле, вглядываясь в Равида. Сейчас, в мягком сером свете из окна, стало ясно видно, что в его лице действительно было что-то девическое: выразительные глаза в обрамлении густых ресниц, прямой нос, четко очерченный кукольный рот. На гладких щеках и маленьком округлом подбородке не было ни намека на щетину, ни даже тени оной. Сходства с барышней добавляли и высокий тюрбан, схваченный брошью и почти полностью закрывающий лоб, и черные перчатки с обрезанными пальцами, как у белошвеек, и, ясное дело, длинные темно-серые юбки с диковинным названием. Разве что грубый черный свитер больше напоминал одежду заводских рабочих. Немудрено было сослепу принять Равида за барышню, пускай в его манере держаться и не имелось ни капли жеманства или кокетства. Он казался довольно молодым, очень уставшим и притом совершенно безобидным — невозможно было вообразить, что он желал лишить другого человека магии.

Должно быть, Чарли молчал и рассматривал Равида слишком долго — тот взглянул в ответ, строго и напряженно. Но отчего-то в его глазах в самом деле не было ни капли страха — а ведь обычно все пугались то ли кривой недоброй ухмылки, которую Чарли никак не мог переделать в вежливую улыбку, как ни тренировался, то ли слишком светлых для человека глаз.

Чарли смотрел на Равида и не знал, что ему ответить; лишение магии было делом темнейшим, за которое опасались браться и здравомыслящие маги, и... и такие как он.

Или это была проверка от городских властей, не склонен ли Чарли ко злу, благонадежен ли?

— Признаться, я впервые слышу о таких своих способностях, — наконец выдавил он. — Позвольте спросить, кто вам о них поведал?

Вероятно, сомнения отразились у Чарли на лице, потому как Равид выпрямился, напряг плечи и нахмурился сильнее прежнего.

— Мне рассказал о вас господин Йен Рихтер, — сказал он. — Он очень лестно отзывался о вас. А это с его стороны редкость, вам, наверное, это известно.

С Йеном Чарли учился на одном курсе Медицинской школы, а после ее окончания водил достаточно теплую дружбу. Добиться от него похвалы действительно было сложно, это Чарли знал; теперь же он добавил к своему знанию еще и то, что иная похвала хуже любой клеветы.

Если, конечно, этот странный юноша не пользовался именем Йена как прикрытием.

— Ладно, — стараясь сохранять спокойный голос, продолжил Чарли. — И кого же вы хотите лишить магии? Заклятого врага, должно быть? Или несносного родственника?

Равид едва заметно вздрогнул, будто от укола, уголки его губ дернулись, и он потер ладонью левое предплечье, собрав складками рукав не по размеру большого свитера. Он помолчал, опустив голову, и наконец ответил, коротко и сухо:

— Себя.

«Да вы, должно быть, спятили, лишились разума, абсолютно и окончательно!» — хотел в ту же секунду ответить Чарли; ему показалось, что у стула, на котором он сидел, подломились разом четыре ножки, его повело вбок, и он ухватился за край стола. Нет, Чарли и себя порой полагал сумасшедшим, но даже он не доходил до такого безрассудства. Да и к самому себе он за этим не пришел бы. И за чем-то другим тоже. Нет, этот человек, Равид Саари, совершенно точно сбрендил.

— Вы... — выдохнул Чарли, изо всех сил стараясь сохранять бесстрастное лицо. — Шутите, должно быть? Вы сами это придумали? Вас шантажируют или принуждают? — Он вскочил из-за стола и, обогнув его, в один широкий шаг подскочил к Равиду.

Тот поднялся со своего места и вопросительно поднял взгляд.

— Поверить не могу, чтобы кто-нибудь добровольно и в здравом уме принял такое решение, — нехотя пояснил Чарли.

Или это все же была какая-то проверка, жестокая и совершенно безумная?..

— Я инкуб, уважаемый Чарльз, — тихо отчеканил Равид, не отводя от него пронзительного взгляда, — и мои чары определенно мешают мне жить.

А глаза у него не черные, а просто очень темные, цвета переспелой брусники, отчего-то отметил Чарли.

Мгновение спустя Равид упал обратно на стул, ссутулился и опустил голову, будто ответ лишил его сил. Чарли осторожно отступил назад, прислонился задом к столу и вопросительно наклонил голову.

— Инкуб?

— Вы, вероятно, наслышаны о таких как я, — не поднимая головы, ответил Равид. Он говорил тише, чем раньше, а его акцент стал сильнее, и Чарли испытал прилив стыда за собственную навязчивость. Он знал за собой склонность неосознанно приправлять слова магией, особенно в волнении; оттого его сторонились даже знакомые, а Равид видел его впервые и даже безрассудностью не заслужил такого обращения.

Тем временем Равид, не дожидаясь ответа, продолжил:

— Последние три столетия я жил уединенно и постоянно путешествовал с места на место. К людям выходил только по необходимости. Но сейчас я вынужденно осел здесь, в Бирмингеме. Приходится много общаться. Понимаете, затруднительно вести дела, когда при взгляде на вас люди испытывают... — он помолчал, сжимая и разжимая кулаки. — Испытывают неподобающие эмоции.

— Занятно, — вырвалось у Чарли, и Равид резко поднял голову, уставившись на него нечитаемым взглядом.

— Что именно?

— То, что я смотрю на вас уже достаточно долго и совершенно ничего такого не испытываю, — объяснил Чарли. Это была чистая правда, но на всякий случай он еще раз проанализировал самое себя на предмет нетипичных ощущений. Действительно ничего — только бурчал от голода желудок и ныл прокушенный палец.

Равид невесело улыбнулся самыми кончиками губ и тронул закрепленную у самого ворота свитера брошку из тусклого желтого металла.

— Отворотный амулет, — пояснил он. — Простой и совсем слабый. Такие очень быстро теряют силу. Иногда это случается в самый неподходящий момент… становится неловко. Я покупаю их горстями в магических лавках, но это помогает совсем ненадолго.

Чарли, сощурив глаза, всмотрелся в замысловатое переплетение металлических нитей амулета. Чары на нем действительно были слабыми, почти истаявшими, хотя работали все еще исправно, скрывая не только чары Равида, но и отчасти его ауру — по ней не удавалось прочесть практически ничего.

Если бы Чарли попросили в этот миг описать свои эмоции, у него не вышло бы ничего складного; он разом испытывал сочувствие к бедному обезумевшему инкубу, любопытство — ведь была какая-то соломинка, сломавшая спину верблюду, был случай, после которого Равид совершенно отчаялся, — а также смутный научный интерес и страстное желание уединиться наконец с куском рыбы и жареным картофелем, ожидавшими в одном из ящиков стола в промасленном бумажном пакете.

— Поймите, Чарльз, что я не просил бы, будь у меня другие варианты, — продолжил меж тем Равид. — Я готов заплатить вам, сколько пожелаете. Золотом или драгоценными камнями. Исполню, что скажете. Помогите мне, пожалуйста.

В его руках будто сам собой появился внушительного размера кожаный кошель; Равид отомкнул замочек, и содержимое золотисто блеснуло.

— Уберите, уберите немедленно! — снова вскинулся Чарли. — Вы определенно ополоумели… Ходить с таким грузом по нашему околотку! Хотите расстаться с ним и с жизнью заодно? Нет, так вы, конечно, решите свою проблему...

Равид нахмурился, закрывая кошель, и снова опустил голову.

— Поймите, отчаянный вы мой, лишиться магии — это страшно, — уже спокойнее сказал Чарли. — Ведь вы, инкубы, с помощью чар, эм-м, добываете себе пропитание, так?

— Нет, это суккубы, — на лице Равида вновь появилось странное выражение, которое Чарли был не в силах прочесть, — а я могу находить иные способы.

Чарли нахмурился.

— Вы лишитесь части себя! — воскликнул он. — Не сможете творить даже простейшие чары, огонек в ладони не затеплите!

Равид снял перчатку, вытянул руку ладонью вверх и сосредоточенно наморщил нос. Пару мгновений спустя над ладонью появился полупрозрачный завиток дыма, который вскорости растаял.

— Видите, — совершенно печально улыбнулся Равид, — я и сейчас не в силах. Так вы поможете мне?

— Вы заставляете меня брать грех на душу, — проворчал Чарли. — И разве вы не боитесь, что у меня не получится?

— Вы только что чертили восьмиугольную Соломонову печать, — сказал Равид и поднялся со стула. — По памяти, без подсказки. Мало кто может такое.

— Вы сами видели, что она не сработала, — напомнил Чарли. К бурной смеси эмоций в его груди добавилась еще и досада. Он отвернулся к столу и достал из-под стопок бумаг книгу, одолженную у сменщика, доктора Уильямса. Книга была ветхой и потрепанной, кое-где в ней расплылись чернила, а на одной странице отпечатался четкий след башмака, но сведения, изложенные там, для чернокнижника не имели цены. — Я был уверен, что начертил ее как следует, но, видимо, ошибся в себе.

Неожиданно Равид шагнул к Чарли и заглянул в книгу через его плечо.

— Эта печать и не должна была сработать, — совсем тихо и как-то опасливо шепнул он. — Кто-то изобразил в ней греческие буквы. На их месте должны быть иудейские.

Чарли резко развернулся, не выпуская книгу из рук, и Равида буквально отбросило к дверям.

— Так что же, Чарльз... господин Галламор? — продолжил он уже оттуда. — Можно ли просить вашей помощи?

Чарли положил книгу обратно на стол и потер лоб тыльной стороной кисти. От ладони явственно попахивало мертвечиной — стоило, однако, тщательнее вымыть руки, прежде чем подниматься из мортуария наверх.

— Я не могу вам сказать сейчас, — ответил он. — Обещаю подумать, но скажу сразу, что вряд ли мой ответ будет положительным. Но где можно будет вас найти в случае чего?

— Я держу ювелирную мастерскую на Бломстранд, — ответил Равид, и в голосе его явственно послышалась почти отчаянная надежда.

— Я вас найду, — пообещал Чарли без единой капли уверенности в голосе.

— Я буду ждать, — и Равид вылетел за дверь, только мелькнули в воздухе юбки.

Едва его шаги стихли, Чарли озадаченно выдохнул и опустился прямо на пол, не жалея брюк.

Просьба Равида была очевидно и однозначно безумной. Но, похоже, безумен был и сам Чарли — потому что ему идея показалась еще и интересной.

Если, конечно, Равида не подослали, чтобы уличить Чарли в использовании опасной магии.

Чарли вздохнул и отправился в уборную отмывать руки. Узнать о Равиде он мог и позже, заглянув в гости к Йену, а вот ланч больше ждать не мог.

***

После престранного разговора весь остаток дня и следующее утро Чарли снедали попеременно нездоровое любопытство и здоровая паранойя. Оттого он был менее обычного собран и внимателен; на текущих отчетах прибавилось клякс, а чересчур резвый утопленник так и не воссоединился со своей головой, хотя Чарли и намеревался пришить ее до приезда экипажа из городского погребального бюро.

Чарли ясно понимал одно: Равида к нему кто-то прислал. В лучшем случае это действительно был Йен — один из немногих людей, с кем Чарли водил действительно близкую дружбу и кто знал о его занятиях черной магией, о которых не стоило распространяться. В худшем о них все же проведали городские власти, и теперь Чарли самым бесстыдным образом ловили на живца. И делали это очень искусно, поманив исключительно интересной задачей.

Прояснить ситуацию мог, пожалуй, лишь сам Йен Рихтер, и потому с утра, перед отбытием на службу, Чарли послал ему записку с просьбой о встрече. И какой-то час спустя получил в ответ приглашение на ужин.

В медицинской школе сокурсники Чарли по большей части тяготились общением с ним, и лишь с немногими удалось завести приятельство. Йен относился к этим немногим; более того, Чарли даже с готовностью мог бы назвать его своим другом. Пожалуй, их свели вместе одиночество и обособленность: с упырем-полукровкой водили знакомство столь же неохотно, сколь и с некромантом.

Что до медицины, то она привлекала Йена столь же сильно, как может влечь черепаху непостижимое искусство полета. В медицину он пошел исключительно по настоянию маменьки, коей очень хотелось иметь в семье персонального домашнего врача. Однако Йен не проработал по специальности ни дня: едва успев надеть мантию выпускника, он тут же сменил ее на строгий сюртук хозяина похоронного бюро, которое унаследовал от безвременно почившего отца. Чарли по сей день был уверен, что Йен ни разу об этом не пожалел.

Бюро с непритязательным названием «Рихтер и Рихтер» уже много лет располагалось на первом этаже внушительного фамильного особняка в старой части города — не то из нежелания владельцев тратить время на поездки к месту службы, не то из обычной прижимистости. Но благодаря этому Йена практически всегда можно было застать дома. Или, если посмотреть с другой стороны, он проводил на работе дни и ночи.

Это было приземистое, будто сплюснутое сверху здание, сложенное из кирпича, который со временем почернел от угольной пыли и приобрел сомнительный бурый оттенок. Чарли не был сведущ в архитектуре и не мог бы сказать, к какому стилю оно относилось, но, если бы его спросили, с уверенностью ответил бы «квассицизм», поскольку более всего этот особняк всегда напоминал ему большую массивную жабу, аккуратно втиснутую между другими, не менее уродливыми строениями. Мансардные окошки заменяли «жабе» глаза, а лапами служили обрамлявшие парадный вход колонны. Перед ними ютились узкие клумбы с вечно поникшими и почерневшими сухими цветами; за все те годы, что Чарли прожил в Бирмингеме, эти цветы нисколько не изменились. Вероятно, они служили не столько украшением, сколько напоминанием всякому поднимающемуся на крыльцо, что жизнь преходяща и только похоронные агентства вечны и незыблемы.

Дверь перед Чарли открыл Нейт.

— Доброго вечера, мистер Чарльз! — он разулыбался, демонстрируя два ряда острых акульих зубов, и приподнял с головы шляпу, с которой не расставался уже, наверное, лет пять — с тех пор, как сносил предыдущую.

— И тебе доброго вечера, друг мой, — Чарли невольно улыбнулся в ответ — слишком уж заразительным было выражение неподдельной радости на лице Нейта. Он, как и любое живое существо, наверняка ощущал темномагическую ауру Чарли, но при этом совершенно не испытывал страха. Возможно, оттого, что и сам Нейт пугал многих — но тем не менее, подобное редкое отношение Чарли ценил.

Нейт появился в семье Рихтеров полтора десятка лет назад, еще совсем мальчишкой. Прежде он принадлежал к породе бездомных сирот-полукровок, которые в изобилии населяли любой портовый город. В Британию он прибыл, как рассказывали, в трюме одного из торговых кораблей откуда-то издалека; он не помнил ни своего настоящего имени, ни родителей, ни страны, где жил раньше. Английский язык он не понимал, матросу, достававшему его из трюма, едва не откусил полруки, а на любой окрик шипел и щелкал зубами. Чтобы его утихомирить, потребовалось даже платить портовому магу. Обездвиженного и запакованного в мешок мальчишку капитан корабля подарил своему близкому другу, Джозайе Рихтеру, с наказом «Что хочешь с ним делай, можешь даже съесть». Но Рихтер, вопреки расхожему мнению, не ел живых людей, предпочитая им трупы, а умерщвлять разумное существо, даже дикое и брыкающееся, у него не поднялась рука. Вместо этого он отдал «подарочек» супруге, которой понадобилось несколько недель и полторы сотни жареных голубей, чтобы сделать его совершенно ручным и домашним.

С тех пор Нейтан, как окрестила его сердобольная миссис Рихтер, вырос в высокого стройного юношу; человеческие и русалочьи черты, унаследованные от неизвестных родителей, сочетались в нем несколько пугающе и в то же время по-своему привлекательно. Характер он имел золотой, старался дружить со всеми, кто не шарахался в испуге от его полностью черных глаз с третьим веком и акульих зубов и кто был хоть немного к нему добр. В похоронном бюро он числился помощником Йена, а в свободное от службы время брал на себя обязанности любимого сына миссис Рихтер, от которых Йен вовсю уклонялся.

— Йен у себя, — радостно сообщил он, отходя от двери и пропуская Чарли вперед, в холл. — Идите прямо к нему, он вас ждет сильнее, чем ужина.

Чарли прошел по темному, пафосно-мрачному холлу и потянул носом. Запахи он ощущал с трудом, но легко различил тонкий дух мертвечины, какой стоял в этом доме всякий раз после похорон. Йен питал особенно сильную слабость к свежей печени покойников, и не оставалось сомнений, что именно готовили сейчас на кухне. Оставалось надеяться, что для остальных обитателей дома там имелась и более традиционная пища.

— И да, — добавил вслед ему Нейт, — на Джонни не смотрите! Он странненький.

Такое имя в этих стенах Чарли слышал впервые. Возможно, подумал он, слова Нейта означали скорее «ужас какой странный», или «омерзительный», или «сумасбродный» — другого сложно было бы назвать «странненьким» в компании упыря, некроманта и хищной рыбины.

Поименованный Джонни юноша сидел за секретарским столом перед кабинетом Йена и ни на первый взгляд, ни по ощущениям не казался «странненьким». Это был самый обыкновенный человек, довольно молодой, коротко остриженный и круглолицый, с живыми ясными глазами за стеклами маленьких овальных очков.

— Добрый вечер, — коротко кивнул ему Чарли, старательно улыбаясь.

Джонни вздрогнул, едва не выронив книгу, и распахнул глаза — так, впрочем, реагировали все, кто впервые видел Чарли. Но каких-то пару мгновений спустя к Джонни магическим образом вернулось самообладание, и он, взглянув на Чарли поверх очков, кивнул в ответ.

— Мне назначено у господина Рихтера, — на всякий случай уточнил Чарли.

Джонни снова кивнул и, все так же не произнося ни звука, с непроницаемым лицом указал на дверь в кабинет. Он живо напомнил Чарли зачарованную статую при входе в чью-нибудь гробницу.

— Видите? Так и молчит целыми днями, — послышался откуда-то из глубины дома голос Нейта.

Чарли захотелось поинтересоваться, немота ли тому причиной, личный гейс или простое нежелание общаться. Но что-то подсказывало, что не пристало задавать множество вопросов незнакомцам, пускай Чарли и делал так иногда. Так что он просто поблагодарил и, постучав, вошел в кабинет.

— Для существа, до костей пропитанного духом смерти, ты выглядишь безобразно живым, — любезно процедил Йен из своего кресла за внушительным полированным столом. Он едва повернул голову в сторону Чарли и шевельнул кистью, отчего газета в его руках приветственно заколыхалась.

— Годы идут, а ты как был «унылым Рихтером», так им и остаешься, — усмехнулся Чарли и без приглашения устроился — утонул, вернее сказать — в кресле для посетителей. — Йен, друг мой, сколько лет, сколько зим!

— Месяц с небольшим, Чарли. — Йен наконец отложил газету и улыбнулся, искренне, но исключительно кисло. — Почему-то ты очень редко заходишь.

Йен унаследовал от родителей исключительно привлекательные и благородные черты: высокий лоб и острые скулы, выразительные темные глаза, прямой нос и тонкий рот. Однако вместе все они образовывали бесконечно печальное, с печатью вечного разочарования жизнью лицо, за которое Йен и получил свое прозвище. Впрочем, его случай был вполне типичным для наследников благородных семей, и если бы принадлежность к аристократии определялась только по выражению лица, Йен давно уже заседал бы в Палате Лордов.

— После прошлого ужина, что устроила твоя прекрасная матушка, я боялся, что окончу вечер на собственном прозекторском столе, — признался Чарли. — Она точно хотела нас накормить, а не начинить, как индеек?

— Что поделать, если тебя она тоже любит, — пожал плечами Йен. — Ты должен быть благодарен, что она не пытается тебя женить. Но можешь быть спокоен, она сейчас на курорте, берет ванны из минеральных вод и командует медицинскими сестрами.

Чарли постарался не подать виду, какое облегчение испытал при этих словах.

— А что за новый секретарь? — спросил он вместо этого. — Помнится, мисс Адамс была мила и исполнительна.

— А потом сбежала, когда матушка решила выдать ее замуж за Нейта, — сочувственно скривился Йен. — Пришлось искать нового по объявлению. Не могу сказать, что я недоволен Джонатаном, он молчалив, послушен...

— И наверняка докладывает городским властям о каждом твоем шаге, — закончил за него Чарли.

— Ну разумеется, — фыркнул Йен. — Иначе бы он сюда и не нанялся.

— И тебя это не беспокоит? Ты не обижаешься на него? Не затаиваешь злобы?

— Что ты, ничуть. Я плачу ему больше, чем эти чертовы бюрократы, и он докладывает только о том, о чем велю я. И еще, — Йен поджал губы, — если он напишет в отчете что-то нежелательное, его потроха окажутся на моем столе раньше, чем его писанина — на столе у начальника. И Джонатан прекрасно об этом знает.

— Я всегда знал, что ты очень добр и внимателен, — рассмеялся Чарли.

— И это говорит тот, кто подбросил мне в карман кисть мертвеца, — театрально поднявшись из-за стола, напомнил Йен.

— Как будто она тебе не понравилась. Ты, помнится, обглодал ее до костей и только потом отдал обратно. Было очень неудобно ее возвращать.

— Я был голоден, — невозмутимо пояснил Йен. — Но довольно воспоминаний. Полагаю, ты все еще не пьешь, а я по-прежнему не предлагаю. Что за беда тебя привела?

Чарли поерзал, пытаясь удобнее устроиться в кресле, глубоком, продавленном задами десятков безутешных горожан. Погладил тяжелый полированный подлокотник — как и вся мебель в кабинете, кресло было старым, сработанным на века и исполненным мрачной помпезности.

— Загадка, — начал он. — Вчера ко мне в мортуарий заглянул некто. Сказал, что узнал обо мне от тебя. Высок, худощав, выглядит так, будто прибыл с Востока. Носит юбки и тюрбан и отзывается на имя...

— Равид, — закончил за него Йен, задергивая тяжелые портьеры. Мгновением спустя на кабинет опустился невидимый магический полог, от которого по коже побежали мурашки. — Извини. Сам я разберусь с лишними ушами, но рисковать твоими тайнами не собираюсь. Да, это я послал Равида к тебе. Какое счастье, что он наконец решился.

Чарли заинтересованно приподнялся, невзирая на попытки кресла затянуть его обратно. На язык, как всегда, просилось множество вопросов, каждый из которых казался самым важным. Не подкупили ли власти еще и Йена? Правда ли Йен считает Чарли настолько беспринципным человеком, способным на темнейшую магию? Как Йен вообще отыскал на островах настоящего инкуба с Востока?

— А твой ручной шпион ничего не заподозрит? — вырвалось у него. — Ему же кажется, что мы разом замолчали.

Йен вальяжно опустился обратно в кресло и беспардонно закинул ноги в костюмных брюках из тонкой шерсти на стол.

— Не переживай. Снаружи кажется, будто мы пьем и говорим о женщинах, — объяснил он.

По мнению Чарли, это было даже подозрительнее молчания: заподозрить «унылого Рихтера» в любви к женщинам мог только человек, который знал о нем только по объявлению в утренней газете. Если Йен и котировался на брачном рынке, то только в глазах миссис Рихтер, безуспешно пытающейся сосватать сыну благородную… приличную… уже хоть какую-нибудь девицу. То, что ни одна девица, даже самая холодная и равнодушная, не потерпит любви супруга к потрохам мертвецов, ее не останавливало. Йену же прекрасно жилось и без супруги, в компании Нейта и родительницы; одно время он и Чарли предлагал переехать к нему в особняк, но тот, подумав, решил, что предпочитает быть другом, а не приживалкой.

Но, так или иначе, Чарли был человеком ближнего круга и знал Йена лучше, чем недавно заведшийся секретарь — тому, возможно, обманка с разговором про женщин показалась бы убедительной.

— Итак. Инкуб. Настоящий, — уточнил он.

— Самый настоящий, — покивал Йен. — Хотя в остальном — вполне сносная личность. Талантливый, скромный. Матушка души в нем не чает, хотя и злится, что он почти не ест.

— И откуда же он такой взялся? — спросил Чарли, старательно пряча удивление. На его памяти столько комплиментов – четыре подряд – одной персоне от Йена не доставалось никогда.

— Презабавная история, — Йен снова улыбнулся так отчаянно, словно перед его носом пронесли плошку уксусной эссенции. — Пару месяцев назад ко мне в бюро пришел некий безымянный, но хорошо известный в определенных кругах господин. Он сообщил, что неизлечимо болен и скоро отправится на встречу с Всевышним, и заказал баснословно пышные похороны. Мол, его родня настолько прижимиста, что не станет тратить деньги, а он хочет отойти в мир иной с почестями. Оплатил «безопасный» гроб, попросил пригласить епископа на отпевание... Вот только пожадничал заплатить лишний шиллинг могильщику, чтобы зарыл на двенадцать футов, а не на шесть.

Чарли сжал губы, старательно сдерживая рвущийся наружу неприлично громкий смешок. Не нужно было дослушивать историю до конца, чтобы понять: уже следующей ночью «покойный», выбравшись из безопасного гроба с шестифутовой глубины, отбыл куда-нибудь в Ливерпуль, где, должно быть, уже ждало место на пассажирском корабле.

— Кроме того, — невозмутимо продолжил Йен, покачивая носком туфли, — господин пожелал, чтобы его по старой традиции его предков — а он сказался египтянином — похоронили в золоте. Но украшения из магазинов или из Ювелирного квартала его не удовлетворяли, и потому он попросил найти мелкого лавочника, который бы согласился быстро и анонимно выполнить заказ. Я послал Нейта разыскать все мелкие ювелирные лавки, и, знаешь, только наш общий знакомый согласился изготовить украшения и не ставить на них своего клейма.

— Ему так нужны были деньги? — уточнил Чарли.

— О, я пребываю во мнении, что деньги его не особенно интересуют, — отмахнулся Йен. — Он питается добрым отношением и положительными эмоциями. А Нейта ты знаешь — он добр ко всем, кто его не бьет и не костерит. Так что Нейт, можно сказать, заплатил ему авансом, еще не дав задания. Вот и... — не договорив, он развел руками.

— Вот и — что? — с подозрением уточнил Чарли.

— Вот и познакомились, — меланхолично закончил Йен. — Позже я купил у него вечерний гарнитур для матушки, а затем она стала заказывать у него украшения сама. Ты ведь знаешь, она не любит носить то, что и все. Так что время от времени Равид гостит у нас.

Он помолчал, пожевывая нижнюю губу, словно хотел сказать что-то еще, но сомневался.

— И вы так близки, что ты наслышан о его проблеме с чарами? — спросил Чарли, чтоб поддержать разговор.

— О, нет, что ты, — вновь отмахнулся Йен. — Когда там уже будет готова печень, я умираю от голода... Нет, Равид не рассказывал мне. Я, что называется, стал свидетелем.

— Вот как? — Чарли опешил.

— Однажды я позвал Равида к себе, чтобы заказать запонки в подарок одному графу, с которым водит приятельство матушка. И, знаешь, в тот день я подумал, что схожу с ума или сплю наяву: Равид всегда был тощим застенчивым юношей в тюрбане, а стал вдруг самым прекрасным существом, что когда-либо ступало по Островам. Помнишь мисс Грин, небесного ангела, портниху с Мотт-стрит? Забудь. Окажись она в той же комнате, что и Равид, я бы счел ее последней замарашкой. Как ты понимаешь, в голове моей помутилось, и я ополоумел от обожания. Правда, Равид тогда ушел раньше обычного, и я словно бы очнулся от наваждения. А в следующую встречу, он вновь не представлял собой ничего исключительно манящего.

Он замолк, подошел к дверям и, сняв на мгновение чары, крикнул:

— Нейт, живо на кухню! Узнай, когда подадут ужин, у меня гость, в конце концов!

Когда кабинет вновь окутал магический полог, Йен продолжил:

— Какое-то время спустя история повторилась: я снова исполнился обожания неслыханной силы. В тот раз я был настойчивее и даже уговорил Равида остаться на ужин. Ох, друг мой, какое счастье, что ты этого не видел. Я вел себя как голубь, которому весна отшибла остатки умишка. Полвечера нес полную чушь, какие-то бессвязные комплименты… Равид, разумеется, быстро отговорился и хотел уйти, я стал догонять, в общем… — Он вздохнул и потер лоб ладонью. — В общем, я повел себя как последняя свинья. Уже потом узнал, что это все чары, но от этого не менее стыдно.

— А на Нейта они, значит, не влияли? — с сомнением переспросил Чарли.

— Нейт более всего на свете боится, что его снова зачаруют, как в детстве, и оттого обвешивается амулетами от сглаза, приворота, отравления и прочих напастей. Ты разве не слышал, как он гремит этим добром при ходьбе? — фыркнул Йен. — Да даже Купидон самолично не сможет пробить его оборону.

Чарли помолчал, укладывая в голове услышанное. Теперь слова Равида обретали смысл, хотя все же меры, которые тот хотел предпринять, казались чудовищными и чрезмерными. Все равно что отпилить себе ногу, которую вечно натираешь обувью.

— Спасибо, что балуешь байками, мой любезный друг, — сказал наконец Чарли. — Я не пойму одного. Положим, Равид от твоих ухаживаний так ополоумел, что решил добровольно оторвать и выбросить кусок самого себя. Но разве ты думаешь, что я на это способен? Да, даже семья считает меня сатанинским порождением, но почему и ты отказываешь мне в моральных принципах?

В дверь громко забарабанили.

— Прошу к ужину! — крикнул Нейт, и Йен в очередной раз поднялся на ноги.

— Вот потому я и послал его к тебе, — сказал он, пристально глядя прямо в глаза Чарли, — что знаю об этих твоих принципах. И знаю, что ты ни за что не допустишь этого чудовищного шага, а придумаешь, как помочь бедняге. А теперь идем уже ужинать. И не смотри на меня такими глазами, специально для тебя запекли утку.

***

Равид

По комнате ощутимо тянуло холодком. Он струился из-под неплотно закрытой двери в лавку, сочился с черной лестницы и расползался по полу, незримо, но неуклонно. А может, Равиду только чудилось — в последнее время он не всегда мог доверять собственным чувствам.

Он сидел в дальнем углу задней комнаты, в темноте, прямо на полу, подобрав под себя ноги и закрыв глаза. За прошедшие несколько дней — пять? Шесть? Десять? — это стало входить в привычку. Он и сам не замечал, как часто запирал лавку в середине дня, гасил свет и уходил сюда, где сидел, пока от тишины в ушах не начинало звенеть, пока не немели пальцы и пока темнота не начинала давить сильнее, чем ожидание грядущего.

Равид все больше опасался выходить к покупателям; вздрагивал, как от удара плетью, когда звенел колокольчик на входной двери. В почти смертельном ужасе ожидал, что в любую секунду его собственные слова, беспечные, безрассудные, бесконечно глупые, исполнятся — и он лишится магии.

И отворотные амулеты к тому же все меньше помогали скрывать чары, Равид, сам того не ощущая, выжигал их один за другим, превращая в бесполезные грошовые брошки. За прошлую неделю он истратил уже четыре; целых четыре раза покупатели внезапно теряли рассудок и волю в его присутствии, преисполнялись безумными, неконтролируемыми стремлениями, которые Равид никак не мог остановить — только сбежать, скрыться с глаз невольной жертвы.

Этих проклятых чар он боялся даже сильнее, чем возможности потерять магию.

Да хотя и где она была, эта магия? Равид уже и не помнил настоящих своих сил. На что они были похожи? На огонь, должно быть? А сейчас от них остались лишь угли, едва тлеющие, припорошенные пеплом. Люди, приходящие в лавку, подпитывали его своими добрыми эмоциями; скромное кокетство юных барышень, сдержанный интерес взрослых дам и чопорная благожелательность мужчин поддерживали в Равиде жизнь, но и только.

И только.

Теперь же, когда Равид все чаще прятался ото всех, чужого тепла едва хватало. Должно быть, у людей это называлось голодом.

Скорее бы пришел Чарльз Галламор, думал он, накручивая на палец выбившуюся из-под тюрбана прядь волос. Чем скорее закончится это все, тем лучше. Равид уже привык жить без магии — человеком ему будет лучше, верно думать.

Если, конечно, он не развоплотится тут же и не развеется по ветру пылью…

Странный, странный некромант. Таких просто не должно быть на свете. Равид жил не первое столетие и знал наверняка, что темным магам полагалось быть старыми, иссохшими от черных чар и злобы, сгорбленными и бородатыми, со змеиным взглядом и шипящим голосом. Такими, как бывший хозяин.

Но не могло, просто не могло быть таких чернокнижников, как Чарльз Галламор. Возмутительно юных и белокожих, высоких и стройных, с взлохмаченными вьющимися волосами. Ни один темный маг на памяти Равида не имел почти мальчишеского лица с редкими бледными веснушками и светлых, как молочные опалы, ясных глаз. Ни один не улыбался так светло, пусть и кривовато, на одну сторону, и не хмурил так искренне каштановых бровей.

Поскорее бы он пришел и избавил Равида от мучительного ожидания.

А может, Чарльз и не придет вовсе. Позабудет. Чернокнижники ведь все одинаковы — им нет дела ни до кого, кроме себя. И тогда Равид просидит в своей каморке, пока не лишится сил. А потом...

Тяжелые, гнетущие мысли кружили в голове. Должно быть, Равид сходил с ума.

Что бы на это сказал Эяль?..

Ругался бы очень громко, должно быть. Кричал, что его Рави совсем рехнулся у себя взаперти. А потом сам же и успокаивал бы. Перебирал волосы, заплетал и расплетал косы...

Горло сдавило, и к глазам подкатили непрошеные слезы. Теперь Равид ни одной живой душе не показывал своих волос.

«Эяли, мой Эяли, — мысленно позвал он, откинув голову к стене, — что мне делать? Отчего так страшно?»

Ведь прав, естественно, прав был Галламор, когда его отговаривал: Равид хотел отречься от части себя. Пускай и остались от той части всего лишь полуостывшие угли внутри пустого глиняного горшка, что он по привычке считал собственным телом, но она все же осталась, она согревала своим присутствием, и убить ее было страшно. До безумия страшно.

Хотя что было терять тому, кто когда-то самолично вырвал собственное сердце из груди и запер в старом перстне?

«Вытри слезы и вставай, нечестивое создание, — приказал Равид сам себе. — Ты уже вдосталь наделал ошибок, так иди теперь и принимай последствия».

Он поднялся с пола, пошатываясь на занемевших ногах, поправил тюрбан и вышел из своего закутка.

На верстаке, устроенном позади прилавка, его ждала работа. В одном из ящичков с заготовками, пристроенных под столешницей, лежала горсть мелких бриллиантов, которыми надлежало инкрустировать перстень; в другом — цепочка с порванными звеньями, простая и очень скромная, как и барышня, что ее принесла. Она рассказала, смущенно краснея, что цепочку подарил ей кавалер, а потом грабитель сорвал ее с шеи. Равид не был уверен, что девушка рассказала события в правильном порядке, но, покуда она щедро делилась улыбками, он готов был закрыть глаза на остальное.

Пока не истаял дневной свет, он принялся за перстень. Камни для него, числом семьдесят два, ждали своего часа в бархатном синем мешочке, что заказчик прислал утром. Равид не глядя взял пинцет, лежащий посреди других инструментов по правую руку, размял занемевшие, неверные пальцы, раскрыл мешочек... Неловко задел локтем угол верстака.

Руку от кончиков пальцев прошило словно молнией. Равид вздрогнул, дернул неловко кистью, и бриллианты мелким бесценным градом посыпались на пол, тут же теряясь в щелях меж досками.

Равид осторожно опустил почти опустевший мешочек на верстак и рухнул на колени. Невыплаканные слезы вновь подкатили к глазам: за цену этих бриллиантов можно было выкупить и лавку, и, возможно, даже его собственную никчемную жизнь. Он не видел, куда падали камни, и теперь достать их можно было, лишь вскрыв весь пол.

Колокольчик на двери вскричал особенно отчаянно; зашелестели, словно от дуновения ветра, золотые цепочки, развешанные в витрине, жалобно забрякали друг о друга браслеты, закачались пояса. Равид, попросив прощения у Всевышнего, обреченно поднялся.

В первое мгновение ему отчаянно захотелось сбежать обратно в чулан, будто снова умер скрывающий чары амулет, и трусливо прятаться там до окончания дня или года. Но два отчаянных удара сердца спустя он услышал веселое, даже восторженное:

— Здравствуйте, мой любезный Равид! — а после его захлестнуло волной жаркой, душной магии, окатило с головы до ног, и он застыл, как под чарами.

Кажется, на секунду он даже ослеп и оглох; чужая сила была темной и определенно опасной, и ее стоило бояться, от нее следовало бежать без оглядки; но отчаянный голод удерживал на месте, и несколько упоительно долгих секунд Равид жадно, отчаянно, едва не сходя с ума от стыда, пил ее, впитывал всем своим существом...

Кажется, он пришел в себя, когда Чарльз Галламор, вдруг оказавшийся совсем рядом, потряс его за плечи, с обеспокоенным видом заглядывая в лицо.

— ...вид? С вами все в порядке? — расслышал Равид.

Волна чужих чар схлынула так же внезапно, как и появилась, и тут же Равида целиком захлестнула вина. Какое же он чудовище! Жалкое, жадное, которое так легко поддалось презренному порыву и едва не иссушило того, кто пришел помочь!

Он поспешно отступил на два шага, боязливо вглядываясь в лицо Чарльза. Но тот как будто не заметил, что у него бесстыже украли часть магии, часть жизненной силы. Он лишь хмурился, а нечеловеческие, опаловые глаза его будто бы светились.

— Равид, что с вами? — Чарльз склонил голову набок в явном непонимании.

— Я... — Равид мотнул головой, отступая еще на шаг и пытаясь связать хоть два слова. — Прошу прощения, я... Это было... Я искренне не хотел! — Он ощутил, как кровь приливает к щекам, и позорно зажмурился.

И вдруг волна темной магической силы появилась вновь — но на этот раз осторожная, бережная. Она едва ощутимо коснулась его ауры, а в следующую секунду прикосновение обрело плоть: Чарльз опустил руку Равиду на плечо.

— Вы меня беспокоите, друг мой, — полушепотом промолвил Чарльз, и Равид, отчаянно краснея, приоткрыл глаза. — Может, вам нужна помощь?

— Что? — глупо переспросил он и тут же отчаянно замотал головой. — Нет, нет, умоляю, я так виноват перед вами, я не...

— Да в чем же? — Другой человек на месте Чарли уже взъярился бы, а он лишь едва повысил голос. — Прошу вас, не терзайте меня любопытством, ответьте!

— Я... — безголосо просипел Равид, опуская голову. — Я... украл часть вашей силы. Клянусь, это вышло случайно! Я был...

— Вы были голодны? — неожиданно мягким тоном закончил Чарльз, и от его тона стыд нахлынул еще сильнее — так, что запылали и уши под тюрбаном. — Прошу, ответьте только: да или нет? Это просто. Не бойтесь меня, я же доктор, в конце концов. Какой есть, но доктор.

Не смея поднять глаза, Равид кивнул.

— О, друг мой, разве вы в этом виноваты? — Чарли поднял его голову за подбородок таким бережным жестом, что Равид невольно ахнул. — Прошу меня простить, что я узнал о вашем способе пропитания от другого человека. Но я нисколько не возражаю, если вы нечаянно избрали своей пищей меня.

— Я отнял слишком много, — просипел Равид.

Чарли непонимающе покачал головой, и Равид повторил уже громче:

— Я отнял слишком много, и вы могли пострадать! Лишиться чувств или даже состариться!

Вместо ответа Чарльз поднял руку к груди и закрыл глаза; через мгновение в его ладони плясал мертвенно-белый огонек.

— Не очень похоже на упадок сил, — протянул он. — Мне кажется, вы преувеличили, Равид. Скажите, быть может, вам стоит взять еще немного?

— Н-нет, что вы, нет! — вновь воскликнул Равид, уже практически сгорая от стыда. — Вы не понимаете...

Чарли усмехнулся одним уголком губ, как-то исключительно печально.

— Как давно вы голодны, Равид? Когда в прошлый раз питались досыта?

Равид открыл рот для ответа, но захлопнул его почти сразу же.

— Хотя бы в этом столетии? — Полуулыбка Чарльза тихо гасла. Равид опустил голову и покачал головой. — Я так и знал, что вы совсем ополоумели, мой милый.

В его голосе было столько тепла и участия — совершенно нельзя было сказать, что это слова сильного чернокнижника. Равид забылся на один вдох...

И в ту же секунду этот ужасный человек потянул его за плечо, прижал к себе и обнял, не слишком крепко, но так... бережно? — что отстраниться не получилось бы при всем желании.

— Берите, — шепнул Чарльз ему на ухо, и Равида снова окутало чужой силой, как коконом, как меховым одеялом. — Берите сколько нужно, Равид. Иначе мне придется подпитывать вас насильно.

Равид застыл. Дармовая сила будто бы сама просачивалась под кожу, наполняла легкие, сворачивалась теплом в животе. Ему вдруг стало жарко, словно он шагнул из Британии прямо в родные земли; даже вечно замерзшие кончики пальцев закололо от тепла.

Осторожно, будто чтобы не спугнуть, Равид ответил на объятие. Вжался носом в жестковатый хлопковый воротник рубашки, слабо пахнущий мылом, сцепил пальцы на шерсти пальто, чуть влажного с улицы. Он ощущал себя пьяным или даже одурманенным, он едва ли видел или слышал что-либо — только ровный, мерный стук чужого сердца напротив груди и мягкое дыхание у уха.

Казалось, они простояли так полжизни. В какой-то момент Равид ощутил, что не может разлепить повлажневшие ресницы; он охнул и попытался отстраниться, но Чарльз лишь крепче прижал его к себе и погладил по спине.

— Все хорошо, мой дорогой, все хорошо, — шепнул он, — если нужно, плачьте.

Слезы, впрочем, уже отступили, и Равид лишь покачал головой и в порыве бесконечного смущения и благодарности крепче сжал руки у Чарльза на спине.

— Спасибо вам, о драгоценнейший из магов и докторов, — выдохнул он, и Чарльз наконец отпустил его и отступил на шаг. — Вы... тоже сумасшедший, ведь так? Никто не делится с другим такой огромной силой.

— Мне говорили, что я безумец, — усмехнулся Чарли. — Но я посчитаю это за комплимент. Скажите, друг мой, вам лучше?

— Безмерно, — ответил Равид и ощутил, что вновь краснеет. Сила, едва тлевшая внутри, теперь пылала ровно и мощно, словно очажный огонь. Одному Всевышнему было известно, сколько силы на это истратил Чарльз.

Тот, впрочем, как ни в чем не бывало хлопнул себя по бедрам и поднял с верстака тетрадь, которой Равид прежде не видел.

— Подойдите сюда, друг мой, я хочу вам кое-что показать, — сообщил он, раскрывая тетрадь.

В тот же миг Равид сник, а внутри что-то нехорошо дрогнуло. Неужто Чарльз отдавал ему силу лишь для того, чтоб сразу забрать?

Он с опаской приблизился и глянул в тетрадь через плечо Чарльза. Тот увлеченно водил пальцем по замысловатому рисунку, снабженному неразборчивыми пометками.

— …видите? Это, в общем и целом, плетение, какое привязано к вашему амулету. Оно слабое и довольно универсальное. Я попробовал усилить его вот здесь и придать вектор... в общем, если я верно рассчитал, а я не сомневаюсь, то для вас можно зачаровать личный скрывающий амулет, который работает по тому же принципу, но не ломается от каждого всплеска. Что скажете?

Равид не мог сказать ровным счетом ничего.

— А... отнять магию? — выдавил он.

— Нет никакой необходимости! — чуть повысил голос Чарли. — Вы как будто совсем меня не слушали.

Равид охнул, колени вдруг задрожали, и он схватился за первое, что смог найти — за локоть Чарльза.

— Вы в самом деле?.. Чарльз, вы... Я...

— Умоляю, зовите меня просто Чарли, — улыбнулся тот, повернувшись. — И вы же ювелир, верно? Мне понадобится от вас маленькое украшение, которое вы сможете носить не снимая. Еще капля крови и уединенное место, где мы сможем наложить чары.

— Я живу в доходном доме госпожи Либби на углу Стюарт и Уолфрей, подойдет? — выпалил Равид и, устыдившись, отступил на шаг.

— В самом деле? — Чарльз... Чарли вскинул бровь. — Удивительное дело, живем в одном доме и ни разу не встречались. Иными словами, подойдет. Найдите меня в мортуарии, когда придумаете амулет. А сейчас прошу извинить, время ланча истекает, я должен вернуться. Всего вам хорошего!

Не дав вставить ни слова, он дружески похлопал Равида по плечу и стремительно направился к выходу. У самых дверей он, впрочем, обернулся и поднял руку:

— Ах да. Могу ли я попросить еще кое о чем?

Равид не раздумывая закивал. Он, кажется, был еще не в себе, ведь сейчас мог исполнить какую угодно просьбу.

— Можно ли взять ваш амулет? — попросил Чарли. — Я рисовал плетение по памяти и не хочу ошибиться.

Равид потянулся рукой к вороту свитера, чтобы снять нацепленный амулет, и тут же с шипением отдернул пальцы.

— Что-то не так? — мгновенно обеспокоившийся Чарли подошел и, даже не спрашивая разрешения — Равид лишь поднял подбородок и подставил шею — потянулся к амулету.

— Осторожно, он горячий, — пробормотал Равид. — Даже для меня.

Чарли же как ни в чем не бывало взвесил амулет в ладони.

— На его долю выпало ужасное испытание вашей новой силой, Равид, — усмехнулся он. — Полагаю, вам стоит надеть другой. И не тянуть с моей просьбой, потому что эти безделушки теперь вам почти не помогут.

Равид кивнул и потянулся было под верстак, где хранил другие амулеты, но замер, едва занеся руку, и похолодел. Он только что снял — позволил снять — единственную свою защиту. И теперь его чары, усиленные во сто крат, лишат Чарли рассудка...

Он в отчаянии поднял взгляд.

Чарли смотрел все так же спокойно, чуть улыбаясь и поблескивая глазами, и крутил в руках бесполезный амулет.

— Чарли, вы... — Равид замолк, не в силах подобрать слова, и махнул рукой.

— Не возжелал вас? — с безжалостной искренностью уточнил Чарли. — Признаться, я сам удивлен, потому что вы мне исключительно симпатичны. Хотя я готов был бежать, чтоб не попасть под ваши чары. Вероятно, это все оттого, что я некромант. Ну, знаете, либидо, мортидо, противоположности... и все же мне пора. До встречи!

И он наконец покинул лавку, оставив Равида в одиночестве и растерянности.

Равид слабо махнул рукой ему вслед и опустился на стул за верстаком. Голова его все еще кружилась, а пальцы кололо от излишков силы; Равид шевельнул ими, уставившись в пол, и из ближайшей щели к нему в ладонь выскочил крохотный бриллиант.

«Сокровища, — пронеслось в голове, и в ладони тут же оказалось еще пять камешков. — Ну конечно!»

Пусть сокровищница, к которой он привязался теперь, была не так велика, как прошлая, но драгоценности все еще слушались его беспрекословно. Равид уже и забыл об этом...

Как и о тоненьком, неотступном зове, звучащем где-то в затылке. То самое чутье, что вело инкуба за людьми, что завладели чем-то из его сокровищницы, или за их кровными потомками. Чутье, которое привело его в этот город, которое ныне чутко реагировало лишь на один-единственный старый перстень с рубином.

И теперь чутье даже не шептало — нет, кричало! — что Равид был прав, совершенно прав, и к заветному кольцу может привести только один человек в этом городе.

Чарльз Галламор.


Глава 2. Бирмингемский крысолов
Глава 2. Бирмингемский крысолов


Чарли

— Достопочтенная госпожа Гвендолин, — пробормотал Чарли себе под нос, сосредоточенно переписывая — уже в третий раз — отчет для приходского совета, — насколько мне известно, ваш вид отличается исключительной разумностью и быстро учится. Мы с вами, кажется, уже выяснили сегодня днем, что таким способом вам точно не получится сбежать. И видит Бог, я не прошу у вас христианского смирения, но не будете ли вы так любезны поискать другой, не столь шумный способ побега?

Увещевания не возымели на госпожу Гвендолин никакого влияния. Она, цепляясь всеми четырьмя лапками и хвостом за потолок клетки и являя миру полулысый от жизненных тягот живот, сосредоточенно грызла один из прутьев. Тот не поддавался, но издавал малоприятный скрежет. Так продолжалось несколько часов кряду, и если поначалу Чарли мог сбежать в блаженную тишину мортуария, то сейчас, когда с госпожи Гвендолин нельзя было спускать глаз, подумывал о затычках для ушей.

Проще было бы обездвижить ее чарами, но ради чистоты эксперимента Чарли не мог этого сделать.

— Хорошо. Положим, мы оба терпим во имя науки, — вздохнул он, отложив перо. — Но я уверяю, что вам осталось вытерпеть совсем немного. Скоро придет доктор Уильямс, я отправлюсь домой, а вас верну туда, откуда взял.

Словно в подтверждение его слов в дверь кабинета негромко постучали. Госпожа Гвендолин, как будто связав этот стук со словами Чарли, перестала точить зубы о клетку и высунула между прутьев мохнатый, беспрестанно шевелящийся серый нос.

— Это не доктор Уильямс, — без особой жалости сообщил Чарли. — Посудите сами, вы ведь умное создание: он здесь служит, зачем ему стучать?

Стук повторился, и Чарли, не поднимая головы, махнул рукой. Дверь открылась, и он усмехнулся, услышав шорох юбок и ощутив присутствие уже хорошо знакомой ауры.

— Добрый вечер, друг мой, — поприветствовал он. — Рад, что вы зашли так скоро и не дали мне по вам соскучиться. Могу я попросить подождать, пока не явится мой сменщик? После мы сможем отправиться домой... Надеюсь, заготовка для амулета при вас?

Равид опустился на стул, сложил руки на коленях и кивнул. Он был все так же собран и тревожен, как в прошлую их встречу, и все так же одет во все темное, не считая бирюзовой броши, украшающей тюрбан. Правда, теперь к его толстому грубому свитеру прибавился еще и шарф — за несколько дней на улице похолодало.

— Я тоже рад встрече, — Равид едва заметно улыбнулся, склонив голову набок, — и... я принес вам пирог. Если вы снова не успели пообедать за работой. — Он забавно сморщил нос и покраснел, что в присутствии Чарли начало входить у него в привычку. — Он из булочной за углом. Я обычно не ем человеческой пищи, но их выпечку при мне хвалили.

С этими словами он поднялся и положил на стол перед Чарли бумажный сверток, от которого явственно шло тепло. Это было занятно: Чарли знал доподлинно, что в булочной вечером не выпекали свежее, а лишь распродавали остатки. Он вопросительно взглянул на Равида, и тот развел руками; с кончиков его пальцев сорвались едва заметные завитки дыма.

Чарли вдруг осознал, что и в самом деле голоден. А еще — что его лицо против воли расплывается в улыбке. Он не смог бы вспомнить, если бы даже и захотел, когда кто-либо, а тем более некто едва знакомый, был так внимателен.

Он закрыл чернильницу, отложил недописанный отчет и, придвинув к себе сверток, извлек на свет божий пирог. Тот был увесист, имел плотную коричневую корочку с насечками на запеченной крышке и источал такой умопомрачительный запах, что Чарли едва не забыл о приличиях и не вцепился в него тотчас же.

— Вы не возражаете, если я буду есть прямо при вас? — спросил он у Равида. — Я не нарушу этим никаких правил приличия? Не вызову у вас неприязнь?

— Что вы, вовсе нет, — покачал головой тот. — Признаться, в нашу прошлую встречу я делал то же самое, и вы не протестовали.

— А теперь вы платите мне едой за еду, — рассмеялся Чарли, и Равид отвел глаза.

— И вы даже не станете проверять, не отравлен ли пирог? — неожиданно спросил он как нечто само собой разумеющееся.

— А должен? Вы не только подогрели его, но и приправили аконитом? — деловито уточнил Чарли, нетерпеливо сглатывая слюну. — Право, это было бы неразумно с вашей стороны, ведь мы с вами еще не завершили назначенного дела. Нет-нет, не отвечайте. Вы, любезный мой, разожгли во мне не только аппетит, но и любопытство. Я проверю, отравили ли вы пирог, прямо сейчас, на себе.

Он разломил пирог, стараясь не рассыпать по столу. По его разумению, шутка вышла веселой; однако жизненный опыт подсказывал, что вести себя подобным образом с едва знакомыми не стоило. Чарли прикусил язык и поспешно поправил себя:

— Нет, я все же вам не верю. Вы определенно не травили пирог. А вот насчет пекаря я не сомневаюсь, мне никогда не нравилось его лицо. И в особенности бакенбарды. У людей с такими бакенбардами наверняка припрятана в шкафчике солонка с белым мышьяком. Как вы считаете, любезный мой?

Ответа не последовало, и Чарли поднял взгляд. Как оказалось, Равид смотрел на него совершенно недоумевающе, даже ошарашенно.

Похоже, жизненный опыт все же не пошел Чарли на пользу: ему столько раз напоминали, что он не умеет общаться с людьми, вести светские беседы и тем более шутить, что лучше даже не начинать… А он опять попытался и опять попал впросак.

— Ох. Я вас, должно быть, напугал? — спохватившись, спросил он. — Я постоянно это делаю.

Но Равид неожиданно взглянул прямо в глаза Чарли и в кои-то веки, пусть и совсем слабо, улыбнулся.

— Вы разве пугаете? — переспросил он. — О, вы ведете себя странно и задаете странные вопросы, да, но разве это должно пугать? Все чернокнижники, которых я встречал, вели себя необычно, и вы среди них... — Он вдруг умолк, сжал губы практически в нитку и снова отвел глаза.

Чарли мучительно хотелось задать уточняющий вопрос, но он мысленно ущипнул себя и вновь прикусил язык. Равид, очевидно, не пожелал бы говорить о том, отчего его взволновала мысль о других чернокнижниках, а лезть к нему в душу было бы верхом неприличия.

— Я рад, что не обеспокоил вас, — вместо этого сказал Чарли. — Обычно люди... и люди, и другие существа сторонятся меня именно поэтому. Я знаю, что веду себя как безумец, но не всегда это замечаю. Хотите, я дам кусок пирога госпоже Гвендолин, и мы вместе узнаем, что он не отравлен?

На лицо Равида вернулось недоумение, но зато из его глаз пропало вдруг мелькнувшее затравленное выражение; значит, у Чарли получилось успешно сменить тему, и он внутренне загордился этим.

— К слову, я забыл вас представить. — Он отодвинул клетку к краю стола, отчего задние лапки госпожи Гвендолин соскользнули с прутьев, и она возмущенно заверещала. — Уважаемый Равид, прошу любить и жаловать мою вынужденную ассистентку госпожу Гвендолин. Мадам, прекратите так ругаться, вы позорите меня перед гостем.

— Это... крыса? — уточнил Равид, вглядываясь в клетку.

— Именно так. Ее для меня поймали мальчишки в ближайшем подвале. Говорят, она искусала двоих, пока пыталась вырваться. Очень темпераментный экземпляр! — Чарли отломил кусочек корки, зачерпнул ею немного рубленого мяса и блеклых яблочных ломтиков и просунул между прутьями клетки. Госпожа Гвендолин, однако, даже не дернула усами в его сторону, а вместо этого, вновь забравшись на потолок, продолжила грызть металлический пруток. — М-да, кажется, железо ей сейчас интереснее.

— Простите, а зачем вам крыса? — с серьезным видом уточнил Равид. Он еле уловимо поморщился, услышав скрежет крысиных зубов по металлу, но тут же спрятал это выражение за непроницаемой маской.

— В основном я наблюдаю, как это талантливое создание пытается выбраться наружу, — пояснил Чарли, откусывая от пирога. По вкусу тот оказался столь же божественным, сколь и по запаху, и пришлось прерваться, чтобы тщательно прожевать его и не захлебнуться собственной слюной. — Вчера она узнала, что клетка открывается сверху, и в два счета научилась расправляться с задвижкой. Теперь мне приходится приматывать дверцу проволокой.

Он снова замолчал, быстро и сосредоточенно уминая пирог — казалось кощунством растягивать такое великолепие.

— А еще, — добавил он, неэстетично вытирая рот рукой, — я практиковал на ней чары, которые буду использовать для вашего амулета. Чтобы, так скажем… убедиться, что они не окажут никаких вредных воздействий. Впрочем, как видите, мадам даже не замечает, что на ней что-то испытывают.

— А разве вам не жалко крысу? — с обеспокоенным видом уточнил Равид.

— О, ее жалеть не стоит. На вашем месте, друг мой, я бы пожалел скорее мальчишек, которых она искусала. Ведь они теперь могут умереть от заражения крови. Или меня, ведь я сначала трогал госпожу Гвендолин, а потом ел пирог, не вымыв рук... Хотя зачаровать вам амулет я точно успею, — с улыбкой закончил он, и Равид посмотрел в ответ так выразительно, что покраснеть захотелось уже Чарли — от стыда за самое себя.

Он открыл рот, чтобы попросить извинения за очередную глупость, но не успел. Дверь отворилась еще раз — как ожидалось, без стука, — и в кабинет, глухо постукивая тростью, вошел доктор Уильямс.

— Добрый вечер... Молодые люди. — Он коротко кивнул Чарли, затем повернулся к Равиду и недовольно нахмурился. — Прошу прощения, с кем имею честь? И по какому поводу собрание?

Какими бы скудными ни были знания Чарли о докторе Джоне Уильямсе, одно было известно наверняка: более всего на свете доктор не терпел, когда прерывался заведенный ход вещей. Он переживал, если Чарли, забывшись, по-новому перекладывал бумаги на столе; начинал нервничать, если в неурочный час привозили покойников; негодовал, застав в мортуарии незнакомцев.

Откуда в этом высоком, ссутуленном, рано поседевшем мужчине взялась такая любовь к неукоснительному соблюдению единожды заведенных порядков, Чарли не знал. Наверняка ответ лежал где-то в прошлом, о котором доктор Уильямс предпочитал не распространяться. За все те годы, что они вместе служили здесь, разговорить его удалось от силы десяток раз. Так Чарли узнал, что доктор Уильямс переехал в Бирмингем из Лондона; не владеет магией, но когда-то занимался некромантией; не имеет семьи и не любит об этом говорить; предпочитает брать ночные смены, потому что не желает общаться с людьми сверх необходимого.

Как и любому человеку, обладающему естественным любопытством, Чарли хотелось узнать больше, но в силу того, что их отношения с доктором Уильямсом по теплоте не доставали даже до приятельских, утолить оное любопытство было не суждено.

Теперь же, резонно подсказал внутренний голос, из-за незваного посетителя доктор Уильямс мог или охладеть еще сильнее, или вовсе разгневаться, а значит, стоило поскорее ретироваться. Посему Чарли выскочил из-за стола, накинул на плечи пальто и подхватил клетку с госпожой Гвендолин.

— Собрание исключительно научное, доктор, — бодро отрапортовал он, смахивая крошки от пирога на пол незаметным, как ему казалось, движением. — Позвольте вас представить: доктор Джон Уильямс — Равид Саари.

— Я весьма рад знакомству, господин Саари, но я полагаю, вы пришли сюда не за покойным родственником? — прохладным тоном уточнил доктор Уильямс, аккуратно расстегивая пальто. Выглядел он, как отметил Чарли, все так же неважно, как и всегда. Под глазами темнели круги, пепельные волосы были зачесаны набок на редкость неаккуратно, а неровно остриженная бородка по моде десятилетней давности уже несколько дней не знала бритвы.

В другой раз Чарли попытался бы поддержать его вежливой шуткой, но сегодня уже исчерпал запасы юмора. Оттого он извиняющимся тоном сообщил:

— Мы уже уходим, доктор, — и, подхватив Равида под локоть, легонько подтолкнул к двери.

— Это хорошо, — кивнул доктор Уильямс. — Помните, Чарльз, что у нас мортуарий, а не анатомический театр, и посторонние здесь... не приветствуются, скажем так.

— Я понял вас, дорогой мой доктор Уильямс! — воскликнул Чарли. — Надеюсь, ваша смена будет спокойной. Доброй ночи!

— Ночи, Чарльз, — откликнулся доктор Уильямс и направился к рабочему столу. Заметив оставшиеся мелкие крошки от пирога, он скривился с выражением брезгливости и недоумения; Чарли покраснел и поспешно прикрыл за собой дверь.

В коридоре он вновь бесцеремонно подхватил Равида под локоть и повлек на улицу, беспечно помахивая клеткой с отчаянно верещащей госпожой Гвендолин.

— Он, кажется, несчастен, — осторожно заметил Равид, когда Чарли вернулся к нему, вручив клетку и пару пенни крутившимся неподалеку мальчишкам.

— Док? — уточнил Чарли, выправляя из-под воротника рубашки платок и поднимая воротник пальто: ветер на улице дул пусть и слабый, но пронизывающий.

— Да, доктор Уильямс. — Равид, кажется, кивнул, хотя сказать было трудно: он замотался шарфом едва не до глаз. — Он пережил что-то трагическое в прошлом? Оттого так сед, хотя еще довольно молод?

— Все мы пережили что-то, — беспечно пожал плечами Чарли, вглядываясь в затянутое тучами небо, кажущееся грязно-бурым из-за света фонарей. — Он никогда не говорит о себе, а я считаю невежливым спрашивать.

— Понимаю, — коротко ответил Равид. Его взгляд затуманился, словно и он перебирал события собственного прошлого. Чарли не представлял, насколько давнего; он помнил о двухстах годах аскезы, но о точном возрасте Равида мог только догадываться, и это... немного пугало, но в то же время восхищало.

Какое-то время они прошли молча. Редкие прохожие прикипали было взглядами к Равиду, но после, завидев или почуяв Чарли, переходили на другую сторону улицы. Обычно это вызывало в нем глухую тоску, но сегодня — благодарность: лишнее внимание им было точно ни к чему.

— Чарли, — неожиданно позвал тот, — я могу задать вам нескромный вопрос?

Однокашники Чарли по Медицинской школе в ответ непременно пошутили бы, причем очень нескромно; сам Чарли, впрочем, сегодня уже имел возможность убедиться, что его чувство юмора чуждо другим разумным существам.

— Задавайте, — просто ответил он.

Равид замялся, бросив на него опасливый взгляд, и выпалил:

— Скажите, а как вы решили стать некромантом?

«А почему вы нас боитесь?» — хотел ответить вопросом на вопрос Чарли, но опять прикусил язык. Ведь правда, внезапно осознал он. Равид боялся не его самого, а черной магии и тех, кто ею занимается.

Быть может, когда-нибудь Равид станет доверять ему больше и расскажет сам, без дополнительных вопросов.

Чарли отвел глаза и сунул руки в карманы пальто. Старательно натянул на лицо самое безмятежное из всех своих выражений и сглотнул.

— Я не решал, — негромко ответил он. — Это произошло без моей воли.

Он украдкой глянул на Равида, ожидая увидеть недоверие, сомнение в своих словах, но тот посмотрел... с сочувствием?

— Я думал, — торопливо продолжил Чарли, чуть более уверенно, — что это передалось по наследству. Но среди Галламоров никогда не рождалось некромантов, да и матушка о своей родне... — в горле вдруг пересохло, и пришлось откашляться, чтоб вернулся голос. — Она о своей родне говорила то же самое. Потому я даже не могу сказать, как так вышло.

Равид молчал и смотрел все так же сочувственно; в какой-то миг он незаметно приблизился на шаг — теперь они шли бок о бок, чуть сталкиваясь локтями.

Чарли старательно улыбнулся.

— Это даже забавная история, если посмотреть, — добавил он, стараясь говорить легко. — Хотите послушать?

— Конечно, — кивнул Равид. Беспокойство его понемногу уходило из его голоса, из напряженной позы и из взгляда, и Чарли посчитал это хорошим знаком: похоже, ему хорошо удавалось скрывать собственное нежелательное волнение.

— Когда мой далекий предок брал в жены дочку Озерного короля, — начал он, старательно подбирая слова, — он, наверное, думал, что все его потомки будут мирными честными водяными. Несколько веков так и было, а потом на свет появился ваш покорный слуга, которого с малых лет прочили во врачи.

Он шумно выдохнул, стараясь унять дрожь под диафрагмой.

— В семье даже ходила легенда: все дети летом отрывали бабочкам крылышки, а я... сначала отрывал, а потом просил у нянюшки иголку с ниткой, чтобы пришить обратно.

В следующую секунду он не поверил своим ушам: Равид, вечно напряженный, рассмеялся — пускай коротко и едва слышно, но тепло и добродушно. Он коснулся плеча Чарли своим, и это немного успокоило.

— Уже позже, когда учился в Медицинской школе Куинз-колледжа, я как-то раз шел по улице поздним вечером, и меня приметили двое грабителей. Как будто у студента есть что брать... знаете, один с гарротой, который подходит сзади и душит, а второй с ножом, он обшаривает карманы.

Он не знал, зачем согласился рассказать о том вечере едва знакомому. Эти воспоминания он тщательно подавлял в себе, потому что знал: стоит им дать слабину, и они пролезут в каждый ночной кошмар. Даже сейчас от них сворачивались все внутренности, а сердце колотилось быстрее. Но память оказалась ящиком Пандоры: Чарли ощущал, что не сможет остановиться, не выпустив историю целиком.

— Я... испугался, конечно, кто бы не боялся на моем месте, — он старался говорить ровно и спокойно, но оказался не в силах сдержать истерического смешка. — Не знаю, о чем думал. Что меня убьют, наверное, потому что при мне не было ничего ценного, ни денег, ни часов. И... я, кажется, зажмурился и молил о помощи всех, кто меня слышал. — Он сглотнул и добавил: — И меня услышали.

Глаза вдруг защипало, и Чарли, сбившись с шага, закрыл их, против собственной воли проваливаясь на десять лет назад, в ту самую ночь, такую же сырую и промозглую. Горло сдавило несуществующей гарротой, и колени вмиг стали ватными. Чарли вслепую взмахнул рукой…

…и тут же ощутил, как Равид подхватил его под локоть, не давая сдвинуться с места или, чего доброго, свернуть с тротуара.

— Это были мертвецы? — едва слышно шепнул он.

— Чт… Что? — Чарли непонимающе тряхнул головой. В ушах шумело.

— Вы сказали, что вас услышали, — напомнил Равид его собственные слова, которые Чарли сказал как будто вечность назад.

— Ах, верно… Нет, не мертвецы. Не совсем. Это были дохлые крысы, — сдавленным голосом ответил Чарли. Воспоминание, которого он так не хотел, продолжило разворачиваться перед внутренним взором: тротуар, покрытый шевелящимся ковром из тушек, от совсем свежих, у которых не успела даже сваляться шерсть, до скелетиков с почти полностью истлевшей плотью. Собственный сиплый крик — и отчаянные вопли грабителей, по чьим ногам взбирались вверх бессчетные ожившие трупики. — В городе всегда было полно крыс, и... Они ведь постоянно дохнут. Может, их было и немного. Но тогда казалось... — Не помня себя, он вытащил из кармана ладонь и вцепился в руку Равида. — Казалось, я поднял целое полчище.

Равид ничего не сказал, только сжал его руку в ответ. Пальцы у него были прохладные, а жесткая шерсть митенки кололась.

— Потом я сбежал, — продолжил Чарли. — Не помню, что делал той ночью, где прятался. Утром очнулся в кровати своего приятеля Генри в обнимку с пустой бутылкой. А потом пошел сдаваться констеблю.

— Надеюсь, вас не арестовали, — обеспокоенно шепнул Равид.

— К счастью, нет, — просто ответил Чарли. Он старался дышать глубоко и ровно, чтобы не подвел голос. — Охрану, правда, приставили. Зарегистрировали как некроманта и определили под надзор… Потом уже рассказали, что я почти сразу потерял контроль над крысами и те два грабителя выжили. Потом умерли от заражения крови, но уже в тюрьме, пока ждали суда. А мне даже разрешили доучиться и после определили работать в мортуарий.

Он замолчал. Картинка перед глазами чуть поплыла, и Чарли быстро заморгал, чтобы вернуть ей ясность. Ему вдруг стало тревожно, что Равид заметит его... нервическое состояние. Или не поверит, или снова начнет бояться, или...

— Чарли, я... — наконец подал голос Равид. — Я представить себе не мог, что вы водяной. Вы очень похожи на человека.

Чарли замер на середине шага, не веря своим ушам, а затем против собственной воли расхохотался, громко, отчаянно, смаргивая слезы.

— М-мой... мой д-дорогой Равид, — выдавил он, вытирая глаза рукавом, — это... это...

Это самые странные слова, которые я только мог услышать в ответ, хотел сказать он, но слова не шли.

— Я... — «впервые рассказываю об этом», хотел добавить он, но снова не вышло. Быть может, именно так он и работал — перевод темы.

— Не надо, не говорите, — шепнул Равид у самого уха Чарли, а затем взял его ладонь уже двумя руками и сжал. — Мы уже пришли. Идемте ко мне, я напою вас чаем.

Этот простой жест и столь же простые, обыденные слова — не вежливые фразы о сожалении, которых можно было ждать, а бесхитростное предложение чая — как будто вытащили Чарли обратно, на землю, из глубины воспоминаний. Он вдруг ощутил, как замерзли кончики ушей, как колются у Равида перчатки без пальцев... Как близко к дому они стояли.

— Спасибо, — только и смог вымолвить он, и Равид потянул его ко входу.

***

В домашней свободной рубахе навыпуск и штанах из небеленого полотна, похожих на еще одну юбку, только с зашитым подолом, Равид еще сильнее напоминал жителя какой-нибудь ближневосточной страны, лишь пару дней как переехавшего в Британию. Он сидел — или, вернее сказать, полулежал — прямо на полу, в окружении горы подушек, из которой поднимался только затем, чтобы долить в чашку Чарли еще чаю. Здесь, дома, он наконец расслабил судорожно сведенные плечи и перестал нервно сжимать в руках край собственного свитера; разгладилась морщинка между его бровей, а взгляд темных, теперь кажущихся совершенно черными глаз стал мягким и несколько томным. Все это делало Равида чрезвычайно привлекательным.

Нет, разумеется, он прежде всего был интересен с научной точки зрения, одергивал себя Чарли. Любое существо, борющееся с собственной природой, вызывало интерес. Исключение составлял разве что сам Чарли, чьи сражения с самим собой были исключительно скучны. Принимая ванну, он регулярно испытывал присущее любой водяной твари желание уйти под воду с головой; правда, его, в отличие от многих родственников, природа обделила жабрами, и пускай Чарли и умел надолго задерживать дыхание, но все же резонно боялся забыться и захлебнуться.

В общем, да — борьба существ с собственной природой часто была интересна. А Равид, в отличие от многих, еще и не возражал против того, что Чарли, наполовину зарывшись в собственную гору подушек, бесцеремонно его разглядывал.

Сидеть на полу оказалось непривычно уютно. Подушки пахли пылью и пряностями, а ковер с накрепко вплетенными чарами источал ровный сильный жар; Чарли уже избавился от жилетки и время от времени испытывал смутное желание пролить на себя чай, чтобы получить повод снять еще и рубашку. Впрочем, после уличного холода тепло было очень приятно погрузиться в это благословенное тепло, и спускаться в собственную выстывшую квартиру совершенно не хотелось. Чарли мысленно наказал себе подсмотреть, что за чары наложены на ковер, и устроить у себя нечто подобное.

Впрочем, кроме этого ковра — толстого, шершавого на ощупь, кирпично-красного с хитрым узором, в котором можно было разглядеть то диковинные цветы, то сложные многоугольники — да расшитых подушек ничто не выдавало в облике этой скромной квартирки, что обитатель ее происходил с Ближнего Востока. Весь остальной интерьер ничем не отличался от интерьеров других недорогих апартаментов верхних этажей доходных домов. Простые обои на стенах, когда-то зеленые с тонкими темными полосами, но ныне выцветшие в почти равномерную тусклую желтизну; узкая деревянная кровать, на изголовье и изножье которой резчик не потрудился нанести даже самых простых узоров, и серое шерстяное одеяло на ней; такой же простой, пускай и вместительный на вид, шкаф в углу, в тон ему комод с рассохшимися, плохо подогнанными ящиками, да два кресла с низким столиком у окна. Одно из кресел определенно пустовало уже давным-давно, и его серо-зеленая обивка от пыли стала просто серой.

Разве что электрическая лампа под потолком, привешенная, видимо, не так давно, выглядела менее мрачно, чем вся остальная квартирка. Да еще выбивался из общей картины старый, потемневший от времени металлический кувшин, пузатый и с узким высоким горлышком, стоявший в углу у двери.

Чарли, стыдясь своих непрошеных россказней о крысах, поначалу отмалчивался и только разглядывал интерьеры, но Равид все же бесцеремонным образом втянул его в разговор.

— Так значит, вы королевских кровей? — спросил он практически сразу, как только устроился на подушках с чашкой в руках.

Чарли не сразу вспомнил о собственных словах про Озерного короля.

— Ну, что вы, — отмахнулся он. — В Нагорье в каждой луже сидит свой король, и наши предки были из таких же. Это, если хотите, наша национальная черта…

Он хотел ограничиться этой фразой, но Равид смотрел так внимательно, что Чарли заподозрил в его вопросе искренний интерес. К его стыду, это всегда развязывало ему язык.

— Мы ведем род от Гриффита Галламора, и он, по правде сказать, был англичанин, из Озерного края, — помявшись, начал он. — В семье рассказывают, что он был никудышным воякой, да и воевать не хотел, а потому за несколько лет до битвы при Флоддене бежал на север, в Уллапул, и нанялся там пастухом. Там его заприметила дочь Озерного короля из Лох-Ал-а-Халла и возжелала взять в мужья… Женщины нашего клана всегда были своевольны в вопросах брака. — Он прервался, и на ум пришла самая младшая сестра, которой как раз подходил возраст дебюта в свете; при мысли о том, скольким юношам из почтенных семей после знакомства с ней придется лечить расцарапанные лица или хотя бы уязвленное самолюбие, уголок рта сам собой дернулся в улыбке. — От них на Нагорье и пошли Галламоры. Через сто лет у нас появился свой тартан, и сдается мне, мы были первым нечеловеческим семейством, которое удостоили такой чести. Родня из Лох-Ал-а-Халла этим очень гордится.

— А почему тогда вы не носите килта?.. — привстав со своего места, неожиданно перебил его Равид.

— Я… — Чарли открыл и закрыл рот, отвел глаза и уставился в стену. Пальцы, сжимающие чашку с остывающим чаем, против его желания, дрогнули. Было бы так просто ответить правду, но не давала проклятая — тоже фамильная — гордость. — Мне нет в нем нужды. Люди и так понимают, что я шотландец, когда слышат мой выговор.

Он натянуто улыбнулся и скосил глаза на Равида — тот или тактично предпочел оставить его заминку без внимания, или в самом деле не заметил ее.

— А вы, Равид? — Чарли поспешил перевести тему, не дожидаясь реакции. — Откуда происходите вы?

— Из Галилеи, — просто ответил тот, откинувшись обратно на подушки. — Мы… Я появился на свет в деревушке близ водопада Саар. Ее, должно быть, уже много веков не существует…

Равид продолжал рассказывать негромко, напевно; его полуприкрытые ресницы мелко подрагивали, а с губ не сходила тонкая ностальгическая улыбка. Он будто бы грезил наяву; казалось, будто перед его мысленным взором встают все те города и деревни, о которых он рассказывал, ныне стертые с лица Земли. Чарли в жизни не слышал названий, что слетали с языка Равида, и оттого рассказы более напоминали сказки; их хотелось слушать, раскрыв рот, как в детстве.

— Мой дедушка... двоюродный дед, он путешественник, — отчего-то осипшим голосом выдавил он, когда Равид замолк, чтобы подлить себе еще чаю, — когда-то он рассказывал мне о Самарканде. Вы были там?

Равид взглянул на него как-то странно, словно его губы все еще улыбались, но глаза вмиг погрустнели.

— Мне много говорили о его красоте, — ответил он. — Я очень хотел бы, но... Не удалось.

— Потому что вас что-то привело сюда, в Англию? — уточнил Чарли.

— Неоконченное дело, — просто и кротко сказал Равид, и Чарли тут же пожалел о вопросе: мягкое, расслабленное состояние, в котором пребывал Равид, как будто испарилось, и он ушел в себя.

— Дело?.. Дело! — Спохватившись, Чарли потянулся к сброшенной за край ковра жилетке, где в кармане лежали часы. — Боже правый, время к полуночи! А мы ведь не ради чая к вам собирались.

— Верно, — словно обращаясь не к нему, глядя затуманенными глазами куда-то вдаль, кивнул Равид и будто бы нехотя приподнялся. Секундой спустя к нему вернулся прежний, серьезный и собранный, вид.

Вылезать из подушек не хотелось: Чарли настолько сроднился с ними, что и сам уже, должно быть, пропах незнакомыми пряностями. Ему пришлось со всей строгостью напомнить самому себе, что нужно зачаровывать для Равида амулет, а не валяться на ковре, как падишах, любуясь прекрасным сказителем.

— Давайте вашу вещицу, — попросил он, выпрямляясь и усаживаясь по-турецки. — Сперва я наложу чары, а затем закреплю уже на вас, с каплей вашей крови. Вы ведь не возражаете против кровной магии?

Равид поднялся — Чарли теперь не видел его лица — и снова, будто неосознанно, потер левое предплечье.

— Я вам доверяю, — тихо сказал он и скрылся где-то у Чарли за спиной.

У Чарли вдруг похолодело в груди. Только сейчас он осознал то, чего старательно не замечал весь вечер, очарованный лицом и голосом Равида: левое его запястье, не закрытое рукавом, обвивали внахлест кольца старых светлых шрамов. Они уходили и дальше, под рукав; происхождение их оставалось неясным, но наверняка пугающим.

Быть может, именно их оставил какой-то другой чернокнижник.

«Успокойся, нечисть, — мысленно велел он сам себе. — Он сам тебе расскажет, если захочет. Если заслужишь».

Он глубоко вдохнул и закрыл глаза. Под веками разноцветными узорами расцвели пронизывающие комнату чары — ярко-золотистые, вплетенные в ковер, на котором он сидел, и почти незаметные, тусклые на стенах, для удержания тепла. Мягким голубоватым облаком магии был окутан стоящий у дверей кувшин; на границе «поля зрения» свечным огоньком мерцала аура Равида. Потом она приблизилась, почти заслонив собой все прочие магические узоры — и, когда Чарли распахнул глаза, перед ним сидел бесшумно появившийся Равид. В руках он держал тонкое, почти проволочное золотое колечко с хитрым замком, кривую сапожную иглу и глиняную плошку, из которой резко пахло винным спиртом. Колечко — серьгу, очевидно — он протянул Чарли, затем утопил иглу в плошке, а сам устроился напротив, всем видом выражая сосредоточенность.

Один из невольных учителей Чарли, эдинбургский колдун Кидуэлл, утверждал, что металлы невосприимчивы к любым заклятиям. Веру его не могли поколебать ни многочисленные исторические свидетельства, ни слова колдунов, что не раз зачаровывали металлические предметы, ни даже проклятое кольцо, которое когда-то оторвало ему два пальца на руке. Тогда Кидуэлл уверял, что кольцо имело в основе своей крохотные неметаллические включения, которые и несли в себе проклятие. Он слушал тогда лекции какого-то естествоиспытателя — то ли Генри, то ли Гатри — и набрался премудростей, очевидно, оттуда.

Вопреки верованиям Кидуэлла, на золотую сережку плетение чар ложилось легко, даже как-то охотно. Быть может, оттого, подумалось Чарли, что оно было рассчитано на того же человека… того же инкуба, который сережку и сделал.

Он мимолетно взглянул на Равида. Тот сидел напряженно, подобрав колени к груди и сжавшись чуть ли не в клубочек, и не отрывал глаз от пальцев Чарли. Возможно, он тоже был способен видеть незаметные глазу плетения чар; возможно, следил именно за ними, не доверяя Чарли, хоть и сказал обратное парой минут ранее. Впрочем, Чарли бы на его месте тоже не доверял сам себе. Тем более если Равид не любил некромантов и кровную магию.

Но какая же магия могла оставить такие яркие шрамы?..

Закончив, Чарли протянул серьгу на раскрытой ладони Равиду. Тот подхватил ее, едва коснувшись пальцами его пальцев, и тоже опустил в плошку со спиртом.

— Я когда-то уже носил такую, — сказал он больше самому себе, чем Чарли. — Но так давно... Нам все равно нужна кровь, верно?

С этими словами он вытащил сапожную иглу и, коротко поморщившись, проткнул левое крыло носа — так резко, что даже Чарли едва не подпрыгнул.

— Прошу вас, не повредите сам себе! — запоздало воскликнул он. — Если вы затронете сосуд или...

— Не тревожьтесь, это исключено, — сквозь стиснутые зубы процедил Равид, вдевая серьгу и закручивая замочек. — Что мне делать теперь?

— Сядьте ровно и постарайтесь не двигаться, — скомандовал Чарли, поднимаясь. — Можете сесть к стене, так будет удобнее.

Равид бросил неуверенный взгляд через плечо, но секунду спустя все же послушно устроился в уже обжитом углу, раздвинув в стороны ворох подушек. Чарли опустился рядом с ним на колени — и только тогда понял, чего же опасался Равид. Он оказался зажат у стены и собирался подставиться под чужие чары, под заклинание на незнакомом языке.

— Если вам неудобно, боязно, если вы голодны, скажите сразу, мой хороший, — попросил Чарли. — Я не возьмусь сказать, как ваше нервическое состояние повлияет на амулет, эта сфера пока что мне неподвластна.

В следующий миг ему отчего-то показалось, что жар, окружающий их, исходит не от зачарованного ковра, а от Равида; в горле мгновенно пересохло, и захотелось ослабить узел давно снятого шейного платка.

— Что вы, — слабо усмехнулся Равид. — Я не голоден. Я весь вечер понемногу тяну из вас силы. Разве вы не заметили?

Чарли с сомнением покачал головой. Очевидно, Равид переоценивал свои пиявочные способности.

— Мне нужно закрыть глаза? — шепнул Равид, глянув на Чарли сверху вниз. Ресницы у него и вправду были девичьи, пушистые, как кисточка, которой Чарли проверял у своих пациентов роговичный рефлекс.

— Нет, что вы, — таким же шепотом ответил он и, аккуратно взяв Равида за подбородок, чуть наклонил его голову. — Просто не двигайтесь.

Равид послушался беспрекословно.

Он не дернулся, когда Чарли коснулся его носа, подцепляя капельку крови. Приоткрыл рот и задышал мельче и реже, когда Чарли склонился ниже, зачерчивая чары «на живую». Все же прикрыл глаза и вздохнул, когда Чарли уже почти закончил напитывать сережку магией и начал негромко зачитывать нараспев заклинание на гэльском.

Чарли не был уверен, читают ли другие чернокнижники заклинания вслух. Его самого научила этому одна деревенская ведьма, у которой он останавливался на постой, возвращаясь из дома в Бирмингем.

«Чтоб заклятье крепше легло, вызнай, как зовут того, кого ты заклинаешь, — наставляла она, споро бинтуя коленку соседской девице, заглянувшей за помощью. — Или хотя бы как этот человек себя зовет, кто тебе, доходяге, настояшшее имя скажет. И уже на него и чаруй».

В какой-то момент, когда Равид совершенно затих, Чарли с опаской подумал, что гэльское заклятье могло не сработать. Возможно, стоило его начитывать на арамейском или иудейском?

Впрочем, оставалось надеяться, что важнее не слова, а магия, вложенная в них.

— Вот и все, — пробормотал Чарли, замкнув плетение, и успокаивающе, как ему показалось, провел по скуле Равида. — Я закончил, друг мой, можете переставать бояться.

Равид не ответил и даже не шевельнулся. Чарли скользнул рукой от его подбородка к яремной ямке, считая пульс, и вслушался в дыхание. Затем закрыл глаза и вгляделся в ауру — она перестала колебаться, как свечной огонек, и сияла совершенно ровно.

Равид совершенно определенно заснул, крепко и безмятежно. Заснул рядом с колдующим некромантом — и был первым существом, способным на это.

Возможно, у чар открылся побочный эффект. Возможно, Чарли не учел, что носитель амулета тоже вкладывал свои силы в чары, пусть и невольно — Чарли не мог спросить об этом у госпожи Гвендолин, чье бренное тело уже наверняка таскали мальчишки, привязав веревочкой за хвост. А может, Равид просто устал — такой вариант тоже не стоило отбрасывать.

Впрочем, спать на ковре, пусть и в ворохе подушек, было идеей не лучшей, подумал Чарли, поднимаясь на ноги. Не хотелось, чтобы поутру Равид расплачивался за успешно наложенные чары ноющей спиной. А в такой позе, как он уснул — полусидя, неловко опершись на стену и поджав ноги по-турецки — ноющая спина была гарантирована, как, впрочем, и затекшие колени. Давать такому чудесному созданию, как Равид, страдать от затекших коленей было просто бесчеловечно.

Чарли вздохнул и подхватил Равида на руки. Тот оказался неожиданно тощим на ощупь — под свободными одеждами это было не так заметно. Положение грозило стать неловким, стоило тому лишь открыть глаза, но нет — сон его был все так же крепок.

Усталость взяла свое, решил Чарли, бережно перекладывая Равида на кровать. Он не посмел касаться одежды, но в нерешительности замер рукой над тюрбаном, который Равид так и не снял. По привычке, должно быть — Чарли не помнил, чтобы на востоке мужчинам надлежало прятать голову. Но подозревал, что сон с замотанной головой мог грозить Равиду чуть ли не мигренью, а потому, мысленно испросив у него прощения, взялся за край полотна у затылка.

«А вдруг он прячет под тюрбаном рога, — пронеслось в голове. — Или что-то другое, секретное или ценное, что нельзя показывать посторонним?»

Но тревога за Равида и любопытство слишком быстро взяли верх над стыдом, и Чарли, мимолетно укорив себя и пообещав так больше не делать, потянул полотно на себя.

Мягкая ткань локоть за локтем ложилась ему на колени, и ей, казалось, не было конца. Казалось, у Чарли на коленях лежало полотнище длиной в четверть лиги, а темный кокон тюрбана даже почти не уменьшался в размерах. Подозревая, что не обошлось без магии, Чарли осторожно коснулся его.

В тот же миг ему в руки обрушился водопад тяжелых, шелковых на ощупь смоляно-черных волос. Они вились крупными кольцами и буквально текли сквозь пальцы; Чарли крупно вздрогнул, когда по его плечам побежали мурашки.

Он осознал вдруг, что в жизни своей не видел ничего подобного и не может подобрать сравнения. Наверное, только на картинах османских или персидских мастеров можно было встретить такие черты, как у Равида, и такие кудри. Это и вправду было сокровище; отчего-то Чарли подумалось, что эти волосы нужно украшать золотом, а не прятать под неказистым полотном.

Прикасаться к ним, таким густым и гладким, было до дрожи волнительно. Чарли провел пальцами сверху вниз, будто расчесывая, затем осторожно собрал вместе. По-хорошему такие волосы надлежало заплести в косу, чтобы поутру не вычесывать колтуны; при одной мысли о том, что он мог бы заплетать это богатство, у Чарли приятно потеплело в груди. Но Равид не давал ему разрешения — вдруг у инкубов это действие было запретным или несло какой-то сакральный смысл. Чарли понятия не имел и решил не рисковать; он осторожно свернул волосы жгутом и уложил на простыню возле плеча Равида.

Тот лишь шевельнулся едва заметно и вздохнул, не просыпаясь. Лицо его сделалось совершенно безмятежным и казалось теперь еще более девическим с этими ресницами, этим маленьким ртом, этим гладким подбородком…

Быть может, Йен не так уж и врал, говоря о прекраснейшем существе на свете.

Чарли резко одернул себя и решительно поднялся. Оставаться в комнатах Равида теперь было верхом неприличия, и он, подхватив жилетку и перекинув через локоть пальто, направился к дверям.

По пути взгляд его упал на ворох бумаг, лежащих на подоконнике. В основном это были рисунки: простые и сложные узоры, диковинные цветы, которые определенно уже стали или только обещали стать украшениями... силуэты людей, изображенные буквально несколькими резкими штрихами.

Нет, не людей даже, а одного человека. На разных набросках он то танцевал, вскидывая руки, то с явным кокетством прижимался к краю листа спиной, то спал, обняв себя руками. Человек носил волосы до пояса и летящие юбки до пят, а рисовать черты лица Равид не утруждался, но Чарли отчего-то совершенно ясно понял, что эти силуэты принадлежали какому-то юноше.

С этой мыслью стоило переспать.

***

Равид

Чутье вело Равида на третий этаж дома, вдоль слабо освещенного коридора, что казался еще мрачнее из-за потемневшей от времени деревянной обшивки стен. Здесь незримый след Чарли ощущался совершенно ясно: он выходил с лестницы и пролегал строго на полшага левее центра коридора, делал небольшой крюк к висящей на стене лампе — перед внутренним взором она буквально полыхала горьковатым мертвенным светом — и резко обрывался у следующей же двери. По стене вокруг вились едва заметные чары — Равид не сумел опознать их с первого взгляда, но при взгляде на них во рту поселялся металлический привкус, как это бывало от чужой охранной магии.

Сегодня с утра он пребывал в смятении сильнее обычного. Раньше он винил в этом бессонницу, долгие ночные бдения и дурные мысли, которые по несколько часов не удавалось беспокоить. Но этим утром Равид проснулся до безобразия хорошо отдохнувшим — и не сразу осознал, отчего оказался в своей постели одетым и со спутавшимися за ночь волосами.

Осознав же, схватился за голову.

Эяль бы, наверное, сердился на него. О, нет — Эяль бы бушевал, словно шарав, и ругал Равида на чем свет стоит. За то, что заснул при чернокнижнике — даже таком непривычно юном и дружелюбном. За то, что позволил чужому касаться своих волос. За то, что дал чаровать над собой, как будто мало было прошлого...

Чар, к слову сказать, не ощущалось вовсе. Кольцо в носу сидело совершенно привычно, как будто Равид и не снимал его никогда, и ранка перестала болеть еще накануне.

Возможно, Чарли Галламор сумел сотворить правильное колдовство.

Равид опустил глаза, поправил выбивающуюся из-под тюрбана прядь с затылка и постучал.

Несколько долгих мгновений из-за двери не доносилось ни звука. Равид успел испугаться, что Чарли уже ушел в мортуарий; затем резонно подумал, что от звуков, идущих изнутри комнаты, защищают наложенные на стену чары. А затем дверь распахнулась; на пару ударов сердца Равид отчего-то забыл, как дышать в человеческом теле.

— Равид! Прекрасный друг мой, доброе утро! — Чарли был лохмат больше обычного и одет в одни только брюки. Он заспанно щурился, но улыбался до неприличия широко и обаятельно и снова — снова! — лучился восторгом при виде Равида. — Что такое, я опять вгоняю вас в ступор? Проходите, не стойте в коридоре!

Он отступил, легким движением накидывая на плечи рубашку, которую, как оказалось, держал в руках. Равид последовал за ним, старательно глядя исключительно по сторонам. Если он уже поступился правилами приличия и явился сюда без приглашения, не стоило делать собственное положение еще хуже и бессовестно глазеть.

Крохотный закуток коридора, весь интерьер которого составляли две двери и лаконичная вешалка для пальто, был совершенно темен; потому, когда Чарли распахнул одну из дверей, серенький предутренний свет, хлынувший оттуда, на миг показался Равиду ослепительно ярким.

Он оказался в комнате, которая по площади превосходила всю его квартирку и служила, по всей видимости, разом гостиной, рабочим кабинетом и кухней. Обстановка была простой и добротной, подходящей скорее для благопристойного целителя, чем для злокозненного чернокнижника. Окна и электрическая люстра на потолке давали достаточно света, древесные тона пола и обоев на стенах придавали уюта, а разномастная мебель на удивление хорошо сочеталась друг с другом.

Вдоль ближней к двери стены по правую руку было организовано что-то вроде кабинета: у большого окна стоял стол темного дерева с приставленным к нему стулом, возле него громоздился массивный книжный шкаф, а перед ним — полки с разным колдовским содержимым, от человеческой черепушки до склянок с чем-то малопонятным, плавающим в темной жиже. По левую же руку располагалась крохотная кухонька: ростовой шкаф с множеством отделений, служивший также кухонным столиком, небольшой рукомойник с двумя кранами и маленькая, похожая на игрушечную печь.

Вся остальная часть комнаты, начиная от камина у дальней стены и заканчивая стоящим почти по центру столом, когда-то, видимо, обеденным, а теперь просто заваленным всевозможными вещами, была отдана под гостиную. К камину были повернуты два симпатичных, уютных на вид кресел с шартрезовой обивкой, и между ними стоял низкий столик; еще одно кресло, до верха спинки заполненное вперемешку одеждой и книгами, было отодвинуто к окну, а из-под сиденья сиротливо выглядывал полураскрытый старый саквояж.

Пройдя чуть глубже, Равид с удивлением увидел, что гора вещей на обеденном столе только с одного бока казалась огромной; с другого края стола, того, что был развернут к окну, в ней обнаружилась внушительного размера лакуна, расчищенная, очевидно, под завтрак. В середине ее стояла тарелка дымящейся каши, рядом, наезжая краем на край, блюдце с тостами; вокруг ютились масленка, вазочка с джемом, нетронутое яйцо на подставке и внушительного вида кружка с чаем — завтрак, который входил в стоимость полупансиона у госпожи Либби.

— Я прошу прощения, — начал Равид, выровняв дыхание и уставившись на ближайшую полку, в глаза маленькому черепу — видимо, кошачьему. — Вчера мы так и не успели договорить...

Не дав окончить предложение, Чарли за локоть потянул Равида к одному из кресел у камина, усадил и вручил чашку чая.

— Каши вам не предлагаю, видимо? — уточнил он и, отвернув стул от обеденного стола, устроился на нем и совершенно некультурно — но мило — устроил тарелку прямо к себе на колени. Равид торопливо покачал головой. — Гостеприимностью я похвастаться не могу, к сожалению, но могу заверить, что я весьма рад вас видеть. Надеюсь, вы не станете извиняться за вторжение? Я расстроюсь, если станете.

Он сидел полубоком к окну, и кончики его вьющихся каштановых прядей, мягких даже на вид, светились бледными язычками пламени; Равид не сразу нашелся с ответом.

— Вчера мы так и не договорились об оплате, — собравшись с духом, сообщил он самым ровным голосом, какого сумел от себя добиться.

— Вчера мы так и не проверили, работает ли амулет, — перебил Чарли, умудряясь говорить торопливо, как обычно, и не давиться кашей. — Вдруг я сделал что-то не так, и он работает как приворотный, а не как отворотный?

Может, Чарли был прав? Может, именно потому Равид не мог отвести взгляда от его светлых глаз и бессовестно расстегнутой рубашки?

— Я обязательно проверю, — откашлялся Равид. — Не уходите от ответа, Чарли. Вы опять откажетесь от золота?

— Откажусь, — резко кивнул тот. — Я живу скромно, у меня нет жены, которой я мог бы дарить украшения, и семьи... — Он на мгновение отвел глаза и торопливо затолкал в рот ложку каши. — И семьи, которую нужно обеспечивать. И даже сокровищницы нет. Что прикажете делать с золотом? Хлама у меня, — он кивнул в сторону окна, — и так полно.

— Если не золото, что тогда? — внутренне напрягшись, спросил Равид. Мысленно он уже перебирал ценности, что приносил в сокровищницу бывший хозяин: книги?.. древние свитки с рецептами ядов? Верное начертание восьмиугольного Соломонова ключа?..

Чарли пристроил опустевшую тарелку на столик между креслами и облокотился на собственные колени.

— Я хотел узнать, знаете ли вы арамейский? — неожиданно серьезно спросил он.

Равид приподнял брови и неверяще наклонил голову.

— Знаю, — признался он. — И иудейский, и коптский. Немного читаю на греческом и санскрите. А в чем дело?

Все-таки Соломонов ключ?..

— Дело в том, — все тем же серьезным голосом продолжил Чарли, глядя прямо в глаза Равиду, — что ко мне в руки попала книга, кажется, на арамейском. Найти книги по черной магии очень сложно, а эта буквально у меня в руках, но я не понимаю ни слова. Может, вы поможете?

— Перевести... книгу по черной магии? — уточнил Равид.

Он вдруг снова вспомнил, сколько таких книг лежало в сокровищнице, которую ему приходилось охранять. Тяжелые, рукописные, на плотном пергаменте и даже на коже, они так смердели чернейшей магией, что Равид не смел прикасаться к ним… но теперь остро жалел. Вдруг чутье обманывало его? Вдруг к Чарли его тянуло инкубье чутье не из-за заветного перстня, а из-за случайной книги?

У него не было иного способа выяснить.

— Хорошо, — кивнул он. — Я попробую вам помочь.

— Друг мой! — Чарли вскочил на ноги и в следующую секунду, к бесконечному удивлению Равида, упал перед ним на колени и накрыл ладони своими. — Не могу выразить, как я вам благодарен. Хотите, я зачарую для вас еще что-нибудь? Магические светильники для мрачной пещеры, которую вы называете своей мастерской? Скажите, что вам нужно?

«Перстень, — уже чуть не воскликнул Равид. — Очень старый золотой перстень, на мужскую руку, с овальным кабошоном рубина, один из крапанов стесан. Больше мне не нужно ничего, поверьте!»

— Чарли, Чарли, — сказал он вместо этого, отчаянно вспыхнув. — Не нужно пока, сначала покажите мне книгу. Вдруг на самом деле я не смогу помочь?

— Сможете, — уверенно кивнул Чарли и поднялся. — Я приду к вам вечером, позволите?

— Конечно, — кивнул Равид, глядя на него снизу вверх. — Я заварю чай и... — Он замялся. — И постараюсь не заснуть. Это была случайность.

Чарли усмехнулся, и в его глазах мелькнуло что-то нечитаемое. Равид не успел разобрать — в следующее мгновение Чарли развернулся, чтобы подхватить тарелку. Свет упал на его шею, и Равид похолодел: между воротником рубашки и тонкими завитками волос на затылке мелькнуло синее пятно.

— Чарли! — воскликнул он и подскочил, подхватывая юбки. — У вас...

К несчастью своему, Равид знал слишком много проклятий, который проявлялись на человеческом теле недобрыми цветными пятнами; излечивать же умел едва ли треть.

— У меня — что? — развернулся к нему Чарли.

— На шее! — выпалил Равид, делая шаг к нему. — Это...

— Ах, это, — рассмеялся Чарли и, к вящему ужасу Равида, вдруг скинул рубашку и повернулся к нему спиной. — Мой беспокойный друг, я ведь в самом деле не совсем...

Равид не дослушивал. Он снова едва дышал, но уже не от ужаса — от восхищения.

Бледная спина Чарли была испещрена мелкой, гладкой, чуть поблескивающей чешуей чистого бирюзового цвета. Чешуйки начинались у затылка и стекали до самого пояса полосой шириной около ладони; у позвоночника они были ярче всего, а к краям становились бледнее и мельче, практически сливаясь по тону с кожей. Чешуя закрывала лопатки Чарли и усыпала плечи отдельными светлыми брызгами.

Не каждый богач и военачальник на памяти Равида носил на себе столько чистейшей бирюзы.

Не помня себя, он шагнул ближе и коснулся чешуи самыми кончиками пальцев. Чарли стоял неподвижно и только, кажется, сжимал пальцами рубашку, но ничего не говорил; на лице его тоже не отражалось ни недовольства, ни неприязни.

Осмелев, Равид провел по чешуйкам от шеи до лопаток. Они лежали здесь гладко, плотно, и были прохладными, как у только что пойманной рыбы.

— Так вот почему... — начал он и осекся: голос отчего-то совершенно осип.

— Почему что? — Чарли едва заметно повел плечами и переступил левее — будто подставляясь, отчаянно хотелось думать Равиду.

— Почему вы отказываетесь от золота, — выдавил Равид, бездумно водя пальцами вверх-вниз. — Никакие драгоценности не сравнятся с украшением, что вы носите на себе...

Он завороженно гладил узорчатые края на границе чешуи и кожи, обводил отдельные бирюзовые крапинки. До смерти хотелось обрамить это сокровище в золото, но... ни одна оправа не сделала бы ему такой чести, как бледная, слоновой кости кожа.

— Какие прекрасные глупости вы говорите, друг мой, — глухо пробормотал Чарли. Глаза его были крепко зажмурены, и дышал он мельче, чаще, теперь уже беспрерывно комкая в руках полы скинутой с плеч рубашки. — Нет ничего уникального в этой дряни, любой Галламор имеет что-то подобное.

— Молчите, Чарли, молчите! — Равид развернул его к себе за плечо. — О драгоценнейший, как можно хулить такую красоту?

Чарли смотрел ему в глаза, часто моргая, и глаза его блестели как-то подозрительно. Совесть кольнула Равида: неужто он сказал нечто оскорбительное?

Он убрал ладонь, торопливо спрятал руки за спину. Чарли криво улыбнулся, дернув одним уголком губ, и отвел глаза.

— Вам, должно быть, виднее, — шепнул он и вновь накинул на плечи рубашку. — Вы подождете меня? Кажется, я знаю, на ком проверить действие вашего амулета.

Равид не раздумывая кивнул и, вновь опустившись в кресло, закрыл глаза.

Кончики пальцев все еще покалывало.

***

На улице практически полностью рассвело, и серая утренняя зыбь тумана почти истаяла, обещая вот-вот уступить место колкому морозцу. Но пока очертания домов еще казались нечеткими и черно-белыми, как на выцветшем карандашном рисунке. Только огоньки уличных газовых фонарей, до которых еще не добрался фонарщик, покачивались желтыми светляками в своих стеклянных коробах.

— Вы уверены, что это подходящее время и место? — Равид неуверенно огляделся по сторонам, а затем посмотрел на Чарли. Тот стоял, прислонившись к кованому столбу на самом углу Стюарт и Уолфрей, засунув руки в карманы и сдвинув на затылок серую кепку. Если бы не добротное шерстяное пальто, никоим образом не гармонирующее с этим простым головным убором, его можно было бы даже принять за того самого запропастившегося фонарщика, невольно подумалось Равиду. Более того: он, может, знал этого человека не так долго, но уже мог с уверенностью сказать, что, если бы ему вздумалось, он прямо в пальто забрался бы на фонарь и собственноручно прикрутить газ.

— Не переживайте, друг мой, — уверил Чарли и улыбнулся — по обыкновению одним уголком рта. — Мадам Беатриче в это время обычно еще у себя в салоне, так что мы ее точно застанем. Все лучше, чем тревожить нашу уважаемую квартирную хозяйку или скрестись по соседям.

Равид, все еще сомневаясь, повел плечами и уставился на ближнюю к нему витрину «Гадательного салона госпожи Беатриче», что занимал без малого половину первого этажа доходного дома. Он знал, что подобные заведения имелись в городе в великом множестве — как и двести, и шестьсот, и полторы тысячи лет назад, люди питали особую слабость к предсказаниям будущего, гороскопам и беседам с духами покойных родственников, и им за умеренную плату готовы были услужить как настоящие колдуны, так и обычные трюкачи и обманщики.

Сложно было сказать, к кому относилась госпожа Беатриче. Равид, к его стыду, вдруг осознал, что за все время, проведенное в доходном доме, он никогда не встречал ее лично. Была она молодой или старой? Бледной, с напудренными щеками, томными улыбками и пышными шиньонами надо лбом, как те женщины, что приходили к нему в лавку и заказывали украшения на персидский манер? Или остролицей, хищной, закутанной в темные шелка, как злокозненная колдунья, погубившая когда-то бывшего хозяина... и самого Равида тоже?

Он решительно тряхнул головой, сбрасывая непрошеные дурные мысли. Мысли о прошлом могли затянуть его в глубокую, опасную топь, выбраться из которой было очень сложно, и потому сейчас не стоило размышлять об ушедшем.

— Я даже не уверен, горит ли внутри свет, — пробормотал он, чтобы нарушить молчание, вот-вот грозящее стать неловким.

Действительно: крупные, в человеческий рост витрины изнутри были завешены плотными шторами сине-фиолетового цвета, и за ними не удавалось разглядеть, зажжены ли еще лампы. Да и почти черный тканый навес, начинающийся от двери и уходящий за угол, бросал дополнительную тень.

— Если хотите... — Чарли отошел от приглянувшегося ему чем-то фонарного столба и как-то внезапно очутился непозволительно близко к Равиду — так, что кончиком носа Равид ощущал чужое теплое дыхание. — Если хотите, мы зайдем к ней. Правда, боюсь, в таком случае с нас возьмут плату за сеанс... Кто их знает, этих гадалок.

Идти внутрь не хотелось и Равиду — не по денежным причинам, впрочем. Внутри салона наверняка было так же мрачно, как в пещере или в покоях какого-нибудь чернокнижника — почему-то людей это не столько пугало, сколько ввергало в восторженный трепет. Равид поморщился в ответ на собственные мысли: его, прожившего в каменном мешке без малого полсотни лет, темные таинственные обстановки погружали в тоску. Даже в мортуарий к Чарли он бы больше никогда не совался, благо для встреч можно было найти более освещенные места.

— Нет, я согласен подождать, — слабо улыбнулся Равид, мучительно решая, остаться так близко к Чарли или соблюсти нормы вежливости и отступить на шаг. — Просто... Почему именно эта женщина? Почему не подойти к случайному прохожему или не дождаться покупателей в лавке?

— Мы ведь с вами хотим чистоты эксперимента? — уточнил Чарли и, не спрашивая разрешения, поправил на Равиде шарф. — По моему опыту, мадам Беатриче подойдет для проверки лучше всего. Она питает слабость к юношам, таким как вы или я... Поверьте, — он вдруг фыркнул, — никто и никогда не посягал на мою честь так часто, как она.

Равид недоуменно открыл рот, не зная, что сказать, но секунду спустя заметил краем глаза движение — дверь наконец отворилась.

— Ну, как я и думал, — шепнул Чарли, поворачивая голову. — Нам на руку играют чудеса архитектуры: у салона, насколько я знаю, нет прямого выхода в апартаменты, и мадам приходится по-простецки уходить через парадную дверь и подниматься по лестнице.

Равид ничего не ответил, а только тоже повернулся ко входу в салон.

В первое мгновение он увидел юбки — длинные, темно-синие и богато украшенные бахромой, каковая лучше смотрелась бы на занавесях. Бахрома мерно колыхалась, словно колеблемая ветерком. Следом за юбками в дверях появилась сама мадам Беатриче. Отчего-то она двигалась спиной вперед, довольно сильно согнувшись, и пошатывалась — именно от этого дрожала бахрома.

Мадам была высока ростом и худа, пускай по-модному пышные рукава и придавали ее плечам гренадерской ширины. Ее лицо, сухое, рябое и морщинистое, говорило, что возрастом мадам превосходит всех прочих виденных Равидом бирмингемских гадалок. Седые волосы ее были уложены в пышный, но несколько неопрятный узел, дополненный растрепанными локонами с висков.

Только спустя долгих пару дюжин секунд Равид, наблюдая за тем, как сосредоточенно мадам цепляется руками в кружевных перчатках за дверь и дверной косяк, осознал: она попросту пьяна.

— Мадам Беатриче? — крикнул Чарли, уже будучи на полпути к двери. Подойдя, он коротко поклонился и подставил локоть, за который мадам тут же ухватилась как за дополнительную опору. — Доброго вам утра. Надеюсь, вы чувствуете себя хорошо.

Его голос был столь громким, а тон — вежливым и искренним, что сложно было сказать, издевается он или в самом деле проявляет участие.

— Ча-а... — сиплым тоном начала мадам, но конец имени потонул в долгом и совершенно неизящном зевке.

— О, можете не отвечать, — снова склонил голову Чарли. — Я вижу, что вы в добром здравии. Вас проводить до входа?

Вместо ответа мадам Беатриче вдруг цапнула Чарли за подбородок, дернула на себя и запечатлела на его губах долгий бесстыдный поцелуй.

Равид дернулся, не зная, стоит ли уже бежать на выручку или лучше не вмешиваться.

Чарли отскочил спустя пару показавшихся Равиду бесконечными секунд; свой локоть из хватки мадам он вырывал с явным трудом.

— Вы... ну вот опять, — проскрипел он, безо всякого стеснения вытирая рот рукавом. — Молю вас, дорогая моя, не делайте так больше! Этак я свалюсь мертвецки пьяным прямо к вам под ноги. Кому от этого будет приятно?

— Ба-а-алвник, — томным прокуренным басом протянула мадам Беатриче, цепляясь за дверь и кокетливо поглядывая на Чарли. — Пд ноги он... падть вздумл. Карау-у-улит мадм у дверей. Соблзняешь, прлестник?

Чарли осторожно отошел от мадам и подхватил Равида под локоть.

— Я всего лишь хотел напомнить, что в вашем возрасте пить всю ночь небезопасно. Если будете так продолжать, мне придется заготовить для вас отдельный стол у себя в заведении.

— Гто-о-овь, — милостиво согласилась мадам, махнув трясущейся рукой. — Н-нт, не гтовь. Мадм умеет пить. Мадм пила с м-матросами, кгда ты ещ-щ... — Она задумалась, качая головой. — Ещ-щ не рдился.

— Может быть, вас все-таки сопроводить до апартаментов? — обеспокоенно вклинился Равид.

— Ах да, я вас не представил, — ненатурально спохватился Чарли и потянул Равида вперед. — Мадам Беатриче, разрешите отрекомендовать вам моего друга, господина Саари.

Мадам Беатриче вперила в Равида взгляд мутных серых глаз, немного помолчала и изрекла:

— Др-ру-уга, знчит, завел. Пр-редал чувства мадм... — Она еще раз зевнула, а затем добавила: — Прекрщай носить дамское плтье, мальчк. А то втяншься и потом будшь жалеть.

В этот момент следом из дверей появился невысокий щуплый подросток с лохматыми рыжими волосами и конопатым, как яйцо дикой птицы, лицом. Он торопливо поднырнул под руку мадам и, ногой захлопнув за собой дверь, попытался развернуться, чтобы закрыть ее на замок.

— Фрэнсис, ты как раз вовремя, — обрадовался Чарли, и в его голосе Равиду послышалось облегчение. — Поможешь мадам добраться до постели?

— Да-а, я же плчу за это жа-а-алвнье, — заносчиво пояснила мадам, пытаясь потрепать Чарли по щеке. — Зах-ходи кмне, прлестник.

— А вы ко мне лучше не торопитесь, — поспешно отшагнул Чарли. — Хорошего вам дня, мадам!

Равиду, наверное, полагалось также вежливо попрощаться с мадам Беатриче, но он не мог вымолвить ни слова, слишком ошарашенный знакомством; он даже не догадался отойти с дороги, и Чарли пришлось его оттаскивать.

Мадам Беатриче и Фрэнсис величаво прошествовали к парадной двери дома, пошатываясь теперь уже вдвоем.

— Ну, собственно... вот, — выпалил Чарли, растирая ладони о пальто и глядя на Равида. — Когда мадам выпьет, начинает делать грязные намеки всему живому. Кроме, как видите, вас, Равид.

Только в этот момент Равид в полной мере осознал, что все притязания развеселой мадам были направлены только и единственно на Чарли, а ему самому достались лишь полный пьяной укоризны взгляд и странный совет.

— То есть... амулет сработал? — все еще недоверчиво шепнул он, глядя то на Чарли, то на дверь.

— Конечно, есть вероятность, что мадам тоже не восприимчива к вашим чарам, — приподнял брови Чарли. — Тогда вам остается дополнительно попытать счастья с покупателями в вашей лавке. Если что-то пойдет не так, бегите прямиком ко мне, я вас спрячу. И подумаю, что можно сделать.

Равид открыл рот для ответа и тут же захлопнул. В груди его росла непрошибаемая уверенность, что — нет, не нужно проверок, Чарли зачаровал амулет верно, и теперь...

И теперь Равид наконец свободен от пугающих его самого чар.

Это было странное ощущение. Не казалось, будто сняли с плеч тяжелую ношу, не рождались внутри эфемерные бабочки, не кружилась голова — но в то же время что-то изменилось. Нечто неуловимое.

— Я... — Равид посмотрел по сторонам и, страшась самого себя, шагнул к Чарли и обнял его, что было сил сжав руки на его спине. — Я так благодарен вам, о Чарли! Вы...

— Всего лишь сделал, что вы просили, — глухим голосом перебил его Чарли. Он стоял неподвижно, плечи его закаменели, будто он... стеснялся объятий? Словно это не он несколько дней назад так невыносимо прекрасно обнимал Равида в мастерской.

Возможно, порыв был просто неуместен. Равид отступил, чувствуя, как кровь приливает к щекам уже не от холода, а от стыда.

— Простите, — шепнул он. И, чтобы перевести тему, спросил, сам того от себя не ожидая: — Скажите, Чарли, вы не чувствуете, что с мадам Беатриче что-то... не так? Судя по ауре, она не...

— Не та, за кого себя выдает, — закончил за него Чарли. Он тут же расслабился, явно обрадованный сменой темы. — О, друг мой, об этом знает всякий, кто умеет вглядываться. Но люди обычно слепы, и это ей на руку. Только не говорите мадам, что догадались о ее секрете.

Он покачался с пятки на носок, снова улыбнулся и кивнул головой в сторону Уолфрей-стрит.

— Мой милый Равид, как бы ни было приятно с вами беседовать, я вынужден бежать. Вы позволите навестить вас вечером? Я принесу с собой книгу.

Ах да. Книга на арамейском, напомнил себе Равид.

— Да, конечно, — торопливо кивнул он, прикрывая лицо сползшим шарфом. — Приятного вам дня.

— И вам, мой дорогой, и вам! — уже на ходу прокричал Чарли, махнув рукой.

Он успел уже скрыться из виду, а Равид все еще стоял на углу, смакуя странное ощущение, зарождающееся в груди. Быть может, это осознание собственной свободы наконец настигло его, а может, причиной послужило нечто иное.

Или некто.


Глава 3. Мера участия
Глава 3. Мера участия


Равид

День выдался влажный и ветреный, и к вечеру, когда совсем стемнело, все городские тротуары покрылись тоненькой ледяной корочкой. Заметить ее человеческим глазом было сложно, но под подошвами башмаков она предательски скользила, норовя свалить с ног, и потому приходилось передвигаться неторопливо и осторожно — даже если хотелось бежать со всех ног.

Бежать Равиду хотелось нестерпимо; и все же он шел медленно, бережно прижимая к груди перевязанный бечевкой бумажный пакет с пахлавой. Он купил ее еще днем в маленькой восточной лавке, располагавшейся в паре кварталов от его мастерской; будь он чуть более рассеян, торговец, словоохотливый пожилой араб, уговорил бы его скупить еще пол-лавки сладостей. Равид так глубоко задумался о том, едят ли чернокнижники сладкое, что даже едва не забыл уважить достопочтенного лавочника и поторговаться.

Он шел, погруженный в собственные мысли, и впервые за долгое время не обращал внимания на идущих навстречу людей, не вглядывался беспокойно в лица незнакомцев, пытаясь предугадать момент, когда иссякнет магия очередного бесполезного амулета и когда ни в чем не повинные прохожие попадут под воздействие его чар. В этом, как Равид успел убедиться за прошедший день, больше не было нужды: люди и прочие существа, встреченные им, не обращали на него внимания и сохраняли почтительное расстояние. Понемногу это помогало справиться со ставшей уже привычной тревогой; однако же, едва утихнув, она переродилась в нечто новое, более отдаленное, но все же явственное.

У Равида ушло несколько часов на то, чтобы понять: это было не его беспокойство.

Эфемерно, зыбко, впервые за несколько сотен лет он вновь ощущал присутствие Эяля. Его беспокойство, его тревогу, его раздражение и волнение...

И чем ближе Равид подходил к дому, чем ближе оказывался к Чарли, тем сильнее тянуло в затылке от этого ощущения.

«Я найду тебя, ах шели, — мысленно отвечал он, мучительно размышляя, услышит ли Эяль. — Я уже совсем близко. Я поклялся найти тебя и сделаю это».

Быть может, Эяль не слышал, а может, одних слов было бесконечно мало, но беспокойство, что ощущал Равид, не стихало.

Оттого и вышло так, что он не сразу увидел идущего в дюжине шагов впереди Чарли. Поначалу он лишь почуял знакомый темномагический след, отозвавшийся привкусом патоки на кончике языка, и только потом, подняв глаза, рассмотрел высокую фигуру в пальто с поднятым воротником и сдвинутой к затылку кепке. А вот Чарли будто бы ждал, когда Равид взглянет — мгновением позже он развернулся, едва не выронив зажатый под мышкой сверток, и приветственно помахал свободной рукой.

— Добрый вечер, любезный мой! — позвал он, как только Равид оказался на расстоянии в несколько шагов, когда для приветствия не требовалось неприлично громко кричать на всю улицу. — Я надеюсь, вы не слишком замерзли? Погода не балует нас своей благосклонностью, я уж боюсь, что и весна будет такой же промозглой.

Равид поглубже зарылся носом в шарф и, подойдя к Чарли совсем близко, протянул для вежливого пожатия руку; тот, видимо, истолковал этот жест не так и, схватив его за ладонь, потянул в сторону дома.

— Я весьма рад, что мы с вами встретились так быстро, — развернувшись вполоборота и опасно не глядя на тротуар, сообщил Чарли. — Дела задержали меня в мортуарии, и я переживал, что заставлю вас ждать.

— Что вы, — покачал головой Равид, едва успевая переставлять ноги в быстром темпе и не поскальзываться. — Я и сам, знаете, засиделся в мастерской.

— Что ж, такое случается с лучшими из нас. — Чарли улыбнулся — надо думать, понимающе — и замедлил шаг. — Осторожнее, прошу вас, не оступитесь. Сегодня городской каток распространился на все улицы. То-то будет работы костоправам. А те несчастные, кому не повезет сильнее остальных, прибавят хлопот мне.

Равид послушно кивнул и, к несчастью, сразу же неловко скользнул башмаком; он едва не выронил сверток с пахлавой и неуклюже врезался отставленным локтем в плечо Чарли. И замер как был, совсем потеряв равновесие, неестественно повернувшись и сгорая от стыда. Он упал бы, совершенно точно распластался по земле, если бы не заботливо подставленные руки Чарли.

— Вы нарочно делаете не то, что я прошу, а строго обратное, друг мой? — негромко усмехнулся он над ухом Равида, а затем помог выпрямиться, не отпуская, впрочем, от себя. — А если бы вы расшиблись? Право слово, мне не составит труда донести вас на руках остаток пути, но вам может стать неловко.

— Вы... правы, пожалуй, — пристыженно пробормотал Равид, борясь с желанием спрятать лицо в воротнике пальто Чарли. — Я постараюсь не упасть.

Он вдруг подумал, что Эяль бы на его месте даже упасть сумел изящно и привлекательно — так, чтобы вызвать не усмешку, а восхищение. Даже без чар, на одном природном обаянии. Не то что Равид, бестолковый и неуклюжий, растерявший за годы жизни остатки изящества... если оно и было когда-то.

— Ладно, я верю вам, — серьезно кивнул Чарли и выпустил его из объятий, вместо этого придержав за локоть — таким естественным и незаметным движением, словно развивал эту привычку не один день, а по меньшей мере месяц. Равид даже не испытал желания отодвинуться; он помнил о том, как напряженно Чарли встретил его утреннее объятие, и теперь не решался отказываться от неожиданной близости.

Как не решался и спросить, в чем причина таких разительных перепадов.

Остаток пути по Уолфрей они шли молча — вновь поднялся слабый, но пронизывающий ветер, и вести беседу стало холодно.

Когда от дома их отделяли считанные ярды, Чарли вдруг остановился и напрягся. Крепче прижал к себе сверток из серой ткани, что держал под мышкой, и сощурился, вглядываясь вперед. Равид последовал его примеру.

Под угловым фонарем, который, очевидно, не только ими был выбран как место для ожидания чего-либо или кого-либо, возвышалась фигура незнакомого человека. Ростом и сухощавой фигурой он издалека напоминал Чарли, и сходство значительно усиливало похожее пальто; на этом, однако, схожие черты и заканчивались. Незнакомец стоял ровно, практически во фрунт, по-военному расправив плечи и вскинув подбородок. Голову его венчал аккуратный котелок, а в руках он, как подобает джентльмену, держал трость. Даже несмотря на головной убор, легко можно было заметить, что волосы этого молодого человека, очень темные, кажущиеся почти черными, острижены и уложены не в пример аккуратнее, чем пушистая каштановая шевелюра Чарли; ровные укороченные бачки и приглаженные волосы на висках являли всякому любопытствующему взгляду чуть заостренные кончики ушей. Загорелое, гладко выбритое и не тронутое какими-либо отметинами лицо казалось миловидным, но от напряженного его выражения со сведенными бровями, поджатыми губами и недобрым взглядом темных глаз за стеклами маленьких очков становилось не по себе. Вид его был неприязненным, если не сказать рассерженным, и тем яснее Равид это видел, чем ближе они подходили. Рука Чарли, сжимавшая его локоть, напряглась, и в какой-то момент, когда до фонаря оставалось не больше десятка шагов, пропала вовсе; скосив взгляд, Равид с немалым удивлением увидел, как Чарли прячет сверток за спину.

Незнакомец наконец пришел в движение и направился навстречу им мелким, осторожным шагом, ступая с носка, как танцовщик или цирковой артист. Пальцы руки, которой он сжимал трость, подрагивали, и Равиду подумалось, что молодой человек желает применить ее для опоры, но, очевидно, считает недостойным демонстрировать слабость или увечность перед чужими людьми.

— Гэри, — коротко кивнул ему Чарли и напрягся чуть сильнее, явно бессознательно расправляя плечи и копируя позу. — Какая неожиданная встреча.

— Чарльз, вы прекрасно знаете, зачем я здесь, — четким, хорошо поставленным голосом ответил тот.

— Ни малейшего понятия, — с беспечной улыбкой пожал плечами Чарли. — Вы хотите погадать на судьбу у мадам Беатриче? Нанять адвоката Мура на тяжбу с родственниками? А может, решили приударить за нашей любезной госпожой Либби?

Гэри тяжко вздохнул, опустив голову.

— Не паясничайте, Чарльз, я умоляю вас, — процедил он. — Отдайте книгу, и мы мирно разойдемся.

Чарли склонил голову будто бы с интересом; в ответ Гэри резко вскинул подбородок, принимая еще более сердитый вид. Возможно, он хотел смутить своим взглядом или испугать.

— Друг мой, эту книгу я взял не у вас, — просто сказал Чарли, явно не впечатленный, — и не вам требовать ее обратно.

— Вы взяли ее без спроса, — перебил его Гэри, надавив голосом на последнее слово. — Вы не сообщили ни сэру Родерику, ни мне, иными словами, украли ее!

— Но я же оставил записку, — удивленно поднял брови Чарли. — Разве этого недостаточно?

Гэри рассерженно выдохнул. Равид отодвинулся в сторону; он не особенно понимал, что происходит. Все дело было в книге на арамейском? Это ее Чарли позаимствовал у неизвестного господина?

— Записка, — фыркнул меж тем Гэри, уперев руки в бока. — Вы смеете называть запиской клочок старой газеты, зажатый между книгами? Да будет вам известно, Чарльз, что именно мне сэр Родерик наказал хранить библиотеку в его отсутствие, и именно с меня он будет спрашивать, куда пропал редчайший и бесценный фолиант!

— Его не будет в городе еще неделю, я успел бы все вернуть, — пробормотал Чарли. Он все же вынул сверток из-за спины и теперь трогательно прижимал к груди.

— Я не верю вам, — тихим, но очень недобрым голосом ответил Гэри. — Вы ведь понимаете, Чарльз, хорошо понимаете, что взяли книгу без разрешения. Вам очень стыдно в глубине души. Давайте сюда. Давайте.

Не дожидаясь реакции, он протянул к Чарли руку, и тот отступил на шаг.

— Не ведите себя как ребенок, — настаивал Гэри. — К возвращению сэра Родерика библиотека должна быть в первозданном состоянии. Возьмете книгу через неделю, и с вами ничего не сделается.

Чарли молчал, отведя глаза. По его лицу невозможно было что-либо прочесть, но костяшки пальцев, сжимающих сверток, казались белее обычного даже в неверном фонарном освещении.

— Чарльз, я ведь не оставлю все просто так, — добавил Гэри. — Мне придется сообщить сэру Родерику. Что он о вас подумает, когда узнает, что вы, можно сказать, обокрали его? Как вы сможете смотреть ему в глаза? Эту коллекцию он собирал годами, и каждый экземпляр в ней не имеет цены. Думаете, он потерпит ваше поведение?

Чарли, шумно выдохнув, резко пихнул сверток ему в руки.

— Вы нестерпимый зануда, Гэри, — процедил он, обхватив себя руками. — Вот стоило вам...

— Я хорошо выполняю свою работу, — раздельно произнес тот, бережно разглаживая грубое полотно. — Не хочу показаться гордецом, но вам стоило бы поучиться у меня прилежанию. Доброй ночи.

Он развернулся и пошел по Стюарт-стрит все той же медленной, неестественной походкой. Чарли проводил его выразительным взглядом, в котором Равид явственно прочел пожелание поскользнуться и рухнуть как можно больнее.

— Вот так, мой любезный друг, — почти растерянно пробормотал Чарли, — меня как последнего шкодника лишили предлога провести вечер вместе с вами.

Он полувопросительно взглянул на Равида; тот попытался успокаивающе улыбнуться, шагнул навстречу, протянув руку...

И неожиданно потерял равновесие. Правая нога скользнула куда-то вбок по предательской ледяной корке, лодыжка подвернулась, и Равид растянулся на земле. Пакет с пахлавой отлетел в сторону, а перед глазами мелькнул серый тротуарный камень.

— Мой хороший, — раздался над головой обеспокоенный голос Чарли, — вы прямо-таки вынуждаете донести вас до дома на руках.

Равид приподнялся, опершись на саднящие ладони. К щекам мгновенно прилил жар, и ледяная корочка под головой почти мгновенно истаяла; мокрое пятно поползло бы и дальше, но в следующий момент знакомые крепкие руки подхватили Равида под мышки и потянули вверх.

Опираться на правую ногу было больно, и он попытался было балансировать на одной только левой, но Чарли не дал и этого — бесцеремонно прижал к себе, перехватив вокруг талии.

Жар, подтопивший лед на тротуаре, вспыхнул под кожей Равида с новой силой, и он с задушенным стоном зажмурился, пряча голову у Чарли на плече.

— Ну, ну, не смущайтесь, друг мой, — шепнул тот у него над ухом. — Думаю, не вы один сегодня что-нибудь себе расшибли. Лучше скажите, вас лучше нести как барышню или... — Он помолчал. — Как первобытную барышню?

Равид непонимающе поднял голову. В прозрачных глазах Чарли плясали смешинки.

— Думаю, второй способ будет меньше вас смущать, — не дожидаясь ответа, сообщил Чарли и, резко перехватив Равида за бедра, закинул себе на плечо.

Равид успел только сдавленно ойкнуть. Перед глазами мелькнула стена дома, сложенная из потемневшего кирпича, ступеньки, ведущие к двери, обтянутая темным тонким драпом спина и неровно, явно от руки пришитый хлястик на талии пальто. Край тюрбана от резкого движения выскользнул и свесился с затылка широкой полосой.

— Пахлава, — пробормотал Равид, взмахнув рукой. — Я не успел ее...

— Ну что вы, мой дорогой, как будто не волшебник, — фыркнул Чарли куда-то ему в бок. Равид сердито выдохнул и, сдержав желание стукнуть себя по лбу, поманил сверток. Тот, пару раз шевельнувшись на земле, прыгнул ему в руки.

На счастье, в коридорах доходного дома им не встретилось ни одного человека. Оттого Равид, отбросив беспокойство, сосредоточенно попытался залечить неприятно ноющую щиколотку или хотя бы унять боль. Получалось плохо, однако он увлекся так, что не заметил, как Чарли принес его на третий этаж, в собственные апартаменты. Это выдал только мертвенный свет настенной лампы, которую Чарли остановился поправить.

— Разве мы намеревались собраться не у меня? — уточнил Равид у его спины.

— Намеревались. Но я живу ближе, согласитесь. И у меня есть лекарства. И чай сварить я уж всяко сумею.

Не зажигая света, Чарли на ощупь безошибочно прошел в небольшую гостиную и усадил Равида в одно из кресел у камина. Под ноющей лодыжкой как по волшебству оказалась скамеечка для ног. Мгновение спустя над головой зажегся свет, и Чарли крикнул:

— Вы не окажете мне честь разжечь камин?

Равид с удивлением заглянул в топку: он хорошо помнил, что утром, когда они с Чарли уходили, там лежали лишь угли и зола. По всей вероятности, сюда заглядывали прислуживающие в доме брауни; он пожал плечами, снял перчатки и протянул ладони к камину. Растопка едва заметно задымилась, и по ней заплясали язычки пламени. От нее занялись уложенные аккуратной горкой дрова — так быстро, что даже сам Равид удивился. Еще недавно на такое у него ушла бы уйма сил, а теперь он не прилагал ни малейшего напряжения, совсем как прежде.

— Вы чудо, друг мой, спасибо вам, — крикнул Чарли из противоположного угла, где было устроено подобие кухоньки, и вновь загремел посудой. Равид смущенно улыбнулся и, размотав шарф, откинулся на спинку кресла. Уличный холод медленно его отпускал, но не камин был тому причиной.

Когда Чарли вновь появился у камина, уже избавившись от пальто, сюртука и шейного платка, Равид поспешно вручил ему пакет.

— Я не знаю, понравится ли вам, — начал он, глядя снизу вверх, — это пахлава. К чаю.

— Да вы меня балуете, друг мой, — просиял Чарли, разглаживая смявшуюся бумагу. — Спасибо.

Он отложил пахлаву на каминную полку и опустился перед креслом на колени.

— Давайте-ка взглянем на вашу ногу.

— Не нужно, Чарли, она сама заживет к утру, — попытался отмахнуться Равид. — Право, не стоит возиться.

Чарли, по своему обыкновению, не слушал. Он уже избавил Равида от башмака с теплым носком и, откинув юбки, сдвигал вверх штанину шальвар.

— Дорогой вы мой, только распоследние безумцы вроде меня могут так бессовестно относиться к своему здоровью. А для таких прекрасных существ как вы это просто грешно, — мягко произнес он, осторожно прощупывая щиколотку прохладными жесткими пальцами. От нажатий боль вспыхивала сильнее, но по коже вверх к колену бежали до странного приятные мурашки. — Хотя вы, конечно, правы, ничего страшного, вы просто потянули ногу. Я перебинтую ее потуже, и лучше бы вам ее пока не напрягать. Даже если заживет быстрее, чем на человеке.

Он снова исчез, вернулся полминуты спустя с широкой лентой некрашеного полотна в руках и присел перед креслом.

Равид молчал и против собственной воли кусал губы. Он был не в силах сказать что-либо и даже шевельнуться, словно этот бесхитростный юный чернокнижник околдовал его — без заклятий, лишь движениями рук. От смущения кровь прилила к щекам; он ссутулился и обнял себя руками.

— Вам больно? — обеспокоенно уточнил Чарли.

— Нет... нет, что вы, — торопливо ответил он. Бинт обхватывал лодыжку туго, но не неприятно, а руки, накладывающие его, и вообще двигались будто невесомо.

Равид открыл глаза, встретился взглядом с Чарли — и в горле вдруг пересохло, а сердце сбилось с ровного ритма. Он уже видел такой взгляд — в прошлой жизни; так смотрел на него молодой, высокий, запорошенный песчаной пылью кочевник, что однажды помогал вращать тяжелый колодезный ворот.

Так давно это было. В те времена Равида, совсем юнца еще, магия накрепко связывала с сокровищницей бывшего хозяина; в те времена его чары не сражали людей, и такой взгляд был не наколдованным, а искренним.

Правда, руки у того кочевника были не в пример горячей и жестче...

Лишь когда Чарли опустил взгляд, Равид осознал, что не дышит уже какое-то время, а сердце колотится как после быстрого бега.

— Вот и все. — Чарли подвязал конец бинта и, едва касаясь, провел ладонью по ступне. — Если станет больнее, чем было, скажите мне — приложим лед. Странно, конечно, лечить льдом последствия действия другого льда...

— Встречный пал, — вырвалось у Равида, и Чарли фыркнул:

— Ах да, точно. А теперь признавайтесь, не прячете ли от меня других травм. Если уж лечить, то все разом.

— Даже если... — Равиду вдруг захотелось сказать что-нибудь шутливое. — Даже если у меня была бы ссадина на бедре, вы бы заставили меня обнажиться, чтобы ее осмотреть?

Не дождавшись ответа, он уже живо вообразил себе, как с той же бесцеремонной аккуратностью Чарли развяжет ему пояс и размотает юбки, избавит от исподних шальвар и проведет руками по бедрам — все с тем же теплым выражением глядя в глаза. От придуманной картинки Равида бросило в жар, а ворот свитера будто стал тесен... и, пожалуй, не только он.

— ...сли есть, то, разумеется, да, — расслышал он через шум в ушах.

— Нет, что вы, я просто привел пример, — торопливо заверил он, не доверяя собственному голосу и переходя на шепот.

— Я очень надеюсь, что это так. — Чарли поднялся и направился к засвистевшему чайнику. — Если бы вы только знали, сколько товарищей по Медицинской школе я потерял из-за царапин, ссадин, заусенцев, куда ненароком попадала грязь...

Равид вздрогнул, возвращаясь в реальность.

— Заражение крови, оспа, столбняк и много чего еще, — перечислял меж тем Чарли, разливая чай. — Если захотите, я как-нибудь вам расскажу. Но не сейчас. Полагаю, ваша пахлава больше подойдет для чаепития, чем мои россказни.

Равид попытался было развернуться к нему, не обращая внимания на перебинтованную ногу, но Чарли уже нес к камину поднос с чашками.

— Сидите, прошу вас. Если уж не хотите быть послушным пациентом, то будьте моим гостем. Поверьте, для моей квартиры гости — очень редкое явление. — Чарли поставил поднос на столик между креслами и, подергав себя за полу рубашки, сел. — И... прошу прощения, что вам пришлось наблюдать мою беседу с Гэри.

— А это был...

— Секретарь моего двоюродного дедушки Родерика, — с видимой охотой пояснил Чарли, передавая чашку. — Дедушка много путешествует и собирает коллекцию редкостей из разных стран. А чтобы содержать ее в порядке, нанял вот... его. Секретаря, ассистента, именуйте как хотите, хотя я бы не рекомендовал его именовать. Гэри, может быть, и неплохой человек, но с прескверным характером. Мы с ним не уживаемся.

Он замолк и взял с подноса кусочек пахлавы.

— Но... если хотите знать, он был прав. Книгу, о которой я вам говорил, я в самом деле взял без спроса.

Равид уже поднес чашку с чаем к губам, но пальцы дрогнули, и он поспешно поставил ее обратно.

— Так у вас здесь живет семья? — осипшим голосом переспросил он, теряя нить беседы.

Чарли, с каким-то чересчур сосредоточенным лицом жующий пахлаву, ответил не сразу.

— Нет, что вы, откуда в центре Англии такая толпа шотландцев. Они... — Он оборвал себя, как будто вспомнил что-то нехорошее. — Нет, они живут на Нагорье. Здесь, в Бирмингеме, только дедушка Родерик и я.

Равид вдруг отчетливо вспомнил, что Чарли уже упоминал о дедушке, который путешествовал даже в Самарканд; он судорожно сглотнул, и мысли закрутились с бешеной скоростью.

Чутье инкуба могло вести его вовсе не к владельцу украденных из сокровищницы вещей...

А к ближайшему кровному родственнику.

Равид зажмурился и глубоко вдохнул. Казалось, так легко было задать единственный важный вопрос. Легко — и в то же время страшно.

— Р-редкости, — выдавил он. Голос оставил его совсем, и пришлось сперва откашляться, а затем отпить горячего чая. — Вы сказали, ваш дедушка собирает редкости. Из разных стран. Артефакты и книги, надо думать?

— Что вы, — Чарли махнул рукой, — иногда какие-то простые понравившиеся безделушки с историей. Двухсотлетние глиняные чаши, например, или...

— Украшения? — совсем тихо подсказал Равид.

— Или украшения, — согласился Чарли. — Простите мне мою недогадливость, я не сразу понял, что вы интересуетесь как ювелир.

Равид зажмурился до боли и, отставив чашку, вцепился в подлокотник.

— Нет, — выдохнул он. — Мой интерес... Он очень личный. И... и... именно из-за этого я здесь, в Бирмингеме. Может быть, я неправ, но... — Он открыл глаза, с опаской взглянул на Чарли и выпалил то, что должен был: — Я ищу здесь своего брата. И возможно, только вы сможете мне помочь. Или ваш дедушка.

Чарли ничего не отвечал, и лицо у него было совершенно нечитаемое. Он молчал минуту, другую, и, когда Равид уже ждал чего-то ужасного, до него вдруг дошло: Чарли ждал пояснений.

— Мне стоит рассказать всю историю? — уточнил Равид.

Чарли отложил надкушенную пахлаву обратно на поднос и молча кивнул. Равид кивнул тоже, но в ту же секунду понял, что не знает, как начать.

— Когда-то давно мы с братом служили одному могущественному чернокнижнику, — тихо сказал он. — Он забрал нас у матушки еще детьми. Меня обратил в инкуба и привязал чарами к сокровищнице, наказав охранять. А Эяль...

Он замолчал и опустил голову, борясь с желанием спрятать лицо в ладонях. Слова вдруг загорчили во рту.

— Хозяин превратил его в суккуба и оставил при себе в услужении.

Поднимать глаза было мучительно стыдно. Он чуял нутром, что Чарли, как человек образованный, понимал, какой службы хозяин мог требовать от суккуба.

— Эяль... У меня никогда не было и не будет никого ближе, — прошептал Равид. — Он... — Слова не шли. Как, как можно было рассказать, что Эяль приходил к нему, запертому в сокровищнице, чтобы спеть мамину колыбельную? Что Эяль прятался у него, залечивая поротую хозяином спину? Что Эяль обнимал крепче, а целовал слаще и жарче, чем любой из живших когда-либо на свете людей?

В носу защипало, и под веками собралась влага.

— Эяль хотел выкупить себя и меня у хозяина, — глухо продолжил он, бессознательно комкая юбку в руках. — У него почти получилось, знаете. А потом... — К горлу подкатил ком. — А потом Эяль совершил нечто плохое, и я в наказание на год запер его в перстне.

— Нечто плохое? — едва слышно переспросил Чарли.

— Он... убил двоих людей, — выдавил Равид и, сдавшись, закрыл лицо ладонями. — Не по приказу хозяина, а по своей воле. Я думал тогда, что поступлю верно, если...

Он вытер глаза рукавом и отвернулся.

— Год не успел истечь, как сокровищницу ограбили. Одна колдунья, она враждовала с хозяином... убила его, а меня усыпила, чтобы я не преследовал воров. А они унесли все до последней монетки... И кольцо тоже. А когда я проснулся, след их уже затерялся.

— Вы долго проспали? — бесцветным голосом уточнил Чарли, и Равид пожал плечами:

— Тысячу лет… полторы, может быть.

Он подспудно ожидал какой-то реакции: возгласа, может быть, или вздоха — но Чарли, услышав ответ, будто застыл на месте, и Равид не слышал даже его дыхания. А поднимать глаза все еще не было сил.

— Зн-наете, — запнувшись, продолжил он, — если из сокровищницы что-то пропадает, инкуб даже за полмира почует вора и отправится за ним в погоню. Но... когда я проснулся, воров уже давно пожрали черви, а сокровища нашли новых хозяев. Что-то успели переплавить, монеты в основном, но... Остальное я выследил. Мне пришлось потратить на это несколько столетий, но я нашел почти все. Кроме кольца, в котором запер Эяля. А потом... — Он слабо улыбнулся, пускай Чарли и не мог этого видеть. — Потом чутье привело меня сюда, в Бирмингем. — Он отнял руки от лица и добавил: — К вам, Чарли.

Тот хранил молчание и все так же не дышал, и Равид был не в силах поднять глаза. Он не имел ни малейшего понятия, что может последовать за рассказом. Поверит ли Чарли? А может, рассердится за излишнюю откровенность? Согласится ли помочь или попросит больше никогда не заговаривать об этом?

Только сейчас Равид осознал, что впервые рассказал кому-то свою историю.

Все еще не поднимая головы, он расправил на коленях смятые юбки и заодно вытер о ткань повлажневшие отчего-то ладони; а в следующее мгновение его рук вдруг коснулись другие — уже совсем знакомые, прохладные и сухие.

— Равид... — нарушил молчание осторожный шепот Чарли. Равид приоткрыл глаза: тот, вновь опустившись на колени, сидел у его кресла и смотрел cнизу вверх. В его взгляде мешались тревога, удивление... сочувствие? Симпатия? Тепло, которое отчего-то никуда не делось? — Видит Бог, я... не знаю, что сейчас сказать, я никогда не умел подбирать слова, и вот сейчас... — Он сглотнул и отвел глаза. — Господи, передо мной волшебное тысячелетнее создание открывает душу, а я даже двух слов связать не могу, господи. Простите меня, мой прекрасный друг. Простите, если я скажу глупости или сделаю что-то не то... — Он тряхнул головой, окончательно растрепав и без того взлохмаченные волосы. — Вы разрешите вас обнять?

— О... Да? — тихо ответил Равид.

Он неловко развернулся в кресле, и Чарли, поднявшись с колен, пристроился рядом, на самом краешке сиденья, которое с неким трудом, но вместило их обоих. Обвил одной рукой талию Равида, а другой неловко притянул к себе за плечи.

— Мой бедный, — шепнул он сдавленным голосом. — Прекрасное несчастное создание. Вам стоило сразу мне все рассказать, друг мой. Отчего же вы молчали...

Даже соприкасаясь с Чарли едва-едва, Равид явственно ощущал, как у того заполошно колотится сердце.

— Вы... можно попросить вашей помощи? — прошептал он.

— Если это будет в моих силах, я помогу вам всем, чем смогу, — торопливо закивал Чарли.

— И... даже если я не смогу в уплату перевести вам книгу?

Чарли медленно отстранился и взглянул в лицо Равида — очень серьезно и в то же время с какой-то странной нежностью.

— К черту книги, — раздельно сказал он. — Я просто попробую помочь вам найти брата, и все. Просто... — Он закусил губу и отвел глаза, не закончив.

Равид осторожно коснулся его локтя, провел от закатанного рукава рубашки вверх, к плечу. Он все еще не мог осознать, что Чарли принял его историю; что Чарли обещал помочь. Глаза все еще щипало от так и не пролившихся слез.

— Спасибо, — просто прошептал он и, не веря сам себе, уткнулся лбом в плечо Чарли. А секунду спустя тот снова прижал его к себе, насколько позволяло узкое кресло.

***

Равид засыпал.

Вот уже второй раз за вечер он нарушал данное Чарли обещание, однако никаким усилием разума не мог это предотвратить. Глаза его слипались так сильно и неуклонно, словно тело пыталось отыграться за тревожные бессонные ночи, когда Равид долгими часами гонял по кругу одни и те же тоскливые, гнетущие мысли. Тело тяжелело, голова сама собой откидывалась на спинку кресла, и в этот момент казалось, что нет более удобного места для сна.

Уже почти провалившись в блаженную дремоту, он ощутил прикосновение к плечу.

— Не стоит мучить себя сном в кресле, друг мой, — шепнул над ухом голос Чарли, и Равида мягко, но непреклонно потянули вверх. — Давайте я уложу вас в постель.

Равид сонно заморгал, цепляясь за его плечи. Уходить не хотелось совершенно, но и сил противиться этим бережным и настойчивым рукам тоже не было. Хотелось лишь одного — закутаться в ауру Чарли целиком, как в темное жаркое покрывало...

Постель оказалась рядом как-то чересчур быстро, и Равид даже разлепил глаза. И сон отступил: оказалось, Чарли даже не думал вести его наверх, а переместил к себе в спальню.

— Н-н-нх, — вяло покачал головой Равид, поглядев сначала на Чарли, а затем на постель — широкую и очень привлекательную на вид. — Ну не стоит, ну что же вы, не пристало...

Тело жаждало упасть, упасть рядом с Чарли и спать, пускай разум и пытался сопротивляться, вспоминая остатки норм морали.

— Это совершенно нормально, — заверил тот, понемногу выпутывая его из юбок. — Поверьте, нам обоим хватит места. И я вас не потревожу, если это так вас беспокоит. Если хотите, мы положим между нами меч. Правда, у меня нет меча... но есть каминная кочерга. Давайте завернем ее в ветошь, чтобы не испачкать простыни сажей. Или... столовый нож, может быть, сгодится?

Его речь лилась и лилась, неторопливо и сладко, и Равид засыпал под нее, словно под колыбельную. Он смутно осознал, что уже не стоит у кровати, а сидит на ней, что тюрбан с головы пропал, а Чарли, устроившись за спиной, зачем-то трогает волосы.

— Я плету вам косу, — словно услышав мысли, пояснил тот. — Чтобы ваше сокровище за ночь не взялось колтунами.

В его голосе было совершенно искреннее восхищение.

А после Равид просто уснул, едва голова его упала на подушку.

...И проснулся как от толчка.

Он осознал, что лежит в незнакомой кровати в незнакомой комнате. Подушка пахла тем же мылом, что и его собственная, но отличалась на ощупь; да и сама кровать была шире, чем у него. Пару минут потребовалось, чтобы вспомнить: он у Чарли.

Было совсем темно, и тишину нарушало только тиканье часов на стене. Равид проморгался и, когда темнота стала для его глаз проницаемо-серой, повернулся узнать время. Подбиралось к трем утра.

Что-то было не так. Что-то тревожило.

Равид повернулся в другую сторону, к спящему Чарли. Тот лежал на животе, обняв подушку и скинув с себя одеяло — вернее, целиком уступив его Равиду. Такой неподвижный и тихий...

Равид судорожно сглотнул. Осознание накрыло резко и оглушительно больно: он видел Чарли, но не слышал его дыхания. Не ощущал ауры.

— Чарли... Что с вами? — Он развернулся, потряс того за плечо раз, еще раз. Пальцы дрожали и соскальзывали с прохладной рубахи. — Чарли!

В животе свернулась ледяным комом паника. Перестало хватать воздуха, заколотилось сердце и задрожали губы.

Чудовище. Он чудовище! Он хорошо знал, что может — вот так. Что не умеет контролировать жажду, что, засыпая рядом с живым человеком, может проснуться рядом с бездыханным телом, ведь так уже было, ведь он уже убивал так, жадный, отвратительный, нечестивый сын иблиса...

Равид рухнул на спину Чарли, и его затрясло от подступивших слез.

Чарли, о Чарли, прекрасный сумасшедший некромант... Почему так? Почему он? Он уже так помог и обещал помочь еще, а Равид, неблагодарная черная душа, выпил его досуха...

— ...вид? Что случилось? Что с вами?

Голос был тихий, глухой, очень знакомый, но... как такое могло быть? Неужто неупокоенная душа Чарли пришла за ним? А впрочем, так ему и надо.

— Равид! — Голос вдруг прозвучал громче, и Равида отбросило на другую половину кровати, на спину. Толстая коса неприятно проехалась по спине, но это было совершенно не важно: сверху нависал заспанный и недовольный, но совершенно живой Чарли, а его аура давила на грудь, словно каменная плита.

— Вы... вы... — Больше Равид не смог выдавить из себя ни звука: его снова душили слезы, теперь уже, правда, от облегчения.

— Ну, ну, что такое? — Недовольство из голоса Чарли неожиданно испарилось, и он склонился над Равидом, на миг прижавшись лбом к его лбу. — Мой хороший, отчего слезы? Я напугал вас? Приснился кошмар?

Равид резко мотнул головой, и Чарли отпрянул так же быстро, как приблизился, давая возможность выпрямиться и сесть на постели. Он щелкнул пальцами, и подле кровати зажегся мягким светом ночник.

— Я... — Равид вытер глаза тыльной стороной запястья, подтянул колени к груди и уложил на них подбородок. — Простите. Я проснулся оттого, что перестал ощущать вашу ауру. А затем мне показалось, что вы не дышите, и я подумал... — Он снова крупно вздрогнул, боясь сказать это вслух. — Подумал страшное. Ч-что выпил вас досуха...

Чарли ничего не сказал — только резко вдохнул.

— Я распоследний дурак, вот где страшное, — медленно проговорил он и растерянно поднес к глазам левую кисть. Затем расстегнул и отогнул манжет, под которым на коже отпечатался темный, будто нарисованный углем след. Чарли провел по нему пальцами и размазал — как будто и вправду это был угольный росчерк. — Ну вот, еще и запачкался вдобавок. — Он повернул голову к Равиду и теперь продемонстрировал запястье уже ему. — Позвольте мне объясниться хотя бы теперь. Прежде, когда мне доводилось ночевать с кем-то в одной комнате или, тем более, делить постель, мои вынужденные соседи нередко жаловались на плохой сон и кошмары, которые навевало мое присутствие. Я не мог допустить, чтобы вы тяготились моим соседством, и прибег к одной идее. Амулет, с которым вы пришли ко мне в день нашего знакомства, отчасти скрывал вашу ауру, и я решил сделать для себя нечто подобное, временно, на одну ночь. Нашел шнурок, повязал на запястье и зачаровал… Но, кажется, перестарался и скрыл себя полностью. А теперь, как видите, шнурок не выдержал выброса магии и истлел.

Чарли тронул его за плечо, с какой-то робостью заглянул в лицо:

— Вы позволите еще раз обнять вас?

Равид вновь шмыгнул носом, поерзал, поджав под себя ноги, и уставился на него непонимающе.

— Да, конечно... зачем вы спрашиваете, Чарли?

Чарли, не говоря ни слова, устроился ближе и, обхватив Равида за плечи, знакомым движением притянул к себе.

Его рубашка пахла мылом, немного солью и отчего-то тмином; расстегнутый ворот съехал на одно плечо, открыв кусочек светлой кожи с редкими белыми чешуйками, едва отличимыми от нее по цвету. Равид положил руки на спину Чарли и с облегчением и трепетом ощутил идущее от нее тепло.

— Я спрашиваю, когда не уверен, уместно ли приставать к кому-то с объятиями, — глуховатым голосом пояснил Чарли, уткнувшись Равиду в плечо. — Я плохо умею общаться с живыми людьми, вы ведь знаете. И не всегда понимаю, когда позволительно прикасаться. Я очень стараюсь не распускать руки, если в этом нет необходимости, и не переходить чужих границ.

— Как сегодня утром? — вдруг припомнил Равид.

Чарли согласно хмыкнул.

— Если так, то меня вы можете больше не спрашивать, — осторожно разрешил Равид и коротко погладил Чарли ладонью по спине. И тут же — то ли после его слов, то ли в ответ на это движение — Чарли сжал его крепче, буквально притиснул к себе, так, что места между ними не осталось вовсе.

Равид смял в кулаке ткань рубашки на его спине.

— Я тоже вас не предупредил, — прошептал он. — Иногда я не могу... не могу контролировать собственную жажду. И есть опасность рядом со мной не проснуться.

Он зажмурился и глубоко вдохнул, стараясь не думать о том, как вот так же оплакивал других мужчин. Тех, с кем ложился по своей воле, и тех, кто, ослепленный чарами, пытался силой склонить его к близости. Он старался не думать о Йене Рихтере, который, попав под чары, целовал его, пытавшегося сбежать, у дверей своего дома. Если бы не отвлекший Йена на секунду острозубый мальчишка Нейт...

Равид крепче сжал руки у Чарли на спине и постарался ни о чем не думать. Только о том, что Чарли был здесь, живой, настоящий, теплый, и стискивал его в объятиях, и кожа на его шее была тонкая, шелковистая, как крылья бабочки, и...

— Вы второй раз пытаетесь меня испугать, мой прекрасный друг, — внезапно сказал Чарли и, ослабив хватку, посмотрел ему в лицо. — И второй раз ваши усилия, увы, идут прахом. Смотрите сами. — Он взял Равида за руку и приложил его пальцы к ложбинке между собственными ключицами. — Чувствуете пульс?

Сердце у него билось ровно, только немного быстрее, чем обычно у людей.

— А если я поверну голову к ночнику, то вы увидите реакцию зрачков на свет, — продолжил Чарли. — А если мы откроем окно, то я смогу оживить для вас мертвого голубя, который лежит на карнизе. Хотите?

Он снова улыбался одним уголком рта — второй как будто не шевелился вовсе — и говорил тихим мягким голосом, от которого почему-то жар приливал к щекам.

— Мне никогда не предлагали... такого, — сипло выдохнул Равид, глядя в лукаво блестящие глаза Чарли, которые в полумраке казались темнее обычного.

«Я не хочу голубя», — подумал он секунду спустя, не отрывая взгляда от Чарли. Вдруг снова перестало хватать воздуха, слегка закружилась голова, а под кожей там, где они соприкасались, пробежал огонь.

«Я хочу, чтоб вы меня поцеловали».

Чарли щекотно гладил его запястье.

«Я хочу опуститься перед вами на колени, — отчаянно думал Равид. — Хочу, чтобы вы поставили меня на четвереньки и брали сзади, пока я не поверю окончательно, что вы живой».

Другой рукой Чарли поглаживал его вдоль позвоночника, и от этого по спине беспрерывно бежали мурашки.

«Но вы ведь не сделаете этого, мой прекрасный, мой целомудренный Чарли...»

Он медленно опустил ресницы и вдохнул, как перед прыжком — а затем подался вперед, чуть склонив голову.

Чарли встретил его губы своими половину удара сердца спустя.

Огонь в груди Равида взревел, взвился столбом и словно бы разом выжег весь воздух в комнате.

У Чарли были сухие, жесткие, обкусанные губы, но он целовал бесконечно нежно, едва касаясь. Отпустив запястье, гладил его по плечу; вторая его рука лежала на затылке Равида, под косой, лежала горячо и тяжело, и жар от нее мешался с внутренним пламенем и стекал в живот. Чарли медлил, прикасался губами совсем невесомо, хотя сердце у него стучало быстро-быстро. Зачем, зачем он медлил?

Он спрашивает разрешения, вдруг совершенно ясно осознал Равид. Без слов — просит.

«Да, да, да», — хотел ответить он, но смог выдавить лишь короткий, едва слышный стон. Тогда он дернул Чарли на себя, вцепившись обеими руками в рубашку на его спине, и сам подался навстречу, приоткрыв рот.

Чарли понял его — и начал целовать уже всерьез, сминая губами губы и вжимая Равида в себя; надавил ладонью на его затылок, зарылся пальцами в волосы, растрепывая косу, и Равид ахнул, дрожа всем телом.

Чарли оторвался от него лишь на пару мгновений, чтобы сдернуть уже совершенно измятую и едва не дымящуюся рубашку — а затем опрокинул его на кровать и упал сверху.

— Волшебный, волшебный мой, — загнанно шептал он между поцелуями, притираясь всем телом. Его рубашка собиралась складками, и Равид, недовольно рыча, норовил сорвать ее — под ней пряталась прохладная гладкая чешуя и вокруг нее особенно нежная кожа, от касаний к которой Чарли вздрагивал и рвано выдыхал.

Рубашка полетела в сторону еще пару мгновений спустя, чудом оставшись целой, и Чарли с почти жалобным всхлипом прижался кожей к коже Равида, лаская губами его шею. Равид коротко выдыхал в ответ на каждое движение его губ, запрокидывал голову и не мог оторвать рук от прохладной чешуйчатой спины.

Чарли гладил и сжимал его талию, бесконечно и лихорадочно бормоча, и зацеловывал плечи; невесомо водил пальцами по его ребрам, прикусывая кожу под ключицами. Горячо, и щекотно, и мучительно хорошо — и Равид извивался под его руками, дрожал и ахал, судорожно хватал воздух пересохшими губами и перебирал вьющиеся пряди на затылке. Чарли приподнялся, прижавшись лбом к его лбу, и скользнул рукой по шее — от уха и до ключицы...

Свет ночника вдруг задрожал и зашипел, плюясь маслом; тонкие расшитые покрывала под спиной, брошенные прямо на каменный пол, собрались складками; жалобно брякнули, оттягивая уши, тяжелые серьги; шрамы от магических пут на руке обожгло, точно кипятком.

Равид зажмурился, гоня воспоминания прочь, но пальцы будто снова сомкнулись на пучке жестких, как войлок, косиц с головы хозяина, а лицо его, искаженное от надменного восторга, встало перед глазами.

«Строптивый мальчишка, совсем как твой брат... Думаешь, тебе хватит сил вырваться? Бейся сколько угодно, моих чар хватит, чтобы удержать трех таких же сильных тварей, как ты...»

Равид распахнул глаза, судорожно глотая влажный холодный воздух.

Он уже не в сокровищнице. Он в Англии, и пятнадцать веков прошло, и с ним Чарли, восторженный, ласковый, и под его руками по коже бегут мурашки, и он зовет Равида по имени, по имени, которое он выбрал себе сам...

Картинки прошлого и настоящего наплывали друг на друга, путались, и Чарли невыносимо хорошо терзал губами его сосок, и рука хозяина лежала на шее выжженным клеймом, и... И Равид замер, боясь дышать. Снова накатила дрожь, и он не понимал сам — от ужаса или желания.

После он ни одному человеку не отдавался вот так, лицом к лицу, до беспамятства боясь, что в чужих лицах вдруг проступят знакомые ненавистные черты. Поворачивался спиной, вставал на колени, подставляясь, и ему нравилось, как нравилось и его любовникам; только в лицо Эяля он не боялся смотреть, только Эяль мог целовать его вот так, гладить раскинутые в стороны колени...

Чарли поцеловал его в живот, мокро, щекотно, жарко; Равид всхлипнул, вновь запуская пальцы в его волосы. Мягкие, словно шелк, вьющиеся, светлые, совсем не похожие на хозяйские косы. Повел пальцами дальше, нажал на плотные гладкие чешуйки, услышал в ответ блаженный тихий вздох.

— Чарли, — едва слышно позвал он, пытаясь вывернуться из цепкой хватки и перекатиться на живот. — Пожалуйста, Чарли...

Он желал, желал совершенно определенного, и бедра его вздрагивали словно бы сами по себе, ища прикосновения к самому нежному; но сердце колотилось, как ополоумевшее, и хотелось, чтобы все было... как надо. Как лучше. Как он привык.

Чарли снова нашел его губы своими, и это было мучительно сладко.

Чарли приподнялся, растрепанный, тяжело дышащий, совершенно прекрасный; рука его в нерешительности замерла над застежками шальвар — и Равид одним слитным движением перевернулся на живот. На пару мгновений прижался пахом к плотному жесткому матрацу, коротко ахнув, и сам дернул за застежку, повлажневшими пальцами выдавливая пуговицы из петель. Приподнял бедра, сдернул шальвары, насколько смог, и опустил голову, прогнувшись в спине.

«Пожалуйста, — мысленно взмолился он. — Пожалуйста, Чарли...»

Равид чувствовал, явственно чувствовал, что тот желал его — и оттого коротко ахнул, закрыв глаза, когда ощутил прикосновение бедер к бедрам, когда меж ягодиц мазнуло жарким и твердым, пусть даже пока сквозь ткань.

Равид хотел этого. Хотел, пусть и знал, что сначала будет больно — люди часто оказывались нетерпеливы, а он не ложился ни с кем уже много лет.

А Чарли отчего-то медлил. Вновь почти не дышал, не двигался, только коротко поглаживал его бедра, отчего отчаянно хотелось толкаться назад, притираться, постанывая от нетерпения и удовольствия.

Чарли медлил. Неужели... неужели Равид не понравился ему — таким? Оказался не так хорош со спины? Или слишком быстро сдался, будто развращенное падшее существо? Или, наоборот, был слишком холоден и медлителен?..

Он оказался нехорош. Не смог угодить единственному человеку за несколько столетий, которого по-настоящему возжелал. Не угадал, что придется ему по душе. Не обласкал, как подобает.

Равид задрожал. Подломились руки, на которые он опирался, и он упал, уронив голову в сложенные предплечья. Повел бедрами еще раз, призывно, как ему хотелось бы думать. На остатках голоса шепнул:

— Пожалуйста...

И Чарли будто отмер, услышав его. Провел рукой по спине, надавил на поясницу, понуждая целиком лечь на кровать — и опустился сверху.

— Равид, прекрасный мой, самое чудесное творение... — жарко шепнул он и осторожно коснулся губами уха.

Он тоже дрожал, мелко и едва ощутимо. Он тоже загнанно дышал; тоже хотел. Он коротко и, должно быть, неосознанно покачивал бедрами, притираясь к Равиду, невыносимо дразня.

— Чарли... — снова начал Равид, но тот коснулся его уха языком, заставив позабыть всяческие связные слова.

Чарли вновь целовал его — на этот раз со спины. Ласкал губами каждый позвонок, широко гладил плечи, растирал пальцами горящую от любого прикосновения кожу. Заставлял задыхаться и стонать и вновь сыпал бессвязными, но такими ласковыми словами...

Равид вскинулся в совершеннейшем нетерпении, когда Чарли наконец потянул за пояс его шальвар. Торопливо выгнулся, подставляясь под сухие жесткие пальцы — и вскрикнул в голос, ощутив, как к коже у самого основания спины прижались шершавые, но такие нежные губы.

Равид знал, что последует дальше. Он знал эти ласки, слишком жаркие и слишком... сокровенные?.. Ни один человек не делал с ним подобного. Только тот, кто был ближе всех и дороже всего. Только...

— Эяли, — беззвучно шевельнул губами Равид, торопливо отпрянув и перекатившись на бок. Шальвары сбились у коленей, оставив его почти нагим, и он закрыл глаза.

Будь что будет. Пусть Чарли решает, что делать с ним.

Рядом зашуршала простыня и матрац чуть прогнулся под тяжестью. И Чарли снова, теперь уже не спрашивая разрешения, обнял его и вжал грудью в грудь, притиснул бедрами к бедрам. Хлопок его штанов мазнул по нежной коже, и Равид зашипел, но Чарли тут же накрыл губами его рот, ласково и почти невинно, а рукой скользнул по бедру и ниже.

Равид замычал в поцелуй и распахнул глаза.

Этого просто не могло быть. Как человек мог ласкать так легко, сжимать так крепко, но осторожно, гладить шершавыми пальцами по самому чувствительному так, что от удовольствия хотелось вылезти из собственной кожи? Как Чарли только мог сделать то, что удавалось прежде лишь Эялю?..

Под кожей разлился огонь. Равид задыхался, цеплялся пальцами за плечи Чарли, сам не понимая, отталкивает или тянет к себе. Снова чудилось, но уже иное — знакомые ласковые руки в волосах, нежные губы у шеи, шепот... Шепот, который он теперь слышал так хорошо, но не тревожный, а взволнованный и нетерпеливый.

«Эяли, — мысленно позвал он, вновь не надеясь на ответ. — Эяли, где ты?»

Чарли целовал его губы и шею, дышал загнанно и звал по имени; Равида било крупной дрожью, а под веками заволокло красным.

И на красном, на обжигающе-горячем, как прикосновения Чарли, как бушующий в груди Равида огонь, вдруг проступил силуэт. Изящный, плавный и гибкий, знакомый до последней черточки, он протягивал руки и звал, звал к себе...

— Эяли! — вскрикнул в ответ Равид, и в то же мгновение его выгнуло дугой, а красное марево перед глазами стало ослепительно-белым и сожрало его без остатка.

...Равид очнулся от влажного теплого прикосновения к животу.

Он снова лежал на спине, а под затылком была подушка. Рубашка ощупью нашлась под рукой, а шальвары были приспущены до бедер; в воздухе все еще витал едва уловимый запах близости.

Так значит, он лишился чувств, не успев приласкать Чарли в ответ...

— Лежите, лежите, мой славный. — На ребра легонько надавили теплой рукой, а живота снова коснулась влажная ветошь. — Все хорошо, я о вас позабочусь.

Равид неуверенно приоткрыл глаза. Чарли сидел рядом, вновь одетый в рубашку и все такой же растрепанный, и едва заметно улыбался. По его глазам, пока что все таким же потемневшим, невозможно было разобрать, что у него на уме.

— Я... должен попросить прощения, — сипло выдавил Равид, отведя глаза от лица Чарли и уставившись на ветошь, которой тот обтирал ему живот.

— Вам лезут в голову какие-то дурные мысли, — дернул уголком губ тот. — Придумали опять за что-то извиняться...

Он отложил ветошь на кровать рядом с собой и натянул на Равида шальвары. А затем поднялся и вышел, а немного погодя, когда Равид уже оправил исподнее и потянулся за рубашкой, из гостиной раздался едва различимый человеческим ухом скрип подошв по деревянному полу.

— Чарли? — позвал он, недоумевая. — Вы куда?

Тот заглянул в дверь спальни, поправляя воротник пальто.

— Мне нужно выйти на воздух и немного освежить голову, — пояснил он и все с тем же нечитаемым лицом исчез.

Равид надевал рубашку в полнейшей прострации, едва осознавая, что делает. Распустил волосы и переплел заново. Растерянно поглядел на стопку одежды, сложенной на стуле у кровати — юбки, свитер, шарф, тюрбан. Поджал под себя ноги и вздохнул.

Легкость во всем теле, благоприобретенная после близости с Чарли, утекала, а взамен приходили тяжелые мысли.

Зачем тот оставил его здесь — одного? С чего понадобилось уходить на холод в середине ночи? Когда он вернется? Можно ли остаться — или затем тут и лежат его вещи, что нужно тихо уйти?

Часы на стене мерно тикали, и стрелки понемногу подбирались к четырем. Хотелось завернуться в одеяло, забыв обо всех и обо всем, хотелось, чтобы Чарли не уходил. Хотелось обниматься... и отчего-то еще чаю.

Хозяйничать без спроса на чужой кухне Равид не посмел, а значит, оставался лишь один вариант.

Он забрался обратно в кровать и улегся на бок, поджав ноги для тепла. Правая щиколотка не болела совершенно — он и думать забыл, что совсем недавно ее подворачивал.

Он знал себя и знал, что дурные мысли рано или поздно улягутся и позволят ему заснуть. Не утихало только беспокойство за Чарли; оно едва ощутимо грызло под диафрагмой и не давало покоя.

Тот вернулся добрую четверть часа спустя. Входная дверь скрипнула едва слышно, заставив Равида встрепенуться; зашуршало пальто, скрипнули подошвы ботинок, а вскоре Чарли уже укладывался на другую половину кровати. Он не говорил ни слова, а его аура была почти полностью спокойна.

Надо отдать одеяло, запоздало подумал Равид. Он и так испортил сегодня все что мог, а теперь грелся один...

Он едва успел шевельнуться. Мгновением позже Чарли перекатился на бок и прижался к нему со спины, обняв за пояс ледяными на ощупь руками и уткнувшись носом в шею возле косы.

— Равид, мой самый прекрасный друг, — с совершенно отчетливой радостью в голосе шепнул он. — Я думал, что вы уйдете. Думал, что надо дать вам такую возможность, если вы будете мне не рады... Как хорошо, что вы все еще здесь.

Чарли невесомо коснулся его шеи губами, крепче прижал к себе за талию; Равид в ответ накрыл его ладони своими, согревая.

Глаза отчего-то жгло, а по виску скатывались слезинки.

Сон не шел еще долго.


Глава 4. Уроки прикладной казуистики
Глава 4. Уроки прикладной казуистики


Чарли

Улицы окутала темнота, не нарушаемая даже самыми слабыми брызгами света от фонарей — узкое высокое окно мастерской выходило на небольшую боковую улочку, пригодную разве что для грабежей и убийств, но никак не для мирной жизни. Зато внутри, в небольшом закутке за передней комнатой лавки, все еще продолжался ясный день: неяркий желтый свет газовых ламп мешался с белым от светляков, зажженных Чарли, и едва заметным красным из-за неплотно прикрытой тяжелой дверцы печи Жанто, где все еще не погас огонь.

Из-за печи в мастерской стояла немилосердная жара, какую не могла бы создать и дюжина зачарованных ковров из апартаментов Равида. Чарли дышал с трудом, с него градом катился пот, а волосы надо лбом и за ушами намокли и неприятно прилипли к коже. Рубашка пристала к бокам, и снова хотелось ее сдернуть — а затем выбежать через черную лестницу на улицу и поваляться на обледеневшем тротуаре.

Когда он заходил сюда в прошлый раз, ему было даже прохладно.

Единственное, что мирило Чарли с обстоятельствами и ради чего он мог бы вытерпеть еще долгие часы подобной экзекуции — это близость Равида, пускай их и отделял друг от друга верстак с многочисленными ящичками, полочками и надстройками. Равид приставил свой табурет практически вплотную к печи и время от времени прислонялся спиной к ее металлической боковой стенке. Он был одет — нет, даже закутан — в многослойные юбки, свитер и тюрбан, но по виду нисколечко не страдал от жары. Наоборот — блаженствовал.

По шее под ворот рубашки, неприятно защекотав кожу, скатилась еще одна капля пота, и Чарли, отложив на верстак замшевый лоскут и подклеенный на лучину рубиновый кабошон, со вздохом расстегнул рубашку практически до пояса. Вздох, очевидно, прозвучал слишком громко: Равид поднял глаза, удивленно приподнял брови и несколько смущенно улыбнулся.

— Простите, — пробормотал он. — Если вам нехорошо, я могу погасить огонь. В конце концов, мы почти закончили, а печь будет остывать довольно долго.

— Нет, что вы, Равид, — вяло покачал головой Чарли, снова взяв в руки камешек и замшу. — Грейтесь сколько вам угодно. Я еще успею охладиться на улице и дома у дедушки.

Равид приязненно приподнял уголки губ.

— Спасибо, — сказал он, вертя в руках зубило и небольшой молоточек. — Смешно, на самом деле: моим отцом был ифрит, но мне никогда не хватало собственного пламени, чтобы согреться. Вот и приходится вам из-за меня страдать.

В свете ламп и светляков вновь стало очевидно, что глаза у него не карие, а красноватые. Как последние, почти угасшие уголья на костровище. Как рубин, который Чарли вот уже довольно долго полировал, пытаясь добиться идеальной гладкости.

— Опять говорите глупости, — хмыкнул он. — Как я могу в вашем присутствии страдать?

Рассудок его — по крайней мере, та часть, что еще не сварилась и не размякла — уверял, что под страданиями надо понимать учащенное сердцебиение, сухость во рту и другие симптомы, которые возникали у Чарли в равной степени от жары и близости Равида. Выяснению, чем они вызваны, Чарли посвятил целое утро и пришел к неутешительному выводу: очевидно, заклятье, наложенное на отворотный амулет, сработало не совсем так, как предполагалось, и защищало от приворотных чар всех, кроме, собственно, человека, это заклятье создавшего. Ничем иным Чарли не мог объяснить терзающее его столь бесстыдное и сильное влечение, какового он не испытывал при первых встречах с Равидом. Как следствие, заклятье требовало скорейшего исправления, пока его притязания вконец не допекут его прекрасного инкуба. Однако, к стыду своему, это зрелое разумное решение было объявлено ничтожным накануне же вечером, когда Чарли торжественно нарушил почти шестилетний целибат.

Хотя скорее не торжественно, а торопливо и несколько неловко. Что, впрочем, неудивительно: любовный его опыт в неполные тридцать лет был исключительно скуден. Оттого он натуральным образом оробел и застопорился, когда Равид предложил ему совершить нехитрое действо, воспетое еще в пошлых стишках, которые передавали из уст в уста в школе для мальчиков. Чарли понимал абсолютно ясно, что с его умениями сложно порадовать существо, чей возраст измеряется уже не в годах, а в столетиях. И несколько раз даже получил подтверждение — Равид испуганно замирал под ним и, казалось, готов был шарахнуться в сторону.

Возможно, тешил себя надеждой Чарли, когда они окажутся в одной постели в следующий раз, он прямо спросит Равида, что ему будет приятно, а что нет.

В следующий раз. Эта мысль вызывала щекотное ощущение в животе и совершенно естественную реакцию несколько южнее.

Чарли дернул уголком рта и вытащил из-под пояса брюк полы рубашки, чтоб хоть немного прикрыться.

Равид, впрочем, если и заметил его волнение, то ничего не сказал. Перед ним помещалась зажатая в тисках золотая заготовка для кольца, которую он теперь старательно царапал и чернил, чтобы придать будущему украшению старый, потрепанный вид.

Он был неописуемо прекрасен в своей сосредоточенности: смущение, в которое он все еще впадал рядом с Чарли, испарилось, и на его месте появилась увлеченность любимым делом. От нее у Равида загорались глаза, между бровей то появлялась, то исчезала складочка; он то и дело приоткрывал губы, и в такие моменты Чарли напрочь забывал, что сидит в мастерской не просто так и едва не ронял то камень, то замшу.

Разум, каким-то чудом сохранявший ясность, подсказывал, что отношение Чарли во многом продиктовано чарами, точно так же, как и вчерашний ночной порыв; но чутье подсказывало, что, даже если бы он не случился, он все равно желал бы прямо сейчас подняться со своего места, подойти к Равиду и порадовать его непристойными ласками.

Остатки морали считали, что Чарли вполне мог бы сейчас страдать по поводу того, что он так пошло думал о самом прекрасном существе на свете; впрочем, о морали он также теперь позабыл. Чарли было слишком хорошо.

— И все же, — медленно начал он, пробуя поддержать светскую беседу, — кое-что не укладывается у меня в голове.

Он мог бы сказать так о многом — например, о том, что накануне в момент наслаждения Равид звал по имени своего брата. Пускай Чарли считал себя человеком широких взглядов, пускай сношения подобного рода в прошлом не были чужды даже некоторым монархическим династиям, но их и собственное к ним отношение стоило обдумать позже, в одиночестве — за кружкой чая дома или за книгой в мортуарии.

— Так что же? — Равид приподнял голову и взглянул на Чарли из-под невообразимо пушистых черных ресниц. — Вы так неожиданно замолчали. Что именно вас так волнует?

Возможно, подумал Чарли, все дело было в оброненном накануне слове «суккуб». Они, как известно, имели отличное от человеческого отношение к физической любви, а потому их нельзя было судить с позиций современной морали. Да и инкубов, быть может, церковь не зря ставила с суккубами на одну доску...

— Ваше кольцо, — произнес он вслух, по вопросительному взгляду Равида догадавшись, что пауза подзатянулась. — Ведь прошло больше тысячи лет с тех пор, как вы его потеряли. Как оно смогло сохраниться? Ведь чаще частого случается, что камни вынимают, а золото переплавляют, а потом еще и еще...

Равид тонко, загадочно улыбнулся, отчего у Чарли сильнее прежнего пересохло во рту.

— Вы очень точно подметили, — сказал он и махнул зубилом в сторону передней комнаты, где на высоких, в полтора роста витринах, огороженных тройным слоем запирающих чар, теснились золотые цепочки и браслеты, пояса из монеток и украшения в волосы, кольца, ожерелья и черт знает какие еще украшения. — К слову сказать... вы знаете, что в мире множество людей, которые знают камни, могут чувствовать трещинки толщиной с волосок сквозь пятифутовую скальную толщу или с легкостью поведают, на какой земле росли деревья, из которых столяр изготовил мебель — но никто не умеет говорить с золотом?

— Даже вы? — уточнил Чарли, покрутив лучину перед носом, чтобы не пялиться на Равида уж слишком откровенно и жадно.

— Даже я, — согласился тот. — Но даже если бы такой человек появился, он сошел бы с ума. Кто знает, откуда ко мне попало золото, пошедшее на это кольцо? Может, когда-то крупицы его знали безымянного немецкого купца, который платил полновесными монетами за индульгенцию? А другие крупицы украшали ногти знатной дамы при китайском императорском дворе? А третьими расплачивались в Африке за слоновую кость и рабов? Каждая монетка, каждое звено браслета, переплавленного в новую драгоценность, оставляет свой след. Можете представить, как это кольцо шептало бы на сотню, если не тысячу голосов, каждый из которых рассказывал свою историю?

Равид прервался, чтобы глотнуть воздуха, и бросил на Чарли горящий взгляд. Как же хорошо у него удавалось рассказывать о чем-нибудь! Как сияли восторгом его глаза, как начинал звучать увереннее голос, как чуть заметно розовели загорелые скулы; в такие моменты Чарли едва помнил, что нужно дышать, и даже моргать забывал, отчего к глазам подступали слезы искреннего восторга.

— Ах да, — Равид покачал головой, — я увлекся, простите меня. Вы столь верно сказали про золото, что... Впрочем, пустое. Вы хотели знать, как пережило эти века кольцо? Как и любая проклятая или зачарованная вещь, которую защищают сами чары... Знаете, в сокровищнице, которую я охранял, лежала лишь малая доля обычного золота или серебра. Артефакты, проклятые драгоценности, книги по черному колдовству — этого добра было в достатке. Неудивительно, что ограбить хозяина решился не какой-то обычный пройдоха, а колдунья, равная по силе.

Он снова оборвал себя, и Чарли, готовый уже задать вопрос, а то и все пять, осекся. Это, верно, была не та история, которую просто так можно выложить за дружеской беседой; оставалось надеяться, что Равид пожелает поведать ее в другой раз.

— В общем, — продолжил тот несколько секунд спустя, — сокровища хозяина сохранились почти в первозданном виде. Я сумел выследить и найти практически все их.

«За исключением единственной вещи, которую сильнее всего желал отыскать», — повисли в воздухе невысказанные слова; взгляд Равида говорил сам за себя.

— И... что же вы делали с ними дальше? — спросил Чарли, стараясь развеять молчание, пока оно не стало тягостным.

— Что-то уничтожал, — ответил Равид, стремительно мрачнея, — книги, например. Такие знания нельзя давать в руки людям. Что-то забирал.

— То есть крали, — без раздумий переформулировал Чарли.

Равид стремительно покраснел, и пальцы его, сжимающие зубило, дрогнули.

— Да, крал, — гораздо более тихим голосом сознался он. — Или отнимал силой. Но и выменивал тоже, если была такая возможность. Или... — Он резко швырнул инструменты на верстак и обхватил себя руками. — О Чарли, о прекрасный в своем целомудрии бриллиант, вам не стоит знать, что я порою делал, чтобы вернуть сокровища. Иначе, боюсь, вы убежите отсюда в ужасе и более никогда не пожелаете иметь со мной дел.

Вероятнее всего, Равид не отдавал себе отчета, насколько его слова разожгут любопытство Чарли — а они делали это стремительнее, чем сам Равид разжигал огонь в печи Жанто. В голову тут же начали приходить самые разнообразные варианты, от невинных, вроде пирогов с начинкой из аконита и белого мышьяка, до совершенно невообразимых. Что, если Равиду приходилось, к примеру, переодеваться девицей, женить на себе какого-нибудь неприятного мрачного герцога, обитающего в не менее мрачном замке в горах, а затем бежать, не дожидаясь первой брачной ночи, и пикировать из окна спальни на собственных юбках? Таким прошлым Чарли и сам не стал бы делиться.

— То есть, — нарочито весело пробормотал он, стараясь снять повисшее в воздухе напряжение и сменить тему, — дедушке Родерику еще повезло, что мы не станем красть у него кольцо просто так, а заменим его другим, тоже драгоценным.

Равид с явным сомнением взглянул на Чарли, затем на кольцо, будто не видел в нем никакой ценности в сравнении с тем, которое теоретически могло храниться в доме дедушки Родерика.

— Я должен вам сказать, Чарли, что каждому, кто лишался сокровищ моего хозяина, в любом случае везло.

— Звучит как-то очень кинически, — хмыкнул он. — Вы, должно быть, учились у Антисфена, мой преступный друг?

— Мы с ним родились в разных столетиях. — Равид поджал губы, но, кажется, слова Чарли не слишком его расстроили. — Поверьте, о любезнейший из колдунов, обладание этими драгоценностями не приносит людям счастья.

Он вновь устроился на своем табурете удобнее, прислонился спиной к печи и легонько хлопнул ладонью по верстаку. В тот же момент один из ящичков, во множестве пристроенных под столешницей, открылся, и Чарли увидел два лежащих внутри широких, в пол-ладони, потемневших от времени серебряных браслета, усыпанных мелкими синими камешками. Сапфирами, должно быть — хотя это могло быть и простое стекло. Чарли не умел чувствовать камни, да и неоткуда ему было унаследовать этот талант.

— Эти браслеты, — сказал Равид, вновь принимаясь художественно кромсать кольцо, — зачарованы приносить удачу тому, кто их носит. Думаю, эту легенду передавали вместе с ними от хозяина к хозяину. Да вот только никто не помнил, похоже, кроме меня, что они работают, только если их носит один человек. А если браслеты разлучить, то они будут притягивать одни только беды.

— Дайте угадаю, — Чарли заинтересованно заглянул в ящик, — вы сняли их с двух разных человек?

— Вы проницательны, как и всегда, — кивнул Равид. — Их откуда-то раздобыли двое друзей и поделили перед долгой разлукой — один из них уплывал на несколько лет в Америку.

— Так вы и в Америке успели побывать? — восхитился Чарли.

— Нет. Перехватил их в порту, так что ничего непоправимого не случилось. — Равид вздохнул и снова поднял глаза на Чарли. — Вы... теперь хуже думаете обо мне, да?

Чарли моргнул. К собственному удивлению, он совершенно не испытывал внутреннего негодования и презрения, которыми благочестивый христианин должен был встречать всякое воровство; было ли тому виной очарование Равида, или же учеба в Медицинской школе и некромантия настолько сдвинули его моральные рамки, Чарли не знал. Но неприязнь к Равиду он не смог бы развить в себе, даже если бы очень захотел.

— Вы удивитесь, друг мой, но вам не удастся от меня отделаться даже после рассказов о вашем темном прошлом, — со всей искренностью сообщил он. — И я надеюсь, что вы рассказали это не потому, что сами хотите, чтобы я ушел. Я очень расстроюсь, поверьте. Может, даже расплачусь, оживлю стаю дохлых уличных собак, и они будут выть на луну полусгнившими пастями...

Равид вдруг зашелся сухим кашлем, в котором Чарли не без труда опознал смех.

— Вы очень занятный человек, — отсмеявшись, сказал ему Равид. — Давайте сюда камень.

Обычно в такие моменты люди говорили «вы сумасшедший» или что еще похуже; привыкнув к ругательствам, Чарли поначалу опешил, но затем ощутил истовую благодарность.

Но, по крайней мере, вор и сумасшедший составляли вместе прекрасную компанию, подумал он и протянул Равиду кабошон.

Их пальцы над верстаком соприкоснулись и задержались совершенно случайно; по крайней мере, Чарли точно не имел намерения робко держаться за руки. Он скорее собирался подобраться к Равиду поближе и распутно поцеловать... Хотя пока что для ощущения чистого восторга хватало и касания.

Он посмотрел на Равида и вдруг только сейчас заметил, что тот мгновение назад смотрел не в лицо ему, а ниже, на распахнутую рубашку — и таким взглядом, от которого кожу обожгло сильнее, чем от печного жара. Но, к его грусти, Равид почти сразу уселся обратно на табурет, и миг был упущен.

— Даже не верится. Мало кто реагирует так спокойно, — сказал Равид, открепляя кабошон от лучины. — Зачастую люди...

— Кричат? Топают ногами? Пытаются вас убить?

Услышав последнее, Равид странно дернул губами.

— Однажды меня занесло в Кордову, — вместо ответа начал он. Его голос снова стал напевным и плавным, растеряв всю нервную дрожь — а это значило, что Чарли ждет еще один рассказ. — Я узнал, что одна местная невеста намеревалась надеть к свадебному наряду ожерелье, которое проклинало надевшую его девицу на безбрачие. Вероятно, его подарили совсем недавно. Я и представить не могу, что случилось бы, приди она так на свадьбу. Потому я проник к ней в комнаты накануне вечером. Зачаровал, чтобы она сама позволила снять его — а надо сказать, что в мою юность ожерелье предназначалось для девы гораздо более крупной, потому эта невеста носила его как пояс...

Равид прервался и взглянул на Чарли странным нечитаемым взглядом.

— Как назло, в тот самый момент, когда я снимал с невесты ожерелье — то есть пояс — к ней заглянула нянька. Или кормилица, возможно. Монументальная женщина, вот кому ожерелье было бы впору. И ее взгляду предстала картина совершенно неподобающая... Скажите, Чарли, вашей головой когда-нибудь пытались пробить стену?

Чарли испуганно ойкнул.

— К счастью, гнев так застил ей глаза, что она схватила меня за край тюрбана, а не за затылок, и неправильно мной замахнулась, потому я сумел вывернуться, — закончил Равид. — Оставил в ее руках три локтя ткани, но зато ушел с ожерельем.

Чарли немного недоверчиво, но с искренним восторгом покачал головой. Такие истории о свадьбах были, конечно, не столь волнующими, как та, что придумал он сам, но не менее забавными.

— Мой бедный Равид, — протянул он, распластываясь по стене, у которой сидел. — Какое счастье, что она схватила вас не за волосы. Это было бы очень больно, наверное.

— За волосы меня тоже таскали, — признался Равид. — И душили, и...

— И ваши шрамы на руке — это тоже подарок от владельцев очередной безделушки? — без всякой задней мысли выпалил Чарли.

И тут же пожалел: взгляд Равида в секунду похолодел, черты явственно заострились, а лицо потемнело.

— Нет, — коротко отрезал он. — Их мне оставил на память мой бывший хозяин. Это следы от пут, которыми я был привязан к нему и его сокровищнице.

Чарли похолодел внутри. Эта история явно была гораздо хуже, чем все другие, рассказанные сегодня...

Впрочем, Равид не собирался ею делиться. Он тряхнул головой и с некоторым видимым усилием вернулся в прежнее, почти спокойное состояние.

— Если хотите, я расскажу вам еще что-нибудь по дороге к дому вашего дедушки, — сказал он, на этот раз не поднимая взгляда.

— Х-хочу, — выдавил Чарли, которого еще не отпустила тревога от резкой перемены настроения. — П-пожалуйста.

Вот теперь Равид поднял глаза. Губы его все еще не улыбались, но глаза смотрели так неожиданно ласково, что Чарли показалось, будто Равид гладит его по лицу.

И тревога понемногу отпустила.

***

— Значит, кража со взломом, — негромким, да еще и приглушенным из-за шарфа голосом пробормотал Равид, как только экипаж, на котором они приехали, скрылся за поворотом. Кэбмен, едва услышав, что они едут в Ходж-Хилл, запросил совершенно грабительскую сумму в целую гинею — весь город знал, что в этом районе жила исключительно аристократия, не привыкшая считать гроши. Чарли, правда, даже не успел возмутиться: Равид безропотно отдал запрошенную плату, лишь бы извозчик убрался поскорее.

— Вы волнуетесь, друг мой? — Чарли поправил кепку, норовящую съехать на затылок, и подхватил Равида под локоть. — После ваших рассказов я не поверю, что вы впервые намереваетесь что-то украсть.

До дома дедушки Родерика оставалось минут пять пешим шагом — они намеренно решили на всякий случай не подъезжать ближе.

— Впервые я воровал финики с лотка торговца фруктами на базаре, когда мне было пять, — пробурчал Равид, низко склонив голову, и покорно пошел следом за Чарли по улице. — Но у Эяля это выходило лучше, и чаще я просто следил, чтобы нас не поймали. Так что вы правы, конечно, о Чарли. Однако в этом городе я впервые проникаю в чей-то дом без спроса... и впервые — не один.

Чарли усмехнулся, скосив на него глаза. Прямо сейчас он слабо мог представить Равида мелким мальчишкой, отиравшимся у прилавков с фруктами на восточном базаре; еще хуже удавалось представить его брата. Старшим он был или младшим? Имел ли те же черты лица, что у Равида, и те же глаза цвета благородного темного рубина? Чарли вдруг понял, что Равид не рассказывал о своем Эяле ровным счетом ничего. Это могло расстроить... но кем, в сущности, был Чарли, чтобы делиться с ним таким личным?

— По правде сказать, мой прекрасный друг, — кашлянув, сказал Чарли, прерывая затянувшееся молчание, — вряд ли нашу эскападу можно назвать кражей со взломом. Посудите сами: молодой Чарльз Галламор, внучатый племянник сэра Родерика Галламора, вернулся с некой гулянки и решил заночевать дома у дедушки. С собой он пригласил своего друга, молодого, но достаточно известного в определенных кругах ювелира. Нет никаких оснований полагать, что наше пребывание в доме незаконно.

— А как же кража старого, наверняка ценного кольца?— с сомнением напомнил Равид.

— А разве мы что-то украли? — притворно удивившись, переспросил Чарли нарочито тонким голосом. — При нас было одно кольцо, которое уважаемый ювелир Равид изготовил в личную коллекцию, но взял с собой, чтобы продемонстрировать мне. С одним кольцом мы и покинем дом.

— Однако формально, — перехватил подачу Равид, — войдут в дом двое, а выйдут трое, пусть один из них и бестелесен. — Неуверенности в его голосе было уже меньше, и Чарли даже показалось, что Равид включился в маленькую дружескую полемику.

— Вот именно, бестелесен, — охотно ответил он. — Поскольку Чарли Галламор — лицензированный, зарегистрированный в городской управе некромант, он совершенно по доброй воле, руководствуясь родственными чувствами и только ими, провел обряд экзорцизма и избавил дом дедушки от бесплотного духа, который попал туда случайно с одним из предметов в его коллекцию.

Чарли замолчал и глубоко вдохнул — от пламенной речи, пусть и произнесенной полушепотом, сбилось дыхание и чуть пересохло во рту.

— Допустим, вы меня убедили, — осторожно кивнул Равид. — Но как вы оправдаете взлом?

— Никак, — просто ответил Чарли. — Потому что не было никакого взлома... Молодой Галламор открыл дверь собственным ключом. — С этими словами он похлопал по карману пальто, где сейчас лежала связка ключей, выданная дедушкой еще лет пять назад. — А вы думаете, я каждый раз, когда беру почитать книги из его библиотеки, ковыряюсь в замке отмычками? Я и пользоваться-то ими не умею.

— Я научу, если хотите, — неожиданно отозвался Равид, и Чарли даже сбился с шага. — Я поражен, о сладкоречивый Чарли. Где вы научились так спорить?

— А, — Чарли махнул рукой, — довелось пару раз увидеться за стаканом бренди с адвокатом Муром, что квартирует на втором этаже. А он любит удариться в казуистику, когда выпьет. Вот я и мотал на ус его приемы, пока была возможность.

Он украдкой глянул на ряды особняков по обе стороны от неширокой улочки. В темноте все они были похожи, словно близнецы: одинаково приземистые, трехэтажные, с покатыми крышами, сложенные из одинаково почерневшего кирпича. Почти все окна были темны, только кое-где на вторых этажах мелькали тусклые огоньки ночников.

— И все же, мой любезный Равид, — со всей серьезностью закончил он, — нам стоит войти через черный ход и постараться не шуметь. От бобби* я, может, и отговорюсь, если придется, но вот будить Гэри, если он ночует здесь, не хочу. Не хватало еще второго спора за два дня.

— Вы не хотите, чтобы он отобрал у вас еще и ключи? — осторожным голосом уточнил Равид, сворачивая в первый встреченный на пути проулок.

— Их он как раз не отберет, — покачал головой Чарли. — Власти не хватит. Ключи мне дал сам дедушка, еще когда я заканчивал учебу. Он предлагал жить у него, раз сложилось так, что...

Он прикусил язык, сам того не желая, ойкнул и замолк.

— Как сложилось? — Равид обернулся к нему и тронул за плечо. В темноте его лица было не разобрать, но Чарли по голосу подозревал, что на нем написано беспокойство.

Он глубоко вдохнул. Конечно, Чарли мог сказать об этом вслух. Ведь прошло столько лет, обиды утихли, раны затянулись...

— Сложилось так, что семья отреклась от меня и выгнала из дома, когда узнала, что я некромант, — как можно более ровным голосом, старательно проговаривая слова, ответил он. — Поэтому я и остался здесь, в Бирмингеме, а не уехал обратно в Шотландию.

Он еще раз глубоко вдохнул, чувствуя, как в горле собрался ком — очевидно, не вся обида улеглась за эти годы. Он вдруг осознал, что до сих пор ясно помнит поджатые губы матери, беспокойные взгляды сестер и кузенов, хмурое, но отчего-то беспомощное лицо отца и саквояж с вещами, стоящий на пороге. И собственные дрожащие руки, растерянность и полное, всеохватное непонимание.

«А ну уймись, — подумал он, мысленно отвешивая себе затрещину. — Нашел время разнюниться. Как был бестолочью, так и остался...»

— ...и значит, ваш дедушка остался вашим единственным кровным родственником? — как сквозь толстое одеяло донесся до него голос Равида. Чарли вздрогнул и открыл глаза — оказалось, он все это время простоял на месте; оказалось, Равид обеспокоенно заглядывал ему в лицо.

— Д-да, — выдавил Чарли и попытался изобразить ободряющую улыбку. Получалось, наверное, плохо. — И потому вы, должно быть, так отреагировали на меня... своим чутьем, я имею в виду. Так что, как видите, все к лучшему.

Он тряхнул головой, выбрасывая из нее непрошеные воспоминания.

— Простите меня, простите, мой хороший, я совершенно без причины расклеился, — сказал он, на ощупь нашел ладонью пальцы Равида и сжал их. Они мелко подрагивали, но причину тому Чарли найти не мог. — Идем, нам осталось сделать буквально десяток шагов до цели. Если, конечно, дедушка хранит кольцо именно здесь, в доме.

— Здесь, — уверенно подтвердил Равид и буквально поволок Чарли вперед, не отпуская руки. — Я чувствую. Чем ближе мы к дому вашего дедушки, тем сильнее я чувствую Эяля.

Чарли кивнул самому себе. Волнение, значит — вот отчего дрожала рука Равида и отчего теперь, когда они скрылись с главной улицы, где их могли увидеть, он перешел чуть ли не на бег.

— Тогда вперед, — чуть более бодрым, как ему показалось, голосом скомандовал Чарли. И, сам того не желая, добавил негромко: — Я помогу вернуть вам вашу семью, раз уж у меня с моей не вышло.

Равид все же услышал его слова и неловко повел плечами, не сбавляя шага.

Задний вход в дом, ведущий через кладовую на кухню, был в такой поздний час заперт, но охранные чары сняты — очевидно, в доме кто-то был. Оставалось надеяться, что только Гэри, да и тот наверху — прислугу дедушка отпускал на время отъездов. Чарли прижал к двери ухо, вслушиваясь, не несутся ли изнутри подозрительные звуки, а затем вставил в замочную скважину ключ и медленно, стараясь не скрежетать механизмом, повернул.

Дверь открылась с тоненьким стоном, и Чарли не стал распахивать ее настежь; он протиснулся внутрь, жестом пригласил следом за собой Равида и зажег крохотный, чтоб можно было разглядеть на шаг впереди себя, светляк.

— Дедушка хранит свою коллекцию в трех комнатах на первом этаже, — как можно тише прошептал он Равиду. Тот в мертвенном свете огонька казался совсем бледным и худым, с заострившимися чертами, и теперь вздрагивал от нетерпения уже всем телом. — Вы сможете выбрать, в какой из них точно лежит кольцо?

Равид торопливо закивал. Казалось, он готов был сорваться с места рысью, и только необходимость вести себя тихо удерживала его на месте.

— Тогда идите за мной, — все так же шепотом попросил Чарли. — Держитесь моего шага и ступайте там же, где и я. Некоторые половицы скрипят.

Равид снова кивнул; теперь в его взгляде плескалась такая отчаянная надежда, что Чарли испытал приступ острого стыда за свою медлительность и плаксивость. Он развернулся, подманив светляк к плечу, и пошел к кухне, стараясь вспомнить, какие из половиц не выдадут их своим стоном.

Кухню они миновали без происшествий — к огромному счастью Чарли, в ней царил порядок, и проход между печью и центральным островом удалось преодолеть, ничего не уронив и ничем не загремев. Но как только они с Равидом оказались в крохотном коридорчике, ведущем в гостиную и столовую, все внутренности в животе Чарли скрутило от тревоги: в гостиной все ближе и ближе мелькал желтый свет, похоже, от керосинового фонаря, и слышались шаги.

— Да чтоб тебя, — одними губами процедил он, торопливо гася светляк в кулаке. Он хорошо помнил, что спрятаться в коридорчике было просто невозможно: в нем не было ни ниш, ни поворотов, за которые можно было бы забежать, ни дверей...

Лихорадочно подкатила паника, и, видимо, от нее голова заработала быстрее обычного.

Дверь все же была. Кухонная. Распахнутая сейчас настежь.

— Скорее! — выдохнул Чарли и, схватив Равида за рукав, потянул за собой в крохотный угол между стеной и дверной створкой.

К чести Равида, его юбки не издали ни шелеста, когда Чарли заталкивал его в самый угол.

Они вжались друг в друга как можно плотнее — грудью к груди и бедрами к бедрам — и замерли, прикрытые лишь дверью, которая теперь казалась такой узкой, тонкой и ненадежной. Оставалось лишь молиться, чтобы тени от нее хватило закрыть их от лишних взглядов.

Шаги и свет приближались. Сердце Чарли билось как бешеное, кровь шумела в ушах; Равиду, очевидно, было ничуть не лучше — он весь дрожал, от него сильнее обычного шел жар, а дыхание, которое Чарли ощущал на своих губах, то и дело прерывалось.

И нет, это не должно было, совершенно точно не должно было волновать Чарли так, как отчего-то волновало сейчас.

Гэри прошел мимо них в кухню; жестяное донце лампы стукнуло о столешницу, а секундой позже несколько раз хлопнули дверцы буфета и зажурчала вода из крана новенького, всего пару лет как проложенного водопровода. А затем скрипнули по полу ножки табурета, и Равид нахмурился, поведя носом. Чарли со своим ослабленным обонянием ничего не чувствовал на таком расстоянии, но мог догадаться, что Гэри устроил себе поздний ужин.

Похоже, им предстояло задержаться за дверью на неопределенное время.

Чарли медленно и беззвучно выдохнул. Ресницы Равида дрогнули.

Даже несмотря на самые неудобные обстоятельства, какие можно было бы придумать, его близость будоражила и пробуждала совершенно определенные желания. Чарли мог клясть себя сколько угодно, но сейчас, когда он прижимался к Равиду всем телом, по коже бежали мурашки и вся кровь устремлялась в самом непристойном направлении. Он возбуждался стремительно и неотвратимо — и хуже того, Равид определенно испытывал то же самое. Чарли чувствовал это даже через многочисленные юбки.

Нельзя было стонать, охать, даже хоть сколько-то шумно выдыхать; в отчаянии Чарли уткнулся головой в плечо Равида и вцепился зубами в его шарф. Лучше не стало: шарф пах все теми же незнакомыми пряностями, от которых у Чарли волнительно кружилась голова еще пару дней назад в апартаментах. Этот запах стал последней каплей, и Чарли, стыдливо жмурясь и дрожа, легонько толкнулся бедрами вперед. А затем еще и еще.

Равид вздрогнул всем телом, и его пальцы впились в затылок Чарли. Но боли отчего-то не было — только новая горячая волна прокатилась по всему телу и отозвалась в паху.

Чарли зарылся носом в складки шарфа, задыхаясь от запаха специй. Вжался грудью в грудь Равида и провел руками по его бедрам вверх, забираясь под свитер. Не до конца осознавая, что делает, потянул вверх тонкую хлопковую рубаху и скользнул под нее, к невозможно горячей, повлажневшей, нежной коже.

Равид дрожал, впивался пальцами второй руки в бок Чарли, и они обжигали даже через жилет и рубашку. Равид не то тянул к себе, не то отталкивал, и Чарли безнадежно, до смерти хотелось его поцеловать.

Он держался из последних сил и последних жалких остатков самообладания.

Снова скрипнули ножки табурета по полу, и этот звук отрезвил быстрее ведра холодной воды. Чарли замер, не дыша, вжал Равида в угол и вцепился вдруг захолодевшей рукой в ручку двери, не давая ей шанса предательски сдвинуться с места.

Гэри прошел по кухне, взял лампу...

Остановился в проходе.

Чарли стиснул зубы, считая секунды. Одна. Две. Три. Дюжина... Неужели Гэри собирался закрыть дверь? Неужели...

Но Всевышний, пусть и не покровительствуя содомитам, проявил свою милость: Гэри звучно зевнул и пошел дальше, чуть покачивая лампой. Его шаги раздались из гостиной, потом заскрипели ступеньки лестницы, ведущей на второй этаж...

Чарли выдохнул и в следующую секунду впился в губы Равида своими.

Равид ответил на поцелуй мгновенно, словно тоже ждал его, и так яростно, словно желал еще сильнее, чем Чарли — а в следующую секунду замер, будто осознав, что творит — нечто неправильное. Он распластался по стене, пока Чарли, будто обезумев, зацеловывал его рот. Он дрожал и выгибался, пока Чарли, позабыв о себе, гладил и сжимал его прямо через юбки. Он тянул Чарли к себе за затылок и отталкивал, впившись пальцами в плечо...

Но Чарли чувствовал его желание, и остановиться просто не было сил. Даже когда Равид зажмурился, и ресницы его повлажнели — о, каким чудовищем был, должно быть, Чарли, что довел своего прекрасного ифрита до слез! — он не прекратил поцелуев и ласк, пока Равид не задрожал особенно сильно и не застонал едва слышно ему в губы. Под ладонью неровно пульсировало горячим, и хватило лишь этого ощущения и пары прикосновений к себе через брюки, чтобы тоже дернуться, выплескиваясь и едва дыша от удовольствия.

Когда перед глазами перестали плясать разноцветные точки, а кровь перестала шуметь в ушах, Чарли осознал, что Равид стоял теперь, уткнувшись ему в плечо лицом и крупно дрожа — но уже вовсе не от экстаза.

— Равид, Равид, — торопливо зашептал Чарли, обнимая его за талию и пытаясь погладить по голове. — Простите меня, мой прекрасный, мой милый, я сделал вам плохо? Простите...

Равид чуть слышно всхлипнул и помотал головой.

— Я... я слышу его, Чарли, понимаете, — прошелестел он. — Эяль зовет меня, пока я развлекаюсь тут, он чувствует меня, понимаете, он совсем близко, а я не иду к нему, я... пятьсот лет искал его, а теперь остановился в одном шаге, вы понимаете, Чарли, я не могу, не могу... — Равид снова зашелся всхлипами, и Чарли, притиснув его к себе, вышагнул из-за двери. Удовольствие отступало, и на его место закрадывалась совершенно неприятная липкая смесь стыда и ревности.

— Тогда… — выдавил он из себя, отчаянно пытаясь удержаться в ясном уме. — Ведите, Равид, давайте уже отыщем вашего брата.

Равид выпорхнул из его объятий в ту же секунду.

Словно подчиняясь неосторожно брошенному «Ведите», он, не оглядываясь на Чарли, уверенно направился к малой гостиной, шагая так быстро, уверенно и бесшумно, словно ему с самого начала не требовалась помощь. Он задержался на полмгновения перед тремя совершенно одинаковыми, как их помнил Чарли, дверьми, ведущими в комнаты с коллекцией артефактов; замер — и тут же развернулся к самой дальней и указал на нее. Чарли покачал было с сомнением головой: там располагалась библиотека, куда он сам давным-давно протоптал тропку, а украшения следовало разыскивать в двух других… Но Равида вело чутье, о возможностях которого Чарли не мог и помыслить, и ему оставалось лишь довериться. Он шагнул следом, мягко оттесняя нетерпеливого инкуба от заветной двери, и сам взялся за ручку. Запирающие чары, затянувшие дверь нефтяной тонкой пленкой, расползлись в стороны, узнав его, и Чарли, второй рукой обхватив Равида за запястье и потянув, вошел внутрь.

Едва переступив порог, Равид выпорхнул на середину комнаты, не дожидаясь, пока Чарли зажжет светляка. В секунду окинув взглядом высокие книжные шкафы, занимавшие три стены из четырех, но заполненные не более чем наполовину, он уверенно развернулся к письменному столу, в один широкий шаг переместился к нему и открыл один из ящиков. Изнутри раздался короткий шорох, будто от пробравшейся внутрь мыши, и изнутри будто само прыгнуло Равиду в ладонь кольцо.

С какой-то беспомощной растерянностью Чарли наблюдал, как небрежно, не глядя тот швыряет подменное кольцо и задвигает ящик, вовсе не заботясь о шуме, не отрывая взгляда от находки. Когда Равид поднял наконец глаза, они снова блестели от слез, но на сей раз — совершенно определенно от счастья. Он, сложив ладони лодочкой, сжал кольцо и приложил к груди; его губы прыгали, и сам он едва мог удержаться на месте.

— Спасибо, — прошептал он, — спасибо, спасибо, чудесный, чудесный Чарли! — А затем он вдруг перешел на незнакомый язык, и Чарли понял, что говорят уже не с ним.

Он оглянулся, пытаясь найти глазам и разуму дело, способное отвлечь от какого-то незнакомого чувства, тяжело ворочающегося в груди. Скользнул взглядом по одному из шкафов, из которого накануне позаимствовал книгу, и с досадой обнаружил на ее месте зияющий темный провал. Гэри, треклятый зануда, так упорствовал в стремлении отобрать ее и возвратить на место, а сам даже не донес до библиотеки.

— Равид, — тихонько позвал он. — Нам пора. Прошу вас, отложите радость встречи до дома, мы и так задержались здесь.

Равид, совершенно забывшийся было, встрепенулся и торопливо кивнул. Чарли развернулся и вновь направился к черному ходу.

Семя, пролитое несколькими минутами ранее, остыло и уже неприятно склеивало нежную кожу и кажущуюся жесткой теперь ткань кальсон. Радость близости ушла, и на ее месте окончательно обосновалась гнетущая пустота.

***

К удивлению Чарли, они добрались до дома без приключений. Почти сразу поймали запоздавшего ночного кэбмена, который смердел за десять футов дешевым спиртным, но без разговоров довез их на Уолфрей и даже содрал всего полсоверена; поднялись на пятый этаж, к апартаментам Равида, и неловко замерли у дверей.

— Я прошу вас, — начал наконец Равид, подрагивая и вертя в руках кольцо, на которое он смотрел больше и чаще теперь, чем на Чарли. — Я прошу вас сейчас уйти к себе. Я боюсь, вам не стоит с ним пока встречаться. Он будет...

— Я понял, — коротко ответил Чарли, выпрямляя спину и кивая. — Я... рад за вас, Равид. Очень.

Он надеялся, что голос выйдет хоть немного приязненным. Надеялся — но вспоминал рисунки Равида с танцующим безликим юношей, и слезы, с которыми он принимал ласки, и полный отчаянного восторга крик «Эяли!» в постели.

Чарли был рад, что хотя бы один уголок рта, парализованный после происшествия с полчищем крыс, не дрожит.

Равид искал брата пять сотен лет. И теперь вернул его себе... А Чарли здесь больше не оставалось места.

Он развернулся на каблуках и зашагал к лестнице. Позади него хлопнула дверь комнаты Равида, и отчаянно захотелось обернуться; Чарли подавил этот порыв.

Секундой спустя в спину ему ударил поток горячего воздуха, такой сильный, что иного мог бы сбить с ног. А следом из-за двери явственно послышался грохот упавшего тела.

Нет. Двух тел.

***

Равид

Эяль дремал, раскинувшись в ворохе подушек, утомленный, наконец насытившийся... до безумия прекрасный. Черные кудри разметались мягкими текучими волнами, смуглая кожа, нежная, как лепестки жасмина, золотилась в свечном неярком свете; подрагивали изредка темные веера ресниц, а приоткрытые алые губы одним своим видом взывали прикоснуться к ним своими — даже сейчас, после долгой, очень долгой любви, Равид хотел целовать его снова и снова.

Но не хотел тревожить, а потому лишь любовался, лежа рядом и переводя дух. Смотрел на любимые руки, увитые многочисленными золотыми браслетами, и на вздымающуюся грудь, на безмятежное лицо и нежные бедра, которые совсем недавно так крепко сжимал своими. Эяль был здесь, его ненаглядный, его драгоценный Эяль; от одного осознания, от одной близости Равид готов был воспарить и рассыпаться искрами.

Но лежал тихо, едва шевелясь; берег остатки сил, которыми так щедро делился с братом. Крупицы, которых хватало сейчас едва-едва на то, чтобы не забыться мертвым сном...

Зато Эяль был рядом, довольный и умиротворенный. Поначалу он даже не выпускал Равида из объятий, сжимал так крепко, так нежно, что перехватывало остатки дыхания. Потом, когда лежать на ковре стало жарко, отпустил — и все равно был рядом.

Кажется, Равид ссадил себе кожу на спине — там, где лопатки терлись о ковер. Кажется, на запястьях, где Эяль его держал, начинали наливаться чернотой синяки; кажется, щипало следы от укусов на плечах и груди, зад саднил, а на бедрах засыхали потеки липкого семени... Он не задумывался. Это было неважно.

Разве что голод вновь начал беспокоить, поначалу исподволь, затем, когда схлынула первая волна чистого счастья — в полную силу. Равид щедро отдавал свою силу оголодавшему брату, оставляя себе лишь мелкие искры, и их хватало едва-едва.

Он мог бы сейчас упасть и забыться сном — в тепле и уюте, под боком любимого братика, как когда-то совсем давно — но мог не проснуться после этого несколько дней и оставить Эяля совсем одного в совершенно новом мире. Нет, нельзя было допустить подобное.

Но и набраться сил Равид мог сейчас, лишь спустившись на третий этаж — к Чарли, который уходил вчера со странно печальным, нечитаемым лицом, который мог быть сейчас еще на службе... или нет — Равид совершенно потерял счет времени.

К Чарли, который так щедро делился с ним всем чем мог и которого он так бессовестно использовал, робко и едва слышно намекнула человеческая его половина.

Но на стыд не было сил. Голод и усталость велели спускаться вниз, гнали кнутами и манили сытной едой. Чарли ведь сам предлагал; Равид ведь не возьмет лишнего.

Если Чарли не прогонит, конечно, бесстыдника, прелюбодействующего с единоутробным братом...

Возможно, шепнул голосок в голове, Чарли все же пожалеет его, голодного и ослабшего, как это уже было, позволит побыть рядом еще немного, набраться сил. Ведь Чарли не похож на других колдунов. Он добрый.

Равид еще раз взглянул на Эяля, такого прекрасного в своей безмятежности. Подняв руку, невесомо коснулся его виска и щеки, провел по плечу и ключице. Как не хотелось оставлять его здесь одного — даже совсем ненадолго. Слишком много столетий они провели в разлуке, чтобы теперь расставаться еще раз...

Но — было необходимо.

Равид поднялся на неверных, дрожащих ногах. Окинул плывущим взглядом комнату, примериваясь: пусть с горечью он сейчас оставлял брата, но точно не беззащитным. Охранные чары обещали отнять остатки сил — но оно того стоило. Эяль будет в безопасности, и это главное.

Закончив простое, такое знакомое плетение, Равид едва не рухнул обратно на пол — едва успел упереться ладонью в стену. И уже готов был выйти в коридор, когда понял, что не стоит этого делать нагим.

Чтоб натянуть шальвары и рубашку, чуть подранную любимыми руками, ушло, наверное, пять минут, если не больше; когда Равид снова поднялся, его слабо, но уже ощутимо пошатывало.

Оставалось лишь спуститься на два этажа, сказал он себе, вновь прикипев взглядом к Эялю. На это определенно хватит остатков сил... Наверное, хватит. Может быть.

Он едва не заснул на первом же лестничном пролете, а затем на втором: глаза слипались, ноги не держали, лишь ноющие и саднящие ранки слегка приводили в чувство. Но до третьего этажа Равид добрался все же каким-то чудом. Словно почтовый голубь, проведший в пути долгие недели, измученный, но ведомый единственным инстинктом... И пускай этим инстинктом стал голод — ему было уже плевать.

Робко постучав, Равид вдруг осознал, какая у Чарли хорошая дверь. Широкая, крепкая, из прохладного гладкого дерева. На нее можно было опереться со всем удобством и даже прислониться, закрыв на секунду глаза, и так подождать, пока Чарли не выйдет, или пока не придет с работы, или...

— ...то такое?

Равид приоткрыл глаза, когда осознал, что прижимается уже не к двери, а к теплой груди в простой жестковатой рубашке; что за талию его придерживают, не давая упасть, знакомые крепкие руки; что темная, тягучая, словно патока, чужая аура мягко кутает, подпитывая и баюкая.

— Чарли... — выдохнул он и еще на мгновение провалился в дремоту.

На этот раз он открыл глаза уже в спальне, сидя на такой знакомой уже кровати; голод его притупился, и на смену ему понемногу приходило умиротворение.

Чарли сидел рядом. Он не успел еще даже избавиться от жилетки, а рубашка была заправлена в брюки — по всей видимости, он совсем недавно вернулся со службы; Равид блаженно выдохнул, осознавая, что успел вовремя — и в то же время от мысли, что он даже не дал Чарли отдохнуть, кольнуло совестью. А тот одной рукой невесомо придерживал его за запястье, а другой протягивал чашку с пахнущим травами дымящимся чаем.

— Возьмите-ка, мой дорогой, — сказал он, как только заметил, что к Равиду вернулось ясное сознание. — Это укрепляющий сбор. Я хочу, чтобы вы его выпили... Ваше состояние меня беспокоит, того и гляди вы из моей кровати отправитесь прямиком на мой рабочий стол. Мне, знаете, будет обидно, что причиной тому послужил не я.

Голос его был шутлив, но взгляд оставался странно обеспокоенным. Он скользил по лицу Равида, по рукам... Должно быть, Чарли замечал следы, которые оставил Эяль; по-видимому, ему было неприятно.

Конечно же, да. Для воспитанного и целомудренного юноши дикостью должна была стать сама мысль о подобной близости братьев. Это было в человеческой природе, изменить которую — как и отношение к себе — Равид не мог. Теперь он, вероятно, стал для Чарли низшим, грязнейшим из всех существ, чудовищным и развращенным...

— Равид, мой хороший, да у вас все лицо обветрено, — сказал вдруг тот. — Неужто вы сумели попасть в летнюю бурю в конце зимы?

Равид осторожно коснулся собственной щеки. И правда, кожа подсохла и грозила вот-вот сшелушиться.

— Это не буря... — начал он и осекся, улыбнувшись про себя: разгневанный братик в самом деле напоминал жаркий пустынный шарав**. — Это Эяль... Он марид по отцу, а мариды суть воздух и ветер. Оттого это все... — Он снова замолк, заметив, что Чарли смотрит куда-то в ключицу. Ворот рубашки, как оказалось, съехал вбок, открыв темный, яркий след от укуса на плече. Рядом с ним, у самой шеи, был еще один, который не получалось разглядеть, скосив глаза, однако под взглядом Чарли Равид ощущал его еще острее.

— Не отвечайте, я понимаю, что эти следы вы получили в той же буре, — негромко сказал Чарли, явно заметив его замешательство. — Друг мой, простите мне мою бестактность, но я попрошу вас снять рубашку. Вам эти следы, может, покажутся безобидными, но я слишком хорошо знаю, как опасны бывают даже крохотные ранки.

Он поднялся и вышел в гостиную, а Равид нерешительно вцепился в ворот рубахи. Его вдруг охватило смущение, и показать Чарли, сколько еще подобных следов оставил Эяль, он не мог решиться.

Таким его и застал Чарли, когда вернулся в спальню с каким-то ящичком в руках.

— Ну нет, строптивый вы мой, я же не шутил! — С этими словами он, отставив ящичек на кровать, схватил за полы рубахи Равида и сдернул ее одним резким движением.

Он зажмурился, боясь даже вдохнуть, и вдруг остро ощутил и ссадины на лопатках, и укусы, и синяки с царапинами, оставленные на ребрах — все, чем Эяль так щедро метил его, будто бы наказывая и присваивая. Все, что Равид носил бы с гордостью сам, но боялся показать Чарли.

Страшно было открыть глаза. Равид прекрасно слышал, как участилось дыхание Чарли, и боялся теперь увидеть, как беспокойство на его лице сменяется брезгливостью и гневом. Боялся узнать, что больше не мил, но противен.

Мягко скрипнул и чуть прогнулся матрац. Что-то щелкнуло, зашуршало, потом Чарли вдруг оказался совсем близко, и Равид сжался, боясь того, что последует дальше...

— Вы говорили, что отцом вам приходится ифрит, — раздался у самого уха голос Чарли, негромкий и чуть прерывистый. — Пусть так. Но сейчас вы в человеческом теле, столь же хрупком, столь и прекрасном. Будьте к нему бережны в следующий раз. А пока что позвольте о вас позаботиться...

Прохладные шершавые пальцы коснулись ключицы — осторожно и даже... с нежностью? А потом пропали, что-то щелкнуло вновь, запахло топленым жиром и травами, и пальцы вернулись, нанося на кожу Равида какую-то странную мазь.

— Я сам варил этот состав, — негромко подал голос Чарли, и он с опаской приоткрыл глаза. — Ничего сверхъестественного, только аконит, прополис, тимьян и мята. Эта мазь быстрее залечит вам повреждения, и я буду спокоен. Не бойтесь меня, мой хороший, я постараюсь трогать вас осторожнее.

Лицо Чарли оставалось сосредоточенным, он напряженно сжимал губы, но пальцы его порхали по коже Равида совершенно невесомо и бережно. Он медленно, одну за одной смазывал каждую царапину и каждый укус. Добрый, милый, такой заботливый даже к тому, кого должен был выгнать с проклятьями; к тому, кто так бесчестно и бессовестно пользовался им снова и снова, ничего не предлагая взамен.

Глаза защипало от осознания собственной жадности и чудовищности, и Равид, сам того не желая, протяжно всхлипнул.

— Что такое? — в ту же секунду обеспокоенно вскинулся Чарли, заглядывая ему в глаза. — Болит? Я что-то задел?

Равид отчаянно замотал головой.

— Простите меня, простите, о Чарли, — зашептал он, снова зажмуриваясь, только бы не видеть такого невыносимо сочувственного взгляда. — Я опять использую вас, как последний бесстыжий иблис, я столько раз уже вас использовал, ничего не отдав в уплату, а вы все равно так добры ко мне, так несправедливо добры...

— Ну, полно вам, мой хороший, — перебил Чарли, и руки его легли на плечи Равида и аккуратно сжали. — Нашли время говорить о каких-то платах. Дайте-ка мне лучше вашу спину.

Равид наклонился, сдвинув волосы вбок, и Чарли, втянув носом воздух, принялся растирать мазью его лопатки — нет, даже не растирать, а трепетно прикасаться, как к чему-то драгоценному. Это было так хорошо, так волшебно, что у Равида по плечам побежали мурашки, и он задрожал.

— Я... Я... — попытался начать он, давясь воздухом и нервно перебирая пальцами пряди волос. — Вы дарите мне свои силы и время, вы практически пошли на преступление ради меня, а я только беру как должное и использую вас раз за разом... Мне так стыдно! Я в таком долгу перед вами за Эяля и за себя... Скажите, чего вы хотите в уплату? От золота вы отказались, но, может, вам нужны артефакты? Любые, что есть в моей лавке, только скажите — будут вашими! Браслеты, заговоренные на удачу? Перстень, который позволяет никогда не пьянеть? Что угодно...

Чарли вдруг провел руками выше, к затылку Равида, несильно надавил пальцами, растирая, поглаживая, и по коже вдруг прокатилась колкая горячая волна мурашек, и Равид подавился словами и невольным стоном.

— Не нужно, нет, — снова шепнул Чарли, разбирая волосы на затылке Равида на отдельные пряди. — Я не стану требовать с вас никаких долгов, слышите?

Он снова плетет косу, осознал вдруг Равид. Даже это делает для него, а он сам... блаженствует, бесстыжий и неблагодарный.

— Хотите, я стану переводить вам книги? — робко предложил он, поводя плечами. — Я могу читать на многих старых языках, только скажите, что именно, и...

Чарли не ответил; вместо слов он легонько потянул Равида за косу, отчего снова перехватило дыхание.

— Вы чересчур напряжены и беспокойны, — сказал он наконец, едва не прижавшись грудью к спине Равида. — Перестаньте, прошу вас, не нужно. Я не для того помогал вам, чтобы потом что-то требовать...

Будь на месте Чарли другой колдун, Равид бы уже подумал, что тот набивает цену; с любопытством выжидает, что же еще этот жалкий инкуб, который дрожит от восторга, когда его тянут за волосы, сможет предложить.

Но какая-то темная, гадкая часть его уже осторожно задавалась вопросом: а вдруг и Чарли такой же? Вдруг он тоже только и ждет, когда Равид предложит нечто более ценное? Вдруг его доброта — это маска, коварный морок?

Чарли молчал и только поглаживал его плечи, мягко надавливая.

Что же, был только один способ выяснить. Развеять сомнения — или обречь себя на наказание за собственные несдержанность, глупость и длинный язык.

— Или, если вы скажете, я пойду к вам в услужение, — едва слышно выдохнул он, опустив голову и внутренне содрогаясь всем своим существом. — На семь лет.

В следующее же мгновение пальцы Чарли на плечах Равида сжались, словно клещи, а в спину плеснуло мертвящим холодом, какого Равид не ощущал еще никогда.

— Вы, должно быть, совсем лишились рассудка, мой дорогой, раз говорите такое, — прошептал — нет, просвистел по-змеиному Чарли. — Вы думаете, я не помню про вашего бывшего хозяина, который запер вас в сокровищнице и оставил на память эти шрамы? Думаете, я не могу домыслить, отчего вы так боитесь чернокнижников? И теперь вы добровольно хотите пойти в новое рабство? Вы... вы за дурака меня держите, за злодея или за обоих?

Равид замер, боясь дышать. Чарли же развернул его за плечи к себе и добавил, глядя в глаза немигающим прозрачным взглядом:

— Забудьте, сей же час забудьте всю эту чушь, что мне наговорили. И думать не смейте, что можете вот так взять и предложить себя кому-то. Тем более... тем более мне. Видит Бог, я меньше всего на свете желаю, чтобы мои руки причинили вам хоть какой-нибудь вред, но еще хоть слово подобных глупостей от вас — и я бы надавал вам пощечин, чтоб привести вас в чувство. Потому что ни одно разумное существо в ясном сознании не сказало бы подобного. — Он тяжело вздохнул, опустил глаза и глухо добавил: — Конечно же, я не смог бы вас ударить. Вы и без меня сегодня натерпелись.

Словно очнувшись, Чарли разжал пальцы. Опустил голову и прижался лбом к плечу Равида — и только тогда он выдохнул. Сердце колотилось как бешеное, и он дрожал теперь уже весь.

— Простите меня, — пробормотал вдруг Чарли, — за несдержанность, за вспыльчивость... Я ведь мог отшутиться, верно? Мог убедить вас спокойно, без злости... Я, кажется, среагировал чрезмерно, я напугал вас, мой хороший? Простите меня...

Равид осторожно поднял руку, пригладил вихры на его виске.

— В-все хорошо, — сказал он, сам себе сейчас не доверяя. — Все хорошо, о Чарли, не вините себя. Я, наверное, правда круглый дурак, раз предположил... такое.

— Может, и дурак, — ответил Чарли, подумав, — но насчет круглого я сомневаюсь. Вы, мой любезный друг, дурак длинный и угловатый.

И Равид вдруг ощутил, как дергается щека, которой Чарли прижался к его плечу. Чарли, кажется, улыбался — и Равид не сумел удержать слабую ответную улыбку.

— Нам нужно сейчас закончить с вашими боевыми ранами, — напомнил Чарли, подняв голову. Из глаз его пропало то пугающее отрешенное выражение, и он больше не излучал холод — и уже от этого Равид был по-настоящему счастлив.

— Но мы же закончили, — заметил он, дернув плечом.

— Я посмею уличить вас во лжи, — наклонил голову тот. — Вы обнажились выше пояса, но я не знаю, что вы прячете от меня под кальсонами.

— Это шальвары, — машинально поправил Равид. — И... по правде сказать, вы уже видели меня без них и все примерно представляете.

— Неплохо, — Чарли дернул уголком рта в подобии усмешки. — Как я понимаю, демагогию также изобрели до вашего рождения. Но вы ведь понимаете, что я вытряхнул вас из рубашки, так что могу вытряхнуть и из шальвар. Но, полагаю, вам от этого станет еще более неудобно?

Равид заморгал, мгновенно краснея. В этих был несомненный резон, но показывать ему даже царапины и укусы было стеснительно, а уж все остальное...

— Прошу вас, это абсолютно не стоит того, — попытался отговориться он. Чарли приподнял брови с явным недоверием; Равид вспыхнул — жаром плеснуло от кончиков ушей до самой груди.

— Прошу, не стесняйтесь, — неожиданно мягко сказал тот, беря его за подбородок. — Ведь я все-таки доктор. Какой есть, но... За годы службы я видел разное, и вы вряд ли сможете чем-то меня удивить.

Равид опустил голову. Взялся за застежки шальвар и снова замер.

— И... — Чарли поднялся с постели и отвел глаза. — Ответьте еще на один вопрос. Вы ведь ложились со мной в постель не из чувства долга? Не в благодарность за то, что я вам помогал?

— Нет, нет, что вы! — Равид торопливо замотал головой. — Да, я виноват перед вами, что не сразу признался в истинной цели, с которой пришел, но... все, что было потом, случилось только из-за того, что вы понравились мне!

— И... — Чарли замер и заметно напрягся. — И не потому, что вы в обмен на постельные утехи хотели вернуть себе перстень?

— Нет! — снова воскликнул Равид. — Совершенно точно. Если бы я имел такую цель, я бы возлег на вас и пытался задушить. Как тех... — Он ойкнул, осекшись, но Чарли, кажется, нисколько не обратил внимания на его оговорку.

— Значит, мне можно не считать себя презренным сластолюбцем, который попользовался вами против вашего желания, — с явным облегчением сказал он. — Друг мой, я ведь попросил вас раздеться, разве нет?

Равид, так и не убрав руки с пояса, поднялся на все еще подрагивающие ноги, глубоко вдохнул, унимая поднявшуюся внутри дрожь, и, расстегнув шальвары, сбросил их к ногам.

И повернулся спиной.

Он чувствовал, как Чарли смотрит, внимательно и испытующе, туда, где саднило и жгло сильнее всего. Чувствовал, как сердце снова заходится и жар приливает к щекам.

— Мне кажется, — чуть дрогнувшим голосом сказал Чарли, — нам обоим будет удобнее, если вы ляжете.

— Я запачкаю вам постель, — бесцветным голосом сообщил Равид, не поворачивая головы.

— Не беда, я знаю дорогу до прачечной, — все так же невозмутимо прозвучало в ответ.

Равид хотел было возразить еще как-нибудь, но непоколебимая уверенность в голосе Чарли убеждала не делать этого.

Сейчас он был еще слаб, и, даже если бы начал спорить, Чарли все равно мог бы вертеть им как угодно...

Он покорно лег на постель, уткнувшись лицом в подушку. Безропотно приподнял бедра, дав просунуть под них вторую. Осторожно развел колени.

— Я надеюсь, не мне вас учить, какие малоприятные вещи могут последовать за столь... неосторожными физическими сношениями? — негромко спросил Чарли, усаживаясь рядом с Равидом. Его прохладная ладонь опустилась на бедро, и по нему, а следом по всему телу побежали мурашки.

— Если вы о дурных болезнях, то к нашему виду они, хвала небесам, не пристают, — глухо пробормотал он в подушку. Чарли рассматривал его, прямо сейчас, пристально и внимательно, прямо между ягодиц, и от стыда хотелось сгореть, оставив после себя только золу и уголья.

— Вовсе не о них, — Чарли взялся за его бедра, осторожно надавил, понуждая раздвинуть их шире, и Равид глухо заскулил, закрыв глаза. — Я говорю о разрывах тканей, которые неизбежно наступают, если сношаться неразумно и агрессивно.

— Эяль не агрессивный, — запальчиво вскинул голову Равид и тут же опустил ее обратно — Чарли провел пальцами по самому истерзанному и чуть надавил. — Он... очень ласковый, понимаете? Он нежен со мной. Просто... — Он замялся, стиснув зубы, когда Чарли надавил еще. — Он был очень голоден и очень зол, а я соскучился и был виноват перед ним. Вот и все...

— Что же, крови я не наблюдаю, и это хорошо, — словно пропустив мимо ушей все оправдания, продолжил Чарли. — Но я не могу ручаться, что здесь нет крохотных надрывов, который я не могу увидеть глазом. Боюсь, вы возненавидите меня за это, но мне придется снова использовать мазь.

— П-прямо там? — запнулся Равид, неосознанно пытаясь отползти от Чарли, но тот крепко, хоть и бесконечно аккуратно, держал его за бедра.

— Я буду крайне осторожен, — вместо ответа пообещал Чарли. — Не бойтесь, мой хороший.

Равид крепче вцепился в подушку и сдавленно заскулил. Он и подумать не мог, что будет так сильно желать сгореть от стыда — и сильнее с каждой минутой. Казалось бы, еще пару дней тому назад он на этой же постели был готов отдаться Чарли без промедления и подготовки, а теперь снова лежал, бесстыдно и унизительно отставив зад, и готов был провалиться сквозь землю при одной мысли, что сейчас внутри него окажутся пальцы. Всего лишь. И то — для его же пользы...

Чарли снова щелкнул крышечкой банки с мазью. Равид зажмурился, как будто это могло спасти его от позора; секундой спустя натертой, саднящей кожи меж его бедер коснулось прохладное и вязкое.

Он всхлипнул. Всхлипнул и, сам того не желая, подставился еще сильнее.

Чарли водил пальцами аккуратно и совершенно бесстрастно, но от одних только этих легких движений в груди и животе снова расцвели робкие искры неприкрытого вожделения — будто бы Равид не занимался любовью уже много часов подряд. От одних только касаний между ягодиц он вздрагивал, ерзал и охал, отчего Чарли крепче прижимал его второй рукой за бедро и успокаивающе бормотал.

А потом его пальцы, кажется, сразу два, щедро покрытые мазью, скользнули внутрь, и Равид ахнул; в ожидании нового болезненного жжения хотелось сжаться вокруг, может быть, даже вытолкнуть их, но измученные мышцы не слушались. Впрочем, и боли не было, вдруг осознал он. Только тянуло немного и...

Чарли толкнулся глубже, двинул рукой, размазывая вязкую мазь, и Равид не смог сдержать постыдного стона. Желание уже не пробивалось робкими искрами, а ровно согревало, и он, сам едва осознавая, что делает, дергался, то ли пытаясь уйти от прикосновений, то ли желая получить их еще.

Пальцы Чарли пропали, затем вернулись с новой порцией мази и теперь скользили внутри еще лучше; Равид закусил подушку, давя неуместный стон. Ему было жарко, он хотел, чтобы эти движения, так похожие на ласку в любовной игре, продолжались еще и еще, хотел...

— Вот и все, мой дорогой, — раздался вдруг голос Чарли и убрал руку вовсе. Равид протестующе вскинулся, не понимая, почему тот остановился, почему бросил его возбужденным и неспокойным. — Теперь я буду не так сильно о вас волноваться.

Вас вообще не волнует, что вы творите со мной, хотел крикнуть ему Равид, но собственный рот не слушался. Да и все остальное тело — он не в силах был даже перевернуться на спину, чтобы показать, как сильно желает, чтобы Чарли продолжил.

Чарли же вместо этого взял его за плечо и развернул лицом к себе.

— Я совсем вас измучил? — обеспокоенно спросил он. Взгляд его скользнул по груди Равида, где ранки уже начали затягиваться, по животу, еще ниже... — Ох. Мой хороший, вы...

— Д-да, — снова зажмурившись, выдавил Равид. — Если вам это неприятно, я...

— Что вы, — сбившимся голосом оборвал его Чарли. Он снова дышал чаще и мельче, и рука его на плече Равида дрогнула. — Что вы, мой прекрасный... Если вы не желаете, я тотчас отступлюсь, но, Боже правый, позвольте мне, просто позвольте помочь!

Равид застонал сквозь зубы, запрокидывая голову, выгибаясь всем телом. Только слепец или безумец не смог бы понять, как сильно ему хотелось, чтобы Чарли снова оказался между его ног; только слепец или безумец не смог бы увидеть, как стыдно ему от собственных желаний.

Равид не успел осознать, когда Чарли снова устроился на кровати — как был, одетый, не сняв даже жилетки. Равид едва успел ощутить, как его ягодиц касается шершавая брючная ткань, когда между ними снова скользнули пальцы. Снова два — но и этого оказалось достаточно, чтобы вскрикнуть и закрыть лицо руками.

Чарли ласкал его безошибочно точными короткими движениями, от которых под кожей рождались и рассыпались по всему телу искры удовольствия, и Равид едва сдерживал стоны и всхлипы. Чарли окутывал его своей силой, и Равид пил ее бесстыдно, впитывал всем своим существом. А затем Чарли принялся ласкать его второй рукой, сжимая и поглаживая в том же уверенном ритме, и Равид взвыл, не сдерживаясь.

Он не думал, что после такой долгой любви с Эялем сможет так быстро возжелать вновь. Не думал, что бывает разом так стыдно и так хорошо. Не думал, что...

Чарли не произносил ни слова, только загнанно, часто дышал. Брюки его топорщились, не скрывая того, как сильно он желает Равида. Чарли мог бы, не меняя позиции, расстегнуть их, подхватить его под бедра и взять по-настоящему, пусть даже жестко, быстро и немного больно — но более всего он сейчас хотел именно этого.

Возможно, Чарли думал о том же самом, но... он все еще был слишком целомудрен, чтобы так поступить. И от этого Равид снова и снова закрывал лицо руками, чувствуя себя грязным и развращенным; а потом Чарли как-то особенно хорошо двигал рукой, и он вскрикивал, забываясь, и метался по кровати.

Он не осознавал, сколько времени прошло — пара мгновений или целая ночь. Просто в один момент Чарли склонился над ним, не прерывая ласк, и прихватил зубами кожу на плече, совсем рядом с меткой, оставленной Эялем — и больше Равид не ощущал ничего, кроме пожирающего его пламени.

Когда схлынул абсолютный восторг и в голове прояснилось, Равид, не открывая глаз, нащупал рубашку Чарли и потянул за нее раз, потом еще раз. Бессвязно заворчал, дергая бедром; только тогда до того, кажется, дошло, чего хотел Равид, и он подполз ближе.

Равид тянул его на себя, пока Чарли не устроился на коленях над его животом, а затем дернул застежки на его брюках и скользнул рукой внутрь.

Чарли ахнул, хватаясь за изголовье кровати, и уронил голову, едва не столкнувшись со лбом Равида своим.

Он держался добрых несколько минут, пока Равид ласкал его; он смотрел помутневшими от желания глазами, облизывал губы, не решаясь склониться и поцеловать, и крупно неровно дрожал, выдыхая с едва слышными стонами. Сейчас он был еще красивее, чем обычно — распахнутый, сбросивший привычную невозмутимость, открытый и охваченный желанием. Равид не мог отвести от него взгляда. Не мог насмотреться.

А потом ноги перестали его держать, разъехались, и он застонал чуть громче, крупно вздрагивая и выплескиваясь на руку Равида и его живот.

...Он слишком быстро пришел в себя и поднялся, поправляя на себе одежду; слишком долго возился в ванной, откуда вернулся в одном исподнем и с влажным полотенцем в руках; слишком нежно вытирал живот и бедра Равида; слишком влюбленно смотрел ему в глаза.

Но потом все же сделал то, чего Равиду хотелось больше всего: лег рядом, вернув на место подушки, и обнял.

— Равид, вы... — начал он севшим голосом, прокашлялся и попробовал снова: — Вы самое прекрасное существо на свете. Я просто хочу, чтобы вы это знали.

Равид бы, конечно, поспорил. По его разумению, самое прекрасное существо на свете ждало его наверху, дремало в горе подушек. Но эти слова отчего-то так пронзительно отозвались в груди, что возражать не хотелось; Равид лишь уткнулся лбом в плечо Чарли и блаженно выдохнул.

— Вы однажды сказали, что в Бирмингеме вас держит лишь одно дело, — продолжил тот чуть тише и глуше. — И теперь, когда оно исполнено... когда вы нашли брата... вы вдвоем свободны и можете отправиться куда угодно. Домой... или в Самарканд, например.

Равид застыл. Он не понимал, куда клонит Чарли, а может, сам себе запрещал понимать.

— Это значит, что больше я никогда вас не увижу, — продолжил тот. — Мне так горько это осознавать... но, может, для вас это к лучшему. Вы нашли своего брата, вы любите друг друга, вы будете счастливы вместе.

— А как же... — безголосо вклинился Равид.

— Вы говорили, что я нравлюсь вам, да... — Чарли погладил его по плечу и грустно улыбнулся. — Быть может, это побочный эффект вашей привязанности к кольцу, и вы скоро меня позабудете. Это пройдет, не сомневайтесь.

Он замолк, покусывая губы. Равид молчал тоже, хотя в глубине души хотелось кричать, бушевать, как Эяль — настолько больно били слова Чарли.

— Просто... — Тот вздохнул, шумно и печально. — Я тоже привязался к вам за эти дни и, наверное, я в вас влюблен. И это глупо и жалко прозвучит, но я точно знаю, что больше никогда в жизни не встречу такого же, как вы. Потому... прошу, останьтесь еще ненадолго. Позвольте запомнить вас. Я клянусь, что не стану претендовать на вашу любовь. Я просто хочу совсем немного побыть с вами. Как друг. Если вы мне позволите.

Он говорил еще что-то, гладил Равида по голове и плечам, сам того, вероятно, не осознавая, и прижимал к себе. Его слова были абсолютно резонны... скорее всего — слишком хорошо Равид помнил, как закончилась его прошлая влюбленность в человека.

Да, скорее всего, Чарли был совершенно прав.

Но почему от его слов было так больно в груди, что слезы катились из глаз, не переставая?


Глава 5. Наваждение не по погоде
Глава 5. Наваждение не по погоде


Чарли

Господин Джеймс Фитцпатрик принадлежал к одному из тех сословий, представители коих попадали на резекторский стол к Чарли крайне редко и при не самых согревающих душу обстоятельствах. Нельзя было сказать точно, происходил он из промышленников, аристократии средней руки или же всего-навсего из торговцев. Сейчас он был гол, как при рождении, а его одежда неопрятной стопкой лежала на соседнем столе. Вполне вероятно, имя господина Фитцпатрика некогда мелькало в прессе, но Чарли не имел склонности запоминать такие мелочи, как имена, которые публикуют в утренних газетах.

Зато он мог с уверенностью сказать, глядя в разверстое брюхо покойного, что при жизни тот не привык отказывать себе ни в обильной пище, ни в алкоголе — скромных радостях, которые может позволить себе зажиточный человек. Желудок его был так велик, что смог бы вместить в себя, наверное, целый свадебный пирог для небольшой деревушки из Нагорья или воды столько, что опытный путешественник по пустыне продержался бы на ней почти неделю. Будь у Чарли время и желание, он с интересом изучил бы истории, которые могли поведать о собственном владельце различные органы, покоящиеся внутри этого объемистого живота. Однако сейчас его не интересовало ровным счетом ничего, кроме желудка и его содержимого, которое малоаппетитно булькало в перегонной колбе на столе, сдобренное кислотой и цинковой стружкой.

— Не самое приятное зрелище, — констатировал коронер Сэмюэлс, который стоял у ближней стены. Он быстро взглянул на колбу с отводной трубкой, перевел взгляд на распахнутое брюхо господина Фитцпатрика и вновь прислонился к стене. Его лицо, и так не отличавшееся с самого утра здоровым оттенком кожи, побледнело еще сильнее, как будто Сэмюэлс старался мимикрировать под кафельную плитку.

Обычно он не был столь нежен, меланхолично отметил про себя Чарли, поправляя спиртовую горелку под газоотводной трубкой. Сэмюэлс, насколько ему было известно, бестрепетно осматривал и разбухшие от воды трупы утопленников, и переломанные после падений с высоты, и истерзанные животными или убийцами. А Чарли готов был поклясться, что его вскрытие уж точно аккуратнее, чем работа всяческих душегубов.

Хотя, скорее всего, в столь чувствительном состоянии Сэмюэлса виноваты были не трупы.

— Если позволите совет, мой дорогой, то я бы порекомендовал вам впредь не злоупотреблять шотландскими традиционными блюдами накануне вскрытия, — сказал Чарли, стараясь звучать как можно мягче. Не все люди одинаково приязненно воспринимали, когда он указывал на их неумеренное увлечение его родной кухней, основу которой составляли виски и пиво; люди в состоянии похмелья воспринимали замечания хуже всего.

Сэмюэлс, впрочем, только досадливо и несколько болезненно поморщился.

— Простите великодушно, но этот господин не предупредил, что соберется помереть сегодня ночью, — процедил он, извлекая из кармана платок и промакивая лоб.

— Или что любящие родственники приправят белым мышьяком его ночной перекус? — уточнил Чарли. Он, в свою очередь, извлек из выдвижного ящика часовое стекло, протер его о рубашку и приставил к выходному концу трубки.

— Так или иначе, да, — медленно кивнул Сэмюэлс.

— Я сочувствую вашему состоянию, уважаемый господин коронер... — Чарли вдруг понял, что за годы работы так и не запомнил его имени. Коллеги панибратски называли Сэмюэлса «Гилли», но какое имя они так сокращали — Гилмор, Гилберт или, к примеру, Гиллиан — оставалось для Чарли тайной. — Сочувствую от всей души, насколько ей это свойственно. Но на вашем месте я бы подошел сюда и понаблюдал за результатами эксперимента своими глазами. В конце концов, мне совершенно все равно, отравился этот господин «наследственным порошком» или нет, я и так могу вам сказать, что он умер, захлебнувшись собственной рвотой. А вот были ли к его кончине причастны его наследники — это исключительно ваш интерес.

Сэмюэлс с глухим вздохом подошел к столу и, опершись на него обеими руками, взглянул на часовое стекло, что Чарли вертел в пальцах. Еще полминуты назад полностью прозрачное, теперь оно предсказуемо покрылось блестящим металлическим «зеркалом». Сэмюэлс недовольно потянул носом — похоже, из трубки пахло чесноком, что также свидетельствовало не в пользу родни господина Фитцпатрика; именно для этого Чарли и нужен был свидетель с хорошим обонянием, ибо сам он не ощущал ровным счетом ничего.

— Как видите, — заключил он, — в представленном к исследованию содержимом желудка обнаружены следы мышьяка. Мне нужно будет повторять эту процедуру при других свидетелях или вам достаточно?

— Достаточно, — коротко кивнул Сэмюэлс, поднимаясь и снова вытаскивая платок. — Подготовьте мне заключение и будьте готовы свидетельствовать в суде, Чарльз. Благодарю за... — Он помахал в воздухе рукой. — За содействие.

— Не стоит, — дернул уголком рта Чарли. — Я рад увидеться с вами, особенно если учесть, что за эти встречи мне платят жалованье.

— Вы сегодня особенно недобры, — с явственной печалью в голосе отметил Сэмюэлс. — Неужто вас гложет какая-то печаль, от которой не избавляют даже блюда вашей национальной кухни?

Чарли повел плечами. Как бы дружественно ни относился к нему Сэмюэлс, он был не тем человеком, которому можно было открыться. Тем более — открыть печали, которые продолжали изводить его и спустя пять дней после... После.

— Пустое, — отмахнулся он. — Не терзайте себя беспокойством за меня, вас и так мучают похмелье и мой мерзкий характер. Я в порядке.

Сэмюэлс взглянул с сомнением, но если держать язык за зубами Чарли не умел, то держать лицо — вполне.

— Да хранит вас господь, — наконец вымолвил Сэмюэлс и вновь взглянул на тело господина Фитцпатрика. — Позаботьтесь о том, чтобы покойный пришел в божеский вид, к вечеру за ним подъедут.

— Пусть поторопятся, — пожал плечами Чарли. — Не дай бог он успеет уйти раньше них на своих ногах. Как вы помните, я уже имел удовольствие лицезреть подобное.

Сэмюэлс нахмурился сильнее прежнего, то ли стараясь сдержать рвотный позыв, то ли припоминая.

— О чем вы говорите, господин Галламор? — наконец подал он голос, столь сосредоточенно наморщив лоб, словно пытался выдумать сообразную случаю шутку.

— Я говорю о рапорте, который подавал вам о позапрошлой неделе в числе прочих бумаг, — терпеливо ответил Чарли, памятуя о том, что мозг, отравленный винным спиртом, способен подводить своего обладателя. — В котором я подробным образом задокументировал восстание Джона Доу из мертвых и повторное упокоение. Неужто мне нельзя доверять своей памяти и я не вложил его среди остальных бумаг, что отправлял вам?

Сэмюэлс нахмурился еще сильнее и вопросительно наклонил голову.

— Ваши слова пугают, — признался он со вздохом. — Я готов поклясться на Священном Писании, что всегда просматриваю каждый ваш отчет, но именно тот, что вы упоминаете, будто бы прошел мимо меня. Обещаю вам, что тотчас же, как вернусь в контору, проведу ревизию всех бумаг за ту неделю.

— Будьте так любезны. — Чарли погасил огонек горелки. — Если обнаружите, что рапорт пропал, пришлите весточку, и я восстановлю его по копии из собственных архивов. Я надеюсь, вы намерены расследовать этот случай?

— Всенепременно, — ответил Сэмюэлс, снимая кожаный фартук и вешая на крючок под лестницей. — Вопиющий случай, первый за все годы моей службы.

— Дай-то Бог, что и последний, — вежливо добавил Чарли и на всякий случай уточнил: — Если будет необходимо, я готов дать присягу, что и в мыслях не имел поднимать его из мертвых.

— Я не сомневаюсь, господин Галламор, можете быть спокойны... — Сэмюэлс махнул рукой и ступил на лесенку. Лицо его оставалось все таким же нахмуренным и сосредоточенным с легким налетом досады не то на себя за потерю важных бумаг, не то на Чарли, принесшего столь неприятное известие. — Не забивайте себе голову. Вы выполнили свои обязанности, как я понимаю, об остальном позабочусь я. Если вы понадобитесь, я вас извещу. Желаю здравствовать.

Чарли обтер ладони ветошью, висящей на соседнем с фартуком крючке. Ужасно чесалось левое запястье под нарукавником, но лезть туда пальцами Чарли не рисковал; он наказал себе вымыть руки при первой же возможности, вежливо кивнул уходящему Сэмюэлсу и развернулся к терпеливо ожидающему господину Фитцпатрику.

Он не успел достать иглы и суровую нить, как с балкончика снова раздался голос Сэмюэлса:

— Чарльз, не хочу вас отвлекать, но я оставил у вас свою шляпу.

Чарли огляделся. Та действительно лежала на одном из пустующих столов — накануне ночью обитатели бирмингемского дна были удивительно живучи, а потому пациентов у Чарли набралось едва ли на четверть всех столов. Он вяло взмахнул пальцами, и шляпа, поднявшись со своего места, взмыла над головой Сэмюэлса — тот едва успел подхватить ее, поднявшись на цыпочки.

— Прошу прощения, — без всякого раскаяния выдавил Чарли.

— Ах да, — словно что-то вспомнив, громко прошептал вместо ответа Сэмюэлс, водружая шляпу на накоротко остриженную голову. — В приемной вас дожидается какая-то барышня. И я бы на вашем месте остерегся туда подниматься — вид у нее крайне воинственный.

Чарли застыл, неловко взмахнув рукой в неоконченном жесте.

Конечно же, в этой фразе не было ничего необычного. Вполне вероятно, какая-то молодая женщина, уставшая и рассерженная, искала супруга, который мог либо просто загулять с друзьями, либо бесславно окончить жизнь, к примеру, в драке или от рук бандитов-грабителей. Такое бывало. Или прислали сообщить, что уборку в мортуарии отложили на день, или наконец из работного дома отрядили еще помощницу обмывать и одевать трупы. Малоприятное занятие, так что рук вечно не хватало, и это было бы исключительно полезно.

И все же... Как бы Чарли ни запрещал себе думать об этом, как бы ни бил себя мысленно по щекам, чтобы очнуться и выбросить из головы неуместные мысли — ему все же отчаянно хотелось надеяться, что Сэмюэлс обознался точно так же, как и сам он когда-то. Что наверху ждал Равид.

У этой надежды не имелось рационального основания, с тоской напомнил он сам себе. Равиду совершенно не было резона вновь возвращаться в эту тленную обитель. Пять дней тому назад он тихо покинул квартиру Чарли, пока тот спал, и с тех пор не показывался на глаза, случайно или намеренно. Возможно, они с братом в то же утро уехали из Бирмингема, чтобы успеть на ближайший корабль, идущий на континент. Ничто не держало их здесь, в стылой, промозглой, бессолнечной Англии, когда впереди ждал путь в… в Самарканд, исполненный бирюзы, или в родную для них Галилею, а может, куда-то еще.

Отчаянно хотелось думать, что Равид все же навестил его в последний раз, чтобы попрощаться. Однако пусть даже именно его Сэмюэлс застал в приемной, с чего бы ему гневаться? Ни разу за все их недолгое время знакомства этот прекрасный ифрит не бывал сердитым, и представить его таковым Чарли не мог.

Он старался не вслушиваться в тихий, назойливый внутренний голос, вкрадчиво шепчущий в оба уха, что он-де, Чарли, только и может, что доставлять различные беды. Что такова его черная природа: даже из лучших побуждений он лишь портил жизнь встреченным существам, и тем сильнее, чем больше пекся о них. Впрочем, если и у Равида остались о нем лишь недобрые воспоминания, с чего бы тому приходить?..

Чарли растерянно перевел взгляд с тела господина Фитцпатрика на дверь и обратно. Его поразила неожиданная робость, которая будто сковала его, не давая сдвинуться с места. Казалось бы, не существовало более простого способа разрешить тревоги: стоило всего лишь подняться по лестнице и увидеть, кого же Сэмюэлс имел в виду под рассерженной барышней. Но ноги отказывались идти, словно связанные фамильными водяными путами, каковые Чарли не раз испытал на себе в детстве, когда матушке надоедало выкликать его в саду перед обедом.

Когда он наконец решился сдвинуться с места, за его спиной вдруг раздался шорох, будто бы порыв ветра от приоткрытой в непогоду двери пробежал по опилкам на полу. Чарли против собственной воли вздрогнул, отчего мигнули разом все светляки на стенах и под потолком; при наглухо закрытых воротах для повозок здесь неоткуда было взяться ветру.

Он медленно обернулся, незаметно складывая пальцы левой руки щепотью для простейшего щита — и увидел Равида.

Тот стоял в нескольких футах поодаль, между двумя пустыми столами, сложив руки на груди. При одном лишь взгляде на него Чарли бросило в жар, а сердце пропустило удар и после забилось вдвое быстрее, и он опустил руку, занесенную было в защитном жесте. Весь облик Равида, знакомый до последней мельчайшей черты, вызывал волнительный трепет в груди: и точеная фигура, закутанная в бесформенный свитер и ниспадающие темные юбки, и высокий тюрбан, сколотый крупной рубиновой брошью, под которым прятались тяжелые шелковые кудри. Чарли отметил мельком, что с прошлой их встречи Равид уже не выглядит измотанным и исхудавшим: на лице цвел приятный здоровый румянец, который не портило даже мертвенное освещение, губы порозовели, а глаза блестели...

И глядели очень напряженно. Немудрено, что этот взгляд коронер Сэмюэлс мог принять за неприязненный.

Все еще пребывая в оцепенении, Чарли не успел даже раскрыть рта, как Равид отмер и одним плавным, каким-то текучим движением шагнул к нему.

— Вы... — только и успел выдавить Чарли. Равид с неожиданной силой схватил его за ворот рубашки под завязкой рабочего фартука, оттеснил меж столами к стене и прижался — нет, впился губами в губы, так резко и даже властно, что Чарли только и мог, что захлебнуться воздухом, неловко взмахнуть руками и зажмуриться, практически мгновенно и с готовностью отдаваясь поцелую.

Он снова горел — как в самый первый раз. По коже бежали мурашки, мутилось в голове, тяжелело в паху, и Равид так дурманяще пах цветущим клевером, что Чарли задыхался от восторга. Вторая рука напористого ифрита уже лежала у него на талии и вытаскивала рубашку из-под пояса брюк, и фартук чертовски мешал прижаться ближе; Чарли попытался завести руку за спину, чтобы его развязать — медленно, будто одурманенный медвяным запахом, но Равид недовольно рыкнул и притиснул его за запястье к стене...

Прежде он никогда не рычал. И не целовал так долго и жадно, и не стискивал вот так запястья. Не снимал с тюрбана брошь с бирюзовым кабошоном, не пах клевером, и аура его взвивалась рыжими языками пламени, а не голубым вихрем с золотыми сполохами...

...Чарли открыл глаза...

...и серьгу-колечко Равид не вынимал из носа. И губы у него чуть отличались, более шершавые, обветренные, чуть более тонкие.

Это была копия. Пусть искусная, филигранная, но — копия, созданная кем-то, кто очень хорошо знал и Равида, и природу их с Чарли кратковременных отношений. Этот некто не мог скопировать запах и ауру, но, вероятно, намеревался зачаровать Чарли, лишить рассудка настолько, что подобные мелочи не станут волновать. И у него почти получилось: ноги подкашивались, слабели руки, не давая оттолкнуть непрошеного гостя, а жажда новых, еще более жарких поцелуев мутила рассудок. Но чем жарче они становились, тем сильнее кружилась голова и скорее разливалась слабость во всем теле, и в один момент под слоем неразбавленного восторга мелькнула крохотная искра страха, что еще немного — и Чарли лишится сознания и останется беззащитен перед…

Он наконец понял, перед кем.

— Нет! — Собравшись с остатками сил, Чарли оттолкнул незваного гостя от себя, вложив в движение столько магии, что тот отлетел на несколько шагов, взмахнув юбками. Едва разорвав контакт и оставшись у стены в одиночестве, Чарли зажмурился и тряхнул головой, чувствуя, как медленно проясняется рассудок и возвращаются по капле силы. — Увы… Увы, Эяль, вам не удалось меня разыграть!

Полной грудью вдохнув сырой, холодный подвальный воздух, он открыл глаза и столкнулся с незнакомым взглядом таких знакомых, казалось бы, глаз, и взгляд этот невозможно было описать сразу: довольный и немного насмешливый, наглый и неоспоримо властный.

— А ты коварнее, чем я надеялся, некромант, — беззастенчиво облизнулся Эяль. Взвились, как в вихре, юбки, и в следующий миг невзрачная темно-серая материя обернулась легким, мерцающим золотым муаром. Смоляными волнами рассыпались по плечам волосы, блестящие даже в неярком свете, перевязанные теперь уже не черным тюрбаном, а медового шелка небрежной чалмой. Нежно зазвенели браслеты, унизывающие обе руки от запястий почти до локтей, и вспыхнул красным кабошоном знакомый перстень. Лицо же, обрамленное теперь крупными ажурными серьгами, не претерпело значительных изменений: лишь округлились, стали более плавными черты, ярче расцвел румянец на щеках, изогнулись в капризной улыбке губы, а глаза засияли золотом из-под полуприкрытых пушистых ресниц. Весь его облик теперь излучал неодолимую силу притяжения, противиться которой Чарли мог лишь чудовищным усилием воли.

— Нравлюсь тебе? — Эяль повел бедром, отчего колыхнулись юбки, бесстыдно приоткрывая ноги, и погладил себя по обнаженной груди, цепляя пальцами бесчисленные золотые цепочки. — Хочешь дотронуться? — Он сделал шажок вперед, и звякнули друг о друга низко сидящие на бедрах отделанные россыпью самоцветов пояса, надетые один поверх другого.

Чарли сглотнул вмиг пересохшим горлом. Отдаленной частью сознания он отмечал мелодичный мягкий голос с более сильным акцентом, чем у Равида, и гуляющий вокруг легкий ветерок, что играл складками золотого муарового шелка, невесомо гладил по лицу и манил сделать шаг навстречу, прикоснуться к этому призывно улыбающемуся совершенству. Ветерок сдувал грязные опилки, устилающие пол, шевелил простыни, накрывающие покойников и праздно лежащие на пустых столах.

Повинуясь порыву, Чарли оторвался взглядом от такого одурманивающего Эяля и огляделся вокруг. Какой разительный контраст, отстраненно подумал он: полутемный грязный подвал, трупы бездомных, бедноты, обитателей работных домов, и среди этой безрадостной обстановки — самое прекрасное и неземное существо, что ему доводилось видеть; манящие взгляды и соблазнительные улыбки с одной стороны от него и вскрытое чрево господина Фитцпатрика, топорщащееся не заправленным внутрь кишечником, с другой. В одну секунду это сочетание несочетаемого так поразило Чарли, что он не сумел удержать в себе короткий полузадушенный смех и фыркнул в голос.

— Что смеешься?! — Улыбка Эяля стремительно истаяла, а в глазах зажглось недовольство. Он отступил на шаг, опасливо повернувшись полубоком. И то ли чары его иссякли, повинуясь перемене настроения, то ли разум Чарли, отвлекшись, сумел сбросить морок — но прежнего притяжения, к удивлению своему, он уже не ощущал. Он бросил взгляд на босые ступни, нежные даже на вид, утопающие в серых от грязи колючих опилках чуть ли не по щиколотки.

— Я бы на вашем месте не расхаживал здесь босиком, дорогой мой, — посоветовал он, набрав воздуха в грудь, чтобы не сорваться на очередной смешок. — На этот пол стекается грязь и мерзость всего бирмингемского дна, и вашим нежным ногам она может прийтись не по нраву. Вы когда-нибудь слышали о заражении крови через крохотные ранки, не заметные глазу?

Эяль, очевидно, не ожидал, что Чарли заговорит на столь отвлеченную и серьезную тему, от удивления округлил глаза и распахнул рот, все еще хмурясь. Как это у него выходило, Чарли не понимал — вероятно, подобная работа мускулатуры лица была свойственна лишь духам с Ближнего Востока, — но получившаяся гримаса показалась ему презабавной, и рот сам собой расползся в еще более широкой улыбке.

— Не переживайте, просто присядьте на свободный стол, он чист и не заразен, обещаю вам, — сказал он. — Я бы предложил вам башмаки, но все они сняты с покойных, и надеть их на вас было бы сущим пренебрежением гигиеной. Но если потребуется, я попробую отыскать что-нибудь...

— Ты… Ты! — Эяль приподнялся на несколько дюймов над полом и резко взмахнул руками. Лицо его, еще мгновение назад миловидное, исказила настоящая гримаса ярости, сделав его похожим на разозленную гарпию, а легкий ветерок, гуляющий по мортуарию, перерос в настоящий ураган. У ног Эяля взвился вихрь и разметал простыни на ближайших столах. Чарли в грудь ударила волна ледяного воздуха. — Да как ты смеешь, проклятый чернокнижник, сын шакала, смеяться надо мной?! Ты, пыль из-под ослиных копыт!..

С каждым словом акцент в его речи становился сильнее, и в какой-то момент Эяль вообще перешел на родной язык и уже не просто кричал — шипел и рокотал, как ураганный ветер. Вихревая воронка вокруг него закручивалась все сильнее, и уже начали опасно пошатываться ближайшие столы; но не за них Чарли переживал больше, а за так и не разобранную перегонную установку, сдуть которую на пол было проще простого.

Успокаивать разъяренных воздушных духов он не умел, однако полжизни провел в окружении клана водяных, многие из которых не отличались благодушным и спокойным характером и к тому же нередко злоупотребляли алкоголем, что не добавляло миролюбия. Чарли предпочитал прятаться от них в детской, на чердаке или даже в хлеву, но порой эта тактика не работала, и приходилось поддерживать видимость светского разговора с буйными родственниками. Иногда его выручал один простой прием — впрочем, поможет ли он против разбушевавшегося марида, Чарли не знал.

— Эяль… О Эяль! — Держась для опоры за шатающийся стол, он сделал несколько шагов вперед, ближе к эпицентру бури, и поднял вторую руку в примирительном жесте. — Любезный! Ваш гнев напрасен! Вы могучий дух, равных вам нет во всей Британской империи. Я трепещу перед вами… — Он прервался, чтобы набрать в грудь воздуха и продолжить увещевания спокойным, размеренным тоном. — Склоняюсь перед вашим могуществом! Прошу, не нужно больше его демонстрировать. Я был груб с вами. Я недостойное существо, мне нет прощения за то, что я вас оскорбил. Примите мои сердечные извинения!

С каждым словом Чарли подбирался на восьмую долю шага ближе, стараясь не отрывать взгляда от прекрасного лица со все еще сведенными от гнева бровями, поджатыми губами и вскинутым подбородком. Он продолжал говорить, не повышая голоса, стараясь всем своим видом демонстрировать спокойствие, пока гуляющий вокруг бурный ветер не начал утихать; когда ему удалось удержаться на ногах, не хватаясь за стол, он медленно протянул к Эялю руку ладонью вверх, символически демонстрируя, что не имеет враждебных намерений. Тот с подозрением уставился на нее и дернул носом.

— Не смей на меня колдовать, — сердитым, но уже более спокойным тоном заявил он, глядя на Чарли сверху вниз. — Я наполню твое горло песком быстрее, чем ты скажешь первое заклятье.

— И в мыслях не имел, поверьте, — Чарли для пущей убедительности протянул ему и вторую раскрытую ладонь.

— Только глупый козленок может верить тебе, некромант, и всему твоему роду, — запальчиво ответил Эяль, но все же опустился ниже и уселся на столе, как и было предложено. Повертевшись немного на месте, он закинул ногу на ногу, отчего лоскуты шелковой материи, скрепленные лишь поясами, разошлись, беззастенчиво обнажая загорелое гладкое бедро. Чарли медленно вдохнул и отвел взгляд.

— Вы, наверное, хотели сказать, что не верите нашей породе, — стараясь сохранять мягкость в голосе, поправил он и наклонился, чтобы поднять с пола одну из снесенных простыней. — Не думаю, что вы знаете кого-то из моего рода. Хотя, признаться, я и сам не всем из них верю.

Эяль вскинул подбородок, явно недовольный тем, что недостойный оппонент смеет его поправлять, но ничего не ответил, а после и вовсе затих, мельком изучая обстановку. Чарли периодически ощущал между лопаток его напряженный взгляд, но, к своему удивлению, почти перестал улавливать ауру, стоило только повернуться спиной. Это было странно: еще парой минут назад, когда Эяль прижимал его к стене, его аура была яркой и живой, а сейчас… Чарли повернулся, якобы за очередной простыней, и прикрыл глаза, но не увидел прежнего бледно-голубого вихря с золотыми сполохами. Картина под веками напоминала больше клок лесного тумана с неровными, истаивающими краями. Это разительно контрастировало с цветущей внешностью Эяля, с его румяным лицом, с медового цвета сияющей кожей и напоминало слабо теплящийся свечной огонек, каким Чарли в первые встречи помнил Равида.

— Я могу поинтересоваться вашим здоровьем? — Он поднял глаза на Эяля, который следил за ним с по-прежнему насупленным видом, и поправил себя: — Вы израсходовали столько сил, это может пагубно сказаться на вашем самочувствии.

— Ищешь мои слабые места, коварный чернокнижник? Не старайся попусту, у меня их нет, — отрезал Эяль и сложил руки на груди.

— Как скажете, дорогой мой. — Чарли успокаивающе тронул его чуть выше локтя, полуосознанно ожидая еще одной отповеди, но Эяль, к его удивлению, не отдернулся, а, наоборот, едва заметно потянулся за прикосновением.

Он был голоден после многовекового заточения, и не заметить этого мог только слепец или полный дурак; Чарли мог, очевидно, отнести себя ко второй категории, раз не сопоставил сразу его поведение, собственную физическую слабость после поцелуя и яркую ауру. Эяль, как и его брат чуть более недели назад, подпитывался от его, Чарли, сил, но сразу после этого истратил в приступе гнева все, что успел впитать, и теперь даже из простого невинного прикосновения пытался вытянуть еще глоток.

Уж не за этим ли он явился сюда, в мортуарий — для пропитания? И не Равид ли натолкнул его на эту идею, вольно или невольно?

Чарли задержал руку еще на несколько секунд, вложив в прикосновение волну магии; Эяль не переменился в лице, но вокруг его головы закружился слабый ветерок, всколыхнувший выбивающиеся из-под тюрбана пряди. Глаза его блеснули, и взгляд чуть смягчился, а после вновь стал лукавым и неуловимо зовущим. Чарли вновь ощутил, как в воздухе между ними разливается запах клеверного цвета, сильный, как в знойный летний полдень. Уже давно он потерял возможность слышать такие запахи, а значит, единственное, что он сейчас ощущал — это приворотные чары. Вспомнилось вдруг, что от Равида он ощущал аромат пряностей — очевидно, тот тоже имел колдовскую природу.

Чем дольше Чарли касался руки Эяля, тем явственнее понимал, что тратит силы впустую: все, что он вкладывал в лукавого марида, тот немедля тратил на чары — и небезуспешно; голова снова кружилась от медового запаха, разум мутился от недвусмысленного желания близости, и невыносимо хотелось вернуться к столь быстро оборванному поцелую. Однако позволить себе такую слабость, не выполнив служебных обязанностей, Чарли не мог и оттого поспешно отступил на два шага, отнимая руку, и повернулся к установке Марша, каким-то чудом удержавшейся на столе.

По правде сказать, ему стоило бы сперва зашить господина Фитцпатрика, но заниматься таким неприглядным делом при посетителе он позволял себе лишь в одном случае — если этим посетителем был коронер или иной полицейский служащий. Ему порядком хватило кратковременного, но неприятного стыда после того, как он отсекал голову ожившему мертвецу на глазах у Равида, чтобы теперь штопать покойничье брюхо в присутствии его брата.

Эяль, как Чарли заметил мельком, окончательно успокоился после выплеска гнева и, кажется, заметил, что его чары возымели эффект, и был этому рад. Он вновь следил за перемещениями Чарли, но теперь уже не настороженно, а заинтересованно, и при любой удобной возможности, стоило повернуться к нему лицом или боком, бросал призывные взгляды из-под полуопущенных ресниц и лукаво улыбался. Улыбки и взгляды Чарли более или менее успешно игнорировал, усилием воли возвращая ход своих мыслей к установке, но Эяль, поняв это, перешел к более бесстыдным действиям. Едва заметив, что Чарли способен увидеть его краем глаза, он текучим томным движением забрался на стол целиком и теперь полулежал, опираясь на локоть и игриво выставив ногу — нет, ножку, бессовестно обнаженную и неоспоримо притягательную. Противиться такой атаке выходило едва-едва.

— Обольстительный вы мой, вы вынуждаете меня всерьез беспокоиться о вашем самочувствии, — торопливо произнес он, чуть запинаясь. — Ваше одеяние, безусловно, прекрасно, но позвольте мнение доктора, я все-таки доктор, как бы то ни было… Для теперешних холодов вы одеты чересчур легко и открыто. Вы можете, конечно, сказать, что ваш вид не подвержен инфлюэнце, но я боюсь, вам просто не доводилось доказать это или опровергнуть.

Эяль ничего не ответил, лишь улыбнулся шире и призывнее, поймав вопросительный взгляд, и невесомым движением провел кончиками пальцев по обнаженному бедру, отчего у Чарли вновь пересохло в горле и сердце пропустило удар. Он торопливо подавил неуместные сейчас мысли о том, какая нежная, должно быть, кожа там, где Эяль ее касался, и о том, что ее уместнее ласкать губами, а не пальцами.

— Если вы примерили этот наряд ради меня, то мне безумно лестно, но помилуйте, вам вовсе не обязательно обнажаться, — выпалил он и отвернулся, чтобы снять газоотводную трубку со штатива. — Мне было бы гораздо приятнее, если бы вы одевались по погоде. Даже ваш брат, пусть он и дух огня, носит для тепла шарф и перчатки. И обувь, дорогой вы мой, вам нужна всенепременно. Поверьте мне как старожилу, я не первый год обитаю в Бирмингеме и знаю, какими коварными бывают зимы. Не успеете оглянуться, как будете лежать в постели с лихорадкой.

— Я сам решаю, когда и с кем я буду лежать в постели, — наконец ответил на его тираду Эяль, вновь взмахнув ресницами. — Не в твоей власти повелевать мной, злокозненный колдун…

— Но если мы с вами поднимемся наверх, то можно попросить приготовить горячего чаю, — торопливо перебил его Чарли, ощущая новую волну вызванной чарами слабости в коленях и твердости в более постыдном месте. — Это лучшее согревающее средство, что я могу вам сейчас предложить. Ваш брат, к слову, очень уважает горячий чай. Позволите предложить и вам?

При одной только мысли о Равиде наведенное вожделение отступило, и Чарли, вдохнув свободнее, постарался сконцентрироваться на этом, пустить мысли в ином направлении. Мог ли Равид отправить брата сюда, в мортуарий, чтобы Чарли помог ему избавиться от голода и набраться сил? Вероятно, нет: он достаточно ревностно убеждал, что видеться им не стоит. Значит, тот пришел по собственному желанию. Возможно, и пропитание было для него не основной целью, а просто пришлось к случаю, но какова же была тогда истинная причина, по которой Эяль явился к нему, Чарли понятия не имел. Впрочем, ему, как и многим другим разумным существам, для удовлетворения любопытства был дарован речевой аппарат.

— Любезный мой Эяль, пока вы размышляете, хотите ли чаю, позвольте поинтересоваться, — начал он и на всякий случай отступил на пару шагов назад, не выпуская из рук поглотительной склянки, — что вас ко мне привело?

На сей раз, услышав вопрос, Эяль приподнялся со стола. Движение его, которое Чарли фиксировал боковым зрением, вышло достаточно резким для того, кто еще мгновение назад всеми силами старался обольстить, и, повернувшись, Чарли вновь увидел на красивом загорелом лице сердитое выражение.

— Кто воспитал тебя, о наивный нечестивец? Твои речи безыскуснее, чем у необученного нубийского раба, — Эяль изящно слез со стола и недовольно мотнул головой. — Снова смеешь дерзить мне, порождение диких земель? Тебе разве не известно о том, что есть учтивость?

От очередной резкой смены настроения Чарли ошарашенно замер на месте; Эяль, воспользовавшись его замешательством, подошел ближе, аккуратно переступая по неровному слою опилок и покачивая на ходу плечами и бедрами. Вероятно, он намеревался поносить Чарли и дальше и именно для этого подбирался к нему.

— Прошу прощения? — Чарли вопросительно приподнял брови, отложил склянку на стол и освободившимися руками мягко поймал занесенную ладонь Эяля, которой тот, казалось, хотел схватить его за край фартука, чтобы выразить свое возмущение еще и физически. Этот жест — или, что вероятнее, новый тактильный контакт — пригасил ненадолго его темпераментный порыв.

За всю его жизнь Чарли практически никогда не упрекали в невоспитанности и бескультурье. Пусть он и знал за собой грехи вроде избыточной неуместной разговорчивости и неумения смолчать, когда требуется, но иные правила приличия, накрепко вбитые матушкой, он соблюдал неукоснительно. Даже рядом с соблазняющим суккубом.

— Могу ли я узнать, чем именно вызвал ваше недовольство? — осторожным тоном уточнил он, и Эяль фыркнул, сморщив нос.

— Таких как ты следует ссылать в услужение к персидским торговцам, — ответил он. — Чтобы обучили примером, как следует встречать важного гостя. Только нижайшие из низов, чьему скудному уму недоступны такие блага, как красота и благородство, могут вопрошать пришедшего, зачем явился. Благородный человек такими речами равняет гостя с песком у порога! Не это ли ты надеешься совершить, о неразумный колдун? Если так, то ты или глупец, или невежда! Жалкий неуч, что не ведает о похвалах путнику, об учтивой беседе за угощением, смеет спорить и указывать!..

Тон его понемногу становился все более громким и требовательным, а акцент снова усиливался — точно так же, как и у Равида, стоило тому проявить волнение. Забывшись в своих претензиях, он к тому же развеял приворотные чары и теперь, хоть и оставался все таким же прекрасным, казался презабавным. Чарли с огромным трудом удержался от смешка: оказывается, и Эяль, как многие другие, сердился на его прямолинейность, пусть и в своем отдельном смысле.

— Вы слишком строги ко мне, — заметил он, выпуская ладонь Эяля из своих и возвращая с некоторым трудом внимание к посуде. — Я не далее чем пять минут назад побеседовал с вами о погоде и о здоровье, предложил чаю… В домах высшей бирмингемской аристократии, куда я, к счастью, не вхож, вам оказали бы более вежливый прием, но и я, поверьте, старался изо всех сил. — Он промолчал о том, что угощение в виде собственной жизненной силы он и вовсе предоставил в избытке — как знать, может, говорить с суккубами об этом считалось непристойным.

— Змеиной изворотливости ты обучен, коварный некромант, — недовольно протянул Эяль и обошел Чарли кругом, явно намеренно не отдаляясь ни на шаг и касаясь то плечом, то бедром. — Пытаешься усыпить мою осторожность, а сам варишь потроха мертвеца… — Он, прижавшись всем телом к спине Чарли, принюхался к колбе и с возмущением отскочил. — С чесноком? Ты станешь ими обедать?!

— Что вы, — на сей раз Чарли позволил себе рассмеяться в голос, глядя в полные праведного гнева золотистые глаза. — Никто не будет есть эти потроха. Это всего-навсего аппарат Марша. В этой колбе я смешиваю образцы из желудка покойного с цинковой стружкой и добавляю серную кислоту… простите, вам, наверное, ближе название «купоросное масло», верно*? Если в желудке наличествует мышьяк, их взаимодействие порождает газ с запахом чеснока, который я улавливаю и разлагаю вот здесь, в трубке. Видите, она вся покрылась металлическим зеркалом? Это и есть мышьяк. Посему я могу сделать вывод, что покойного отравили.

— Глупцы, — громко и беззастенчиво фыркнул Эяль и толкнул его бедром. — Только наивному юнцу придет в голову использовать белый мышьяк! Проще добавить в пищу вытяжку из цикуты, и ни один колдун не сможет об этом узнать.

— Боюсь вас расстроить, — Чарли повернулся к нему, — но современная наука располагает разными методиками. Определить растительный яд я также смогу.

Эяль так сердито уставился на него, словно воспринял его осведомленность в химии как личное оскорбление.

— В любом случае, — поспешно сменил тему Чарли, — варить части тел мертвецов себе на обед я не собирался. В отличие от одного моего друга, я не добываю себе пропитание подобным образом...

— Ха! — Взгляд Эяля из сердитого стал торжествующим, и он отскочил на шаг, победно вскинув подбородок. — Я не ошибся в твоей сути, чернокнижник! Только самое нечистое отродье может осквернить себя дружбой с гулем!

Чарли пожал плечами и отвернулся едва ли не с облегчением: такие упреки, как дружба с Йеном, ему были знакомы и понятны и в некотором смысле даже успокаивали своим постоянством. Однако не успел он отъединить от колбы капельную воронку, как на пару секунд замолчавший Эяль вновь материализовался за его плечом.

— Интересно знать, где ты повстречал гуля, — полувопросительно сказал он, беззастенчиво пристраивая голову у Чарли на плече и не давая сдвинуться с места. — Он настоящий? Умеет обращаться гиеной? А девицей, чтобы заманивать к себе в логово могучих воинов?

Он замолк, дожидаясь ответа, и Чарли покачал головой. Их общение с Йеном можно было назвать близким, теплым даже, если это слово хоть как-то описывало дружбу упыря и некроманта — и о таких милых особенностях, как умение превращаться в женщин и животных, он знал бы.

— Раз так, никакой он не гуль, — разочарованно заключил Эяль. — Обыкновенный трупоед. Тебе должно быть стыдно, колдун, что ты даже не смог раздобыть себе гуля в наперсники.

Чарли осторожно отложил воронку, все еще содержащую на стенках следы кислоты. Разум его, изрядно озадаченный ввиду частых и неуправляемых смен настроения прекрасного суккуба, вьющегося вокруг, вдруг задался вопросом, будет ли беседа о ядах и гулях засчитана как достаточно светская, после которой можно задавать вопросы. Пусть не прямые, а запутанные, исполненные изящной словесности — но все-таки те самые, на которые хотелось получить ответ.

Додумать он, к сожалению, не успел. Эяль за его спиной застыл, а затем отпрянул, только зазвенели бесчисленные украшения.

— Прекрати немедленно! — вскричал он, срываясь на высокий взвизг, который даже можно было принять за испуганный. — Хватит, положи его!

Чарли растерянно взглянул на свои руки и хотел уже сказать, что ему нечего класть, когда краем глаза заметил шевеление на одном из резекторских столов. Он резко поднял голову: покойный, умерший от лихорадки заморенный парень из работного дома, которого Чарли осматривал не далее как накануне, медленно поднимался, практически полностью повторяя поведение помоечного утопленника, восстававшего из мертвых о прошлой неделе.

— Прекрати! — снова вскрикнул Эяль, и Чарли, обернувшись, увидел, что тот уже стоит на верхней площадке лестницы, вцепившись пальцами в перила. — Убери его, проклятый колдун!

— Помилуйте, я совершенно не при… — начал он, но завершить оправдания не успел.

— Я почти поверил тебе, коварное отродье, что ты не причинишь зла моему брату, а ты отвел мне глаза и сотворил чернейшее заклятье! Не будет прощения тебе и твоему роду! — С этими словами он растворился в воздушном вихре, и лишь слабые отголоски ветерка донеслись до Чарли.

Он растерянно перевел внимание на беспокойника. В прошлый раз восстание человека из мертвых вызвало в нем научный интерес; в этот раз, однако, Чарли доподлинно знал, что труп не имел никаких предпосылок для чудесного оживления. Оное принесло только глухое раздражение на необходимость снова применять по назначению заветный топорик и на такое неловкое и напряженное завершение знакомства с Эялем.

— Спасибо, что господин Фитцпатрик не поднялся следом, — промолвил он вслух, нагибаясь за топором. Для дополнительного веселья ему не хватало только рассыпавшегося по полу тонкого кишечника из все еще не зашитого необъятного брюха.

Где-то на задворках сознания тихий, но назойливый внутренний голосок повторял раз за разом, что во второй раз в мортуарий к Чарли явился джинн и второй раз из мертвых восстал человек. Было ли это трагической случайностью или сокрытой пока от его глаз закономерностью, Чарли решил обдумать позже, после окончания смены. Даже ради такой интересной темы он не мог бросить дела незаконченными.

***

В противовес насыщенному событиями утру остаток дня прошел тихо и буднично. Беспокойник, сперва расставшийся с собственной головой, а затем воссоединенный с ней посредством суровой нити и сапожной иглы, более не причинял беспокойства и смирно лежал под простыней, равно как и прочие безжизненные постояльцы. Сперва Чарли подумывал даже, не отправить ли за коронером Сэмюэлсом, чтобы тот собственными глазами узрел ходячего мертвеца и дал расследованию более скорый ход, но после решил, что, если промедлит с упокоением, это может негативно сказаться на его служебном реноме. В конце концов, можно было попросить кладбищенских рабочих за небольшое вознаграждение захоронить несчастного двукратно покойного поближе к поверхности, чтобы в дальнейшем облегчить эксгумацию и возможное магическое освидетельствование; Чарли не знал наверняка, существует ли такое, но подозревал, что оно лежало за пределами его полномочий. Самое большее, что он мог сделать — это выполнять свою работу и всячески содействовать полиции. Сэмюэлс был прав, когда взял дальнейшие заботы на себя, и Чарли был в нем уверен.

Рабочие из городского похоронного бюро прибыли, как обычно, ближе к вечеру. Он знал их в лицо и по манерам, но хуже помнил по именам. Один из них, Дэвид, пожилой, с крупными залысинами и неаккуратными взлохмаченными бакенбардами, работал в бюро еще до того, как Чарли заступил на службу, а потому относился с некоторой фамильярностью, какой можно было бы ожидать от старшего родственника, и Чарли, которому это было малоприятно, старался держаться максимально отстраненно в его присутствии. Его напарник — кажется, он откликался на имя Саймон — появился в бюро относительно недавно и, в отличие от панибратского Дэвида, старался держаться особняком, не пытался заговаривать ни с кем и дергался, стоило кому-либо обратиться к нему. Он не был человеком, судя по резковатым странным чертам и неестественно синему цвету глаз, но определить его вид Чарли не мог: ауру тот прятал под скрывающим амулетом, а прямой вопрос мог оказаться невежливым или даже нанести смертельную обиду. Саймон был молод, но темные круги под его глазами и остро выделяющиеся скулы над запавшими щеками выдавали сильную изможденность. Пегие волосы его, торчащие из-под низко надвинутой кепи, были тронуты сединой. Он явно пошел на эту службу не от хорошей жизни, но никоим образом не выдавал, что именно толкнуло его сюда, к покойникам.

При новости о том, что одного из покойников надо закопать отдельно, Дэвид оживился и принялся травить шуточки одна соленее другой, гадая, зачем Чарли об этом попросил, и даже упоминание полицейской надобности не помогло его утихомирить. Саймон же, разглядев грубо наложенный шов на шее беспокойника и зачем-то принюхавшись, сделался еще более напряженным и нервным, как будто почуял, что этот труп отличается от остальных. Определенно, человеком он не был, окончательно решил для себя Чарли, но не стал заострять внимания на том, чем именно важен именно этот мертвец.

Спровадив рабочих с нагруженной трупами повозкой, Чарли вновь вернулся к мыслями к утреннему неожиданному гостю. Пусть Эяль не успел сообщить, зачем наведывался в мортуарий, слова, которые он бросил в сердцах перед тем, как развеяться, могли послужить подсказкой. Вероятно, в его картине мира Чарли, как чернокнижник, был ничем не лучше их с братом бывшего хозяина, который, судя по обрывочным упоминаниям, был человеком исключительно ужасным. Поэтому, видимо, Эяль и отправился узнавать, не успел ли Чарли каким-либо образом навредить Равиду… и пришел к неутешительным для себя выводам.

Подспудно Чарли подозревал, что Эяль, обладая способностью к дематериализации, мог не покинуть мортуарий, а незримо остаться и наблюдать за происходящим; вернее сказать, Чарли на это надеялся, пребывая в уверенности, что последующие его действия могли переубедить сердитого духа. В конце концов, если бы он поднял мертвеца, то, оставшись без свидетелей, мог бы с той же легкостью уложить обратно, разве нет?

Ведомый мыслями подобного толка, он закрыл глаза и сосредоточился, вспоминая свой давний, много лет не использованный навык чуять бестелесных существ в непосредственной близости от себя, который, вероятно, был еще одним приложением к дару некромантии. Но тщетно: никаких эфемерных сущностей в непосредственной близости от него не наблюдалось. Лишь еле ощутимые следы недавнего пребывания Эяля и какие-то еще, более слабые, очевидно, принадлежавшие неупокоенным душам не отпетых покойных. С грустью подумав о том, как было бы полезно беседовать с этими духами и прикладывать стенограммы к отчетам, Чарли поднялся в кабинет и уселся за бумаги.

Способность чуять — а в некоторых случаях и видеть — бесплотных духов и иных существ Чарли осознал гораздо раньше, чем впервые проявил способности некроманта, и поначалу не связывал эти два дара. Магическими способностями в клане Галламоров обладал каждый второй, и пускай чаще всего это была родная водяным стихийная магия, но случалось и иное — чаще всего после свадеб с людьми из других семей. Чарли доподлинно знал, что одна из его теток силой мысли повелевала всей кухонной утварью, отчего ей не было равных в приготовлении пищи на весь клан разом; двоюродный дед никогда не терялся в самом глубоком и темном лесу, отойдя даже на несколько лиг от дома, даже больным или пьяным; еще одному — дедушке Родерику — было даровано умение понимать любой язык из существующих на Земле или существовавших прежде. Способность Чарли видеть незримых существ, однако же, долго не имела возможности проявиться: несмотря на древность фамильного особняка, в нем никогда не водилось призраков, а в школе для мальчиков, где он обучался, школяров попросту не пускали в подвалы и на чердаки, где могли обитать духи.

В пятнадцатое лето Чарли, когда он вернулся из школы домой на летние каникулы, один из старейших членов клана, прадедушка Чарльз-старший, несколько месяцев не покидавший постели, вот-вот готов был проститься с подлунным миром. В доме царило гнетущее ожидание, которому не были подвержены, кажется, только духовник, чье похоронное настроение просто не могло стать еще хуже, Чарли, только-только прибывший и не успевший проникнуться торжественным трагизмом обстановки, и младшие сестры, еще не начавшие задумываться о смерти.

В ночь, когда Господь все же вознамерился прибрать прадедушку, Чарли не спалось. Провертевшись в постели несколько часов, он решил, что продуктивнее будет спуститься вниз, чтобы взять книгу из библиотеки, а заодно и кусок холодного пирога с почками с кухни. Он выбрался из комнаты, стараясь ступать как можно тише, но сразу же замер, увидев возле дверей в покои прадедушки незнакомую девическую фигуру в простом темном платье. Чарли принял ее за новую горничную, которую наняли в его отсутствие и с которой он еще не успел познакомиться.

Он все так же на цыпочках подошел к девушке, с любопытством ее разглядывая. На вид она казалась совсем юной, ненамного старше Чарли; круглое простодушное лицо с курносым носом и ясными глазами, собранные в высокий пучок темные волосы с подвитой по моде челкой — в ее внешности не было ничего необычного. Разве что держалась она гораздо спокойнее, чем прочие домочадцы, и у дверей умирающего стояла неподвижно, точно гвардеец, ожидая, вероятно, вызова.

На Чарли она не обращала внимания, пока он не подошел к ней совсем близко и не поздоровался полушепотом.

— Господь с вами! — испуганно воскликнула она, едва не подпрыгнув. Глаза ее распахнулись, плечи напряглись, но секунду спустя она вновь успокоилась и негромко продолжила: — Не пугайте так больше, господин. Я не думала, что вы… что вы не спите.

— Я ненадолго спущусь и вернусь в постель, — искренне пообещал Чарли. — Я не видел тебя тут раньше, ты у нас недавно?

— Совсем недавно, — закивала она так обрадованно, словно уцепилась за первую за долгое время возможность поговорить с кем-либо. — Вы Чарли-младший, верно?

— Ага. А можно поинтересоваться, как зовут тебя? Нам теперь долго жить под одной крышей…

— Надеюсь, что нет, но я Жаклин, — ответила девушка. Чарли понимающе хмыкнул: горничные у дедушки менялись как погода на море, неудивительно, что уже и эта засобиралась увольняться.

— Как себя чувствует прадедушка? — спросил он, догадываясь, что необходимо проявить вежливость.

— К нему пришел духовник для исповеди, — ответила Жаклин, кивнув на дверь, — а затем он попросил собрать всех родственников. Вас, детей, решили не будить, вам сообщат новости утром.

Вероятно, Чарли должен был сейчас испытывать искреннее горе по умирающему прадеду, в чью честь он был назван; к своему стыду, он не испытывал ничего.

— А ты здесь, получается, ждешь поручений? — спросил он.

— Нет, — Жаклин покачала головой и будто бы вслушалась в происходящее за дверью. — Я жду его.

— Духовника? — недопонял Чарли, но девушка упреждающе подняла вверх палец и приоткрыла дверь в покои.

— Мне пора. Будь счастлив, Чарли-младший, — с этими словами она скользнула за дверь и прикрыла ее за собой.

Чарли простоял на месте еще с минуту, чувствуя себя исключительно глупо, а затем, поддавшись любопытству, заглянул в покои. Внутри царило столпотворение: все родственники, что были дома, собрались у постели дедушки — родители, старший брат с супругой, бабушка, тетки и дядья. В головах постели сгорбленным носатым вороном пристроился духовник; прадедушка Чарльз, маленький, будто иссохший, лежал в постели с мирным лицом, безучастный ко всем и всему.

Все взгляды — растерянные, заплаканные, негодующие — обратились к Чарли; лишь одного человека не было среди смотревших, да и в целом в покоях — только что вошедшей Жаклин.

После Чарли торопливо вытолкали и отправили обратно в комнату, наказав не выходить, покуда не позовут, и остаток той ночи он лежал в постели, не в состоянии уснуть, и думал; лишь под утро он понял, что же имела в виду девица Жаклин, говоря, что ждет «его».

Тогда Чарли впервые в жизни увидел жницу, пришедшую за умирающим человеком.

Позднее подобное не повторялось, и больше он не видел ни одного жнеца. По всей вероятности, Жаклин была юна и неопытна и не умела прятаться от очей, умеющих видеть незримое, либо же не делала этого в силу беспечности. Пару раз Чарли видел призраков, но не осмелился с ними заговорить, а после и вовсе перестал пользоваться этой способностью, разумно предполагая, что скрытое от человеческого взгляда таковым и должно оставаться.

…С отчетами Чарли засиделся допоздна: несмотря на спокойный вечер без треволнений, голова была будто ватная, и над каждой строчкой приходилось думать втрое дольше обычного. Он едва успел закончить, прежде чем явившийся к своей смене доктор Уильямс чуть ли не силой выпроводил его из кабинета.

— Идите, юноша, не нужно замуровывать себя в этой гробнице, — попросил он. — Вы сегодня бледнее обычного. Поспите завтра чуть дольше, я подменю вас утром. За бумаги можете не беспокоиться, я сдам их завтра коронеру.

— Я буду бесконечно вам благодарен, — ответил ему Чарли. — Только прошу вас, проследите, чтобы ни один отчет не потерялся. К сожалению, на прошлой неделе уже был такой прецедент.

— Не беспокойтесь, я прослежу, чтобы ни одного листка не пропало из этой стопки. — Уильямс медленно устроился за столом и требовательно махнул рукой: — Идите уже, идите отдыхать.

Холодный уличный воздух освежил Чарли, и уже на полпути домой он ощущал себя гораздо бодрее. Мысли в обретшей ясность голове понемногу вновь обратились к утреннему беспокойнику. Уже второму за две недели — и это число было на два больше, чем за все прошлые годы, что Чарли прослужил в мортуарии. Он ясно знал, что один эпизод есть случайность, два — совпадение, и лишь три можно считать закономерностью, однако в таком темном деле, как оживление умерших, дожидаться третьего было никак нельзя. Чем быстрее расследование выявит причину и чем быстрее ее ликвидируют, тем лучше.

Примечательным был тот факт, что оба покойника ожили ровно в то время, когда в мортуарии появлялись Равид и Эяль, два джинна, огненный и воздушный. Чарли мог поклясться под присягой, что оба они приходили к нему в наислабейшем состоянии и не обладали возможностью сотворить чернейшую магию; с другой стороны, оба они служили когда-то колдуну, и довольно могущественному, раз он смог подчинить себе двух сильных духов. Мог ли отпечаток его магии каким-то неведомым образом сохраниться и индуцировать восстание неупокоенных мертвецов, причем ровно по одному за раз, выбранному случайным образом?

В любом случае, если именно появление в мортуарии джиннов способствовало оживлению трупов, то виноват в этом был только он сам, с глухой тоской признал Чарли. Позволив себе вмешивать личное в работу, он своими руками спровоцировал два инцидента, которые после скрупулезно зафиксировал в отчетах. И именно ему в первую голову грозил выговор за халатность. Как он мог забыть о том, что джинны, будь то суккубы, инкубы или иные, сами по себе сильны магически, и магия их не изучена, а значит, может давать непредсказуемые эффекты? Нет, выговор он определенно заслужил.

Он кинул короткий взгляд на окна пятого этажа и запоздало порадовался тому, что, раз Эяль все еще в городе, значит, здесь и его брат; они не отбыли в Самарканд, Галилею или куда-то еще. А это значило, что еще оставался шанс увидеться с Равидом — если, конечно, тот желал этого.

Удивительно, подумал он, как единоутробные братья от разных отцов могли родиться близнецами — впрочем, в этом наверняка была замешана магия, не подвластная разумению людей. Поражало и то, какими разными Равид и Эяль при этом были — будто у них вовсе не было общего ничего, кроме внешности. Равид — спокойный, строгий, сдержанный до застенчивости, в темных закрытых одеждах, с тщательно сдерживаемым внутренним огнем. Будто уголь из тлеющего костровища, подернутый снаружи золой, но внутри раскаленный докрасна. И Эяль — яркий, живой, подвижный, разодетый в золото и до неприличия обнаженный в то же самое время, напористый и все время в движении. Воплощенный ветер. И оба они, каждый в своей стихии, были ослепительно хороши.

Прежде он называл прекраснейшим существом на свете Равида, сегодняшним утром этот титул с легкостью перенял Эяль — и Чарли погрешил бы против истины, если бы сказал, что только чары суккуба тому виной. Сейчас, стоя на промозглом ветру, пробирающемся под пальто и леденящем уши, он был свободен от всяческих чар. И если бы прямо сейчас его спросили, кто из братьев более мил ему, Чарли растерялся бы и замешкался с ответом. А если бы его спросили, кого из братьев он сильнее вожделеет…

Он мысленно выругался и отвесил себе мысленный же подзатыльник. Откуда в его бесстыжей голове вообще могли взяться подобные мысли? Даже среди существ, не отличающихся такой же строгой моралью, как у людей, не было принято открыто желать двух существ сразу, пусть и с одинаковыми лицами, — это был бы моветон и верх извращения. Тем более для Чарли, который прекрасно знал более чем скромные интимные потребности собственного тела, а предыдущие несколько лет и вовсе без особых усилий держал целибат. Но слишком живо организм пробуждался от спячки — и не только рядом с Равидом и Эялем, что можно было бы объяснить действием чар, но и при мысли о них.

Коридор третьего этажа встретил его тишиной и как обычно покосившимся светильником на стене. Поправив его, как всегда, Чарли прошел дальше, к своей двери, и машинально отозвал прикосновением охранные чары. Мысли его все еще были полностью обращены к близнецам; с усилием заставив себя не думать о них неприличного, он все же не мог перестать мысленно ставить их рядом, сравнивая и любуясь. Эяль и Равид были бесконечно хороши сами по себе, но вместе — о, вместе они перед внутренним взором Чарли настолько идеально дополняли и оттеняли друг друга, что усиливали свою привлекательность многократно. Неудивительно: ветер раздувал тлеющие уголья и порождал огонь, а огонь расцвечивал ветер снопами золотых искр.

Чарли снова отвесил себе мысленную затрещину, чтобы изгнать из головы недостойные мысли и напомнить, что эти огонь и ветер принадлежали единственно друг другу, а он лишь по случайности был удостоен их внимания и благосклонности. К тому же рано или поздно они должны были покинуть Англию, и привязываться к ним даже мысленно значило в будущем причинить самому себе страдания.

Полуосознанно, по привычке он снял пальто, включил свет в гостиной, набрал воды в чайник и поставил его на огонь — и лишь потом смутно, на уровне догадки почуял: что-то было не так. Будто нечто неуловимое изменилось в квартире, пока он отсутствовал. Ощущение было сродни тому, когда протягиваешь руку к прикроватному столику, чтобы нащупать стакан воды, стоящий там еженощно, и не находишь его, — но более тонкое, смутное.

Чарли огляделся кругом и не нашел ничего необычного: мебель стояла на своих местах, не сдвинутая ни на волосок, и вещи лежали там, где Чарли оставил их с утра. Разве что пыли на столешницах не оказалось — вероятно, госпожа Либби отрядила горничную, чтоб та не только вычистила камин, но и сделала небольшую уборку. Это все объясняло.

Он извлек из кухонного шкафчика пирог с рубленым мясом, налил себе чаю. В голове мелькнула мысль, что близнецы все еще не восстановили силы. У Чарли же, напротив, сил было в избытке; от него точно не убудет, если он поделится ими еще раз или два. Возможно, стоило как-нибудь купить восточных сладостей и напроситься в гости…

Чарли подошел к камину, где на полке все еще лежал принесенный Равидом пакет пахлавы, зачарованный от высыхания. Он успел извлечь оттуда всего пару кусков.

Пакет лежал на месте. А вот от пахлавы осталась лишь горстка крошек.


Глава 6. Ритуальная контора с менажерией в придачу
Глава 6. Ритуальная контора с менажерией в придачу


Чарли

Йен Рихтер был существом многих талантов, большую часть из которых зарыл в землю либо еще до знакомства с Чарли, либо уже во время приятельства. Одного, впрочем, у него было не отнять: удивительной проницательности и интуиции на грани предвидения. Он не пользовался ею намеренно; предчувствовать у него выходило естественно и буднично, словно он сам не замечал этой своей способности. А она меж тем не подводила — и именно поэтому записку от Йена с приглашением на ужин Чарли получил в самый нужный момент, спустя три дня после знакомства с Эялем, когда его снова настиг хоровод сменяющих одна другую тягостных мыслей об оживающих покойниках, чудесных джиннах и собственной натуре, подозрительно резво теряющей здравый рассудок. Повод отвлечься от них пришелся как нельзя кстати, и Чарли с готовностью ответил согласием.

К особняку Рихтеров он добрался с небольшим опозданием от назначенного часа, и оттого ему даже не пришлось стучать в дверь: Нейт уже ждал его на крыльце, приплясывая на месте не то от холода, не то от нетерпения. Едва завидев Чарли, выбирающегося из кэба, он снял шляпу, приветственно взмахнул ею над головой, но после тотчас же нацепил обратно, а затем еще и прикрыл полями уши, словно показывая, как сильно успел замерзнуть.

— Мы вас заждались! — крикнул он, отвернувшись, чтобы открыть дверь. — Ужин почти остыл, пока вы добирались.

— Значит, вы намеренно вышли на улицу, чтобы теплая еда показалась вам горячей, я правильно понимаю? — Чарли с короткой улыбкой приподнял кепку за козырек и следом прошел внутрь. — Прошу меня извинить. Надеюсь, я не слишком вас рассердил? Поверьте, я ничуть не расстроился бы, если бы вы сели за стол без меня.

— Леди Рихтер не одобрит, если мы будем нарушать этикет, — развел руками Нейт, притопывая на месте в ожидании, пока Чарли снимет пальто и проследует за ним в столовую.

— Разве она уже вернулась с курорта?

— Нет, что вы, — улыбнулся Нейт. — Вместо нее за правилами следит Йен. У них так много общего, вы не представляете…

В столовой их встретили флегматичный Йен с привычно безрадостным выражением на лице и пытающийся сохранять невозмутимую улыбку Джонни, который сидел неестественно прямо и бросал короткие взгляды на дверь. Ему явно было неуютно, но что-то держало его на месте и не давало сбежать. Возможно, за ужины с семьей Рихтеров ему также платили жалованье.

— Доброго вечера, любезные, — коротко поклонился им Чарли и, повинуясь кивку Йена, занял место за столом по правую руку от него, рядом с Нейтом. — Сердечно прошу простить меня за опоздание, дела вынудили задержаться на службе. Злокозненный февраль, как и всегда, богат на покойников…

— Понимаю, — любезно скривил губы Йен. — Я был бы исключительно счастлив, если бы это касалось не только бедноты, но и уважаемых состоятельных горожан, чьи родные пользуются услугами моего бюро.

— Он прибедняется, — бесхитростно улыбаясь во всю зубастую пасть, добавил Нейт. — Работы у нас невпроворот, как и обычно. Йен скоро так разъестся на дармовой печенке, что перестанет влезать в свои парадные костюмы.

Чарли фыркнул, прикрывая рот тыльной стороной запястья; Джонни напротив невольно повторил его жест, но, судя по побледневшему лицу, он не смеялся, а сдерживал естественный для людей позыв к рвоте. Йен лишь одарил Нейта полным укоризны взглядом, который не произвел на того никакого впечатления: он уже следил во все глаза за кухаркой, несущей в руках большую фарфоровую супницу, из-под приоткрытой крышки которой густыми клубами поднимался пар.

Кухарка, внушительного роста и медвежьей комплекции упырица, служившая у Рихтеров, как знал Чарли, уже не первый десяток лет, приходилась Рихтеру-старшему какой-то дальней родственницей из обедневшей ветви семьи, и к его детям — и родному Йену, и приемышу Нейтану — относилась с не меньшей теплотой, чем сама леди Рихтер. Теплое и покровительственное ее отношение распространялось также на всех, кто был вхож в дом, потому и Чарли, и Джонни также удостоились доброй улыбки и внушительной порции супа.

— Специально для тебя, Чарльз, тетушка Бригитт не пожалела специй, — сообщил Йен, когда она скрылась в кухне. — Чтобы тебе не пришлось хлебать безвкусную жижу с нами за компанию. Попробуй, пожалуйста.

— Мне точно не стоит опасаться супа, который ты ешь вместе со всеми? — Чарли зачерпнул немного густого бульона и покачал ложкой. — Бульон, как я полагаю, мясной…

Возможно, не стоило этого говорить в присутствии Джонни: тот совсем побледнел и посекундно сглатывал, а оставшаяся тень улыбки пропала с его губ.

— Ешьте, это говяжий бульон, — принюхавшись, авторитетно заявил Нейт. — Такого супа, как готовит тетка Бригитт, не подают даже королевской семье, и если ты, Джонни, обидишь ее и не попробуешь, то ты дурак, да еще и голодный дурак.

Словно в ответ на эти слова, желудок Джонни отозвался протяжным стоном, но даже это не стало для несчастного парня поводом взять ложку. Чарли стало его жаль: будь он молодым конторским работником, попавшим в компанию из не самых приятных для человеческой морали существ, одно из которых еще и употребляет людей в пищу, ему бы, наверное, тоже кусок не лез в горло.

Специй тетушка Бригитт действительно не пожалела, и первый же глоток супа обжег рот и горло так, что Чарли едва не закашлялся. После второго на глазах выступили невольные слезы, а с третьего он наконец смог разобрать вкус овощей; тающие во рту ломтики моркови, репы и корня сельдерея оказались неожиданно нежным аккомпанементом острым приправам — вероятно, карри, — и Чарли без лишних разговоров воздал супу должное. Глядя на него, за еду неожиданно принялся и Джонни — то ли он уверился, что ужин безвреден, то ли голод пересилил отвращение.

— Мой дорогой Йен, не будет ли невежливым с моей стороны поинтересоваться, по какому поводу ты дал этот скромный ужин? — расправившись с двумя третями своей порции, вежливо поинтересовался Чарли.

— Ничуть не скромный, — поджал губы тот. — После супа нас… вернее, вас ждет жареный палтус. Что до повода — недавно мне неизящно намекнули, что холостой молодой человек в отсутствие матушки непременно обязан устраивать кутежи, пьяные оргии и бесчинства с алкоголем и распутными девицами. Как ты знаешь, я не приспособлен к алкоголю и равнодушен к девицам, поэтому, — он обвел рукой стол, — стараюсь соответствовать в рамках возможностей.

— Следовало полагать, именно так в твоем представлении выглядит безудержный кутеж, — усмехнулся Чарли. — Чопорно отужинать в дружеском кругу и мучить своим обществом ни в чем не повинного человека — очень в твоем духе.

— Я не исповедник, чтобы определять, повинен ли он в чем-либо, — возразил Йен настолько невинным тоном, что только дурак не уловил бы в нем ехидцу. — Джонатан сам согласился отужинать с нами, его никто не принуждал, верно?

Джонни медленно, степенно кивнул. Его лицо, покрасневшее теперь от чересчур острого и пряного супа, выражало сложную гамму тщательно сдерживаемых эмоций.

Тарелки с супом сменились блюдами с нежной, рассыпающейся на полупрозрачные ломтики рыбой в окружении все той же моркови, утопающей в соусе, и зеленого горошка; Чарли немедля приступил к трапезе, Нейт последовал его примеру секундой спустя, а Джонни опасливо повел носом, провожая взглядом кухарку, вынесшую отдельное блюдо для Йена.

— Ешьте палтуса, мой дорогой, это лучшее, что вы сейчас можете сделать, — посоветовал ему Чарли. — Тем более что он действительно безупречен. — Какое-то время он и сам следовал собственным словам, а затем обратился уже к Йену: — Ты упомянул, что не приспособлен к алкоголю? Не ожидал от тебя таких слов. Не проще сказать «Не пью»?

Нейт громко фыркнул, а Йен отвел глаза, и его серые впалые щеки приобрели подозрительный фиалковый оттенок. Секунду спустя он невозмутимо вернулся к своему блюду, ингредиенты которого Чарли знать не желал.

— Мне кажется, я пропустил какую-то интересную историю, которую вы скрываете от меня? — догадался он, не донеся очередной кусочек рыбы до рта.

— Да, — неожиданно ответил за всех Джонни, не поднимая взгляда. — Он пьет. И это прискорбно.

Чарли поймал себя на мысли, что ждал от него какого-то необычного голоса: хриплого от долгого молчания, непристойно высокого или с сильным акцентом, — но нет, Джонни говорил обычным, ничем не примечательным голосом с лондонским выговором, улавливаемым даже по нескольким отрывистым словам.

— Даже так, — удивился Чарли. — Должно быть, событие, которому вы стали свидетелем, вышло далеко за рамки нормальности, раз вы нарушили обет молчания, чтобы этим поделиться. Ну же, излагайте!

— К сожалению, я не вправе, — Джонни поднял на него глаза и выразительно покосился на старательно жующего Йена, а может, куда-то за его спину. — Вы увидите.

— Помилуйте, так сильно разжигать любопытство просто бесчестно… — начал Чарли, но его грубо оборвал громкий визг, раздавшийся из холла, а за ним — странный звук, похожий одновременно на мокрый шлепок и глухой удар падающего тела. Он обернулся, готовый вскочить с места, но, похоже, звуки взволновали лишь его: все остальные даже не оторвались от еды.

Меж тем шлепающие звуки становились все громче и громче, пока наконец не раздались у самых дверей в столовую; только тогда Нейт поднялся, со вздохом открыл дверь и явил присутствующим лежащую на полу абсолютно обнаженную мокрую барышню с прозрачными, как у Чарли, глазами и полным ртом мелких острых зубов, точь-в-точь как у Нейта.

— Ужасно! Ужасно! Вы едите, а меня заперли наверху и не позвали! — Барышня подтянулась на руках и ловко вползла в столовую, втащив следом за собой длинный, мощный темно-серый хвост с переливающимися полупрозрачными плавниками. Нейт наклонился к ней и с некоторым трудом подхватил на руки, старательно не глядя на практически отсутствующие девичьи груди.

— Видите, — подытожил Джонни, со звоном откладывая вилку. — Пьет и приводит домой непристойных женщин. Разрешите мне идти?

Йен небрежно махнул рукой, и юноша торопливо, по стеночке ретировался из столовой, стараясь не попасть под игривый, но вряд ли безобидный удар русалочьего хвоста.

— Этот сухопутный меня не любит, — пожаловалась русалка ему вслед, обняв Нейта за шею. — Глупый, он думает, что я его зачарую и утоплю. А я просто тренировалась петь… Ой, пресноводный! Я раньше не видела таких, как ты! Тебя они тоже купили у рыбаков?

Чарли отодвинул стул, давая Нейту пространство сесть обратно за стол вместе с русалкой на руках, и с интересом рассмотрел ее. Она оказалась совсем юной, с полудетским личиком, короткими, чуть ниже подбородка, темными волосами, облепившими голову и шею. Острые зубы при ближайшем рассмотрении оказались небольшими и хрупкими на вид, а широкий рот не покидала улыбка. Жабры по обе стороны шеи сейчас были плотно закрыты — и именно это обеспокоило Чарли.

— Дитя, позвольте заметить, вы высохнете и будете страдать, если долго пробудете без воды, — сказал он, складывая руки для плетения водяной сети. — Вы позволите помочь?

— Мертвоед предлагал намазать меня маслом, чтобы я не сохла, но я сказала, что если рыбу мажут маслом, то потом положат на сковороду, — русалка с интересом уставилась на его руки. — Ты же не за этим колдуешь?..

— Я всего лишь сделаю для вас временный водяной кокон, — объяснил Чарли, быстро работая пальцами. — Йен, друг мой, ты не располагаешь какой-нибудь емкостью, куда можно поместить… Как к вам, простите, обращаться, милая?

— У меня нет взрослого имени, — ответила та, вертя головой.

— Мы зовем ее Рифф. — Йен поднялся из-за стола. — Подержите ее немного, я отыщу ее бочку.

— Лучше отыщи мне еду! — крикнула Рифф, и Нейт, уже вымокший от воротника до колен под водяным коконом, страдальчески поморщился.

— Давай мы пойдем наверх, ты поужинаешь в своих покоях и не будешь путешествовать по дому? — предположил он тоном человека, который уже заранее знает, что на его просьбу ответят отказом.

— Еще чего! Я не хочу сидеть наверху, пока вы здесь едите, — русалка надула губы и потрогала Нейта когтистым пальчиком за нос. — Мне ску-у-учно.

— Я предлагал обучить тебя рукоделию, — раздался из дверей в кухню недовольный голос Йена, которого невозможно было увидеть из-за крупной дубовой бочки, которую он без особого труда нес, обхватив руками. — Вот, Чарли, живое доказательство, что мне категорически нельзя кутить с алкоголем, чтобы потом не расхлебывать последствия.

— Боюсь представить, сколько надо выпить, чтобы в самом сердце Англии раздобыть морскую русалку. Не из канала же вы ее выловили? — покачал головой Чарли. — Раз уж твой секретарь так спешно нас покинул, теперь ты можешь рассказать, что случилось?

— Разумеется. — Йен, ногой отодвинув из-за стола один из стульев, с легкостью опустил на его место бочку и кивнул на нее. — Перебирайся сюда, дитя. Раз уж ты спустилась к ужину, сядь за стол как подобает.

Нейт, с которого вода стекала уже ручейками, сгрузил вертящую головой Рифф в бочку; Чарли поднялся следом, присел рядом с бочкой и, положив на нее обе ладони, призвал внутрь воду, за что тут же был обильно обрызган.

— Похоже, нам всем не помешает перемена одежды, — заключил он, глядя то на Нейта, точно побывавшего под проливным дождем, то на Йена, на котором отпечатался след от бочки. — Зато теперь никто не сможет упрекнуть нас, что мы кутили недостаточно разнузданно.

Йен растянул губы в бесконечно болезненной улыбке и жестом пригласил всех вернуться за стол. Появившаяся в столовой тетушка Бригитт поставила на стол перед Рифф деревянную миску, полную серебристых рыбин в полторы ладони длиной. Одна из рыбин тут же перекочевала в русалочьи ладошки и со смачным хрустом лишилась головы. Нейт облизнулся, но вернулся к недоеденному палтусу.

— Как видишь, Чарльз, прошлых моих приключений с участием алкоголя сегодняшнему вечеру не переплюнуть, — сообщил Йен, кивнув на бочку. — Бог знает, как так получилось…

— Мы пили виски, — радостно перебил его Нейт, — и мне захотелось свежей рыбы, но на кухне ее не оказалось. И мы решили поехать на побережье.

— Но до побережья сто миль, — Чарли крякнул от удивления. — Вы должны были протрезветь еще на полпути!

— У нас было с собой много виски, — покаянно признался Йен. — Мы приехали в Саттон-Уивер и начали искать рыбаков, чтобы купить у них рыбу.

— У них не было рыбы, — невнятно, не переставая жевать, сообщила из бочки Рифф. — Потому что вместе с рыбой они поймали в сети меня. Мне было скучно ждать, пока они меня вытащат, и я съела всех рыб. Кроме самых красивых, их я выпустила. Они посадили меня в бочку и хотели отвезти в город, чтобы показывать людям. Мне очень хотелось посмотреть город, и я решила спеть, чтобы им понравиться. Но они почему-то очень расстроились. Зато потом появились мертвоед и морской братик и забрали меня. Но они тоже не хотят показывать мне город, а держат наверху в корыте. Зато оно просторное, почти как моя родная пещера.

— Она заняла самую большую ванную комнату, — с печальным вздохом перевел Йен. — Я не представляю, как быть.

— Вам просто нужно выпустить это милое дитя обратно в океан, разве нет? — предположил Чарли, наблюдая, как Рифф сосредоточенно дожевывает рыбий хвост.

— Не-ет, мне нельзя в океан, — протянула она. — Меня так хорошо кормят, что я растолстела, видишь, пресноводный? — Она высунулась из бочки по пояс, и Йен с Нейтом синхронно отвернулись, чтобы не глядеть на неприкрытую наготу; Чарли, более привычный к подобному зрелищу, наметанным взглядом зацепил тонкие руки-веточки, субтильный торс с костлявыми плечами и проглядывающими ключицами и почти полное отсутствие подкожного жира.

— Либо мои глаза меня подводят, либо никакой излишней толщины у вас нет, — заметил он. — Наоборот, вам не мешало бы прибавить в весе.

— Я растолстела и обленилась! — повторила Рифф, хватая из миски третью рыбину. — Меня сожрет первая же креветка, которую я встречу в море. А в корыте тепло. Но скучно.

— Не представляю, что скажет матушка, когда вернется и обнаружит такое… — Йен пожевал нижнюю губу. — Такое прибавление в семье.

— Леди не скажет ничего плохого, — возразил Нейт. — Рифф воспитанная и ест с аппетитом. Правда, боюсь, нам придется нарядить ее в ночную сорочку, чтобы прикрыть непотребство.

— Ни за что! — взвизгнула русалка и резко ушла под воду, обдав обеденный стол фонтаном брызг. — Это тебя выдрессировали носить одежду сухопутных, а я не буду!

— Нам еще есть над чем работать, — заключил Йен, брезгливо глядя на залитую водой посуду и мокрую скатерть. — Но ничего, нет ни одной русалки, которую нельзя было бы перевоспитать едой.

— Говоришь в точности как леди, — надулся Нейт и, перегнувшись через стол, утащил рыбину из миски и с аппетитом ею захрустел.

Заканчивать ужин за разоренным столом, с которого тонкими струями стекала вода, было малоприятно, и потому Йен попросил подать чаю в свой кабинет; Нейт же, отказавшийся от чаепития, удалился с довольной Рифф на руках и остатками рыбы в ванную.

— Меня не покидает ощущение, что давать приют морским созданиям — это нечто вроде фамильной черты вашей достопочтенной семьи, — с улыбкой заметил Чарли, устраиваясь в кресле. Он отодвинул от себя молочник со сливками и сахарницу, и Йен привычно взглянул на его чашку с неразбавленным несладким чаем как на предательство британских устоев. — Ты в самом деле желаешь оставить эту девочку у себя?

— Почему бы и нет? — задумчиво повел плечом Йен. — Да, она пока что неряшлива и не блещет воспитанием, но ее присутствие привносит в дом некоторое... радостное оживление, которого, как ты знаешь, обычно нам недостает.

— Но вместе с ним и изрядный хаос.

— Уж поверь, юный Нейт доставлял гораздо больше хлопот. — Йен отпил чаю и придвинул к себе блюдо с печеньем «мадлен», нежным даже на вид. — Своим поведением она напоминает мне надоедливую младшую сестру, каковой у меня никогда не было, а у этих созданий хаос всегда идет под руку с живостью, верно?

Чарли удивленно приподнял брови, про себя поразившись, что подобная аналогия не пришла в голову ему, брату трех младших сестер, в которых даже самое строгое воспитание не могло погасить неукротимый дух, любопытство и проказливость. Лесли, самая младшая, которой теперь минуло уже семнадцать, за то же время ужина могла бы нанести дому гораздо больший урон — и совсем без злого умысла.

— Тебе стоит благодарить бога, что у Рифф нет пары ног в придачу к хвосту, — заметил он.

— Поверю тебе как более опытному, — кивнул Йен и жестом предложил ему печенье. — Мой опыт семейственности, как ты знаешь, исключительно небогат. — С этими словами он прикрыл глаза, словно вспоминая что-то, и брезгливо скривился.

Чарли участливо кивнул. Если он рос в клане, окруженный множеством человеческих и озерных родственников, то у Йена, плода достаточно противоестественной связи упыря и человеческой женщины, были только родители и приемный брат. О родственниках по отцу, если таковые были в его окружении, кроме тетушки Бригитт, он никогда не заговаривал, а семья матери…

— Друг мой, — пораженный внезапной догадкой, Чарли выпрямился в кресле. — Позволь уточнить, не связаны ли столь не свойственные тебе эскапады с участием в твоей жизни каких-либо представителей клана Смолбрук?

— Да какой они клан, — брезгливая гримаса на лице Йена стала еще отчетливее, и Чарли понял, что попал в яблочко. — Жалкие остатки некогда выдающейся семьи.

Он помолчал. Чарли продолжил смотреть на него, наклонив голову, в ожидании дальнейшей истории. Несколько долгих секунд спустя Йен ответил на его взгляд своим, полным недовольства, но все же вздохнул и сказал:

— Через два дня после твоего предыдущего визита мне сообщили, что лорд Ричард Смолбрук, мой дед по матери, отдал богу свою не слишком ценную душу. Я грешным делом подумал, что любезные родственники хотят нанять меня похоронным распорядителем, однако дело оказалось не в том: его душеприказчик рассматривал вопрос о передаче титула, а поскольку братьев у матушки отродясь не водилось, я, к удивлению своему, оказался в опасной близости от становления графом Смолбруком. Со всеми, — он поморщился и отпил чаю, — причитающимися привилегиями вроде места в Палате Лордов и группки ближних и дальних родственников, которым я встал костью в горле. И я полагаю, что они питают ко мне неприязнь из-за того, что я сын простолюдина, а не из-за того, что мой батюшка вылез из могилы.

— Ну, знаешь, — усмехнулся Чарли, — наука уже давно доказала, что упыри не происходят от мертвецов и из могил не вылезают.

— А мой вылез, — заносчиво перебил Йен. — Во время знакомства с матушкой он самолично копал могилу, потому что остался недоволен медлительностью кладбищенских рабочих. По крайней мере, так гласит семейная легенда.

— Так значит, к тебе, о дитя мезальянса, теперь положено обращаться с перечислением титулов? И по этому поводу ты кутишь напропалую, а родня твоей матушки держит траур? Они уже пытались говорить с тобой?

— Я жил тридцать лет без титула и в таком положении желаю жить дальше, — закатил глаза тот. — Что до моих родственников, я не сяду с ними за один стол даже в том случае, если их подадут на фарфоровых блюдах с гарниром из моченых яблок. На оглашении последней воли деда они смотрели на меня как на лошадиное дерьмо, приставшее к подошве, а после, насколько мне известно, вознамерились писать прошение его новоиспеченному величеству Эдуарду, чтобы признать меня недостойным наследником по крови и передать исключительным порядком титул моей тетке, младшей сестре матушки.

— Не знай я тебя, сказал бы, что в таком случае ты напился с горя. — Чарли поманил к себе чайник и долил еще чаю в чашку. — Не станешь ничем им противодействовать?

— Не шевельну и пальцем. Королю должно быть все равно, кому уйдет титул, род прервется в любом случае — что на мне, что на тетке.

Он снова помолчал, а затем его тонкие черты исказила кривая кислая усмешка.

— Мои любезные родственники в числе прочего вменили мне в вину, что я зарабатываю на жизнь позорным и недостойным аристократа трудом. По их мнению, для холостого благородного юноши моего возраста гораздо уместнее кутить с друзьями, проигрывать семейное состояние в бридж в салонах и коллекционировать дурные болезни в объятиях шлюх. Поверь, Чарльз, мне стоило значительного труда сдержаться и не указать, что именно благодаря таким благородным юношам их семья и влачит жалкое существование на доходы от сдачи в аренду оставшихся земель.

— Каждый человек имеет право учиться исключительно на собственных ошибках, — согласился Чарли. — Так значит, ты устроил кутеж из принципа, чтобы доказать себе, что и без титула способен на это?

— Скорее из любопытства, — поправил его Йен. — Решил проверить, как низко я могу пасть во хмелю. Результат моего падения, как видишь, обитает теперь в ванной, поглощает чудовищные количества рыбы и пугает моих посетителей своим пением.

— Не самый, смею заметить, худший результат, — сказал Чарли. — Я рад, что эта история тебя не гложет. Хотя от тебя, друг мой, я и не ожидал иного отношения.

— Зато что-то гложет тебя, — вдруг подметил тот, и Чарли против воли напрягся. — Ну что ты, Чарльз. Если я не реагирую открыто на чужие настроения, это не значит, что я их не замечаю. Я видел точно такое же выражение твоих бесстыжих глаз десять лет назад, когда ты ожидал наказания за акт некромантии. Поделись, что гнетет тебя на этот раз, будь так любезен.

Чарли оглянулся на портьеры на окне по правую руку, и Йен заинтересованно вскинул брови.

— Даже так? И что же такое ты не хочешь выпускать из-под полога тишины даже в отсутствие лишних ушей?

— Инцидент, который случился у меня на службе, — вздохнул он. — Вернее сказать, два. За день до нашей прошлой встречи прямо у меня перед глазами ожил один из моих постояльцев. Точнее, проявил признаки жизни, но никаких следов высшей нервной деятельности. Я умертвил его, как должен был, описал происшествие в отчете для полиции и ждал, пока делу дадут ход, но, как оказалось, любезный наш коронер потерял его. Тогда я обратился к нему лично с просьбой отыскать отчет и начать расследование, поскольку, как мне известно, это первый случай восстания мертвеца за прошедшую декаду. А затем поднялся еще один покойник. Я опять его умертвил, сообщил об этом в отчете, даже попросил могильщиков не зарывать его глубоко, чтобы удобнее было эксгумировать, но снова не дождался вызова из полиции. И я не знаю, чего опасаюсь более: того, что это не последний оживший покойник, или того, что в их появлении есть моя вина.

— Твоя? — сощурился Йен. — Человека, который во время собственной инициации так испугался, что с тех пор не оживил даже жалкого околевшего голубя? Я лично готов свидетельствовать в твою пользу, что ты занимаешься какой угодно черной магией, кроме той, к которой естественным образом предрасположен. Я бы больше переживал за сам факт оживления. Так станется, что сперва начнет подниматься беднота, а затем и уважаемые состоятельные горожане — и что, оставят меня без еды?

— Кто бы сомневался, что тебя в первую голову беспокоит еда, — невесело усмехнулся Чарли. — Я помню, как во время учебы постоянно пропадали образцы из школьного мортуария…

— Пропитание, Чарльз, есть первейшая необходимость для каждого существа, — Йен чопорно покрутил в пальцах печенье. — Мой тебе совет: если покойник под твоей опекой оживет в третий раз, посылай в полицию сразу, пусть приходят и любуются своими глазами. Бумаги тленны и имеют свойство теряться, а люди — о, люди впечатлительны и сразу начнут двигаться в нужном направлении.

Он отправил заметно потерявшее в форме печенье в рот и принялся задумчиво жевать.

— Хотя если труп не проявляет разумности, значит, он все равно остается трупом и его можно употреблять в пищу, — пробормотал он себе под нос. — Но если сей интересный недуг вызван магией или зельями, которые как-то негативно подействуют и на меня, это прискорбно…

— А может ли магия джиннов способствовать поднятию трупов? — перебил его Чарли, как на духу выложив главное свое опасение.

— Джиннов? — переспросил Йен.

Он кивнул и отставил чашку.

— Оба раза, что я наблюдал оживление мертвецов, мой мортуарий посещали джинны.

— Ну прямо-таки пещера с сокровищами, а не подвал для хранения трупов, — процедил Йен. — Откуда в нашем скромном городе ты нашел столько джиннов?

— Допустим, с одним из них свел меня ты…

— А затем ты совершил над ним колдовство, как он тебя просил, и в результате появился еще один? — Тон его был настолько тягуч и ядовит, что его можно было бы собрать в фиал и отравить им всю питьевую воду в Бирмингеме; тем не менее Чарли был вынужден признать, что в целом эти слова как нельзя лучше описывают случившееся.

— Дело в том, милый мой Йен, что ты, сам того не зная, выступил орудием Провидения, — сказал он. — Наш общий друг Равид искал в Бирмингеме один древний артефакт, который помог ему вернуть давно потерянного брата. Так распорядилась судьба, что этот артефакт пребывал в коллекции у моего дедушки Родерика, откуда мы его и извлекли.

— То есть, ты хочешь сказать, что наш общий друг бессердечно использовал меня, чтобы подобраться к тебе, — педантично поправил Йен, откинувшись в кресле. — А затем вы вместе украли какую-то волшебную лампу, откуда выпустили его брата.

— Я всегда завидовал твоему неуемному жизнелюбию и оптимистичному взгляду на вещи, — немного нервозно рассмеялся Чарли. — Все, что случилось, останется на моей совести и будет мучить меня следующую вечность, но дело не в этом. Первый труп ожил ровно в то самое время, когда ко мне пришел Равид. Второй же поднялся, когда меня изволил навестить его брат. Я подозреваю в этом некоторую закономерность. В конце концов, джинны — это древнейшие магические существа со своей магией, и поведение трупов в ее присутствии непредсказуемо.

— Начнем с того, дорогой мой, что Равид ни в коем случае не джинн, — Йен скептически дернул носом. — Джинны, как говорит мне опыт прочитанных бестиариев, есть существа бесплотные. Он же, я могу тебя уверить, вполне осязаем.

Чарли хотел было поделиться, что его не нужно уверять в телесности Равида, но покраснел и отвел глаза, живо сообразив, что даже с таким близким другом не стоит делиться, как именно он эту телесность проверял. Йен, однако, воззрился на него с безжалостным исследовательским интересом и пронаблюдал за всеми телодвижениями — впрочем, молча.

— Если позволишь мне высказать некоторые рассуждения, то Равид не ифрит и не какой-то другой джинн. Он дитя джинна, — менторским тоном начал он несколько долгих секунд спустя. — А это есть существо в корне иное.

— Ты расспрашивал его о происхождении? — вскинулся Чарли, вспоминая, что сам знал об этом лишь мельком, из оброненных Равидом слов.

— Мне нет нужды это делать. В то время как ты изучал только тех тварей, которым можно вспороть живот и перебрать внутренности, я читал все книги о существах, что мог найти дома или в библиотеке Школы. Поэтому для меня очевидно, что Равид по происхождению человек. Кровь родителя-джинна дарует ему долголетие и неординарные способности к магии, и, я полагаю, он мог учиться колдовству по манускриптам, которые для нас давно утеряны. Но я больше чем уверен, что спонтанной некромантией он не наделен. Как и его брат, полагаю.

— Который, к слову, гораздо больше похож на духа, чем на человека, — вставил Чарли.

— В самом деле? Я пока не имел чести познакомиться с ним, — отмахнулся Йен. — Ты хочешь этим замечанием меня разубедить?

— Я хочу доказать или опровергнуть тот факт, что их присутствие повлияло на мертвецов. Если подозрения мои верны, то именно с меня будут взыскивать за эти происшествия, поскольку именно из-за меня и Равид, и Эяль посещали мортуарий.

— Чарльз, — вздохнул Йен, покачав опустевшей чашкой, и Чарли взмахом руки отправил к нему чайник. — Если ты угомонишь свои сугубо человеческие душевные волнения, то тут же вспомнишь, что настоящий ученый проверяет теории эмпирически.

Чарли невесело усмехнулся, сползая в кресле неприлично низко и практически утопая в его глубинах. Йен в великой доброте своей предложил идею, каковую сам он без конца прокручивал в голове уже три дня. Не было ничего проще, чем подняться на пятый этаж доходного дома, в крохотную квартирку, что занимал Равид, завлечь его в беседу, по которым Чарли уже безмерно соскучился. Вероятно, он мог бы купить пахлавы или других сладостей, чтобы затем позабыть о них на весь вечер, любуясь прекрасным и строгим лицом и игрой неяркого света в рубиновых глазах, купаясь в запахе пряностей, пропитавшем комнату. А уже за полночь он вспомнил бы о деле, с которым пришел, и упросил бы Равида помочь проверить такую нервирующую гипотезу, поучаствовать в нескольких опытах над, допустим, дохлым голубем, так и лежащем на подоконнике. И, вероятно, затягивал бы опыты, чтобы подольше не отпускать Равида от себя. Ведь они — как и книга на арамейском когда-то — были всего лишь предлогом к встрече, что он прекрасно осознавал.

Впрочем, волнующие мечты всякий раз разбивались о холодный рассудок. Вот уже больше недели Равид не искал с ним встреч; очевидно, он всецело посвятил свое время брату, в разлуке с которым провел столько столетий. И как бы ни жаждал Чарли отвоевать хоть крупицы драгоценного внимания прекрасного ифрита — он попросту был не вправе.

— То есть… — Он усмехнулся, стараясь держаться естественно. Йен, безусловно, уже прочел по его мимике всю глубину душевного смятения, и теперь оставалось лишь пытаться держать лицо. — Ты считаешь, будет прилично пригласить Равида к себе на службу, усадить в угол и ждать, не восстанет ли из мертвых еще один Джон Доу? — Чарли старательно улыбался, но в ответном взгляде не видел ни капли веселья.

— По крайней мере, этот опыт даст тебе более точный ответ, чем наша пустопорожняя, хотя и приятная беседа, — сказал Йен, милосердно оставив невысказанными все прочие возможные замечания, и печально глянул на опустевшее блюдо. — Пожалуй, я попрошу принести еще печенья.

Чарли проследил за его взглядом, раздумывая, что для существа, которое из всех блюд на земле предпочитает единственно подтухшую человечину, Йен слишком активно налегал на ничем не примечательное на вид печенье. И лишь ухватив за хвост промелькнувшую мысль, со вздохом осознал, что надоедливый трупный привкус во рту, который, как он полагал, не выветрился после работы, на деле имеет иную природу. Он смиренно вздохнул и теперь уже искренне и в полную силу посочувствовал несчастному Джонни.

***

Равид

В мертвенно-белом свете лежащий перед Равидом серебряный наруч казался холодным, сделанным изо льда, а мелкие сапфиры, сами по себе непримечательные, будто сияли изнутри. Закрепить их попрочнее и зачернить серебро хорошенько — и от браслета удачи, надежно спрятанного за пологами чар в задней комнатушке, эту копию не отличит даже создатель, мир его праху. И пусть заговоренные вещи не следовало давать в руки никому из ныне живущих, но говорить покупателям, что удачу приносит именно этот, не тронутый магией браслет, ровным счетом ничто не мешало.

На его создание Равид истратил почти целый день; он работал бездумно, по памяти повторял узоры за безвестным ювелиром, жившим во времена его отрочества, и знал наверняка, что не ошибется ни в одной мельчайшей детали. Он мог бы, конечно, сотворить что-то свое, но не чувствовал созидательного порыва, а разум то и дело сбивался на беспокойные мысли.

Часть его была безмятежна: где-то на границе сознания он беспрерывно чувствовал присутствие брата, совсем как раньше, до многолетней разлуки, и это дарило успокоение. Он был не один, и это единственно правильное ощущение, сопровождавшее его с младенчества, наполняло душу теплом, а огонь в груди горел ровно и жарко, согревая без всякой печи. Но другая часть — он подозревал, что так опять проявляла себя человеческая кровь — не находила себе места от беспокойства.

Эяль пропадал в городе целыми днями, не говоря, куда уходит. Равид помнил собственное смятение и замешательство после пробуждения в новой эпохе — а это было давно, и теперь мир изменился еще сильнее. Пусть Эяль и учился новому на лету, но в совершенно незнакомом городе, не зная ничего о современной морали, он мог попасть в неприятную или даже опасную ситуацию — а брата, чтобы уберечь, не было рядом. Как и прежде. Они будто снова повторяли древнюю рутину, когда Равид, запертый в сокровищнице, мастерил от скуки украшения, а Эяль надолго пропадал, отправляясь выполнять поручения хозяина. Одно утешало: теперь он возвращался каждый вечер, довольный и цветущий, переполненный сил. Столетия назад его приходилось ждать долгие дни и недели, и не всегда он приходил в пещеру целым и невредимым.

Эяль пропадал — а Равид не спрашивал, куда, даже сходя с ума от беспокойства. Попытавшись однажды неволить и указывать, он расхлебывал последствия всю свою жизнь, а теперь выучил урок. Эяль, если пожелает, скажет сам. Прежде, пробравшись тайком в пещеру, чтобы проведать Равида, он всегда рассказывал о том, где был и что видел, приносил с собой фрукты и сладости с базаров и ярмарок. Теперь же, возвращаясь после полуночи, он не был разговорчив — но стоило ему лишь показаться, как Равид забывал обо всех своих переживаниях, будто их уносило ветром. Один только взгляд родных золотых глаз поселял в сердце восторг и радость. А если и не уходили сразу остатки сумрачных мыслей, то Эяль отвлекал его поцелуями, то ласковыми и неторопливыми, то жаркими и жадными. А Равид опрокидывал его в подушки и долго, самозабвенно ласкал, как не смог бы ласкать никто другой; после, насытившись друг другом, они засыпали, не распутав друг другу кос, прижавшись кожей к коже, и Равид ни о чем не беспокоился до самого утра.

Однажды, когда Эяль вернулся домой чуть суровее и задумчивее обычного, он утянул Равида на ковер, но, против обыкновения, не стал целовать сразу, а устроился головой на груди и какое-то время лежал недвижно. Равид уже успел пригреться и проваливался в дрему, когда он тихо сказал:

— Я вызволю тебя, ах шель либи*. Один раз у меня уже получилось, — и, ощутив его недоумение, объяснил: — Я заставлю злокозненного некроманта снять с тебя чары и отпустить.

Тогда Равид вслушался в ощущения и в воздушном вихре силы Эяля разобрал слабые знакомые нотки, отзывающиеся вкусом жженого сахара на кончике языка.

— Ты был у Чарли, ах шели**?

— Я нашел его мастерскую, — ответил тот. — Но не смог ничего с ним сделать. Он хитер, этот некромант, окружил себя мертвецами, чтобы черпать силу из самой смерти, и пока он там — он всесилен. Я не смог бы иссушить его, даже если бы приложил все силы. А затем он и вовсе обратил против меня свое черное колдовство, и мне пришлось уйти.

Равид замешкался, не зная, что сказать, и не понимая, что случилось на самом деле и отчего Чарли, веселый, ласковый и совершенно не злобный, мог колдовать против Эяля.

— Его нужно выманить оттуда, прежде чем что-то решать, — продолжил меж тем Эяль; он ощущал смятение Равида и успокаивающе гладил его бок и бедро, вызывая знакомые приятные мурашки. — Он беспечно не держит дома почти никаких чернокнижных предметов, только немного книг и зелий. Я могу выгадать время, когда он будет расслаблен, и вызнать, чего он хочет больше всего в обмен на твою свободу.

— Он не алчен, — забывшись от ласковых касаний, пробормотал Равид. — Я предлагал ему золото и артефакты, но он отказался наотрез.

— Все люди чего-то хотят, — наставительно поправил Эяль. — И это всегда или богатства, или власть, или признание, или плотские удовольствия. Люди крайне просты в своих желаниях, и он не исключение. Я найду, чем можно его соблазнить, не беспокойся.

После Равид долго целовал его, уложив на ковер и избавившись от одежд, ласкал губами шелковистую шею и плечи, грудь, живот и нежнейшую кожу раскинутых в стороны бедер. Все его существо пело от благодарности и любви: Эяль не держал на него зла, был готов, как и много веков назад, вступаться за него, даже если в этом не было нужды. Его счастье, его сердце, драгоценнейшее из сокровищ, Эяль гладил его по волосам, сладко вздыхал и звал по имени, не знакомому ни одному из смертных. Он был рядом, отныне и навеки, и Равид ощущал себя счастливейшим из живущих.

…Он оторвался от браслета и выпрямился, разминая спину; огоньки, до этого парящие у него над головой, воспарили к потолку, равномерно освещая всю лавку. Удивительно, но прошло уже почти две недели с того момента, как Чарли сотворил их, сидя в мастерской, пока Равид трудился над фальшивым перстнем — а они все не гасли, даже не потускнели. Более того: в отсутствие создателя, управлявшего ими, они норовили следовать за Равидом из мастерской в лавку и обратно, подсвечивая, когда нужно. Мановению руки, как это было у Чарли, они не подчинялись и вряд ли обладали собственной волей — так что, очевидно, прекраснодушный некромант просто зачаровал их такими, желая помочь.

Мысли о нем занимали Равида в те часы, когда, оставшись в одиночестве, он не был занят работой или беспокойством об Эяле. После спонтанной близости, которую Чарли нарек прощальной, он всерьез думал, что так и будет: флер влюбленности рассеется, стоит им только прекратить видеться, и сердце Равида будет вновь безраздельно принадлежать одному Эялю. Но дни проходили, и все чаще он помышлял о том, чтобы спуститься на третий этаж и напроситься на чай и беседу. Сперва он оправдывал это необходимостью, ведь Чарли позволял ему вдосталь питаться своей силой; затем начал осознавать, что не только по силе скучает, но и по негромкому смеху, неуместным и непонятным порой шуткам и странной нежности, с которой Чарли обходился с ним. Эти мысли пробуждали томление в груди, но вместе с ним — отчаянный стыд, подчас переходящий в панику. Эяль определенно ощущал его волнения, но пребывал в уверенности, что они вызваны чарами подчинения, и пусть Равид, знакомый с ними слишком близко, мог поклясться на чем угодно, что на нем нет никаких чар, его слова не смогли бы разубедить Эяля.

В прошлый раз, когда Равид испытывал подобные чувства к смертному, все закончилось слишком плохо. Он не мог допустить повторения… но и отказаться от Чарли, выбросить его из головы тоже не мог. Слабый, никчемный сын иблиса, не умеющий справляться с собственными чувственными порывами.

Перезвон колокольцев над входом известил о приходе покупателя, и Равид, вынырнув из раздумий, убрал недоделанный браслет под прилавок и поднял взгляд. В дверях, озираясь по сторонам, стоял мужчина лет сорока или немного младше, высокий и полноватый, с мягкими чертами лица и бесхитростным взглядом за стеклами небольших очков. Явно не новое черное пальто с вытершимися рукавами и лоснящийся под безжалостным светом огоньков котелок говорили о среднем достатке или о крайней прижимистости; руки, тоже полноватые и без видимых мозолей или опухших суставов, могли принадлежать конторскому рабочему. Перчатки он, вероятно, снял еще на улице и теперь сжимал в руке, как делают те, кто носят для тепла старую прохудившуюся пару, но на людях ее прячут. Такие чаще всего были не лучшими покупателями: подспудно стеснялись своих скудных финансов и держались нарочито строго, иногда даже надменно, полагая, вероятно, такую манеру поведения признаком более высокого положения в обществе. Дождаться от них доброго слова или улыбки не представлялось возможным — Равид, впрочем, любезностью и учтивостью старался склонить их хотя бы к ответной вежливости.

— Доброго вам дня, о уважаемый… — начал он и не договорил в смятении: едва посетитель посмотрел на него, как в его взгляде появилось узнавание — Равид мог сказать наверняка, что никогда прежде его не видел, — а затем что-то еще, невнятное, но тревожащее. Так смотрели люди, попавшие под чары инкуба, осознал он секунду спустя и торопливо поднял руку к носу, чтобы проверить, не исчезло ли кольцо-амулет, прежде не дававшее сбоев и надежно прячущее его чары.

— И вам доброго дня, чудесное создание, — ответил мужчина и растянул губы в улыбке. — Право, не ожидал встретить вас вновь так скоро.

— Прошу прощения? — Равид чуть наклонил голову вбок, вглядываясь в его лицо и мучительно вспоминая, где же мог с ним пересечься — и когда. Память упорно молчала, и тогда он потянулся к ауре, пробуя ее на вкус, но и та не дала ответа. Этот мужчина был обычным человеком — и с каждым мгновением от него сильнее несло липким, малоприятным, с лакричным привкусом вожделением. Оно никак не отражалось на лице, но Равид ощущал его слишком явственно и пытался изо всех сил сохранять приветливую маску. — Чем я могу быть вам полезен? Вы желаете заказать украшение или приобрести готовое? А может, вам нужно что-то починить?

— Ах, полноте вам, — мужчина с полным восхищения взглядом шагнул вперед, и Равид едва удержался, чтоб не отпрянуть. — Лишь только я зашел в вашу лавку, как сразу же понял, что все это время мне нужно было лишь одно — снова увидеть вас, прекрасный цветок Востока. Вы исчезли так скоро, мы даже не успели попрощаться. Хвала небесам, что судьба снова свела нас!

Равид напрягся. Могло ли случиться так, что этот посетитель лишь притворялся человеком? Мог ли один из бывших владельцев сокровищ, спрятанных теперь в мастерской, прожить много лет, выследить его и вернуться за некой вещью, которую полагал своей? Он поспешно перебирал в уме всех людей, у которых выменивал или забирал обманом проклятые сокровища, но ни один из них и близко не напоминал того, кто стоял по другую сторону прилавка. Что, если и личина его была ненастоящей?

— Право, я искренне не понимаю, о чем вы, о любезнейший, — мягким и ровным голосом сказал он. Еще давным-давно Эяль учил его именно так задабривать недовольного хозяина. — Что привело вас ко мне?

— Сердце и Провидение привели меня к вам! — пылко ответил тот. — О, как жаль, что при свете дня вы вынуждены прятаться за этой маской душащего благочестия, но вы не проведете меня, я помню прекрасно, какой жаркий огонь скрывается под нею!

Равид вздрогнул. Никогда за время своих путешествий он не раскрывал ни перед кем свою природу — а значит, некогда столкнулся с магом, видевшим его насквозь. Что ему нужно было здесь? И почему он прятал вожделение за такими странными речами и вел себя как влюбленный юнец под балконом дамы сердца?

— Любезный сэр, прошу, ответьте мне, чего вы желаете? — снова мягким и чуть умоляющим тоном спросил он.

— Я желаю видеться с вами еще и еще! — мужчина столь стремительно схватил лежащую на прилавке ладонь Равида в свои, что тот даже не успел отпрянуть. — Прекрасное создание, право, я не знаю даже вашего имени, но готов умолять вас о новой встрече. Почему вы молчите? Чем я прогневал вас в прошлый раз, что вы пропали, а теперь даже не подарите мне улыбку? Ох, — на его лице появилась паника, и он отпрянул, выпустив руку Равида. — Что же я делаю, пресвятая Мария, что я творю? Если нас застанут здесь, так неприлично близко, тень презрения ляжет на нас обоих. Я не могу дать этому свершиться. Прошу, простите меня за любовное безумие, в которое вы меня ввергли. Я слаб.

Он прижал котелок к груди, не поднимая взгляда. На его щеках пятнами цвел румянец, и по всему выходило, что его стыд был самым что ни на есть искренним.

— О уважаемый сэр, если вы припомните, зачем шли в лавку, у вас появится резон, почему вы пришли сюда, — сказал Равид, окончательно сбитый с толку, чувствуя, как в глубине души зарождается нечто, похожее на жалость к этому человеку. Быть может, никакой он не маг и не бывший владелец сокровищ, а просто человек, единожды испытавший на себе приворотные чары и не избавившийся от них до сих пор. — Скажите, прошу, какое дело вас сюда привело.

Мужчина еще мгновение молчал.

— Я желал бы отдать в починку цепь от часов, — глухо промолвил он наконец, а затем поднял просветлевший взгляд. — Скажите, ведь я увижу вас вновь, когда приду ее забирать?

— Всенепременно, — ответил Равид, сдерживая тяжелый вздох. — Покажите, пожалуйста, что за беда приключилась с вашей цепочкой.

Добрых десять минут спустя, наконец выпроводив вновь сыплющего комплиментами господина, он остался в лавке один, с чеком за подписью некоего Г. Мольденгауэра и с головной болью в довесок. Последняя казалась ему незнакомой: по природе своей он даже в человеческом теле не испытывал подобного уже много веков. Сперва он замер в растерянности, затем скрупулезно убрал чек в один из ящичков под прилавком, где хранил гроссбух, закрыл глаза и принялся изучать собственные ощущения, пытаясь понять, откуда ниспослан столь неприятный подарок.

Немного свыкнувшись с болью, Равид осознал любопытный, но досадный факт: господин Мольденгауэр во время своих пылких речей буквально лучился силой, которую Равид мог бы впитать, пусть она и имела противный привкус — но на деле не вышло отпить ни капли. Его как будто ограничивал какой-то щит, выставленный перед мужчиной — и боль происходила оттуда же, словно он бился о щит головой. Неприятно, но вполне возможно: человек, который тщательно берег деньги, мог так же ревностно беречь и собственные силы от непрошеных пиявок.

Беспокоило иное: за болью коварно пряталось сосущее ощущение в желудке и тошнотная слабость — будто у него самого отпили часть силы против его воли. Равид сердито поморщился: он знал о людях и вещах, способных на такое, но за годы жизни совершенно разучился их чуять.

Господин Мольденгауэр все же был не так прост, как хотел показать.

Собственная слабость печалила и сердила, а головная боль мешала сосредоточиться на работе, и Равид ощутил, что не в состоянии не только доделать браслет, но даже выправить звенья для цепочки от часов. Он вздохнул, на сей раз вслух, и наказал себе завершить начатое назавтра утром. Пока же следовало закрыть лавку и отправиться домой — отпугивать новых посетителей болезненной гримасой он не желал.

Равид поднял голову, решая, оставлять ли светляков там, где они висели, пока он беседовал с Мольденгауэром, или попробовать увести их в мастерскую — и ахнул. Из полудюжины ярких белых огоньков под потолком остался лишь один, слабый и тусклый, как лепесток свечного пламени в солнечный полдень; пару секунд спустя погас и он, совершенно бесшумно, как, очевидно, и все остальные.

Равид еле сдержался, чтобы не помянуть недобрым словом иблиса и всех прочих нечистых духов, приходящихся ему ближней и дальней родней, и вышел из-за прилавка. Тратить силы на досаду от очередной утраты он не мог. А вот вымолить у Чарли несколько новых светляков…

Он мысленно одернул себя. Бессовестный! Как он мог снова просить чего-то у Чарли, не отплатив добром за уже оказанную помощь? Как мог даже думать об этом, когда избегал его почти две недели с прошлой встречи? Неспроста, должно быть, говорили в родной деревне: «Жаден как ифрит». А разум меж тем подсказывал, что только от Чарли он сейчас мог подпитать силы, дабы избавиться от головной боли. Если тот, конечно, не осерчал на него и на весь его род … Вдруг Эяль рассказал верно, что Чарли прогнал его черной магией? Не потому ли, что не желал видеть подле себя ни одного джинна?

В смятении он шел домой, едва замечая встречных прохожих и запоздало осознавая, что амулет, заговоренный добросердечным некромантом, работал все так же исправно и оберегал людей вокруг от чар. Не раздумывая, поднялся на третий этаж, только у криво привешенного светильника в коридоре осознал, куда несут его ноги, и устыдился своего порыва; с полыхающими щеками взошел на два этажа выше и замер у дверей своих апартаментов. У самого порога, незримый, но ощутимый на тонком уровне, висел в воздухе отпечаток знакомой магии, темной и сладкой, как патока. Равид втянул ее в себя, не осознавая даже, что делает, и лишь затем понял: Чарли приходил к нему. Стоял у дверей, то ли не решаясь постучать, то ли ожидая… его, Равида?

Он прикрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной, мучительно размышляя. Можно ли расценивать это как приглашение? След казался совсем свежим, а значит, Чарли дома… И не будет ли полным безобразием заявиться к нему без предупреждения?

Стук в дверь прозвучал так близко, что отдался прямо между лопаток, и так мощно, словно в него была вложена изрядная порция магии. Равида снесло на два шага, и он едва не запутался в юбках. Щеки вновь вспыхнули — он знал, кто стоит за дверью, еще до того, как разобрал сладкий привкус на языке. Он сделал глубокий вдох и открыл дверь, не решаясь взглянуть в такие знакомые уже прозрачные глаза.

— Добрый вечер, мой прекрасный друг. Вы разрешите мне войти?


Глава 7. Полчеловека и целая лошадь
Глава 7. Полчеловека и целая лошадь


Чарли

В том, что он прекрасно разбирается в анатомии полудюжины разных разумных видов, Чарли не сомневался ровно до сегодняшнего вечера. По всей вероятности, он упустил, что у его озерной родни в конечностях прячутся особые нервные отростки, повелевающие движениями в обход сознания; иными словами, тем вечером ноги сами принесли его на пятый этаж сразу после окончания смены — Чарли не успел даже глазом моргнуть, не то что подумать, что слишком спешит. Стоило сперва заглянуть к себе, снять пальто и кепку, умыть руки и лицо и хоть немного привести в порядок измятую коробку с восточными сладостями, купленными специально для похода в гости. Да и еще раз освежить дыхание при помощи зубной пасты также не мешало бы — после вчерашнего чаепития фантомный трупный привкус во рту держался более стойко, чем после семи лет службы в мортуарии. Тихий внутренний голосок усмехался, что Чарли на самом деле все-таки надеется украсть поцелуй и не осрамиться при этом; рациональная его часть возражала, что джентльмену негоже портить собеседнику настроение гнилостными миазмами изо рта.

Спешил он, как оказалось, зря: ни Равида, ни его брата дома не оказалось, а дверь и стену вокруг нее оплетала вязь охранных чар. Чарли решил было запомнить рисунок, но признал невозможность удержать в памяти столь сложный узор; впрочем, можно было вернуться сюда в другой раз с тетрадью и зарисовать его. Равид, надо думать, был весьма сведущ в запирающих и охранных заклинаниях, и у него стоило поучиться — обойти защитные чары самого Чарли, как оказалось, не составляло особого труда.

Попросту караулить под дверью казалось неуместным, и лучше было бы спуститься к себе, чтобы вернуться позднее. Мимоходом пожалев, что не может почуять появление Равида по ауре, Чарли секунду спустя обругал себя «безмозглым трясинником, которому сердечные волнения отшибли последний умишко». Видеть через потолки он, может, и не был способен, но поставить сигнальные чары ему никто не мешал. Вздохнув, мысленно испросив прощения за такую дерзость и наказав себе извиниться перед Равидом еще и изустно, он торопливо начертил бестелесную паутинку и разместил ее прямо на полу перед дверью.

Спускаясь к себе, Чарли отчаянно надеялся, что его чары найдет именно Равид. Что мог подумать о них Эяль, который, очевидно, был не в восторге от того, что его брат тесно общается с «треклятым чернокнижником» и «пылью под ногами ослов», оставалось только догадываться.

Спустившись к себе в апартаменты, он не успел даже разжечь камин, когда маячок сработал, потянув за сигнальную нить, что Чарли держал при себе. Повинуясь ей, он едва было не понесся наверх впереди собственной тени, забыв о приличиях, но вовремя спохватился. Вновь взяв в руки все так же печально помятую коробку сладостей, он поправил шейный платок и одернул сюртук, степенным шагом вышел за дверь — и лишь затем позволил себе припустить наверх со всех ног.

Стук вышел слишком громкий и даже требовательный; уже опустив руку, Чарли устыдился этого порыва. Когда перед ним отворилась дверь, он подумал, что Равид будет недоволен такой фамильярностью — пришел без приглашения, даже без записки, и колотит в дверь, будто сборщик налогов.

— Добрый вечер, мой прекрасный друг, — выпалил он, и стараясь не выдавать голосом душевный трепет. — Вы разрешите мне войти?

При одном только виде Равида его сердце пустилось вскачь. Чарли вгляделся в милое лицо, ища следы затаенного недовольства или досады, но нашел лишь ответное волнение и неприкрытую усталость, граничащую с нездоровьем.

— Чарли? — скорее выдохнул, чем произнес Равид и отступил вглубь крохотных апартаментов, жестом приглашая войти. — Разумеется, проходите… Я как раз собирался готовить чай. Надеюсь, вы согласитесь разделить его со мной?

— Я даже принес… канафе? — Чарли протянул ему многострадальную коробку. — Кажется, лавочник так называл это. Прошу, примите его как знак извинений за визит без приглашения.

— Кнафе, — мягко поправил Равид. — Это очень приятно. Благодарю вас.

Он указал на одно из кресел у окна, предлагая присесть, а сам обратился весь к колдовству над чаем. Чарли, последовав приглашению, повернулся к нему и вновь с беспокойством отметил нездоровую бледность — в неярком свете лампочки над потолком его кожа казалась даже слегка сероватой, глаза чуть запали, а между бровями залегла небольшая складка.

— Вы разрешите поинтересоваться вашим здоровьем, мой дорогой? — спросил Чарли, не выдержав.

Равид вновь повернулся к нему и слегка напряженно повел плечами. Его новая улыбка была слабее предыдущей, а в глазах мелькнула нечитаемая тень — будто бы он мучительно размышлял, стоит ему ответить честно или вежливо.

— Я в порядке, — наконец сказал он. — Не стоит переживать за меня, право.

— Помилуйте, мой хороший, на вас будто болотный дух всю ночь катался! — воскликнул Чарли. — Вы бледнее чахоточной девицы из какой-нибудь благородной семьи.

— Это всего лишь встреча с неприятным посетителем, который выпил все силы, ничего страшного не случилось, — тихо ответил Равид. — Прошу прощения, что вы вновь вынуждены видеть мою слабость, но она пройдет, не волнуйтесь. — Он чуть поморщился, и Чарли подумал, что, помимо слабости, упомянутая встреча наградила прекрасного ифрита еще и головной болью.

— И все же позвольте мне за вас волноваться, — он медленно сделал шаг к Равиду и тронул его за плечо, вложив в движение толику магии. — Видеть, как вы страдаете, для меня невыносимо.

Равид прикрыл глаза и глубоко вдохнул, его пушистые ресницы затрепетали.

— Я благодарен вам за заботу, — чуть нараспев произнес он, не открывая глаз. Плечо его под рукой Чарли понемногу расслабилось. — В сегодняшней встрече нет моей вины. Это был обыкновенный посетитель, который принес цепь от часов в починку… — Он вдруг замолк.

— Если этот человек пришел к вам, чтобы причинить намеренный вред, вам все же стоит беречься и, если он встретится вам снова, обратиться к полисмену, — осторожно начал он, раздумывая, следует ли вызнавать, что Равид не хотел договаривать.

— Я не уверен, признаться, — ответил тот. — Он обращался ко мне, будто мы знакомы, и вел себя так, словно ваш амулет вдруг перестал действовать. Сыпал комплиментами и умолял о новой встрече, хотя я не помню и первой.

— Быть может, он обознался?

— Нет, что вы, как может… — Равид замолчал на несколько долгих секунд, а затем резко вскинул голову. — Но, возможно, вы правы.

Чарли подумал, что перепутать его с Эялем достаточно сложно, но вспомнил со стыдом, что сам когда-то, ослепленный чарами, принял одного близнеца за другого.

— Мой дорогой Равид, если позволите мне сказать, — начал он, подбирая слова. — Ваш брат для достижения своих целей пользуется… не самыми безопасными средствами. Я беспокоюсь, что по его действиям начнут судить вас. Не только как джинна, но и как ювелира, чьи украшения носят такие видные дамы света, как леди Рихтер.

— Я даже не состою в гильдии, — коротко покачал головой тот. — На половину своих работ не ставлю клейма. Вы преувеличиваете.

— Не стоит недооценивать силу салонных сплетен, — Чарли приблизился еще на четверть шага, стараясь глядеть на пляшущий под чайником голубоватый огонек, а не на пушистые ресницы, изогнутые в изящной полуулыбке губы и тонкий завиток волос, выбившийся из-под тюрбана на виске. — Сегодня вы чините цепочки для часов и расставляете обручальные кольца, а завтра леди Рихтер надевает колье вашей работы в театр, и весь высший свет желает приобрести себе нечто подобное. Но импульсивность и порывистость вашего брата, боюсь, могут бросить тень на ваше реноме.

Улыбка на губах Равида истаяла, а плечи напряглись, и у Чарли внутри все перевернулось: неужто он, не подумав, высказался грубо? Если он оскорбил человека, ближе которого у Равида никого нет, этому поступку нет прощения. Чарли ждал отповеди, но Равид не шевелился и лишь хмурился.

— В ваших словах есть резон, — наконец заключил он. — Я не могу запретить Эялю общаться с людьми, только от них он может питаться. Такова природа суккуба, именно таким его вырастил наш бывший хозяин. Я поговорю с ним.

— Быть может, мне стоит поискать в книгах какие-нибудь заклинания забвения? — предложил Чарли. — Или же отводящий глаза амулет. Если пожелаете, я с радостью вам помогу.

Равид снова слабо улыбнулся, склонив голову, и погасил огонь под чайником.

— Ваше желание мне помогать невозможно измерить никакой мерой, — сказал он и кончиками пальцев коснулся руки Чарли на своем плече. — Это приятно, но, боюсь, вы меня разбалуете. Я ифрит, пусть и наполовину, и могу стать очень жаден, особенно когда вы отказываетесь от платы.

— Мой дорогой, я сказал, что не возьму у вас денег и не приму службы, — выдохнул Чарли, с трепетом ощущая, как от одного лишь невесомого прикосновения от кисти к плечу пробежала волна приятных мурашек. — Но не говорите о моем бескорыстии, ведь сегодня уже я пришел просить вашей помощи.

Равид плавно повел плечом, без слов прося отстраниться, и Чарли нехотя отступил от него.

— Я прошу вас быть осторожнее, мой дорогой, — поспешно сказал он, глядя, как Равид голыми руками с легкостью снимает чайник с горелки. — Вы представить себе не можете, сколько несчастных случаев, связанных с ожогами от чайников, происходит чуть ли не ежедневно. У меня было немало посетителей с ужаснейшими ожогами от горячего металла и кипящей воды. Может, его стоит отлевитировать?

— Мне очень лестна ваша забота, но не стоит, — покачал головой Равид. — Я могу потянуть лодыжку или обзавестись головной болью, но вода и утварь не могут меня обжечь.

На ожоги от чар это не распространялось, подумал Чарли, вспоминая увиденные ранее яркие кольца рубцов на его левой руке. Он решил, что благоразумнее будет промолчать, и, снова усевшись в кресло, с благодарностью принял из рук Равида чашку дымящегося чая — без сливок и сахара. От одной мысли, что прекрасный ифрит запомнил его предпочтения, в груди потеплело быстрее, чем от самого чая.

— Возьмите кнафе, — Равид открыл коробку и придвинул ее по низкому столику ближе к Чарли. — Вы пробовали его раньше?

— Ни разу, к несчастью, — Чарли аккуратно подцепил пальцами кусочек и поднял, разглядывая. На вид он немного напоминал спутавшуюся копну рыжих волос, какую он не далее как вчера пытался разделить, дабы осмотреть рану на голове очередного подопечного, безвременно почившего в трактирном конфликте, но Чарли решил оставить это сравнение при себе.

— Мне иногда кажется, что кнафе готовят не таким, как раньше, хотя это не делает его хуже, — заметил Равид, как-то по своему истолковав его нерасторопность. Чарли, чтобы не делать ситуацию неловкой, торопливо откусил кусочек.

Пряная сладость оказалась столь интенсивной, что Чарли запоздало порадовался, что чай он привык пить без сахара. Подозрительно походившее на волосы тесто, столь нежное, что будто плавилось на языке, утопало в медовом сиропе, а нежная белая начинка причудливого десерта была воздушной, как теплые густые сливки.

— Должен сказать, это весьма необычно, — заключил он. — Я никогда не был ценителем сладостей, но этот экземпляр мне нравится. — Он откусил еще и торопливо добавил: — Некоторые связывают прохладное отношение к сладкому с моей природой, но уверяю вас, это не так. Я еще в детстве с подозрением относился к этой стороне нашей национальной кухни. А много позже я уверился, что в сладкую сдобу может ненароком попасть самая разная начинка, — он дернул уголком рта, вспомнив о давешнем печенье. — Но не будем о грустном, этот кнафе исключительно хорош.

Равид смотрел на него, чуть склонив голову, внимал всем глупостям, что он сбивчиво и торопливо излагал, забывая жевать, и от его теплого взгляда в груди рождалась волнительная легкость. Краем сознания Чарли отмечал, что выглядит тот уже гораздо лучше: ушла болезненная бледность и разгладилась складка между бровей, губы порозовели и блестели глаза. На него хотелось смотреть не отрываясь, любоваться каждой черточкой, и Чарли смотрел и смотрел…

Пока на его брюки, прослужившие не один год и пережившие не одно покушение на чистоту, не шлепнулся предательски кусочек кнафе.

— Ах ты гнилушка безрукая! — вырвалось у Чарли, и волшебное ощущение лопнуло, как мыльный пузырь, истаяв в воздухе мелкими брызгами. Он взглянул на Равида, который, казалось, не понимал, волноваться ему, помогать или смеяться над ругательством, затем поспешно отложил недоеденную сласть. — Друг мой, не одолжите ли мне платок или салфетку?

Равид немного растерянно огляделся по сторонам, а в следующее мгновение в его руках словно сам собой материализовался простой белый платок. Чарли с благодарностью принял его и попытался как можно более аккуратно снять кусочек кнафе со штанины — но в результате лишь размазал.

— Верно говорила матушка, не руки, а еловые корневища, — он виновато сложил платок. — Простите, любезный Равид, мой крестьянский язык. Если вы позволите, я отдам ваш платок в стирку со своими вещами, а вам дам взамен собственный, он точно такой же.

— А ваши брюки? — серьезным тоном переспросил тот.

— Не страшно, сейчас я замою пятно, — уверил Чарли и, сложив ладонь лодочкой, призвал в нее немного воды. — Назавтра отдам их прачке, и они будут как новые. Вы не станете на меня злиться за брызги на полу?

Равид покачал головой и ничего не ответил; за действиями Чарли и мокрым пятном на его колене, расползающимся все шире, он следил даже с некоторым беспокойством.

— Боюсь, одной водой, без мыла, вы не ототрете, — сказал он, когда Чарли отнял ладонь от ткани. — Вам не будет неприятно находиться в мокрой одежде?

Чарли замер и выпустил воду сквозь пальцы. Будь на месте Равида кто-то другой, более подкованный в остротах и кокетстве, эти слова показались бы призывом снять брюки — и, как следствие, поискать какое-нибудь интересное занятие, в котором они не требуются. Но нет, мысленно укорил он себя: Равид проявлял беспокойство, а все остальное было лишь плодом его, Чарли, невоспитанности.

— Вы же помните, я водяной, пусть и отчасти, — улыбнулся он. — Как вас не может обжечь огонь, так и мне не мешает вода.

— Вода, конечно, нет, но мокрая ткань может быть весьма неприятной. — Равид поджал губы. — Если вы позволите, я могу ее высушить.

Чарли кивнул раньше, чем осознал это, и ошарашенно замер, когда Равид, помедлив полмгновения, протянул руку и коснулся пальцами его колена, и от потемневшей мокрой ткани с шипением поднялось в воздух облачко пара.

Чарли забыл, как дышать. Жидкий огонь, прокатившийся под его кожей, не имел ничего общего с чарами, и это его поразило: казалось бы, он знал и словно въяве помнил другие, более смелые прикосновения этих рук, но от этого, невесомого и едва осязаемого, его бросило в жар быстрее и сильнее, чем во время недавней близости. Неужто запретный плод стал слаще кнафе теперь, после того, как он сам пообещал Равиду не искать его любви?..

— Спасибо вам, мой хороший, — выдавил он, разрывая густую неловкую тишину. Ему искренне хотелось выразить восторг от того, как порой бывает удобно держаться вместе двум стихийным существам, водяному и огненному, но слова не шли — разум все еще пребывал в плену нахлынувших чувств. — Ваши чары просто бесценны. Правда, теперь мне будет крайне неудобно просить вас о помощи второй раз за вечер.

— Ох, — Равид отдернул руку резче, чем Чарли того хотелось бы. — Простите меня. Это…

— Традиции, я знаю, — продолжил за него Чарли. — Невежливо спрашивать о деле сразу, сначала беседа за чаем. И вы меня простите за то, что так резко ее оборвал.

Равид взглянул на него недоумевающе, словно гадая, с чего Чарли вдруг разузнал о восточных традициях, но затем выпрямился в кресле и разгладил юбки на коленях.

— Поведайте, какая беда привела вас ко мне?

— Я… — начал Чарли и прикусил язык. Разве можно сказать «Я подозреваю, что из-за вашей магии в моем мортуарии оживают покойники» и не обидеть? — Я прошу меня простить за мои слова. Это очень некрасиво с моей стороны и… Боже. Я даже не знаю, как объяснить.

— Скажите, как есть, — настойчиво, но мягко попросил Равид. — Говорить прямо всегда проще.

— Боюсь, сейчас не тот случай, — Чарли тряхнул головой. — Вы помните, друг мой, как в день знакомства застали меня в компании ходячего мертвеца? Простите, что напоминаю об этом. Дело в том, что… Как бы это сказать?.. Он был первым таким за всю мою жизнь. Но за ним вскоре последовал еще один. Точно в тот день, когда меня почтил визитом ваш брат.

Равид нахмурился, затем лицо его прояснилось.

— Да, — осторожно кинул он. — Он об этом упоминал.

— Он, верно, решил, что я сам поднял мертвеца? — криво и невесело улыбнулся Чарли. — Равид, мой дорогой, я готов поклясться на Священном Писании, что я этого не делал. И я виноват перед вами уже за то, что допустил мысль о том, что эти два происшествия как-то связаны с вами или Эялем. Но как ученый я не могу отвергать ни одной гипотезы. И потому я пришел просить вас о помощи. Вы не могли бы еще один раз прийти ко мне на службу? Чтобы опровергнуть эту идею? — Он умоляюще взглянул в серьезное и сосредоточенное лицо Равида, чувствуя, как от стыда заполыхали щеки.

— Или подтвердить, — тихо добавил тот, не отводя взгляда. — Как ученый, вы не должны отбрасывать вероятность такого исхода.

Чарли вспыхнул еще сильнее и опустил голову. Равид ничего более не произносил — вероятнее всего, искал вежливые слова для отказа.

— Я помогу вам, — наконец сказал он, когда Чарли уже отчаялся и готов был позорно ретироваться. — Если в моих силах помочь вам и не допустить столь чернейшей магии в будущем, я готов.

— Спасибо! — Едва не задохнувшись от радости, Чарли накрыл руки Равида своими. — Спасибо вам, мой дорогой! Моей благодарности нет предела. Когда мне ждать вас у себя?

Тот задумчиво прикусил губу.

— Я не могу обещать точной даты, но постараюсь наведаться к вам в ближайшее время. С таким делом нужно разобраться как можно скорее.

Он, казалось, хотел добавить что-то еще, но замолк и отвел в сторону рассредоточенный взгляд. Чарли непонимающе взглянул на него, чувствуя, как радость сменяется беспокойством.

— Что-то случилось? — спросил он. — Вы в порядке, мой хороший?

— В полном, — будто встрепенулся Равид. — Но я должен вам сказать, что Эяль возвращается. И его настроение меня не радует. Боюсь, вам не стоит сейчас с ним видеться. Ступайте к себе. — И секунду спустя, когда Чарли уже поднялся с кресла, добавил с тонкой улыбкой, от которой сердце пропустило удар: — Спасибо, что пришли ко мне.

***

Чарли разбудил стук в стекло, глухой, но чрезвычайно громкий. Спросонья показалось, что он раздался над самым ухом, и Чарли вскочил, озираясь; тут же повторившийся звук, как выяснилось, шел из гостиной. Часы показывали без четверти семь — в это время как раз разносили почту, а значит, за окном шумел почтальон. Это было странно: Гвен, маленькая скромная гарпия с черными перьями на голове и желтой, как у синицы, грудкой, регулярно приносившая утренние газеты, прежде просто оставляла их на подоконнике. С чего бы ей менять привычку теперь?

— Я уже иду, мисс, не стоит так шуметь! — крикнул Чарли, давясь зевком, торопливо потянулся и выбрался из постели.

Нахохлившаяся темная фигура на широком внешнем подоконнике показалась ему крупнее обычного. Сперва Чарли списал это на обман не проснувшегося зрения; подойдя ближе, он с удивлением обнаружил на месте Гвен незнакомого почтальона — а также то, что слово «мисс» он употребил зря.

— Сам ты мисс, — тот нахохлился, с презрением взъерошив серые, как у воробья, перья, и переступил с лапы на лапу. — Долго я ждать должен?

Чарли с удивлением уставился на его темно-синий суконный китель, правда, без рукавов, и форменную почтовую фуражку, закрепленную тесемкой под подбородком. Он не помнил, чтобы другие гарпии носили одежду, а их принадлежность к почтальонам обозначала лишь лента с закрепленным на ней значком, повязанная на шее.

— Я прошу меня простить, любезный, — ответил Чарли, сдерживая зевок. — Как можно к вам обращаться?

— Дэнни, — хрипло выплюнул тот и снова взъерошил перья. — Тебе какой интерес?

— Я хотел бы предложить вам, Дэнни, оставлять газету на подоконнике, и я буду забирать ее позже, — предложил он. — И не нужно будет меня будить.

— Эту дрянь тоже на подоконник?

Дэнни сложил маховые перья на правом крыле; оно, к еще большему удивлению Чарли, оказалось не птичьим, а более напоминало густо оперенную руку, оканчивающуюся, как у людей, небольшой кистью с развитыми пальцами. Ими почтальон раскрыл зажатую в лапе сумку и вытащил небольшой круглый сверток из коричневой бумаги, перевязанный бечевкой и снабженный письмом без заметных отметок на конверте.

— Вот укатилась бы она с подоконника, — проворчал он, протянув посылку в окно, — собаки бы ее разорвали. А виноват кто, я? А платить мне за нее кто будет, дух святой?

— Огромное вам спасибо, я вам признателен за заботу, — Чарли аккуратно забрал у него сверток и устроил его на столе рядом с другими вещами и взамен взял кошелек.

— Если дашь меньше короны, будешь отмывать подоконник от дерьма, — сообщил ему Дэнни.

Чарли подавил вздох и протянул ему требуемую монету и два пенни сверху.

— Жмот, — заключил почтальон и, расправив крылья, снялся с подоконника, оставив после себя, к счастью, не дерьмо, а лишь смятый окурок и несколько серых перьев. Однако, сделав короткий круг, он снова завис перед окном, выудил из сумки газету, прицельно швырнул ее в окно и лишь потом набрал высоту и скрылся из виду.

Чарли улыбнулся уголком рта. Пусть этот странный самец гарпии и отличался от прочих необычным строением крыла и очевидно человеческим торсом, но разговаривал и вел себя совсем как они.

Вскрывать сверток, небольшой и совсем легкий, Чарли поостерегся: никто из знакомых не обещал в ближайшее время ничего ему присылать, никаких печатей городских служб на упаковке также не обнаружилось. Последний, впрочем, Чарли все же вытащил из-под бечевки и повертел в руках. На желтоватой недорогой бумаге обнаружилась всего одна короткая строчка: «Чарльзу К. Галламору», — но знакомого почерка и слабо светящихся запирающими чарами букв оказалось достаточно для узнавания. От знакомой детской радости рот сам расползся в улыбке: в город прибыл дедушка Родерик. Чарли провел пальцами по собственному имени и извлек письмо.

«Дорогой Чарли! — гласило оно. — Спешу тебе сообщить о своем возвращении на родную землю. Надеюсь, что за время моего отсутствия с тобой все было благополучно. Также я не оставляю надежды, что ты примешь мое приглашение о переезде, однако даже в случае отказа буду с нетерпением ждать тебя на чай в любое воскресенье.

Я надеюсь, ты еще не успел открыть посылку, приложенную к этому письму. Я прошу тебя не делать этого сразу, а сперва тщательно проверить ее на наличие всяческого черного колдовства. Внутри содержится высушенная голова шамана-нага, которую я по совершенной случайности купил в одной магической лавке в Визаке. Она станет украшением моей коллекции, а кроме того, содержит чудом сохранившиеся бесценные клыки, однако я резонно опасаюсь посмертных проклятий шамана, а посему нижайше прошу тебя исследовать ее и, если это окажется в твоих силах, обезвредить. Сообщи мне, пожалуйста, о своих изысканиях как можно скорее. Я не могу выставлять в своей коллекции предмет с неизвестными магическими свойствами; мой любезный ассистент Гэри и без того в последнее время жалуется на здоровье.

Любящий тебя
дедушка Родерик.

P.S. До меня дошли сведения, что в мое отсутствие ты берешь книги из библиотеки. Я даю тебе свое разрешение на это, не забывай только их возвращать».

Помянув незлым тихим словом доносчика Гэри, Чарли сложил письмо и вздохнул. Ему и в голову не могло прийти, как можно хранить у себя дома высушенные части тела незнакомых особ, неизвестно где побывавшие и непонятно чем зараженные — впрочем, коллекция дедушки и прежде полнилась всевозможными странностями.

Похвалив себя за благоразумную медлительность, он аккуратно поднял сверток за узел из бечевки, перенес на рабочий стол, а сверху на всякий случай водрузил стеклянный колпак. Заниматься исследованием на голодный желудок он не собирался — и вообще голова неизвестного шамана, да упокоят индийские божества его душу, могла подождать до вечера.

На службу впервые за неделю он отправился в приподнятом настроении. Предвкушение визита Равида согревало сердце и вызывало невольную улыбку на лице; над ее качеством, вероятно, стоило еще поработать, поскольку сегодня идущие навстречу прохожие отходили от него гораздо быстрее и с более опасливыми лицами — даже несмотря на то, что он аккуратнее обычного причесался и с особым тщанием завязал шейный платок. Впрочем, до чужих опасений Чарли не было дела: впереди, помимо рутинной смены, ждала новая встреча с самым прекрасным существом в Бирмингеме.

Радостное волнение, охватившее Чарли, с достоинством выдержало встречу с усталым и мрачным доктором Уильямсом и продержалось добрый час — ровно до того момента, как к подвалу подкатилась телега с покойниками. Еще не успели распахнуться тяжелые створки ворот, как из-за них донеслись приглушенные, но явно досадливые ругательства, вовсе не характерные для этих рабочих в это время дня.

Причина ругани обнаружилась достаточно быстро: у самого края тележного кузова лежал труп кентавра. При жизни это, вероятно, был еще подросток, явно страдавший от недоедания и болезней, но даже так его вес составлял более трехсот фунтов, что для рабочих, очевидно, было излишней тяжестью.

— Эй, мистер Галламор, сдвинь-ка пару столов под эту тушу! — крикнул ему Дэвид, вечно хорошее настроение которого сегодня сменилось досадой на вынужденную переработку. — Ну и отродье, прости меня Господи. Что, не могли его свои прикопать по-тихому? За что нам такое, а, Сай? Сюда привези, туда увези, могилу ему еще копать отдельную, как графью какому-то. Тьфу! Давай его за задние ноги, а я с переда подхвачу.

Кряхтя, излишне часто охая и поминая крепким словом покойника и всю его родню, Дэвид с помощью молчаливого Саймона вытащил труп из телеги и переложил на сдвинутые прозекторские столы. Чарли, уж на что не отличался пиететом к покойникам, досадливо поморщился: и без того не слишком аккуратный, Дэвид волок несчастного кентавра с особой небрежностью и на стол взгромоздил как попало, так что передние копыта свисали с края на локоть дальше задних.

— Ублюдок, — заключил тот, еще раз взглянув на мученически искаженное лицо мертвеца. — Как вас только земля носит… Пошли за остальными.

Саймон, обычно послушный, на сей раз задержался на секунду у стола. Его лицо с острыми, немного хищными чертами вразлет оставалось таким же безучастным, как и всегда, и в безразличном взгляде нечеловечески ярких глаз, которым он окинул кентавра, не промелькнуло ни капли жизни. Неожиданно он подобрал свисающий до пола хвост и уложил на круп и лишь после этого, не меняясь в лице, медленно и размеренно, будто подвыпивший или больной, побрел к телеге.

Дэвид не переставал ругаться себе под нос, даже когда перетаскивал следующие трупы, вполне себе человеческие на вид: следом за кентаврами недоброго соленого словца удостоились поочередно все нелюди, встретить которых на улицах Бирмингема можно было чаще раза в год. Даже водяные, коих в сухопутном Бирмингеме можно было пересчитать по пальцам одной руки, удостоились короткой пламенной тирады, от которой у Чарли зачесалась чешуя на плечах. Его разобрало любопытство, чем же его родня виновата сильнее — происхождением из нечисти или из Шотландии; для англичан, впрочем, эти два понятия были сходны, и он не стал задавать вопросов. Саймон же трудился по-прежнему безучастно, ни на кого не глядя. К чьему бы роду он ни принадлежал, слова Дэвида его, похоже, не трогали.

Немного времени спустя ворота закрылись обратно и отрезали Чарли от прочувствованной речи о мэре, который совершенно запустил город и развел в нем без счета всяких тварей, не дающих жизни простым рабочим людям — в частности, кентавров, фавнов, оборотней и ирландцев. Еще чуть погодя телега отъехала, и в мортуарии установилась благословенная тишина.

Чарли еще раз взглянул на сдвинутые столы с лежащим на них покойником.

— Полагаю, высшие силы мне благоволят, — пробормотал он себе под нос, — и радуют сюрпризами. Сперва беспокойники, теперь вы, несчастное дитя… Я, пожалуй, не возьмусь воображать, что будет следующим, чтобы меня, не приведи Господь, не услышали.

Звезды сложились так, что за без малого семь лет службы в мортуарии Чарли видел на столах перед собой преимущественно людей или же существ, имеющих человеческую ипостась; несведущему могло бы показаться, что среди обитателей городского дна, каковых хоронили за государственные деньги, только люди и были. Ни разу этот скорбный подвал не видел трупа гарпии; ни разу не приходилось составлять опись осмотра тела фавна. До сегодняшнего дня в этот список можно было включить и кентавров. Чарли и сам думал, что их хоронила община — как у тех же фавнов, которые даже для самых бедных сородичей находили четыре шиллинга на упокоение. Тем более что им похороны стоили дешевле, чем людям — как рассказывал во хмелю адвокат Мур, они не признавали гробов, «ограждающих дитя земли от ее материнских объятий», и предпочитали заворачивать тела лишь в саваны. В остальном — сказывалась долгая жизнь бок о бок с людьми — их проводы усопших ничем не отличались от человеческих.

О похоронных обрядах других существ Чарли, к прискорбию своему, знал крайне мало. Разумеется, его не касалось, куда отправляются тела после его работы, а окончательное упокоение было в ведении Йена и его коллег — однако как ученый Чарли должен был интересоваться и этой смежной сферой; а возможно, этим он оправдывал свое любопытство.

— Я очень надеюсь, дитя, что осмотр у анатома не нарушит никаких погребальных ритуалов вашего народа, — вновь обратился он к безучастному юному кентавру, поправляя рукава. — Мне искренне жаль, что вас предадут земле не в вашей традиции, но надеюсь, соседство с этими достопочтенными людьми, — он оглянулся на другие занятые столы и усомнился в собственном определении, — не помешает вашей душе достичь достойного посмертия.

Если бы этот безвестный покойный отрок был гарпией, то, вероятно, сородичи забрали бы его труп раньше, чем Чарли приступил к наружному осмотру — или же вообще выкрали из телеги по дороге сюда. Их погребальные обряды сильнее других отличались от остальных и с течением времени, проведенного бок о бок с людьми, никак не изменились; более того — и люди, и другие бескрылые существа на похороны гарпий не допускались. Вероятно, Чарли был одним из немногих счастливцев, знавших об их ритуалах — и все из-за дедушки Родерика, который благодаря своему бесконечному наглому обаянию и бесчисленным знакомствам ухитрялся попадать даже туда, где остальные поплатились бы жизнью.

— Вам наверняка известно, что некоторые народы считают, что души их покойных не достигнут рая, если тело предать огню, — рассказывал он несколько лет назад воскресным вечером за рюмкой скотча, едва вернувшись из очередного путешествия. Среди его зрителей в тот день, помимо Чарли, были предыдущий секретарь, кухарка и горничные, но это не мешало дедушке вещать так, словно он читал лекцию целой аудитории. — Гарпии же считают святотатством погребение в земле. Они считают себя потомками птицы Феникс и полагают, что душа способна переродиться, только если тело сгорает, а пепел развеян по ветру.

— Они возвели мощный ореол секретности вокруг столь скучной процедуры? — не удержавшись, прервал его речь Чарли. — Стесняются показывать любопытным, что в их похоронах нет ничего удивительного, и люди делали это еще в Темные века?

— О, мой дорогой, похороны у гарпий можно назвать какими угодно, только не скучными, — ответил тогда дедушка. — Сказать, что они просто сжигают своих покойников, равносильно словам, что мы зарываем своих в землю. Их ритуал погребения — это целое искусство. То, что меня удостоили чести присутствовать на них — это, пожалуй, почетнее, чем попасть на аудиенцию к ее величеству.

— Ты был там тайно, — бесхитростно напомнил Чарли. — Если бы тебя обнаружили, то ты бы окончил свою жизнь там же.

— Как видишь, не обнаружили, — совсем чуть-чуть самодовольно сказал тот. — И, что более важно, мой бесценный друг Артур не пострадал из-за моего любопытства.

Чарли хотел было снова вступить в диалог и отметить, что этого друга дедушка, вероятно, не слишком ценил, раз убедил рискнуть жизнью и положением в общине и провести человека на тайный обряд, но эти слова могли расстроить — и тогда никакого рассказа ни ему, ни прислуге не перепало бы.

— По обычаям гарпий усопший с момента смерти не должен касаться земли даже кончиком пера, — продолжил меж тем дедушка. — Родные относят его к погребальных дел мастеру, и тот готовит тело к перерождению. Да, мои дорогие, в их языке нет слова «похороны». Так вот, этот мастер… Запамятовал, как зовется, под особые песнопения расправляет крылья покойника, чтобы изобразить полет в воздухе, а затем покрывает его с головы до кончиков перьев на хвосте смолой. После этого каждый член семьи — а семьи у гарпий, как известно, большие — оставляет на смоле свой дар покойному. Солому из гнезда, в котором он родился, сухие травы, записки с пожеланиями… Забавно, к слову, что гарпии победнее пишут сами, когтями, а более богатые заказывают у людей. Семья Арти не особенно богата, но его покойному дядюшке повезло с красивыми напутственными записками — их писал я.

Он откашлялся, отпил скотча; самодовольство на его лице расцветало все сильнее.

— После родные относят тело на кладбище, точнее, на скалу перерождения, — продолжил он, убедившись, что все присутствующие ему внимают. — У каждой семьи она своя, обычно это крутой утес над небольшой бухтой или открытым морем. Покойного привязывают так, будто он парит над водой, и поджигают, и следующие несколько часов он горит.

— Надеюсь, ты прятался с наветренной стороны, — сочувственно сказал ему Чарли. Он мысленно представлял себя на месте дедушки и пытался представить запахи, которые должны были разливаться в воздухе: жженого пера, смолы, горелого мяса… Смесь получалась не самой чарующей, и дедушке вряд ли понравилось бы.

— Невероятное зрелище, — не заметив его слов, продолжил тот. — Уверен, что многие рассказы моряков о парящем над бухтами Фениксе есть не что иное, как случайно подсмотренные церемонии. И все это время, пока тело объято пламенем, гарпии кружат над скалой и поют свои ритуальные песни. Сперва прощаются с душой, провожают в новое путешествие, а затем приветствуют ее возрождение. И это, друзья мои, самая красивая часть погребения! Небесные голоса, трогающие до сердечных глубин мелодии!.. Я даже не смогу описать это, мой словарный запас слишком скуден.

— Возможно, если это так красиво, они зря скрывают свои ритуалы от людей, — тихо заметил Чарли, когда дедушка снова отвлекся на скотч. — Люди охотнее принимают те расы, которые кажутся им привлекательными.

— Ты слишком хорошо думаешь о людях, дитя мое, — тот коротко усмехнулся. — Даже казни и похороны себе подобных они иногда превращают в развлечение на потеху зевакам. Покойному, разумеется, все равно, но меня бы подобное расстроило. Что уж говорить о таких гордых существах, как гарпии.

— Тогда они могли бы хотя бы не сечь когтями ни в чем не повинных случайных свидетелей, — поморщился Чарли, вспомнив одного из своих постояльцев. — За такими происшествиями вся красота как-то теряется.

В тот вечер — как, впрочем, и в дальнейшем — дедушка Родерик не возвращался к рассказу о похоронных обрядах гарпий: будучи натурой легко увлекающейся, он легко и непринужденно менял направление беседы. Как и всегда, новой темой его рассказов стала очередная прекрасная леди, занявшая его сердце и во всех смыслах достойная стать его супругой. Тогда, однако, Чарли впервые усомнился в правдивости истории: по словам дедушки, на сей раз он нашел свое счастье со статной кентавридой, прекрасной, тонко чувствующей и к тому же искушенной в любовных делах. Чарли даже не успел раскрыть рот, чтобы уточнить, не привиделось ли ему это действо после обильных возлияний, как тот принялся убеждать его в правдивости рассказа.

В тот вечер Чарли впервые покидал дом дедушки буквально стремглав. При всей заинтересованности во всевозможных аспектах физиологии разных существ он не желал выслушивать технические нюансы возможности такого сношения. Позднее по зрелом размышлении он порадовался, что не позвал с собой в гости Йена, хотя и хотел: тот в пору юности отличался чрезвычайно живым пытливым умом вкупе с решимостью и наверняка задумал бы проверить на своем опыте, может ли человек — вернее, упырь — покрыть самку кентавра.

Теперешний Чарли из россказней дедушки Родерика о женщинах уловил другой, гораздо более полезный для себя вывод. Если допустить хоть небольшую возможность союза таких непохожих видов, как водяные и кентавры, тогда в содомии, которую полагалось считать не более чем постыдным развлечением пресыщенных юношей высшего света, не было ничего такого постыдного и пресыщенного. Этим знанием с Йеном он также не делился — проверять его подлинность им не было нужды.

Мысли о содомии совершенно естественным, пусть и несколько невежливым образом свернули к мыслям о Равиде, который, возможно, вот-вот должен был прийти, и Чарли криво усмехнулся, чувствуя, как, несмотря на царящий в мортуарии холод, намокли ладони и отчаянно вспыхнули щеки.

***

Равид не пришел ни во время ланча, ни ближе к вечеру, и настроение Чарли ухудшалось с каждым часом, проведенным в ожидании. Умом он понимал, что переживать нет смысла: ему не обещали точной даты встречи, а значит, она могла произойти и назавтра, и через месяц. Самая мысль о том, что они не увидятся еще день, вызывала болезненный трепет под диафрагмой, и Чарли даже был благодарен, что никто не наблюдал за ним в этот момент: показывать кому-то отразившиеся на лице душевные волнения он не желал.

Чтобы отвлечься от собственных неуместных переживаний, он усердно трудился над осмотром вновь прибывших своих постояльцев; однако подойти к сдвинутым столам, на которых все так же покоился юный кентавр, никак не мог. Его словно бы что-то останавливало; не давали покоя и мысли о том, что это дитя не получит погребения по законам своего народа, которого, вероятно, удостаивались все другие его соплеменники. Чарли не считал себя мистиком и ни разу за свою жизнь не пробовал говорить с умершими, но резонно предполагал, что всякая невинная душа заслуживает прощания в соответствующей традиции. Какими бы они ни были у кентавров, в них вряд ли входили торопливые похороны на городском кладбище под ругань рабочих и короткую прощальную молитву скучающего дежурного служки.

После окончания смены, так и не сумев изгнать из головы мысли о несчастном отроке, чья душа, возможно, все еще металась между земным и эфирным мирами, Чарли сам не сразу заметил, как ноги понесли его не домой, на пересечение Стюарт и Уолфрей, а совершенно в другую сторону, в рабочие кварталы. Там даже в самые стылые и промозглые дни до ночи не прекращалась стройка: поговаривали, что клочок земли там выкупил кто-то из безродных, но до безобразия богатых торговцев и теперь возводил на нем дома для сдачи внаем квартир и ночлежек для бедноты. Именно там вероятнее всего было встретить кентавров из бирмингемской общины, которым стоило сообщить о кончине сородича.

Строительные леса вокруг крайнего из возводимых домов были на вид пусты. Чарли прошел мимо него туда и обратно, вглядываясь в темные узкие бойницы окон, но не уловил ни звука изнутри, ни признака движения. Похоже, он опоздал, и все рабочие закончили сегодняшнюю смену и отправились ночевать… но куда именно — он не представлял.

Впрочем, удача не отвернулась насовсем: не успел он развернуться, чтобы отправиться обратно, как за углом дома между неровных обрубков лесов на полсекунды мелькнул заплетенный в небрежную косу хвост.

— Извините! — Чарли, прибавив скорости, поспешил туда. — Я прошу прощения, любезный, вы не уделите мне минуту вашего времени?

— Чего?

Рослая лошадиная фигура с гнедой шерстью, плавно переходящая в человеческий торс с повязанным на нем поясом с инструментами, выросла перед ним так стремительно, что Чарли даже отшатнулся, подсознательно опасаясь попасть под копыта. Он задрал голову: кентавр возвышался над ним более чем на три головы.

— Ну? Чего тебе? — недовольно повторил тот, хмуро глядя сверху вниз. Он вытирал руки куском ветоши — похоже, он в самом деле завершил работу и теперь собирался отбыть.

— Добрый вечер, — Чарли подхватил сваливающуюся с затылка кепку, раздумывая, сойдет ли это за приветственный жест. — Мое имя Чарльз Галламор, я…

— Если ты от Бартоломью, можешь ему передать, чтобы поцеловал мохнатый зад однорогого вонючего козла, — кентавр натурально оскалился, продемонстрировав крупные, яркие даже в темноте белые зубы. — И все мои ребята подпишутся под этими словами. Ясно тебе?

— Прошу меня извинить, но я не знаком с этим человеком, — покачал головой Чарли. — Я служу анатомом в городском мортуарии и пришел к вам с печальными вестями. Сегодня утром ко мне привезли тело вашего сородича.

— Чего? — вновь повторил кентавр, но теперь с новой, изумленной интонацией.

— Поскольку это первый труп вашего племени, что прибыл в мою контору за прошедшие несколько лет, я взял на себя смелость предположить, что других покойных хоронит ваша община, — продолжил Чарли. — Я пришел сообщить вам о трупе, поскольку на городском кладбище для бедняков его не станут хоронить по вашим традициям, и это показалось мне неправильным.

Кентавр не отвечал несколько секунд, переступая ногами и продолжая мять в руках тряпку.

— Слушай, — сказал он наконец, уже без прежнего недовольства в голосе. — Ты молодец, конечно, но честно тебе скажу, что пришел ты зря. Никакой общины у нас нет, и мы с парнями не в том положении, чтобы впрягаться в похороны каждого сородича. Недавно один из наших упал с лесов и сломал шею, так мы его сами закопали по-тихому. Грешно, конечно, но какое тут.

— Соболезную вам, — негромко произнес Чарли, отведя взгляд.

— Занятно. Ты первый двуногий, кто соболезнует, — с явной усмешкой фыркнул кентавр. — Странный ты какой-то.

С этими словами он развернулся, взмахнув хвостом, и пошел обратно за тот же угол здания, откуда появился. Чарли ошарашенно взглянул на его удаляющийся круп, не сходя с места и не зная, как реагировать. Подсознательно он ожидал, что эта встреча окажется бесплодной, как и многие другие дела, затеянные им в прошлом, и оттого даже почти не испытал разочарования; замешательству его поспособствовал скорее резко оборванный без прощания разговор. Впрочем, если люди и другие «двуногие» не были вежливы к кентаврам, глупо было ожидать вежливости теперь.

Он уже развернулся, надел кепку и направился прочь от квартала, когда в спину ему донеслось короткое:

— Эй! Идем!

Оглянувшись, Чарли с удивлением обнаружил, что кентавр еще не ушел, а выглядывал теперь из-за угла, сложив руки на груди и нетерпеливо притопывая ногой.

— Прошу прощения… — начал было Чарли, но замолк, поняв, что новый знакомый так и не назвал своего имени.

— Идем, — повторил тот, явно не поняв заминки. — Поужинаешь с нами. Не все ж тебе попусту топтаться по городу, да?

Чарли развернулся к нему всем корпусом и с внезапной робостью спрятал руки в карманах пальто.

— Я благодарен вам за приглашение, мне очень лестно, — сказал он, — но я не хотел бы объедать вас и ваших… коллег, я полагаю?

— Как будто вы, двуногие, так много едите, — снова громко фыркнул тот. — Идем уже. Я хочу, чтобы ты разделил с нами хлеб.

Сперва Чарли хотел переспросить, не исходит ли эта просьба из желания показать, как небогато живут бирмингемские кентавры, но уже через пару секунд мысленно встряхнул себя. Они, вероятно, исповедовали какого-то рода язычество; возможно, они могли вести дела или даже разговоры только с теми чужаками, с которыми преломили хлеб.

За лепящимися друг к другу домами, между которыми с трудом протиснулся не слишком крупный кентавр, обнаружился втиснутый на небольшой пятачок земли матерчатый шатер, цвета которого было не разобрать. Из-под полога выбивалась тонкая полоска света, которая в окружающей темноте казалась маняще теплой и яркой, и доносились голоса.

— Заходи, — кентавр невысоко приподнял полог и замер, давая Чарли пройти первым.

Изнутри шатер оказался гораздо меньше, чем он предполагал — возможно, оттого, что здесь собралось уже полдюжины кентавров. Двое из них лежали, поджав ноги, у очага, устроенного посередине шатра, и следили за булькающей похлебкой в мятом котле; еще трое, негромко переговариваясь, стояли у стен из непрозрачной плотной ткани, а один, неестественно вывернув человеческую часть спины, сосредоточенно чистил круп щеткой.

— Бэни! — воскликнул один из стоящих кентавров, рыжий с белыми подпалинами и самый бледный среди собратьев. — Какие духи тебя украли… — Он перевел взгляд на Чарли и нахмурился. — Зачем ты привел двуногого? Его послал хозяин?

— Тише, Спиро, — тот примирительно поднял руки. — Это Чарльз, он стережет трупы в городском мортуарии и пришел рассказать нам, что одного из наших нашли умершим.

— Он пришел угрожать нам? — вскинулся еще один кентавр, тоже гнедой, но с белой стрелкой на крупе. — Его точно подослал хозяин!

— Господа, я могу поклясться, если вы пожелаете, что я не знаю вашего хозяина! — воскликнул Чарли, пока не встрепенулись и остальные. Все они оказались крупнее и мощнее, чем Бэни, и с легкостью могли его затоптать, если бы только пожелали. — Я служу в мортуарии, и тело вашего собрата привезли сегодня утром. Он был совсем юн и крайне истощен, а скончался, вероятнее всего, от лихорадки. В его смерти нет ничьего злого умысла. Если желаете, можете отправиться со мной и убедиться. Я пришел не для того, чтобы угрожать. Мне показалось, что община должна знать о том, что скончался один из ее членов, и иметь возможность забрать тело и похоронить по всем традициям.

Он замолк, и на него с подозрением уставились шесть пар глаз; несколько долгих секунд спустя Спиро, первый из возмутившихся, фыркнул и отвернулся.

— Ладно, — подал голос один из лежащих у очага кентавров. Он казался старше остальных: в его темных кудрях поблескивали седые волоски, лицо украшали пока еще малозаметные морщины, а голос его был спокойнее, чем у других. — Зачем ты привел его?

— Я хочу, чтобы он разделил с нами хлеб, — ответил Бэни, переступая с ноги на ногу. — Он странный, но, кажется, неплохой. Соболезновал нашему собрату.

Спиро снова начал что-то бурчать неразборчиво, но старший кентавр остановил его, резко вскинув ладонь:

— Довольно. Если этот человек принесет нам вред, то и он, и Бэни понесут наказание. Но сейчас у нас нет причин ему не доверять. Садись, — обратился он уже к Чарли и указал на копну соломы рядом с собой. — Я не предлагаю тебе похлебки, она не по зубам двуногим. Но ты можешь отведать нашего хлеба и молока.

Чарли присел, по-турецки поджав ноги, и украдкой покосился на него, про себя удивляясь разнообразию мастей кентавров. Этот имел вороной круп и черные кудри ему в тон, но кожа казалась не слишком смуглой, лишь немного темнее, чем у Равида; у того же Бэни, в свою очередь, смуглая кожа лишь немного уступала в цвете гнедой шкуре. Очевидно, собравшиеся тут не были друг другу родней — может, вообще прибыли в Британию из разных земель.

Меж тем остальные кентавры подтянулись к огню, и вороной, с видом фокусника достав из-за очага стопку плошек, принялся оделять всех похлебкой; откуда-то как по волшебству появились широкие плоские лепешки и желтые луковицы; по рукам пошел крупный кожаный бурдюк.

— Пей, — вороной, сделав глоток, передал его Чарли. — Это всего лишь кислое молоко, людям от него вреда не будет.

«Молоко» оказалось не только кислым, но и хмельным: защипало язык сотней мелких иголочек и теплой волной скатилось в желудок. Чарли вздрогнул и передал бурдюк Бэни в обмен на кусок лепешки и небольшую луковицу.

— Так значит, ты думал, что мы похороним этого жеребенка, за которым ты смотришь? — чуть подобревшим голосом буркнул еще один кентавр, соловый и из-за белесых ресниц имеющий заспанный вид. — Где б мы нашли деньги, а? Старый выжига Бартоломью платит нам столько, что едва хватает не издохнуть самим. А у нас в бригаде не было никогда жеребят. Может, он вообще пришлый.

— Эван, — укоризненно обратился к нему вороной, а затем повернулся к Чарли: — Он, может, излишне сердится, но его слова правдивы. Мы бедны, как шелудивые клячи. Никто не хочет нанимать нас на работу с полной платой, приходится обращаться к посреднику, а тот забирает себе половину жалованья, если не две трети. Но он единственный, кто нашел нам хоть какую-то работу.

— На еду хватает, — добавил Бэни, хрустя луковицей, — иногда, если удается скопить, платим врачу, если кто-то заболеет. Вот и все, в общем-то.

— Куда уж нам там скопить на правильные похороны, — снова включился в беседу Эван. — Все мы рано или поздно издохнем на этой земле, и наши души будут вечно болтаться между мирами, потому что никто из нас не заработает на правильное погребение.

— И некому будет его провести, — раздался позади еще один голос.

— Малик сможет, как самый старший, — Бэни кивнул на вороного. — Когда я был маленьким и жил под благословенным солнцем Карт Хадашт, мою бабушку хоронила старшая женщина деревни. Я помню, в могилу положили десять локтей цветного шелка и целую корзину яблок. Я не понимал, зачем это, но боялся спросить у матушки.

— Шелк, чтобы в ином краю она сшила себе лучшее платье, — негромко пояснил Малик, помешивая остатки похлебки на дне своей плошки. — Яблоки — по числу детей, которых она произвела из своего чрева, внуков и правнуков. Если она была пряхой, значит, должны были положить еще прялку, если охотницей — то лук. А мужчине положили бы кроме лука нож.

— А у нас клали топор, — возразил Эван.

— Потому что в вашей деревне сохранили римскую традицию, а в нашей арабскую. Бьюсь об заклад, что еще в какой-нибудь деревне покойному вручали копье. Сколько раз наш несчастный Карт Хадашт завоевывали чужие народы — и все они сгинули, а осталась лишь память о традициях.

— Карт Хадашт? — переспросил Чарли, мысленно перебирая все географические названия, услышанные от дедушки или прочитанные в книгах, но не находя похожего. К его стыду, слова, которые из уст новых знакомых слышались естественно и гармонично, у него стали напоминать кашель человека, подавившегося рыбьей костью.

— Это на самом севере Африки, — доброжелательно пояснил Малик и вновь передал ему бурдюк. — Благословенная земля, осененная милостью богов.

— Правда, здесь ты видишь не самых достойных ее сыновей, — перебил его Спиро, глядя на Чарли. — Все мы когда-то погнались за деньгами, которые сулили нам двуногие за работу на их верфях и стройках. Они говорили, что им нужны были сильные работники…

— Которые трудились бы как целая лошадь и которым можно платить жалованья как половине человека, — осклабился Бэни, и в его интонации ощущалось, что он повторяет чужие слова.

— Но что говорить, кто-то сумел прижиться и здесь, даже завел потомство, — флегматично пожал плечами Малик. — Жаль, что эти дети никогда не увидят родную землю праотцов, жаль, что никто не проводит их души так, как завещали боги. Но знаешь, двуногий, мне кажется, что дитя, о котором ты рассказал, заслуживает хотя бы погребения по вашим традициям, чем никакого вовсе. Пусть городские власти занимаются этим.

Чарли ничего не ответил. Он смотрел на угасающие язычки пламени в очаге, сложенном из тех же кирпичей, что и строящиеся вокруг дома, и катал в руках надкусанную луковицу. Нелюбовь к непохожему ближнему своему, которая так сильно отразилась на отношениях людей и кентавров, неожиданно отозвалась в его собственной душе и всколыхнула волну мыслей, к которым он обычно старался не приближаться. Пусть и не так близко, как Малик, Бэни и остальные, но он также знал, каково это — всегда быть непохожим. По английской фамилии любой шотландец считал его англичанином, но в Бирмингеме, в самом сердце Англии, его считали несомненным шотландцем; для озерной родни он слишком напоминал человека, но для матушки слишком сильно от человека отличался. Слишком ярко излучал темную ауру для мага-стихийника, но для некроманта слишком редко, практически никогда, не использовал свои силы; слишком простой для аристократии, он в то же время был слишком обходительным для простых людей. Вписаться в общество, разделенное на классы строже, чем шахматная доска на клетки, он не мог; возможно, его место было рядом с другими существами, которые не вписывались — такими, как Йен или эти кентавры.

— Еще немного таких бесед, и нам не понадобится лук, чтобы проливать слезы, — неожиданно нарушил тишину голос Бэни. — Может, достанем еще бурдюк?

***

«Дорогой дедушка Родерик!»

Чарли оторвал перо от бумаги и замер, раздумывая. Короткая первая строка, на которой еще не успели просохнуть чернила, явно сползала по листку вниз; либо это мерещилось после легкого недосыпа, либо неровность стала прямым следствием оного.

Накануне он вернулся домой глубоко за полночь, продрогший и слегка захмелевший от «кислого молока». Второй бурдюк, как и предполагал Бэни, смог поднять упавшее настроение их небольшой спонтанной компании, и последующие несколько часов в шатре раздавались песни на незнакомом языке, резком и гортанном; Чарли не понимал ни слова, но чуждая на первый взгляд мелодичность вдруг отдаленно напомнила ему родной гэльский. Возможно, похожие песни он слышал в детстве от морских духов в сезон штормов; он даже задумался, не приходится ли северный морской народец дальней родней кентаврам с чужих берегов, но не решился задать вопрос вслух.

Приятный вечер наутро обернулся тяжестью в голове, луковым привкусом во рту и сонливостью. Чарли без аппетита поковырялся в тарелке с овсянкой, которую по обыкновению принесли расторопные брауни госпожи Либби, и обратился к так и не оконченному делу — сушеной голове, что лежала на рабочем столе под колпаком. За прошедшие сутки с ней не произошло ровным счетом ничего: стекло не запотело изнутри и не пошло трещинами, сверток не сдвинулся ни на осьмушку дюйма, не воспламенился и не покрылся грибком. Для верности Чарли начертил сдвоенную октаграмму Джона Дастина, но и она не породила ни искры, указующей на какие-либо чары. Тогда он извлек голову, возмутительно мелкую, безволосую и практически черную, и проверил октаграммой уже ее — безрезультатно.

«Я весьма рад тому, что ты вернулся в город, и надеюсь, что ты пребываешь в добром здравии после путешествия. Если выпадет такая возможность, я с огромной радостью навещу тебя.

По твоей просьбе я исследовал посылку, что ты отправил мне, и не нашел на ней никаких следов темной магии. Полагаю, душа шамана, которому некогда принадлежала эта голова, уже многие годы пребывает в загробном мире, предписанном его верованиями. Однако прошу тебя хранить голову в сухом и прохладном месте, дабы предотвратить ее порчу.

С глубоким уважением,
Чарли».

Единожды развернутая, коричневая упаковочная бумага не желала сворачиваться в прежний аккуратный сверток. Пожалуй, Чарли мог бы приложить немного физической силы и вернуть упаковку в первозданное состояние, однако это могло повредить голове — особенно сейчас, когда спросонья он не слишком хорошо себя контролировал. Поразмыслив, он извлек из шкафа деревянный ящичек, в котором хранился нетронутый флакон с каплями от мигрени, обернутый в слой ваты; флакон отправился обратно на полку, а голова со всеми почестями была препровождена на импровизированное ложе. Сунув письмо в тот же ящичек, Чарли закрыл его и устроил на подоконнике в ожидании почтальона.

Шум крыльев за окном раздался несколько минут спустя, когда он наконец нашел в себе силы расправиться с овсянкой. Выглянув в окно, он увидел знакомую уже гарпию с серыми крыльями, облаченную в синий мундир; он открыл окно, впуская в гостиную стылый влажный воздух, и Дэнни приземлился на наружный подоконник, на ходу доставая из сумки газету.

— Два пенни, — буркнул он вместо приветствия, протянув оперенную когтистую ладонь.

— И вам доброе утро! — Чарли протянул ему монетки, а затем взял в руки ящик. — Любезный Дэниел, не соизволите ли вы за отдельную плату передать эту посылку по адресу, откуда вчера забирали для меня сверток?

Тот по-птичьи наклонил голову вбок и переступил с лапы на лапу.

— Ты идиот? — выплюнул он вместо ответа. — Я не ношу посылок тяжелее фунта, а этот твой сундук потянет на целых три! Думаешь, ты один такой умный с просьбами? Заказывай пересылку по земле.

— Ладно, — кивнул Чарли, — но мне крайне нужно срочно доставить ее, и по воздуху это выйдет быстрее. Вы можете отнести ее без коробочки, только будьте аккуратны, она… — С этими словами он снял крышку.

Договорить он не смог. Дэнни, заглянувший внутрь ящика, закричал — нет, заверещал даже — столь истошно, что Чарли едва не снесло звуковой волной. Он не слышал прежде знаменитого смертельного крика гарпии, но, похоже, именно его исполнял сейчас рассерженный пернатый почтальон.

— Убери! — разобрал он за истошным хлопаньем крыльев и торопливо закрыл ящик. — Убери немедленно! А то я тебе все окно обделаю! Иди к дьяволу со своими посылками, черта с два я буду такое носить!

Он еще немного побушевал у окна, хлопая крыльями, разбрасывая перья и ругаясь на английском и еще каком-то — похоже, восточнославянском — языке, затем снялся с подоконника и описал круг, готовясь набрать высоту. Чарли, аккуратно отставив коробочку, тряхнул головой, безуспешно пытаясь избавиться от звона в ушах, а затем выглянул в окно.

— Любезный! — крикнул он, махнув рукой. — А если я предложу вам двойную плату?

Дэнни описал еще круг, другой, отчего-то не торопясь взмывать над крышами, а затем, повинуясь зову, вернулся на подоконник.

— Тройную, — взъерошившись, буркнул он. — И заверни эту дрянь в четыре газеты, чтоб я ее не видел.


Глава 8. Случайность, совпадение, закономерность
Глава 8. Случайность, совпадение, закономерность


Равид

Тяжелое, утопленное в землю здание мортуария, сложенное из серого кирпича, будто бы укрывала незримая и неощутимая пелена духа смерти, которой сторонились все, кто проходил мимо. Улица рядом с ним в прошлые визиты Равида пустовала; сегодня, однако, на высоком каменном крыльце с выщербленными ступенями было необыкновенно многолюдно. Он нахмурился и замедлил шаг, прижимая к себе сверток с девонширским пирогом для Чарли. Подойдя чуть ближе, он рассмотрел, что толпу, оккупировавшую парадный вход, составляли главным образом молодые люди, одетые кто франтовато, кто неброско, но в целом небогато — а также несколько барышень, держащихся поодаль. Всех их роднило выражение досады и предвкушения чего-то неприятного на лицах, не похожее, впрочем, на скорбь. Вероятно, их привело сюда не желание проститься с покойным, а нечто иное.

Немного погодя отворилась дверь, и из нее выглянул уже знакомый Равиду мужчина, подсказывавший прежде дорогу — невысокий и сухощавый, с изможденным лицом и крупной лысиной, обрамленной венчиком пегих волос. Увидев его, молодые люди медленно, с заметной даже издалека неохотой потянулись внутрь.

В длинном узком коридоре, ведущем к кабинету Чарли, прежде пустом и гулком, теперь едва удавалось развернуться. Юноши и барышни, заполнившие его, с тоской смотрели на еще одну дверь, расположенную практически напротив входа; кто-то горько вздыхал, кто-то перешептывался, некоторые зажимали носы платками и перчатками. Лишь одна фигура в толпе была безмолвна и неподвижна: высокий мрачный человек с гладко зачесанными седыми волосами, тонкими поджатыми губами и недобрым взглядом. Он был одет в отглаженный, без единой морщинки черный костюм, а в руках держал трость и черные же перчатки; при одном только взгляде на него во рту Равида отдалось лакричным привкусом — похожим на тот, что он ощущал при встречах с Чарли, но гораздо более слабым. Этот человек также был некромантом и свои силы мастерски контролировал. На Равида он даже не обратил внимания — взгляд его был устремлен чуть поверх голов всех, кто его окружал. Равид, в свою очередь, не стал задерживаться и, подобрав юбки, протиснулся по коридору к дальней двери — туда, где, как он надеялся, его ждал Чарли.

От дверной ручки тянуло знакомым колючим холодом, но он рассеялся, стоило коснуться ее кончиками пальцев; в следующую секунду тяжелая дверь отворилась сама собой. Равид шагнул вперед, чувствуя, как уголки губ сами собой приподнимаются в улыбке. Чарли в самом деле ожидал встречи, и от этой мысли сердце сбивалось с ровного ритма.

Впрочем, кабинет пустовал — по всей видимости, хозяин его был сейчас внизу, в зале с покойными. С прошлого визита сюда в этой крохотной тесной комнате не изменилось ничего: книжные шкафы, теснящиеся у одной из стен, все так же были забиты папками для бумаг; на столе в сером зимнем свете из окна неровными стопками лежали чистые и уже исписанные листы, а также пара книг; чернильница стояла на самом углу стола, будто нечаянно оттолкнутая локтем. Равид, подумав, сдвинул ее подальше от края, а рядом положил сверток с пирогом.

Легкий, едва уловимый ветерок пробежал по бумагам на столе, пошевелив выступающие уголки, невесомо коснулся щеки Равида, заставив улыбнуться: пусть эфемерно и неуловимо, но Эяли был рядом, и его присутствие согревало, поддерживало ровно горящий в груди огонь.

Эяль, конечно же, сразу почувствовал, что к ним заходил Чарли. Он не стал бушевать, но его беспокойство и досаду Равид ощущал, точно собственные, весь вечер и все следующее утро. Лишь узнав, что именно было целью визита, брат рассердился всерьез. Он припомнил, шипя и клокоча от негодования, бывшего хозяина; припомнил, что не бывает чернокнижников, чье сердце не обратилось бы к злу; что даже если человек выглядит как святой, даже если поступки его исполнены доброты и участия, он может оказаться нечестивцем и лгуном.

— Я не могу приказывать старшему брату, ах шель либи, — заключил он наконец, обняв Равида со спины и коснувшись лбом плеча. — Но и отправить тебя одного в логово злокозненного некроманта я не смогу также. Я буду присматривать за тобой, и даже не смей спорить. Если он задумал причинить тебе вред, я задушу его прежде, чем он успеет протянуть к тебе руку.

В глубине души, там, где их сущности были неразрывно сплетены, Равид ощущал странную, незнакомую доселе неуверенность, будто Эяль колебался, будто сам не до конца был убежден в том, что Чарли желает им зла. Сам же Равид не верил в это вовсе: слишком бесхитростно для задумавшего недоброе тот вел себя, слишком бескорыстно и с готовностью помогал, растрачивая собственные время и силы. Может, он был редким исключением из братии некромантов…

Или глупое сердце слабого человеческого тела, в котором Равид жил уже столько лет, пыталось убедить его в этом.

Дверь мортуария, ведущая вниз, открылась, как и прежде, бесшумно. За ней оказалось на удивление светло: огоньков, висящих у потолка и стен, прибавилось чуть ли не вдвое, и зал не напоминал более мрачную темную пещеру, в которой пристало обитать нелюдимому чернокнижнику. Он по-прежнему казался холодным и неуютным, но не внушал тревоги, которую Равид испытывал здесь ранее. Стены, ранее показавшиеся серыми и угрожающе нависающими, были выложены грязно-белой плиткой, на полу, что пугающе скрадывал шаги, обнаружился слой опилок, а покойники, занимавшие добрую половину столов, лежали абсолютно неподвижно. Над одним из них, окруженный полудюжиной небольших огоньков, склонился со скальпелем в руке Чарли.

В первое мгновение он, казалось, не заметил Равида: все его внимание было приковано к вскрытому от шеи до паха телу перед ним. Он что-то негромко бормотал себе под нос, неторопливо, словно скульптор, делал надрез за надрезом, и мертвая плоть раскрывалась под его руками, обнажая органы. В этом не было ничего колдовского, но отчего-то казалось, что Чарли творит магию, темную, пугающую, но послушную его воле. Равид замер у дверей, опасаясь даже малейшим шорохом помешать, нарушить сосредоточение. Он не мог оторвать взгляда от напряженной линии плеч под серой рубашкой, от склоненной головы, от ореховых кудрей, ловящих светлые блики колдовских светляков, от проглядывающих под сбившимся воротником драгоценных бирюзовых чешуек на шее.

Неожиданно Чарли поднял голову — так резко, что Равид вздрогнул.

— Здравствуйте, мой дорогой! — он взмахнул рукой не то в приветственном жесте, не то предлагая спуститься. — Я… я безумно, несказанно рад, что вы все-таки пришли ко мне. Я приготовил для вас стул. Не беспокойтесь, сегодня мои постояльцы ведут себя исключительно мирно.

Вся его строгая сосредоточенность вмиг испарилась, уступив место взволнованной радости и легкому удивлению. Распахнутые глаза засияли опаловым блеском, а рот растянулся в широкой и кривой, на один бок, улыбке, которая придала ему простоватое и даже глупое выражение — и вместе с тем удивительно милое. Равид не сумел сдержать ответной улыбки; странным образом всего за день, что они не виделись, он соскучился по этому живому, ребяческому лицу и неподдельной приязни. Даже самый искусный актер не смог бы сыграть такое искреннее волнение, пусть оно и было вызвано приворотными чарами; даже самому талантливому лицедею не удалось бы повторить такую непосредственную улыбку одним уголком рта и такой зачарованный блеск в глазах.

На Равида так часто смотрели восхищенно, оценивающе или с вожделением — но отчего-то именно под взглядом Чарли к щекам приливал румянец, а сердце билось чаще.

— Прошу, присаживайтесь! — Чарли махнул рукой со скальпелем в сторону устроенного у стены стула, позаимствованного, похоже, из кабинета наверху. — Я прошу простить, что не могу обеспечить большего удобства, но, пожалуй, одного эксперимента будет достаточно, и больше я не стану мучить вас этим пыточным устройством и соседством человеческих кишок.

Его скулы порозовели от смущения, но радость не пропала из голоса, и Равид с удивлением осознал, что она оказалась заразна: несмотря на не самое приятное для глаза зрелище выпотрошенного нутра в нескольких шагах и на царящий в мортуарии холод, ответная улыбка не сходила с его собственных губ. Он сел, привычно расправив складки на юбках, и взглянул на Чарли, который уже вновь склонился над телом.

— Надеюсь, вас не слишком расстроит мое сегодняшнее занятие, — сказал тот. — Этот несчастный юноша окончил свою жизнь в уличной драке, но при жизни отличался сравнительно неплохим здоровьем, поэтому его печень я помещу в формалин и отправлю наверх в качестве экспоната.

— Наверх? — непонимающе переспросил Равид.

— В анатомический театр, — пояснил Чарли, приподняв голову и приязненно дернув уголком рта. — Видите ли, прямо над нами проходят занятия по анатомии для студентов Медицинской школы. Да вы, наверное, сами видели их по дороге сюда? Когда я сам был школяром, походы сюда для моих однокашников были сущим проклятием, и я подозреваю, наши нынешние преемники также не в восторге. Несчастное племя.

— Они были расстроены, — согласился Равид, не отрывая взгляда от темной скользкой печени, которую Чарли медленно извлекал из тела мертвеца. — Я также видел при них некроманта. Разве он не должен служить здесь, а не наверху?

— А, доктор Деллинджер, — беспечно тряхнул головой Чарли. — Мой дорогой, это исчадие ада преподает в Медицинской школе дольше, чем я живу на свете. Он один из самых сильных некромантов Бирмингема, если не всей Англии, и поговаривают, что за те полвека, что он служит здесь, он не постарел ни на день. В мою юность шептались, что он упырь и высасывает жизненные силы из студентов. А после моей, м-м, инициации мне стали говорить, что я рано или поздно стану таким же, как он… — Чарли замолк и склонился над металлическим подносом с лежащей на нем печенью. — Полагаю, желчный пузырь стоит оставить, как вы считаете?

Его лицо в одно мгновение приобрело по-детски растерянное выражение, очевидно, никоим образом не связанное с прозвучавшим вопросом.

— Нет, разумеется! — вырвалось у Равида, и Чарли удивленно поднял голову. — То есть вам решать, оставлять его или удалять. Но вам необязательно становиться таким же, как тот господин. Даже если все некроманты Британии так же мрачны, как он, вы… — Он замолк, пытаясь подобрать слова и не покраснеть от смущения и коря себя за это. Ему минуло двадцать веков и не пристало вспыхивать, подобно юнцу, не прожившему и полувека — даже в присутствии таких очаровательных людей, как Чарли.

— Что вы, — внезапно снова улыбнулся тот, — это абсолютная ерунда. Про нашу братию горазды говорить всякое, но, как мне известно, не от каждого некроманта у людей стынет кровь в жилах. Взять хотя бы господина Траоре…

— К сожалению, я не знаком с ним, — сказал Равид.

— О, я, к сожалению, тоже, — без задержки продолжил Чарли, вновь сбиваясь на торопливую речь. — Хотя для меня это огромный позор, ведь господин Траоре — главный некромант Англии и Уэльса, и фактически я нахожусь у него в непосредственном подчинении. А если учесть, что он заведует коронерскими бюро Западного Мидленда, в том числе Бирмингемским, в ведении которого я тружусь анатомом, то я подчиняюсь ему еще и опосредованно. И никогда, представьте, не видел его лично. Но говорят, что он душа компании и пользуется значительной благосклонностью у дам. И это, дорогой мой, весьма занятно и обнадеживающе.

Равид непонимающе взглянул на Чарли.

— Дело в том, — ответил тот, поймав его взгляд, — что господин Траоре прибыл в Британию из одной из французских колоний в Африке. А добрая половина знакомых мне людей скорее откусит себе мизинец и съест без соли и специй, чем станет водить знакомство с французом. И если он настолько умеет располагать к себе людей… право, я бы очень хотел знать, как надо себя вести, чтобы люди относились ко мне так же, как к нему, а не как к доктору Деллинджеру.

К Чарли, похоже, вновь вернулось приподнятое настроение. Взгляд его потеплел и перестал ускользать в сторону, речь вернулась к спокойному темпу; за кривую иглу и суровую нить он взялся не глядя, с легкостью опытного мастера.

— Знаете, мой дорогой, я рад, что вы пришли именно сегодня, когда я работаю с печенью, — неожиданно сообщил он. — Вам не придется наблюдать мое неприязненное лицо. Печень, на мой взгляд, из всех человеческих органов приятнее всего держать в руках. А я, поверьте, держал в руках их все.

От неожиданности Равид поперхнулся воздухом.

— Значит, вам стоит уже служить не здесь, а наверху? — предложил он, откашлявшись. — Передавать знания школярам?

— Ох, — Чарли замер на середине стежка. — Дорогой мой, если я подам прошение о переводе, кто же вместо меня будет служить здесь? Я не покидал этой должности без малого семь лет и порядком с ней свыкся. К тому же я знаю, что обычно творится наверху. Регулярные нашествия студентов, половине из которых можно подсунуть тело этого несчастного юноши, лишенное печени, и они не заметят подвоха. Кто-то жалуется на запах, кто-то падает в обморок, кто-то крадет тайком органы, которые затем приходится заменять, — он махнул рукой, указывая на поднос, — и ладно бы ради пропитания, но чтобы подсунуть их в личные вещи сокурсников!

Он снова замолк и покраснел, криво усмехаясь.

— Примерно так, если хотите знать, я завел дружбу с нашим общим приятелем Йеном Рихтером, — добавил он и покраснел еще сильнее. — На одном из занятий, пока никто не видел, я стащил со стола анатома скальпель и отсек у одного из мертвецов, которых мы вскрывали, кисть руки. А затем подкинул ее в карман Йена. В то время мы еще не общались, и я видел в нем лишь чопорного англичанина, которого необходимо было расшевелить нехитрой шуткой. Как вы думаете, что он сделал?

Равид лишь молча покачал головой. Чарли, очевидно, рассказывал эту историю, чтобы развеселить его или хотя бы развлечь; пусть в ней и не было ничего смешного, но из вежливости он все же улыбнулся, приготовившись слушать продолжение.

— Йен не только не испугался моей шутки, но даже не изменился в лице, — со смешком сказал Чарли. — А затем и вовсе взял ее и обглодал до костей. Кажется, в тот день я впервые вспомнил разом всю брань на двух языках, которую знал. А он отдал остатки руки мне и сказал, что раз я ее украл, мне и возвращать на место.

— Вас наказали за это? — осторожно спросил Равид, взглянув вверх и припомнив слова о пугающем преподавателе-некроманте.

— Удивительно, но нет, — Чарли развел руками и вернулся к шву. — Но, в общем, я знаю, на что способны школяры, и потому не хотел бы работать наверху. Здесь спокойнее.

Равид не знал, чем ответить на эти слова и нужно ли отвечать, а потому только кивнул и отвел взгляд. Словно ощутив смену его настроения, едва уловимый ветерок снова закружил рядом, касаясь лица и рук, шевеля складки юбок. Он пробежал по полу, тронул уголки простыней, укрывающих мертвецов, и свисающий с одного из столов конский хвост, тусклый и ломкий на вид.

— Чарли, — Равид приподнялся, вглядываясь, — в ваш мортуарий привозят не только людей?

— Прошу прощения? — недоуменно переспросил тот, а затем оглянулся, проследив за направлением его взгляда. — Ах, вы про это бедное дитя. Он поступил к нам накануне, вы можете взглянуть, если вам интересно.

Равид с сомнением поднялся и прошел к сдвинутым смотровым столам, на которых покоилось тело кентавра. При жизни он был невысок и очень молод — вряд ли ему минуло четырнадцать; узкое лицо с крупными выразительными чертами даже в посмертии сохраняло болезненное выражение. В нечесаных русых волосах, переходящих в короткую и мягкую на вид гриву вдоль позвоночника, запутались крошки земли; торс и круп казались не просто худыми — истощенными.

— Предположительно он умер от пневмонии, — раздался позади голос Чарли, все еще ровный, но с едва различимой ноткой беспокойства. — Смерть ненасильственная, поэтому коронерское бюро не затребовало аутопсию, так что теперь он ожидает, когда его увезут на кладбище.

— Община? — уточнил Равид, обходя тело кругом и с горечью рассматривая сбитые копыта на костлявых ногах, ссадины на выпирающих узлах суставов и свалявшуюся каштановую шерсть на крупе.

— Что вы, всего лишь рабочие, которые увозят все невостребованные тела, — грусть в голосе Чарли стала более различимой. — Я тоже надеялся на то, что его заберут сородичи, даже ходил к ним с печальной новостью, но вернулся ни с чем. В Бирмингеме нет единой диаспоры кентавров, а те, кого я встретил, слишком бедны, чтобы похоронить его даже в складчину. Так что теперь это всего лишь еще один несчастный отрок, который получит последний приют на городском кладбище. Печально, конечно, что я не узнал, как его звали, живы ли его родители или родичи, кто мог бы его оплакать…

Чарли замолк. Его грусть, физически ощутимая через весь зал, отдалась илистым болотным привкусом на языке; Равид тяжело сглотнул подкативший к горлу ком и отошел от стола.

Проходя мимо других покойных, он невольно вглядывался и в их лица, бескровные и бесстрастные, еще не тронутые тлением, но похожие уже на грубые восковые копии живых людей. Не в первый раз в своей жизни он так близко рассматривал мертвецов, но сейчас слова Чарли болезненно отозвались в груди и закололи в висках.

Неужели мама после смерти стала такой же — пустой высохшей оболочкой, злой насмешкой над ее былой красотой и жизненной силой?

Он почти не помнил ее. Слишком рано их разлучил бывший хозяин — а после запер его на полвека в сокровищнице, привязав заклятиями, и она лишь изредка передавала весточки с Эялем, когда тому удавалось ненадолго сбежать из-под присмотра и увидеться с ней. Равид почти позабыл ее голос, хотя наизусть знал все колыбельные, которые она пела им с братом; почти позабыл лицо. И все же одно только знание о том, что где-то на Сааре она ждет новой встречи, грело его и поддерживало — и больнее удара хлыстом была новость от помертвевшего лицом Эяля, что ее не стало.

Он не говорил, как она умерла — а может, это сам Равид не слушал, ослепленный горем, собственным и разделенным с братом; он помнил лишь, что мама сгорела за считанные дни. После он замкнул сокровищницу ото всех — даже от хозяина, — и многие дни не двигался с места, не отзываясь ни на беспокойный зов брата, ни на приказы. Даже когда колдовские путы на руке раскалились докрасна, прожигая кожу и плоть, он не чувствовал этой боли за другой, всеохватной и неисцелимой.

Много после Эяль рассказал, что похоронил ее в гроте под Сааром, куда не попасть смертным людям — чтобы никто не смел потревожить ее покой; но Равид и сам был заперт в человеческом теле, а потому ни после смерти хозяина, ни после пробуждения пятнадцать веков спустя он не мог попасть туда. Он возвращался на Саар и долго сидел на берегу, думая о том, что прах ее уже давно смыло и унесло водой — и не осталось ничего, кроме его тусклых, почти стершихся воспоминаний.

Равид потер занемевшее вдруг предплечье и вернулся на стул, рассеянно наблюдая, как Чарли промывает печень в глубокой чаше. Ни его присутствие и ненавязчивые волны темной теплой силы, то и дело касающиеся плеч, ни обеспокоенно витающий вокруг ветерок не могли унять тяжесть на душе. Маму хоронил Эяль, родной сын — а юного жеребенка не придут проводить даже сородичи.

Тишину мортуария неожиданно прервал слабый, но от неожиданности показавшийся очень громким звук — не то сдавленный стон, не то глухой вой. Равид вздрогнул, поднял голову и встретился взглядом с Чарли — тот стремительно покраснел и положил ладонь на живот.

— Простите мне это недоразумение, — торопливо пробормотал он. — Мой желудок, кажется, снова бунтует из-за пропущенного ланча. Ох, — он неожиданно изменился в лице и, отставив чашу, подошел на несколько шагов ближе к Равиду. — Мой хороший, на вас лица нет. Я совсем замучил вас этим экспериментом. К черту печень, к черту их всех, идемте наверх. Я попрошу приготовить нам чай. Вы ведь не откажетесь выпить со мной чаю?

Равид тряхнул головой, отгоняя тягостные размышления, и взглянул на него, кивнув.

— Конечно, — он попытался улыбнуться, отчего Чарли нахмурился только сильнее. — Я принес вам пирог.

— Золотой вы мой, — в ту же секунду разулыбался Чарли, хотя глаза его и остались серьезными. — Ступайте наверх, я ополосну руки и догоню вас.

Он, таща с собой стул, появился наверху немного погодя, когда Равид успел поколдовать над пирогом, согревая его.

— Мой дорогой, ведь совсем необязательно было тратить силы, — польщенно протянул он, прежде чем скрыться за дверью кабинета, откуда через пару минут вернулся с дымящимся чайником и двумя чашками на подносе.

Равид, устроившись на стуле у окна, рассеянно взял чашку. Чарли сперва обеспокоенно следил за ним, а затем, отложив нетронутый пирог, приблизился к нему и, опустившись рядом со стулом на колени, накрыл ладони Равида своими, вкладывая в прикосновение собственную силу.

— Что вы, не стоит, — слабо улыбнулся Равид, даже не пытаясь оттолкнуть его руки, показавшиеся неожиданно теплыми.

— По моей вине вы пришли в эту обитель скорби, — решительно ответил тот, глядя ему в глаза, — из-за моей тяги к бесполезным экспериментам были вынуждены наблюдать за покойниками. Если я могу чем-то помочь вам теперь, исправить ваше самочувствие — только скажите.

— Все хорошо, не стоит беспокоиться, — запротестовал было Равид, но Чарли мягким, бережным движением забрал у него чашку, поставил ее на стол, а после снова взял его за руку. Большим пальцем он осторожно и очень нежно коснулся запястья под сбившимся рукавом совсем рядом с одним из шрамов, будто прочитав мысли и пытаясь успокоить и утешить.

— Я готов повторять вам тысячу раз, что невыносимо видеть, когда вы страдаете, прекрасное создание, — Чарли серьезно взглянул на него. — Поверьте, я бы сделал что угодно, чтобы излечить вашу печаль.

Его аура накрыла Равида целиком, словно волна, окружила и закутала. От нее веяло спокойствием и силой, и он закрыл глаза, стараясь дышать глубоко и ровно. Медленно, по капле, спокойствие Чарли передавалось и ему, и свечной огонек в груди понемногу переставал заполошно метаться.

— Равид, драгоценный мой, — голос Чарли звучал теперь как будто издалека, но он не отпускал рук, согревая их и поглаживая, а после и вовсе осторожно коснулся кончиками пальцев виска, провел по скуле…

— Руки прочь от него, шакалье отродье!

Вихрь сухого и жаркого воздуха с пугающим воем взвился в середине кабинета. Чарли отбросило к дверям, ведущим в мортуарий, бумаги со стола взвились и разлетелись в разные стороны, а чернильница, снесенная воздушным потоком, с глухим стуком упала на пол. Следом за ней отправился бумажный пакет с пирогом, а опрокинутые чашки покатились по столу.

Эяль с воинственным видом парил в воздухе на ладонь выше пола, и темные косы, более похожие на жесткие жгуты, вились змеями, обрамляя заострившееся, искаженное яростью лицо воина-кочевника. Смерч, вьющийся у его ног, трепал белые шальвары и рубаху, в каких тот прежде по приказу хозяина отправлялся сопровождать караваны в самых опасных дорогах. Он был исполнен ярости, и это пугало.

— Как смеешь ты, порождение зловонной трясины, прикасаться к моему брату? — пророкотал Эяль, и от нового порыва ветра задрожали стекла в оконной раме. — Коварный чернокнижник! Льстивыми речами усыпляешь осторожность, скорбными — ввергаешь в печаль, чтобы ослабить, презренный некромант? Это пристало твоему роду — предать смерти дитя, чтобы пленить могущественного духа!..

— Эяли, — Равид потянулся к нему рукой и подхватил под локоть, пытаясь погасить самые сильные его порывы. — Ах ахуви, тише, все хорошо…

Он шагнул ближе и за плечи потянул все еще разозленного брата на себя, дальше от Чарли, на лице которого отчего-то не было ни страха, ни даже выраженного удивления, а лишь неожиданная растерянная заинтересованность — будто он не осознавал опасности в шаге от себя. Эяль же беспокойно дернулся, все еще ругаясь, но позволил увлечь себя к окну; Равид вновь сел, не размыкая рук, и усадил его к себе на колени, осторожно и крепко удерживая.

— Не злись, ах шели, смотри, со мной все хорошо, — продолжил нашептывать он брату на ухо, краем глаза наблюдая, как Чарли с нервическим видом отлепился от двери, суетливо поднял с пола сверток с пирогом и неловко уселся за стол. — Со мной ничего не приключилось, не злись, прошу…

Не прекращая тихо ругаться, Эяль нашел его руку и переплел их пальцы, а после прижался спиной к его груди и замер. Равид поглядывал попеременно то на чашки, в которые тонкими ручейками возвращался разлитый чай, то на Чарли — тот, не сводя обеспокоенного взгляда с Эяля, торопливо жевал пирог, то и дело роняя крошки и безуспешно ловя их ладонью.

— Этот чернокнижник рожден от ямы с нечистотами, — вполголоса заговорил Эяль. Злость, переполнявшая его, улеглась, и теперь Равид ощущал лишь недовольство, под которым прятался тщательно сдерживаемый страх. Он погладил брата свободной рукой по плечу, затем по жестким косам, которые под его пальцами расплетались обратно в шелковистые локоны. Эяль замолк, но лишь на мгновение. — Он заманил тебя в свою обитель не ради забавы, ах шель либи. Посмотри, как он хитер, сладкими речами стелет тебе мягкие ковры, под которыми заточил колья или, того хуже, новую темницу. Тут он могущественен, питаясь колдовством от мертвечины, а ты слаб добротой своего сердца. Он видит это и желает умаслить твое мягкое сердце бесчестным путем…

— Эяли, тише, не нужно, — Равид вновь погладил его по плечу, стараясь унять беспокойство.

— Разве ты не знаешь, сын могучего ифрита? — упрямо перебил его Эяль. — Нет в свете чернокнижника, чья душа светлее самой черной ночи, ни одна звезда не светит теми ночами! Ни месяц, ни солнце не взойдут над тем, кто умерщвляет отроков ради забавы, не твои ли это слова, ах шели?

Равид застыл, чувствуя, как снова ложится камнем на душу знакомая тяжесть. Много веков назад, перед тем, как заточить брата в кольце, он сказал именно это — и теперь собственные слова, брошенные в сердцах, больно ранили.

— Я прошу прощения, — вдруг торопливо и сбивчиво сказал Чарли, — но к смерти кентавра я не причастен. Готов поклясться на Священном Писании, что его привезли сюда уже мертвым, и мертв он был не менее дня.

— Он заманил тебя сюда и на твоих глазах вершит беззаконие над мертвыми, — не унимался Эяль, не слушая. — Я не позволю, чтобы кто-то вновь творил огненную магию на твоей крови или касался тебя. Он провел тебя лживыми улыбками и притворной сердечностью, а ты неосторожен, ах шели. Посмотри, этот дикарь не способен даже в корыстном притворстве быть угодливым, ты его гость, а он не предложил тебе разделить хлеб!

— Чарли не сделал ничего плохого, — сказал Равид, прижимаясь грудью к спине брата и ощущая, как стыд сменяется знакомой радостью и умилением. Эяль, как и прежде, так легко отвлекался, словно ветер, меняющий направление. — А этот пирог я принес ему в дар. Если пожелаешь, я куплю для тебя других пирогов, каких тебе будет угодно. И пахлавы, и прочих сладостей.

— Мой дорогой, — перебил его Чарли, отложив в сторону недоеденный кусок, — я прошу прощения, но…

— Не пытайся провести меня, тебе не укрыть твою черную душу, проклятый некромант! — взвился Эяль, не дав ему договорить. — Оставь эти любезности мертвым в своей зловонной яме, куда ты хотел заманить моего брата!

— Если вы меня выслушаете…

— Недостойное дитя смрадных топей, мерзейший охотник до мертвецов!..

Теперь они говорили одновременно, сперва вполголоса, затем все громче; Равид поморщился и прижался лбом к плечу брата, ощущая, как начинает звенеть в ушах.

— Пожалуйста, хватит, дайте сказать мне, — попросил он и потянул Эяля за руку, но тот даже не обратил внимания. Они с Чарли не сводили друг с друга взгляда, и казалось даже, что перебранка увлекла их с головой.

Мысленно заранее повинившись перед обоими спорщиками, Равид закрыл глаза.

— Замолчите! — рявкнул он, вложив в голос всю мощь легких и немного магии. Руки от плеч до кончиков пальцев обожгло прокатившейся под кожей огненной волной; промасленная бумага от пирога и пара листков, лежащих на столе, обуглились с краев и задымились, а чай, вернувшийся в чашки, вскипел.

В наступившей резкой тишине Эяль вновь вжался в него спиной и замер, а Чарли торопливо затолкал себе в рот корочку пирога.

— Ох, я… — теперь Равид ощутил, как вспыхнули щеки от смущения. — Простите меня, я, кажется, погорячился. — Он коротко коснулся губами плеча брата и взглянул на Чарли — тот взмахом ладони остудил выкипающий чай в чашках.

— Не переживайте, его все равно уже нельзя было пить, — пробормотал он, явно пытаясь свести все в шутку.

— Послушайте, — перебил Равид, не давая сбить себя с толку. — Там, в мортуарии, я загрустил не по чьей-то вине. Меня и вправду опечалила смерть жеребенка-кентавра. Но затем я вспомнил о матери. — Он ощутил, как Эяль, пытаясь утешить, крепко сжал его руку, и поднял взгляд на Чарли, с лица которого пропала даже тень усмешки. — Я был привязан к сокровищнице и не смог попрощаться с ней как должно, когда ее не стало… Я думал о том, что хотя бы один из нас, — он сжал руку брата в ответ, — смог проводить ее.

Эяль молчал, склонив голову, и Равид чувствовал укрывшую его печаль.

— Я думал о том, что каждый заслуживает достойных проводов, — продолжил он, сглотнув подступивший к горлу ком. — И тот мальчик тоже. Знаете, я ведь мог бы изготовить для него принадлежности, какие кентавры кладут в могилы своих покойных. Чарли, если вы попросите ваших рабочих сказать, где и когда его похоронят, мы могли бы прийти туда и попрощаться с ним.

— Нет, — вдруг перебил его Эяль, подняв голову. — Не проси у них ничего, некромант. Я видел этих людей. Один из них всегда то ли пьян, то ли болен, то ли под заклятьем, а второй вор и раскопает могилу, чтобы снять драгоценности с мертвеца. Ах шели, если ты можешь сделать украшения, что мешает сделать и все остальное по его традиции? Разве так сложно устроить похороны?

Он оглянулся на Равида, затем повернулся к Чарли, вопросительно наклонив голову. Тот ответил серьезным, все еще без тени улыбки взглядом; в следующий миг, однако, Равид, к своему удивлению, обнаружил, что в его глазах и глазах брата, тщательно скрытый под маской благородного порыва, зажегся совершенно одинаковый заговорщицкий огонек.

***

Чарли

Секретарь похоронного бюро «Рихтер и Рихтер», очевидно, крайне дорожил собственными словами и старался как можно меньше ронять их на ветер; вероятно, именно поэтому, когда Чарли постучал в дверь, тот открыл ему и лишь кивнул вместо приветствия.

— И вам доброго дня, Джонни, — ответил он, проходя внутрь. — Надеюсь, Йен у себя? Вчера я отправлял ему записку с просьбой о встрече.

Тот бросил взгляд в сторону кабинета, а затем выразительно покачал головой, состроив нечитаемое сложное лицо. Чарли уже успел расстроиться, а на язык запросились несколько предположений о том, куда же запропастился друг, который еще накануне согласился принять его, как Джонни смилостивился и произнес:

— На заднем дворе.

Быстро поняв, что больше на него не будет истрачено ни минуты, Чарли коротко поблагодарил его и отправился на кухню, к черному ходу. По дороге его попыталась остановить выплывшая из облаков пара тетушка Бригитт в присыпанном мукой фартуке и с деревянной лопаткой, выпачканной в густом соусе; добрая кухарка попыталась было, следуя заветам леди Рихтер, усадить его за стол и накормить, не дожидаясь пятичасового чая. С трудом вырвавшись и засыпав комплиментами ее стряпню, Чарли поспешил на задний двор, терзаемый вопросом, что же так поразило Джонни на этот раз.

Действительно, поразиться было чему.

На месте некогда ровной площадки, засыпанной мелкой морской галькой, красовался внушительный котлован добрых пятнадцати футов в длину и десяти в ширину. Левый его склон был пологим и неровным, правый обрывался круто, почти вертикально, на глубину человеческого роста. Позади высился холм из комьев мерзлой земли. По левую руку от черного хода стояла знакомая уже бочка, из которой торчала миниатюрная женская рука с зажатой в ней надкушенной рыбиной; рядом, свесив ноги в котлован, сидел Нейт, на коленях которого покоились черное шерстяное пальто и, похоже, пиджак с жилеткой. Из котлована раздавался ритмичный стук лопаты о землю и знакомый монотонный голос:

— …И если мадам обронит мое имя еще хоть на одном приеме, клянусь богами всех верований, нам придется нанимать вдвое больше рабочих и гробовщиков. Я признателен, что она столь тепло отзывается о нашем бюро, но к таким оборотам мы пока не готовы.

— Йен! — Чарли, приподняв кепку и кивнув Нейту, присел на корточки на краю ямы и глянул вниз. — Доброго дня, мой дорогой! Надеюсь, я не помешал твоим планам своим визитом?

— Тише! — шикнул вместо приветствия тот, перекинув лопату из руки в руку. — Зачем так кричать, Чарльз, ты не в Хайленде. Еще одно слово, и ты…

— Ой, пресноводный! — раздался за спиной возглас, окончившийся громким сочным зевком.

— Ну вот, — Йен неизящно дернул плечом, — ты ее разбудил. Все труды насмарку.

— Я прошу прощения, но я не в силах понять, что здесь происходит, — Чарли по примеру Нейта сел на край котлована. — Вы можете мне объяснить? Лучше в ясной логической последовательности, ну, или как будет удобно.

— С радостью, если ты перестанешь горланить, — процедил Йен. Он наново закатал рукава и поудобнее перехватил лопату; острие, движимое под действием его нечеловеческой силы, врезалось в мерзлую землю как нож в свежую хлебную корку. — Я, в отличие от тебя, умею успокаивать и усыплять Рифф. Когда я начинаю говорить, она засыпает.

— Ага, — подтвердила та, сочно хрустя рыбой. — Он очень скучно рассказывает.

Йен скривился, с тоской закатив глаза; скулы его, сиреневые от физической нагрузки, потемнели еще сильнее.

— С твоего прошлого визита, Чарльз, эта юная особа решила, что жить в одной ванной комнате ей скучно, и принялась самовольно путешествовать по дому, — начал он, не прекращая работать лопатой. — Заняла сперва мою туалетную комнату, затем перебралась вниз и решила поселиться в уборной тетушки Бригитт. Мне надоело терпеть в доме хаос и разруху, и я подумал было вернуть Рифф в море, но, к несчастью, в свете поползли слухи, что молодой граф Смолбрук — а это теперь, к несчастью, я — завел у себя в особняке любовницу, и не абы кого, а русалку. Я немного поразмыслил и решил, что наличие любовницы, пусть и номинально, сыграет на пользу моей репутации, и оставил Рифф у себя.

— Мы не спариваемся с трупоедами и другими двуногими, — непререкаемым тоном сообщила Рифф и, судя по плеску воды, скрылась в бочке.

— Не суть важно, — отмахнулся Йен. — Итак, мы договорились, что Рифф перемещается по дому в бочке. Мне нетрудно переносить ее время от времени с места на место. Но после этого мне шепнули на ухо, что свет не одобряет моего решения держать в бочке разумное существо…

Рифф позади них гулко икнула.

— Ну… положим, условно разумное. Я не знал, как объяснить, что она сидит в бочке по своей воле и не думает ее покидать, да и не собирался объяснять. Но раз моя жизнь теперь находится под прицелом взглядов разнообразных сплетников, я должен был совершить какой-то приличный жест. Недавно я узнал, что лорд Дэверс отстроил своей незаконнорожденной дочери скромный особняк по соседству со своим, и решил последовать его примеру. Как только будет окончено это строительство, Рифф переселится в собственный пруд, заполненный морской водой, с гротом для сна и беседкой для эстетического удовольствия.

Чарли не успел открыть рот и набрать воздуха для вопроса, как Йен резким жестом остановил его.

— Полагаю, ты хочешь знать, как отнесется к стройке матушка? Да, я понимаю, что она будет недовольна. Скорее всего, меня ждет скандал, возможно, не один. Но это можно перетерпеть, тем более что из-за оккупированных ванных комнат она сердилась бы сильнее и дольше.

Чарли оглянулся. К его удивлению, Рифф действительно скрылась в бочке, и оттуда теперь не доносилось ни звука.

— Уснула, какое счастье, — блаженно выдохнул Йен и снова принялся копать. — Я вижу по твоим глазам, Чарльз, что тебе интересно, почему я пытаюсь усыпить Рифф. Видишь ли, это неугомонное дитя, заскучав, начинает упражняться в пении. Мы ведь помним о том, как чудесно поют сирены, когда завлекают моряков на скалы? Я надеюсь, что создатель этой легенды в аду делит один котел с десятком русалок, которые день и ночь ублажают его слух своими руладами. Я не могу описать, каково это. Если хочешь, конечно, мы разбудим ее и попросим исполнить что-нибудь…

— Не надо, — шепотом ответил Чарли. — Вчера утром я имел неосторожность напугать гарпию, и у меня полдня звенело в ушах.

— Мудрое решение, — согласился Йен. — У тебя остались еще вопросы? Ах да, ты, наверное, хочешь спросить, отчего я копаю пруд сам, а не нанял рабочих. Все просто, мне критически необходимо размяться, а то я совсем перестал выбираться из кабинета и порядком захирел. К тому же я выкопаю нужную яму гораздо быстрее, чем даже десять человеческих рабочих, и вся работа обойдется мне бесплатно. Ну, или в пару сломанных лопат, — добавил он и кивнул на земляной холм, из которого сиротливо торчал обломок черенка. — И если тебе интересно, как сюда доставят морскую воду, то после обустройства я приглашу мага, который развернет на дне пруда небольшой портал, сообщающийся с морем. Это обойдется мне в кругленькую сумму и, скажем так, не совсем законно, но можно оправдать его необходимостью содержать и выгуливать редкую морскую тварь. А если кто-то начнет спрашивать, можно предъявить им, так сказать, нижнюю половину Рифф.

Чарли снова открыл рот, чтобы задать самый волнующий вопрос, но Йен и тут не дал ему произнести ни слова.

— Я понимаю, ты хочешь спросить, как я угадал все твои вопросы, — немного самодовольно сказал он. — Все просто. Я знаю тебя не первый год, и поверь, иногда ты слишком предсказуем.

— Я хотел спросить, откуда высший свет знает о твоей русалке и о том, что ты держишь ее в бочке, — все так же шепотом перебил его Чарли. — Ведь ты не пускаешь в дом посторонних. Или я опять упустил какую-то важную веху, как с вашими… кутежами?

— Он пытается влиться в общество местной знати, — неожиданно ответил Нейт. — Какой-то баронет приглашал его к себе в салон играть в карты. Йен выиграл двадцать фунтов, но проболтался о Рифф.

— Баронет Уимборн, — скривился Йен. — Один из тех молодых людей, на которых мне советовали равняться. Картежник, балагур и как их еще называют? Повеса. Собирает вокруг себя таких же беззаботных юношей. В их кругу принято хвастаться своими эксцентричными выходками, и я посчитал, что уместно будет упомянуть о своих, так сказать, похождениях.

— Твоя матушка будет не в восторге, — шепнул Чарли.

— Матушке будет радостно, что в семью вернулся титул, и за это она простит мне эксцентричную репутацию. — Йен выпрямился, вытер рукавом пот со лба и легко вспрыгнул на край котлована. — Думаю, на сегодня достаточно упражнений. Идемте в дом, я попрошу подать чай. Нейт?

Тот поднялся на ноги и протянул ему одежду.

— Я побуду тут. Рифф полезен свежий воздух, а я присмотрю за ней.

— Я подумывал их поженить, — Йен повернулся к Чарли и кивнул подбородком на бочку с затихшей внутри русалкой. — Но, к сожалению, Рифф отказалась, а он не захотел уговаривать. А жаль, я даже готов был отвести одно крыло дома под их детенышей.

— Порой он так похож на леди Рихтер, что мне становится жутко, — драматическим шепотом сообщил Нейт и снова уселся у бочки.

Вдвоем они вернулись в дом, где снова попали в руки тетушке Бригитт; теперь та принялась причитать, что ее ненаглядный воспитанник, как в детстве, весь извозился в земле и решил весь остаток дня ходить чумазым, как угольщик. Йен насилу успокоил ее, что сменит одежду при первой возможности, и попросил подать в кабинет чаю.

— Так значит, ты решил сохранить титул за собой? — спросил Чарли десятью минутами спустя, когда сменивший рубашку Йен вернулся в кабинет, а расторопная горничная разлила по чашкам чай. — Еще недавно ты даже слышать о нем не желал.

— Пересмотрел приоритеты, — кисло улыбнулся тот. — Как оказалось, клиенты охотнее работают с лордом Рихтером, графом Смолбруком, чем с безродным полукровкой. Мне неожиданно стала благоволить леди Ллойд, супруга лорд-мэра — она полагает, что раз в городском совете заседают представители разных нечеловеческих общин, то и бирмингемскую знать тоже неплохо бы разбавить. Да, к сожалению, прибавилось обязанностей, убыточных земель и дармоедов-родственников, но, думаю, постепенно я с этим разберусь.

— Не советую яды, их легко определить, — улыбнулся Чарли, с подозрением глядя на булочки с сушеными ягодами, выложенные горкой на блюде рядом с его чашкой.

— Премного благодарю за совет, — поджал губы Йен. — Я не собираюсь обеспечивать тебя работой, коронерское бюро должно справляться и без меня. Угощайся булочкой, в них нет человечины, и поведай мне наконец, что за вопрос тебя привел. Ты же не просто так решил навестить меня?

Чарли отставил чашку и закусил губу. Все утро он продумывал, на каком коньке подъехать к другу; тот обычно интересовался лишь двумя вещами — мертвечиной и всем, что может принести ему выгоду. К счастью, они были знакомы не первый год, и Чарли представлял, как начать разговор, да и сам Йен подкинул ему подсказку.

— Раз уж теперь ты вхож в городской совет, меня заинтересовало вот что, — сказал он. — Покойников-людей, которых не забирают родственники, хоронят за городской счет. А что насчет нелюдей? На них мэр выделяет субсидии?

Йен откинулся в кресле и прикрыл глаза, задумавшись.

— Насколько я знаю, каждая община хоронит своих покойников за собственный счет, — ответил он пару секунд спустя. — Фавны, к примеру, часто обращаются в наше бюро… Совет, по моим сведениям, раньше не выделял средств.

— Но не у всякой общины найдутся деньги на достойные похороны, — заметил Чарли. — Кентавры, например. В Бирмингеме у них нет единой общины, они работают за гроши и не могут скопить денег даже на лечение, не то что на похороны.

— Я полагал, что в руках кентавров сосредоточено городское строительство, разве нет? — недоверчиво поднял брови Йен.

— У меня другие сведения, — невесело усмехнулся Чарли. — У них, как и, думаю, других нелюдей есть бедные слои, которые не могут позволить себе погребение, а на одном кладбище с людьми их вряд ли похоронят. Особенно если они язычники.

Йен отпил чаю и вновь закрыл глаза, задумавшись.

— А ведь ты прав, — медленно протянул он. — Эта ниша в похоронном деле еще не занята.

— Да, там есть… — начал Чарли, но Йен, резко поднявшись, перебил его:

— Я сегодня же упрошу леди Ллойд устроить мне встречу с мэром. Если до этой идеи додумался ты, она может прийти в голову кому-то еще, а я не могу позволить перехватить у меня этот контракт.

Чарли беззвучно выдохнул. Заинтересовать Йена оказалось еще проще, чем он думал.

— Но ведь у тебя и без этого контракта прибавилось забот? — уточнил он. — Титул, земли, политика, вероятно?..

— Глупец будет заниматься всем сам и рано или поздно разорвется на части, — несколько снисходительным тоном отчеканил Йен, — мудрец наймет толковых помощников и сбережет себе время и силы для по-настоящему важного. Я, как тебе известно, не глупец, — он самодовольно усмехнулся и уселся обратно в кресло. — И все же расскажи, какой интерес в этом предприятии конкретно у тебя. Ни деньги, ни известность в свете, ни возможная новая служба тебя не интересуют, судя по тому, в какой дыре ты прозябаешь уже семь лет, значит, есть что-то иное. Я прав? Конечно, прав. Излагай.

Перед внутренним взором Чарли точно наяву появился Эяль — сперва с разгневанным лицом, затем с недовольным, после с задумчивым, решительным и, наконец, странно заинтересованным. Он вспомнил внимательный напряженный взгляд, буквально загоревшийся после пришедшей на ум идеи, собственное осознание практически в унисон, пораженного Равида — и улыбнулся самым уголком рта.

— У меня в мортуарии лежит юный покойный кентавр, чью жизнь оборвали недоедание и пневмония. Его сородичи не в состоянии дать ему погребение, и мне крайне жаль. И не только мне, но также Равиду и его брату. Они — главным образом Эяль — хотели бы похоронить этого ребенка как подобает по традициям кентавров. А так как из всех нас больше всего опыта в таких делах у тебя, так что я пришел к тебе как заказчик.

— Я бы сказал, что ты не ответил на мой вопрос, — Йен выпрямился в кресле, облокотился о стол и с нечитаемым лицом глянул в глаза Чарли, — однако же нет, ты ответил, и ответил очень прямо. Ты никак влюбился, Чарльз?

От такого неожиданного заявления Чарли едва не поперхнулся чаем.

— П-прошу прощения?

— Можешь не отрицать, — снисходительно отмахнулся Йен и взял булочку. — У тебя подскочил пульс и зрачки размером по фартингу каждый. Редкое зрелище, если хочешь знать.

Чарли зажмурился, тщетно пытаясь взять под контроль предательскую физиологию, но лишь сильнее ощутил, как кровь приливает к щекам. Он прекрасно представлял, какая самодовольная улыбка сейчас цвела на губах Йена — самая самодовольная, каковую он приберегал для моментов своего абсолютного превосходства. Йен был уверен, что прав, а Чарли никак не желал это подтверждать — однако его же собственный организм предательски говорил за него.

Он готов был со всей искренностью признать свою однозначную влюбленность в Равида — пусть та и была полностью или хотя бы отчасти спровоцирована чарами инкуба, которым Чарли единственный из всех живых существ был теперь подвластен. Он готов был, положа руку на сердце, признать, что Эяль вызывает в нем кипучую смесь чувств — любопытства, замешательства, недовольства, восхищения, изрядной доли вожделения. Но вчерашний день, освещенный первой встречей лицом к лицу с обоими близнецами разом, оставил его в полнейшем смятении.

Взволнованный близким присутствием Равида и ошеломленный по-настоящему угрожающим Эялем, он совершенно не ожидал, что несколько мгновений спустя Равид короткой лаской и несколькими словами успокоит брата и увлечет к себе на колени; что под его руками Эяль послушно затихнет, что волосы его потекут на плечи шелковым водопадом, а белая рубаха растает в воздухе, обнажив гладкую смуглую кожу. Должно быть, бурлящая кровь помутила рассудок в ту секунду, но эта их абсолютно невинная близость, короткие успокаивающие жесты Равида и преображение Эяля показались ему самым будоражащим и самым непристойным зрелищем, что он видел в своей жизни. Возможно, само знание о более глубокой связи братьев подливало масла в огонь, внезапно охвативший его душу и вызвавший томление в чреслах. Он пытался было унять вожделение силой воли, затем пробовал отвлечься на пирог, но и это не помогло. Он не мог отвести взгляда от Равида и прижавшегося к нему Эяля, от двух пар блестящих глаз, брусничных и золотисто-медовых, от переплетенных рук и приоткрытых губ. В голове сами собой расцветали совсем другие, откровенные картины, и Чарли молил бога, чтобы сидящие напротив него могущественные духи, заключенные в телах хрупких юношей, не обладали способностью читать разумы.

Позднее, за обсуждением предстоящих действий, он сумел усмирить собственные порывы, однако таинственно блестящий взгляд и легкая усмешка Эяля громче слов говорили: тот все заметил и понял.

— Я организую похороны вашего жеребенка, — донесся до него бесстрастный голос Йена. — Не вздумай никуда деть его тело, покойные дети — это лучшее средство, чтобы разжалобить сердобольных благородных дам вроде супруги мэра. А вас я хочу позвать на ужин — всех вас, и тебя, и Равида, и его брата. Очень интересно взглянуть на того, кто прервал твое монашеское уединение. — Он помолчал и добавил: — Если, конечно, тебя не угораздило влюбиться в труп кентавра.

***

Стук в окно вывел Чарли из охватившей его дремоты. Вздрогнув, он закрыл недочитанную книгу и повернулся. На внешнем подоконнике обнаружился мальчишка-гарпия, совсем еще молодой, будто только прошлым летом вставший на крыло — из тех юнцов, которых еще не брали на почтовую службу, и они зарабатывали, разнося записки и мелкие посылки. Действительно, он неуклюже балансировал на одной лапе, сжимая между пальцами другой сложенный листок бумаги, а под пушистым рыжевато-серым «воротником» из перьев у него висел мешочек для монет на кожаном пояске.

— Господин Галламор? — тонко поприветствовал он, когда Чарли открыл окно. — Письмо от господина Уильямса.

Чарли, поблагодарив, взял у него листок.

«Чарльз!

Я приношу извинения за обращение в столь поздний час и надеюсь, что не нарушил ваших планов. Вы крайне нужны в данный момент в мортуарии, но большего я не могу передать на письме. Надеюсь на ваше скорейшее прибытие.

Дж. Уильямс»

— Вы будете слать ответ? — спросил мальчик, все еще сидящий на подоконнике снаружи.

— Нет, мой дорогой… Ах да, простите! — Опомнившись, Чарли достал два пенни и, когда тот подставил шею, положил монетки в мешочек. — На будущее вам совет: носите его на лапе, не на шее. Будь на моем месте злодей, желающий вас ограбить, свернул бы вам шею в одно мгновение.

Мальчишка, неожиданно растерявший всю приветливость, хмуро встрепенулся и снялся с места, не ответив; Чарли мысленно укорил себя за непрошеный совет и порадовался, что гарпии постарше еще не научили этого юнца, что недовольство можно выражать более вредительским путем.

Он покрутил в руках письмо. Почерк определенно принадлежал доктору Уильямсу, но буквы «плясали» по строкам, словно написанные второпях, что такому аккуратному и дотошному человеку не было свойственно. Очевидно, проблема была безотлагательной, раз Уильямс впервые за годы совместной службы попросил его помощи, и Чарли без раздумий подхватил сброшенный на кресло пиджак, накинул пальто и кепку и выбежал из квартиры.

Доктор Уильямс встретил его в коридоре. Он был еще более бледен, чем обычно, его взгляд нездорово блестел, а напряженная поза и едва заметно дрожащие руки выдавали крайнюю степень беспокойства.

— Слава богу, вы пришли, — сказал он вместо приветствия, затем, тяжело опираясь на трость, прошел в кабинет и остановился у дверей в зал мортуария. — Я не вызвал бы вас без крайней необходимости, поверьте, но тут работа для вас как для штатного некроманта.

Смутные подозрения, поселившиеся в голове Чарли еще в пути, обрели полноценную форму и плоть, стоило ему шагнуть на лестницу, ведущую вниз. Вдоль стены напротив, медленно перебирая ногами, брела знакомым мелким шагом тщедушная женская фигурка в старом, давно потерявшем цвет платье и фартуке.

— Поднялась со смотрового стола где-то через четверть часа после того, как я заступил на смену, — глухим и нервным голосом произнес позади него доктор Уильямс. — Сперва я решил, что смерть констатирована ложно, и она пробудилась от летаргического сна. Однако налицо дегенеративные изменения, свойственные трупам, нет реакции на внешние раздражители… После краткого внешнего осмотра я сделал вывод, что юная леди восстала из мертвых. Все то время, что я ждал вас, она продолжала точно так же бродить по залу. С этим необходимо что-то решать, и я полагаю, это ваши обязанности?

— Похоже на то, — Чарли резво сбежал по ступенькам вниз и направился к шкафу, под которым хранил оказавшийся столь полезным топор.

— Что вы делаете, Чарльз? — в голосе доктора Уильямса послышались удивление и сомнение.

— По инструкции, которую оставил мне предшественник, я должен упокаивать восставших мертвецов, — объяснил он, нагибаясь за топором. — Мой опыт показал, что лучшее средство для это — рубить им головы. Можете не беспокоиться, это быстро.

— Вы с ума сошли? — воскликнул тот, спускаясь следом. — Если покойная восстала, это значит, в городе происходит незаконная некромантия либо неестественные природные процессы, которые привели к этому! Этот труп — улика, вы не можете просто так его обезглавить!

— Это уже третий беспокойник за месяц, и несмотря на мои отчеты коронеру Сэмюэлсу, бюро даже не организовало расследование, — сказал Чарли, примериваясь. — А я просто исполняю свои обязанности.

— Третий? — в голосе Уильямса послышался неприкрытый ужас. — Помилуйте, нам просто необходимо убедить бюро в необходимости расследования! Если мы предъявим Сэмюэлсу действительного восставшего мертвеца, это будет убедительнее, чем отчеты. Разве вы не можете не махать топором, а обездвижить барышню магически?

— Если бы я мог, я бы уже это сделал, — вздохнул Чарли, опуская топор. В словах доктора был резон, и он на секунду даже устыдился, что сам не подумал так же.

— Тогда, возможно, нам стоит привязать ее к столу, а утром сообщить коронеру, — предложил тот. — Я не думаю, что покойная обладает такой силой, что за ночь разорвет путы.

— Если бы у нас еще была веревка… — Чарли задумчиво почесал в затылке, наблюдая за безучастным восковым лицом приближающейся мертвой девицы. — Как думаете, она может найтись в анатомическом театре наверху? Доктор Деллинджер еще там?

— Я не заглядывал, но подозреваю, что он уже отбыл домой, — Уильямс задумчиво взглянул наверх. — Нужно что-то придумать.

Он смотрел на девицу с откровенным беспокойством, и на его еще более побледневшем лбу выступила испарина, несмотря на холод. В таком нервном состоянии он, вероятно, был не в состоянии придумать что-либо; Чарли наморщил лоб и огляделся, пытаясь найти в таком знакомом зале мортуария что-нибудь наподобие веревки. Он скользнул взглядом по шкафам, раковинам и смотровым столам и остановился на стопке простыней, присланных из прачечной.

— Если мы разорвем их на веревки, у нас вычтут из жалованья, — доктор Уильямс проследил за его взглядом и покачал головой.

— Нам не придется! — Отложив топор, Чарли взял одну из простыней и развернул. — Два ярда в диагонали, а может, и больше. Как раз хватит, чтоб спеленать барышню.

Он протянул доктору Уильямсу один из углов простыни, а сам, взявшись за противоположный, встал у стены на пути движения беспокойницы.

— По моим наблюдениям они поворачивают, если наткнутся на препятствие, — пояснил он, делая шаг ей навстречу. Та тяжело врезалась ему в грудь, потопталась на месте и действительно повернула; Чарли обошел ее сбоку и накинул угол простыни ей на плечо. — Давайте запакуем ее, доктор.

В четыре руки они торопливо завернули мертвую девицу в тряпичный кокон, и Чарли, подхватив ее на руки, уложил на ближайший свободный стол. Затем взял еще одну простыню, перекинул ее через тело и наскоро привязал углы к ножкам.

— Надеюсь, это поможет. — Доктор Уильямс выдохнул с некоторым облегчением. — Спасибо вам, Чарльз.

Чарли немного рассеянно кивнул, глядя на вяло трепыхающуюся фигуру под простыней. В секунду его накрыло облегчение: покойница, восставшая в его отсутствие, снимала подозрение разом с него и близнецов. Однако это же означало, что мертвецы оживали по какой-то другой причине — но это дело можно было оставить коронерскому бюро и полиции. Доктор Уильямс был прав: утром они сообщат Сэмюэлсу, и тот, увидев своими глазами доказательство отчетов, уже не сможет отмахнуться от расследования.

Уильямс же все еще выглядел нездорово: к его впалым щекам никак не возвращался цвет, а рука, которой он сжимал навершие трости, дрожала. Чарли никогда не видел его в таком взволнованном состоянии, и это беспокоило.

— Можно ли узнать о вашем самочувствии, доктор? — спросил он, вернув на место топор и ополоснув руки. — Вы неважно выглядите.

— Бывало и лучше, — ответил тот неожиданно приязненным и человеческим тоном, без обычной замкнутости и холодности. — Но я справлюсь, не переживайте.

— Вам не помешала бы порция скотча, — сказал Чарли. — Для расширения сосудов и успокоения нервов.

Уильямс взглянул на него странным взглядом человека, который услышал от шотландца что-то очень шотландское, но не стал отмечать это вслух.

— К сожалению, у нас нет ни капли, — ответил он и также направился мыть руки. — Но, я надеюсь, есть чай. Вы не откажетесь выпить чаю?

Чарли изо всех сил постарался изобразить лицо человека, услышавшего что-то очень английское из уст англичанина, но вышло у него, очевидно, скверно, потому что Уильямс непонимающе нахмурился. Впрочем, Чарли не собирался отказываться от предложения.

Местные брауни привыкли к чаепитиям в ночную смену, и поэтому на столе в кабинете уже ждал сервированный поднос с чайником, молочником сливок и сахарницей.

— Возможно, нам не стоит тянуть до утра, — сказал Уильямс, залпом отпив чуть ли не треть чашки. — Будет лучше, если мы отправим за Сэмюэлсом сейчас.

— Не думаю, что он еще на службе, — возразил Чарли. Он достал из кармана жилетки часы — те показывали двенадцатый час. — Он либо уже спит, либо еще отдает должное скотчу в каком-нибудь пабе. Вряд ли от него будет прок. И потом… — Он дернул подбородком. — Когда я в первый раз отослал ему отчет об ожившем покойнике, он напрочь о нем забыл, будто бы вовсе не получал такого. И после второго отчета от него не было никаких вестей. Либо у него проблемы с памятью, либо бюро не желает расследовать это дело и кладет отчеты под сукно.

— Спрятать целый оживший труп не получится, — заметил доктор Уильямс. — Они будут вынуждены расследовать. Но если Сэмюэлс опять обо всем забудет, можно обратиться к людям рангом повыше.

— Прямиком к руководству бюро?

— Прямиком к господину Траоре. Я знаком с ним лично и думаю, он не откажет в помощи.

Чарли, задумавшись, оперся локтем о стол и прикрыл глаза.

Глава коронерских бюро Западного Мидленда и верховный некромант Англии и Уэльса, господин Траоре был личностью загадочной. Знания о нем, которыми располагал Чарли, были обрывочны. Тот родился в африканском племени на землях одной из французских колоний, но теперь по какой-то причине жил в Соединенном Королевстве; Траоре занимал один из высших магических постов государства, но отчего-то предпочитал жить не в Лондоне, а здесь, в Бирмингеме с его гораздо более пестрым населением. Возможно, будь Чарли общительнее, посещай больше присутственных мест и вечеров, куда время от времени звал его дедушка, он знал бы о господине Траоре больше или даже познакомился бы с ним лично — тот, по слухам, был человеком светским и общительным. Однако Чарли эту возможность раз за разом упускал.

— Его так или иначе должны привлечь к расследованию. В городе нет более опытного некроманта, чем он. Разве что Деллинджер может с ним сравниться, но он не имеет никакого отношения к бюро…

Ответом ему послужили шорох юбок и мягкий девичий голос:

— Здравствуй, папа! Ты не говорил, что работаешь сегодня не один.

Чарли резко открыл глаза и увидел перед собой юную девушку в темном платье с расшитым корсажем и жакете в тон. Темные волосы, старомодно подвитые, были убраны в высокую прическу под маленькой шляпкой, а круглое простодушное лицо со вздернутым носом и ясными глазами показалось смутно знакомым. Чарли думалось, что он уже видел эту барышню, правда, очень давно, до инициации, когда еще не умел различать ауры.

Впрочем, ауры у нее попросту не было. Как у мертвеца или…

— Жаклин! — сорвалось с языка раньше, чем Чарли успел это осознать.

С момента их прошлой встречи пятнадцать лет назад, когда она приходила забирать его покойного прадеда, Чарльза-старшего, она ни капли не изменилась внешне. Впрочем, для жницы, существа, обитающего на грани между земным и эфирным мирами, это было неудивительно. В тот раз она, вероятнее всего, неумело пряталась от глаз живых, а Чарли увидел ее лишь благодаря способности видеть бестелесных духов, ей подобных; теперь же она вышла в земной предел по своей воле. Оставалось лишь удивляться Божьему промыслу, по которому единственным жнецом, которого Чарли видел в своей жизни, была дочь его — тогда еще будущего — коллеги.

Лицо Жаклин на секунду помрачнело, но затем она просияла:

— Чарли-младший! Здравствуй!

— Дитя мое, — отмер доктор Уильямс, на лице которого мешались страх, волнение и удивление. — Я совсем забыл, что ты придешь. И… вы знакомы с Чарльзом? Я прошу объяснений.

Волнение в его голосе сменилось строгостью и легким недовольством, словно Чарли в секунду превратился из коллеги в нежелательного кавалера дочери — вероятно, такой образ мыслей был свойственен всем отцам молодых девушек.

— Доктор, смею вас уверить, я вижу вашу прелестную дочь второй раз в жизни, — поспешно объяснил он и, вспомнив о приличиях, поднялся со своего места, чтобы подставить барышне стул. — Можно сказать, мы встречались на ее службе.

— Некроманты способны меня увидеть, — добавила Жаклин, изящно присев и буквально из воздуха сотворив себе чайную чашку. — Чарли был тогда совсем юным мальчиком, и дар в нем только пробуждался. А я наивно думала, что достаточно хорошо прячусь от человеческих глаз. Так мы и познакомились.

Доктор Уильямс недоверчиво взглянул на дочь, затем на Чарли, но ответ его, похоже, удовлетворил.

— Я прошу прощения за то, что стал виновником вашей новой встречи, — сказал он. — Чрезвычайное происшествие вывело меня из равновесия, и я забыл обо всем, даже о том, что ты сегодня обещала меня навестить, дитя мое. — Он заметил, как улыбка исчезла с лица Жаклин, сменившись тревогой, и добавил: — В мортуарии ожил один из покойников, и я вызвал Чарли, как некроманта, чтобы разобраться с ним.

— Но и у меня не хватило на это опыта, — сообщил Чарли.

— Мертвецы не оживают сами собой, — покачала головой Жаклин. — В нашем ведомстве строго следят за тем, чтобы отлетающие души были встречены и отправлены по дальнейшим инстанциям. После этого тело может подняться только под чарами, — с этими словами она скосила глаза на Чарли, и он резко покачал головой.

— Но ведь есть же неупокоенные души? Призраки, к примеру? Может, эти ожившие трупы стремятся воссоединиться со своими душами?

— Сложный вопрос, — задумчиво ответила девушка. — Я никогда не встречалась с таким и не могу ответить однозначно.

— Но если я опишу нескольких оживших мертвецов, вы сможете разузнать, есть ли среди бирмингемских призраков похожие? — с надеждой спросил Чарли.

— К чему вам это знать? — со вздохом спросил доктор Уильямс. — Даже если Джекки это узнает, она не сможет участвовать в расследовании или давать показания на суде.

— Почему? — уточнил Чарли. — Она способна материализовываться, а значит…

— При всем уважении, Чарльз, это не ваше дело, — отрезал тот и в защитном жесте сложил руки на груди. В глазах его вновь поселился знакомый холодок человека, тщательно оберегающего свою жизнь от любопытствующих зевак.

— Папа, прошу, не надо сердиться, — умоляюще протянула Жаклин и повернулась к Чарли. — Опиши мне тела, я попробую поискать.

— А духи сохраняют внешность, какую имели в момент смерти? — уточнил Чарли, пытаясь вызвать в голове внешность предыдущих беспокойников. — Первым был мужчина возрастом около сорока лет, ниже меня, крепкого телосложения, предположительно рабочий. Черты лица широкие, трехдневная щетина. Одна нога босая. Затем поднялся молодой парень из работного дома, около двадцати пяти лет, очень худой, волосы прямые, как солома, одет бедно. И еще девушка, совсем молодая, около двадцати, темные волосы в низком пучке, простое платье без украшений, фартук. Можем спуститься вниз и показать ее вам.

— Не нужно, — ответила Жаклин. — На первый взгляд я не помню таких, но попробую узнать. Призраков молодых мужчин в городе практически нет, одни старики, привязанные к своим фамильным особнякам. А из девушек… была одна неупокоенная душа, которая все требует освободить ее, но она, судя по внешности, из благородной семьи, такое тело точно не попало бы к вам в мортуарий. Да и вообще, — она с сомнением глянула на дверь в зал, — я сомневаюсь, что души тех людей, что лежит у вас внизу, хотели бы остаться в этом мире. Здесь их жизнь безрадостна.

— Значит, в дальнейшем их ждет более интересное существование? Лучший мир, как говорят? — от неожиданно загоревшегося любопытства Чарли чуть не подскочил на месте. В голове тут же завертелось множество вопросов. На некоторые из них он точно не мог получить ответов — тревожный и закрытый доктор Уильямс не стал бы рассказывать, откуда у него, человека без магических способностей, появилась совершенно не похожая на него дочь-жница. Но вопросы о смерти и перемещении душ, о неупокоенных призраках и о том, может ли некромант упокоить их окончательно, и о многом другом уже наперебой просились на язык, хотя Жаклин не успела ответить еще даже на первый, уже заданный.

— Я с радостью поговорю об этом, но в другой раз, — неожиданно сказала она. — Папочка, я приду к тебе послезавтра, пожалуйста, не забудь. До свидания, Чарли! — С этими словами она стремительно растаяла в воздухе, оставив их с доктором Уильямсом в полнейшем замешательстве.

— Она всегда исчезает так неожиданно? — спросил Чарли пару секунд спустя.

— Нет, практически никогда, — Уильямс растерянно взглянул на оставшуюся на столе чашку Жаклин с нетронутым чаем. — Возможно, срочный вызов по службе…

Дверь в кабинет распахнулась бесшумно и абсолютно неожиданно — Чарли готов был поклясться, что ни за секунду до этого, ни за десять секунд он не слышал в коридоре шагов. Он повернулся и замер, увидев на пороге доктора Деллинджера, как всегда аккуратного, в черном сюртуке с иголочки и неизменных перчатках. Взгляд его был тяжелым и недобрым; он повернулся к Чарли, и у того, совсем как во время учебы в Медицинской школе, по спине пробежали мурашки.

— Доброй ночи, уважаемые господа. Позвольте поинтересоваться, что за сборище здесь происходит? — медленно, с расстановкой произнес Деллинджер, роняя каждое слово с ощутимым презрением, будто обращался не к коллегам, а к пьяным ирландским работягам.

— Доброй ночи, доктор, — в тон ему ответил Уильямс. — Не извольте беспокоиться, мы с Чарльзом обсуждали рабочий вопрос.

Деллинджер не повернул головы ни на полградуса в его сторону; он отчего-то продолжал сверлить взглядом Чарли, и от него веяло холодом, под которым едва удавалось сдержать инстинктивную дрожь.

— Очень удобное время для решения рабочих вопросов, — процедил он.

— Я штатный некромант этого мортуария, доктор Деллинджер, — сказал Чарли, не без труда сохраняя спокойный голос. — И я прибыл по просьбе доктора Уильямса, чтобы решить проблему с одним из покойных.

— И что же за проблему вы должны были решить? Кто-то из ваших постояльцев пожаловался на холодный зал и жесткий стол?

— Кто-то из наших постояльцев неожиданно восстал из мертвых, — Чарли старался говорить вежливо и не скрипеть зубами вслух. — По инструкции я должен был заново уложить его, вернее, ее, но поскольку коронер Сэмюэлс не заинтересовался двумя предыдущими упокоенными, мы обездвижили покойную, чтобы предъявить ему.

Несколько долгих секунд Деллинджер молчал, не двигаясь и не меняясь в лице.

— Я давно наблюдаю за вами, Уильямс, — наконец сказал он, почему-то все так же не сводя глаз с Чарли. — Замечаю ваши регулярные встречи со жнецами и пропажу материалов из анатомического театра. А теперь оказывается, что в мортуарии оживают трупы… — Он скользнул взглядом по трем чашкам на столе и снова взглянул на Чарли; невысказанные слова о том, что два из трех трупов так удачно умерщвлены и похоронены, повисли в воздухе. — А вы ведете какие-то ночные тайные дела с некромантом. Все это наводит меня на мысли, о которых я буду вынужден сообщить вашему непосредственному руководству. И пусть уже они решают, закрывать ли глаза на ваши темные дела. В очередной раз.


Глава 9. Декадентский вертеп
Глава 9. Декадентский вертеп


Чарли

Дорога от мортуария до дома заняла привычные полчаса быстрым шагом. Ноги несли Чарли по неизменному маршруту пока еще пустыми улицами. Не успевший растаять предрассветный туман оседал на пальто, сырой стылый воздух пощипывал лицо и уши. Рукам в перчатках было тепло, но он все равно прятал их в карманах — это каким-то непостижимым образом унимало, пусть и не полностью, встревоженные чувства. В голове меж тем царил туман такой же густой, как и на улицах, и ни одна связная мысль не могла через него пробиться.

Немногим более часа назад, едва они с доктором Уильямсом успели отправить записку Сэмюэлсу, на пороге возник самолично глава бюро, офицер-коронер Мортон, человек, известный на весь город своей флегматичностью и бесстрастным подходом к расследованиям. На сей раз, однако, от его спокойствия не осталось и следа; покрасневшее лицо, лихорадочно блестящие глаза и суетливые движения выдавали сильнейшее нервическое возбуждение. Весь внешний облик, от всклокоченных волос, по которым забыли пройтись расческой, до нечищеных ботинок, вопиял, что Мортон собирался в спешке, а побудил его к этому, очевидно, столь не вовремя отправленный донос.

Офицер-коронер не говорил — нет, он кричал, впервые за несколько лет. Срывал голос, частил, размахивал руками и не давал вставить ни слова в свое оправдание. Пускай от него не исходило такой опасности, как от разгневанного марида парой дней ранее, но с каждой минутой его тирада вселяла в Чарли глухое раздражение, тревогу и стыд за себя. Слишком ясно теперь, после обличительных слов Мортона, он видел собственную пугающую некомпетентность. Ничто не мешало ему еще в первый раз вызвать коронера, чтобы при нем умертвить беспокойника и провести аутопсию. Ничто не мешало наведаться к Сэмюэлсу лично и проследить, чтобы вторая копия отчета не потерялась; в конце концов, он мог бы отправить записку хотя бы накануне вечером — такое из ряда вон выходящее дело, как ожившие мертвецы, оправдывало вызов в неурочный час.

— Молите бога, Галламор, чтобы ваши отчеты нашлись в бюро, — под конец офицер-коронер уже не кричал, а сипел, как закипающий чайник. — Иначе обвинение в сокрытии улик вам обеспечено. От расследования вы отстранены, вскрытие проведет Грин — как положено, слышите меня, Галламор, в присутствии коронера и свидетелей! Сегодня можете не появляться в мортуарии, у вас выходной без сохранения жалованья. И запомните, еще одна малейшая провинность — и вы вылетите отсюда, как ваши предки из Сент-Эндрюсского замка!

Чарли хотел было возразить, что его предки отбили Сент-Эндрюс уже через год, а еще через три вернули себе все захваченные земли, пусть и не без помощи, но решил последовать примеру доктора Уильямса и промолчал.

Горечь и чувство вины за собственную гордыню, повлекшую мысли о том, что он лучше знает, как быть, и за праздность ума, не пожелавшего осмыслить последствия, продолжали терзать Чарли и после того, как он покинул мортуарий и отправился домой. Досада, что лишь по собственной вине он мог потерять должность и попасть под суд, что лишь он сам, как и всегда, повинен в собственных бедах, отравляла и жгла изнутри. Ядовитая смесь эмоций мешала думать здраво и рационально, и по мере приближения к дому он все сильнее ощущал, как оставляет его самообладание.

В отчаянном стремлении вернуть себе ясность ума Чарли осмотрелся по сторонам. В окне квартиры Равида и Эяля на пятом этаже не горел свет — как и во всех остальных окнах; и только из-за тяжелых занавесей в витринах «Гадательного салона мадам Беатриче» пробивалась узкая, почти незаметная желтая полоска. Улицы Уолфрей и Стюарт были в этот ранний час малолюдны; зато на верхушке фонаря, что стоял на самом углу, обнаружилась фигура, каковой прежде не наблюдалось. Местный фонарщик не имел привычки взбираться на самую макушку, чтобы прикрутить газ или предаться размышлениям. Приглядевшись, Чарли разобрал сложенные крылья, короткий широкий хвост и птичьи лапы и осознал, подойдя ближе, что самец гарпии, оккупировавший фонарь, ему знаком.

— Доброго утра, Дэнни! — он придержал рукой кепку и задрал голову, мимолетно подумав, что еще немного — и эта поза в разговорах с существами других видов войдет у него в привычку.

— А, это ты, — ответил тот вместо приветствия несколько мгновений спустя. — Галламор. Я тебя запомнил и ту твою голову тоже.

Он чиркнул спичкой, запалил сигарету и глубоко затянулся; прямо перед носом Чарли спланировало на землю облако из чешуек пепла. Похоже, Дэнни устроил себе перерыв и не возражал против короткой беседы.

— Вы кого-то ждете? — спросил Чарли. Он уставился на крупные мощные лапы, которыми Дэнни зацепился за фигурное кованое навершие фонаря. Когти на пальцах казались такими острыми, что могли бы, наверное, оставить царапины даже на металлической поверхности. — Вам не холодно там сидеть?

— А тебе какая печаль? — сварливо ответил тот и снова стряхнул пепел. — Что, на твое место сел? Я, может, наоборот, греюсь. Разнес всю почту, вот и сижу, кому какое дело.

— Прошу прощения за беспокойство, — Чарли опустил голову и снова поднял, вглядываясь в недовольное лицо пернатого почтальона. — Никогда не видел ваших соплеменников на фонарях. Не проще ли сесть на какой-нибудь подоконник?

— Чтоб жильцы начали орать на меня и гонять? — невесело усмехнулся Дэнни. — Ну нет, и без них… — Он замолк, погасил окурок о фонарь и обнял себя за плечи, плотнее запахнувшись в крылья.

Его живые, по-птичьи блестящие глаза потускнели, а у рта залегли горькие складки. Он сидел теперь нахохлившись и совершенно неподвижно — лишь самые кончики перьев шевелились на ветерке.

— Вас что-то гложет, — вырвалось у Чарли, и Дэнни, уже потянувшийся за очередной сигаретой, хмуро уставился на него сверху вниз:

— А тебе какое дело, Галламор?

Чарли удрученно опустил голову. Только что он обещал самому себе, что станет строже следить за тем, что говорит и делает, чтобы не осложнять жизнь себе и не портить настроение окружающим — и тут же нарушил собственное обещание.

— Беда дома, — неожиданно и как будто нехотя раздалось с фонаря пару секунд спустя. — Жена болеет.

Вновь подняв глаза, Чарли увидел на лице Дэнни мучительные сомнения. Похоже, тот желал с кем-то поделиться своей печалью, но опасался говорить о личном; да и незнакомец, пересылающий почтой засушенные головы, вряд ли годился на роль конфиданта, хотя других кандидатов рядом не было.

— Сочувствую от всей души, — отозвался Чарли, раздумывая, будет ли уместно спросить о болезни. Всю жизнь ему твердили, что это неприличная тема для беседы — и всю жизнь находились люди, норовившие побеседовать о своих недугах; как действовать теперь, он не представлял. Наконец в голову пришла наиболее нейтральная формулировка: — Что-то серьезное?

— Старая травма крыла, — Дэнни дернул подбородком и все же зажег очередную сигарету. — Всю осень и зиму держалось, а как на весну повернуло… — Он замолк.

— А что говорят доктора? — спросил Чарли, ощущая, как в груди просыпается слабый интерес исследователя, никогда не изучавшего на практике анатомию крыльев, тем более таких необычных, как у Дэнни. — Вы обращались в общину гарпий? Там, наверное, можно найти помощь.

Дэнни покосился на него, невесело усмехнувшись.

— Совет тебе на будущее: в следующий раз, как увидишь сирина, назови его гарпией, и больше ты в своей жизни не увидишь ничего, — сказал он и взъерошил перья. — Для них это все равно что тебя обозвать безволосой обезьяной. Только ты разве что камень кинешь, а они сразу пустят в ход когти.

— Ох… Я прошу прощения, что нечаянно оскорбил вас. Я даже в мыслях не имел подобного намерения, — торопливо повинился Чарли, чувствуя, что краснеет уже не от холода, а от смущения, и благодаря высшие силы, что ни разу прежде не успел оскорбить никого из… сиринов. Оставалось загадкой, почему дедушка Родерик называл их гарпиями и продолжал водить дружбу. Вероятно, причиной тому было все то же наглое обаяние.

— Меня? — Дэнни приподнял брови, и Чарли запоздало осознал, что тот говорил о сиринах «они». — Ты что, слепой? Не видишь, что я не из этих тупых птах?

Он медленно, будто нехотя выпрямился в полный рост, аккуратно переступив по фонарю, вытянул одно крыло, и Чарли с удивлением отметил, что мощные когтистые лапы переходят в очень даже человеческие, пусть и оперенные, длинные бедра, сочлененные с человеческим же торсом, облаченным в почтовый китель. Фигура Дэнни одновременно и роднилась с птичьими телами сиринов, и разительно от них отличалась.

— Я еще раз прошу прощения, — неловко улыбнулся Чарли, когда тот снова уселся. — Надеюсь, мое невежество вас не рассердило. Дело в том, что я судил по себе. У нас в Шотландии любых разумных существ, которые живут в озерах, называют одним словом, фо-а, даже если мы разных видов. Я бессознательно применил это к вам.

— Я алкион, — все еще ворчливым тоном, но уже более мирно ответил Дэнни. — С сиринами у нас только и общего, что пучок перьев из зада торчит в одном и том же месте.

К удивлению Чарли, это слово неожиданно отозвалось в его памяти, пусть не сразу и очень слабо. Он слышал его — давно, когда еще только начал обучение в Медицинской школе, — от своего приятеля Генри, который прежде успел пожить в Македонии, где водил знакомство с местными общинами нелюдей. Правда, тогда Чарли в силу юношеской глупости не придал значения его рассказам, а слово забыл за ненадобностью, решив, что местные зовут алкионами, «зимородками», всех гарпий, кои, как было ему известно, в изобилии населяли Балканы.

— Чего ты так уставился? — подозрительным тоном спросил вдруг Дэнни, вырвав его из воспоминаний.

— Прошу меня извинить, — повторил Чарли, отводя взгляд. — Я слышал о вашем племени, но впервые вижу… — он едва не добавил «живого алкиона», но прикусил язык, понимая, что не видел и мертвых. — Впервые вижу своими глазами.

— Значит, понимаешь, почему врачи сиринов бесполезны. Их умишка хватает только на своих сородичей, а таким как я или тем более как Шахри там делать нечего. Слишком по-разному устроены.

— Позвольте, а другие доктора? Вы обращались к ним? — Чарли вновь взглянул на него, задрав голову. — Не может же такого быть, чтоб ни один не разобрался, как лечить крыло вашей супруги.

— Как же, — звучно скрипнул зубами Дэнни. — У кого мы только не были. Да вот только попадаются почему-то одни коновалы и шарлатаны. Хорошо, если после их примочек Шахри не становится хуже... Последний, у кого были, велел прикладывать к крылу сырые потроха и почаще летать. Я сказал ему, что буду прикладывать его собственные потроха, если лечение не поможет.

— Боюсь, если вас отправят в тюрьму, это не прибавит шансов выздороветь, — осторожно заметил Чарли, снова косясь на внушительные когти. Он слышал мельком о поверье, что раны от лап гарпий не зарастают, и теперь был абсолютно уверен, что тому имелось научное обоснование: вероятно, все жертвы умирали до того, как появлялся шанс на заживление — или от самих ран, или от заражения крови. — Поверьте, мой дорогой, я читал достаточно научных статей своих коллег и могу сказать, что половина из них, если не больше, и есть шарлатаны.

— Так ты тоже доктор? — Дэнни резко наклонился вниз, для баланса распахнув крылья, и уставился ему в глаза. — Настоящий, не из этого сброда? Ты сможешь помочь?

— Боюсь, что и я здесь бессилен, — с неожиданной для себя печалью ответил Чарли. — Сфера моей практики лежит, так скажем… Далеко отсюда.

— Чего? — Дэнни недоуменно тряхнул головой. — Слушай, если нужны деньги, я достану. Ты скажи, сколько. Понимаешь, Шахри даже не может выпрямить крыло, не то что летать, да я готов на что угодно!

— И вы меня поймите, я не лечу живых, а только вскрываю трупы! — с пробивающимся в голос отчаянием воскликнул он в ответ. — Не в деньгах дело, я со всей искренностью могу сказать, что хотел бы помочь, но боюсь, что по незнанию могу навредить.

Дэнни сник. Он вновь устроился на самой верхушке фонаря, распушил перья на крыльях и стал еще сильнее напоминать большого серого воробья с мрачным, насупленным лицом. Чарли отвернулся, чувствуя, как снова тлеет в душе стыд. Рациональная его часть понимала, что его вины здесь нет; эмоциональная же содрогалась от сострадания к незнакомому, в общем-то, существу, которому не мог помочь ни он сам, ни какой-либо другой врач…

От промелькнувшей в голове мысли он резко вскинулся и мысленно дал самому себе подзатыльник. Все это время выход был рядом, Чарли держал его в голове, хотя сам об этом не подозревал. Далеко не все его однокашники по Школе бросили медицину, как Йен, или застряли в подвале с мертвецами, как он сам; некоторые вели врачебную практику, и довольно успешно. И Генри, водивший когда-то знакомство с алкионами, самый старший и опытный из их потока, был из таковых.

— Дэнни, послушайте, — начал Чарли, и тот недовольно уставился на него сверху вниз. — Я не в силах помочь сам, но могу написать своему приятелю, он также доктор, но, в отличие от меня, имеет практику. Я готов поручиться, что он не станет лечить вашу супругу потрохами. Хотите, я узнаю у него, сможет ли он ее принять?

— Пиши ему! — от видимого волнения, накрывшего его, Дэнни резко снялся со своего места, завис в воздухе, шумно хлопая крыльями, и приземлялся обратно, взъерошенный, с горящим взглядом. — Напиши прямо сейчас, я отнесу сам.

— Прямо сейчас при мне нет ни бумаги, ни пера, — напомнил Чарли и для верности похлопал себя по карманам пальто. — С вашего позволения я поднимусь к себе и составлю письмо.

Дэнни взглянул на него так отчаянно, будто Чарли предстояло добираться до квартиры по меньшей мере несколько дней, но затем все же кивнул.

Неожиданно дверь салона мадам Беатриче с негромким протяжным скрипом приоткрылась, и они оба резко повернулись на звук. Чарли напрягся, ожидая увидеть мадам, которая, в очередной раз упившись, вновь станет делать ему непристойные намеки, лишь отчасти шутливые; в дверях, однако, появилась не она, а — что неожиданно — Джордж Мур, адвокат, квартирующий на втором этаже.

— Вы не могли бы беседовать тише? — протянул он слегка недовольным тоном. — Я уже подумал, что здесь драка. Хотел вызвать констебля. Здравствуйте, Чарльз, вы уже на службу в такой ранний час?

— И вам доброго утра, Джордж, — понизив голос, ответил Чарли. — Что вы, я как раз возвращаюсь оттуда. Прошу прощения за нашу громкую беседу, надеюсь, мы не доставили вам неудобств... Хотя, признаться, не ожидал вас здесь увидеть. Неужто мадам завлекла вас в свои сети, мой несчастный друг?

Мур усмехнулся, приподняв уголки бровей:

— Что вы, мы всего лишь пьем скотч и беседуем.

Видеть его здесь, возле салона, даже выходящие плотно зашторенные окна которого кричали о царящей внутри атмосфере псевдо-восточной таинственности и декаданса, было непривычно. Весь его облик от аккуратно причесанных вороных кудрей и маленьких витых рожек до кончиков начищенных копыт, от отглаженной белой рубашки со стоячим воротничком и бархатной жилетки, прикрывающей бедра, до новеньких перламутровых поножей, никак не вязался с обществом хмельной и несколько развязной мадам Беатриче. Чарли, бывало, выпивал с Муром — тот предпочитал делать это в собственном кабинете или в небольшом и относительно тихом пабе в паре кварталов от доходного дома. Вероятно, сегодня ему слишком остро нужно было выговориться, раз он променял тишину и спокойствие, которые так любил, на компанию столь специфического человека, выносить эскапады которого порой могли лишь госпожа Либби, хозяйка дома, Фрэнсис, подросток на побегушках при мадам, и, пожалуй, сам Чарли.

Однако при более внимательном рассмотрении можно было заметить, что Мур не слишком тяготится ее обществом: он явно выпил более стакана, успел избавиться от пенсне и шелковой ленты на шее, которую носил вместо галстука, и даже расстегнуть верхнюю пуговицу на рубашке — для него это казалось верхом распутства. Кудри его были растрепаны, словно он то и дело запускал в них руку, лицо раскраснелось, а в серых глазах, которые он пытался сохранять серьезными, то и дело мелькали хмельные искорки.

— Если хотите, — добавил вдруг он, — можете присоединиться к нам. Убедитесь, что мы не заняты ничем... предосудительным.

— Я бы не стал на вашем месте так уверенно говорить, во хмелю в мадам просыпается настойчивый интерес к молодым людям, и я бы не хотел попасть под ее обаяние, — опасливо ответил Чарли. Краем глаза он покосился на Дэнни, все еще сидящего на фонаре — тот поглядывал в ответ с явным нетерпением, недовольный, что драгоценное время тратится не на письмо, а на разговоры с каким-то незнакомым ему фавном. — Хотя погодите. Как думаете, у мадам найдется лишний листок бумаги и перо?

— А также еще одна бутылка скотча и два стакана для вас и вашего приятеля, — кивнул Мур и приоткрыл дверь шире. — В такую погоду не стоит вести беседы на улице. К тому же у вас, Чарльз, такой вид, что вам точно надо поправить душевное здоровье. Идем, мадам вас любит и не станет возражать против компании.

Дэнни вытянул шею, безуспешно пытаясь заглянуть в приоткрытую дверь, и помотал головой.

— Ну нет, — бросил он, вновь нахохлившись и поглубже надвинул на лоб фуражку. — Я лучше подожду здесь, пока он пишет. Мало ли что у вас там внутри.

— Там тепло, — Мур поднял на него любопытствующий взгляд и приглашающе кивнул на дверь, — есть скотч и фрукты. Ничего неприятного и все прилично.

— Один умник уже отправлял по почте сушеную человечью голову, а тоже прилично выглядел! — Дэнни покосился на Чарли, дернув подбородком. — И я не пью на службе.

— Мой дорогой, зайдите со мной, — обратился к нему тот. — Так я точно смогу написать письмо и отдать вам, и меня ничем не отвлекут.

— Только ради этого, — недовольно буркнул Дэнни, немного потоптался на фонаре, но все же спорхнул вниз и приземлился рядом с ними, вытянувшись в полный рост. Так ему явно было неуютно: даже стоя буквально на цыпочках, он едва доставал до плеча и Чарли, и Муру, непривычно высокому для фавна из-за его длинных и тонких оленьих ног. Казалось, Дэнни готов был вот-вот взлететь обратно, но обещание письма к доктору его останавливало.

— Мне все же несколько неудобно, что мы не спросили мадам… — начал было Чарли, но замолк, поймав решительный взгляд Мура. Тот уже пребывал в том состоянии, когда затуманенный алкоголем разум толкал его на поиски компании или слушателей; по некотором размышлении Чарли согласился на эту роль. Скотч он пил крайне редко, но многие поколения предков лечили волнения и тревоги именно им — возможно, теперь стоило последовать их примеру.

Мадам Беатриче с царственным, несмотря на растрепавшуюся прическу, видом восседала на пухлом бархатном диванчике в самом центре салона. Перед ней на низком столе, где обычно стоял хрустальный шар в окружении тлеющих в курильнице ароматических палочек и расписанных вручную карт, теперь красовалась ополовиненная бутылка виски, а рядом с ней — блюдо с нарезанными яблоками, сушеной вишней и лимонными дольками и еще одно с маленькими шоколадными пирожными-птифурами. На спинке одного из кресел для посетителей лежало серое пальто, принадлежавшее, очевидно, Муру. Внушительная люстра, слишком большая для салона, светила на полную мощь, безжалостно демонстрируя усталый вид мадам и ее немного потекший грим.

— Ба, какие неожиданные и приятные гости! — хрипло протянула она, отсалютовала Чарли стаканом и игриво, пусть и слегка неуклюже, закинула ногу на ногу, продемонстрировав внушительного размера туфельку, расшитую бисером. — Ты выглядишь нездорово, дорогуша. Неужто душка Джордж затащил тебя сюда силой?

— Именно так, мадам, — Чарли снял кепку и коротко кивнул. Этикет требовал во всем соглашаться и сказать какой-либо комплимент, но в голову, как назло, ничего не приходило. — Вы, м-м, выглядите сегодня просто замечательно… — Он бросил взгляд по сторонам, размышляя, чем окончить фразу. — Это платье прекрасно сочетается с вашими портьерами.

Мадам Беатриче коротко хихикнула и протянула ему руку в перчатке.

— Нет-нет, прошу прощения, но я только со смены, — он торопливо помотал головой. — Если я подойду к вам ближе, боюсь, дух тления, который исходит от меня, испортит вам настроение. Охлаждающие чары, как говорит мне опыт, не всегда эффективны.

— Шутник, — фыркнула мадам. — Всегда найдешь оправдание, лишь бы быть подальше. Опять завел нового приятеля, как я погляжу? А говорят, что это я меняю мальчиков как перчатки… Не стой столбом, познакомь нас! Такого интересного юноши я еще не видела в наших краях.

— Разрешите отрекомендовать вам… — Поняв, что так и не знает полного имени Дэнни, он развернулся и увидел, что тот с опаской попятился, плотно закутавшись в крылья и во все глаза разглядывая мадам.

— Нейман, — отрывисто бросил он, по-птичьи наклонив голову. — Дэнни. Рад знакомству.

— Дэнни доставляет к нам почту, — пояснил Чарли. — Разве вы не получаете писем, мадам?

— Всю мою корреспонденцию забирает Фрэнсис, — беспечно отмахнулась мадам. — Проходите, робкий юноша, не стесняйтесь. Фрэнсис! Принеси еще два стакана и табурет!

— Не-не-не, мне не надо, — торопливо перебил Дэнни и, сделав опасливый шаг назад, повернулся к Чарли: — Просто напиши свое письмо, и я полечу.

Чарли прошел к свободному креслу, скинул пальто и извлек из кармана жилетки часы.

— У вас не получится, — сообщил он, взглянув на время, и Дэнни почти воинственно распушил перья на крыльях:

— Думаешь, дорогу не найду? Или летать разучился?

— Не в столь ранний час, — терпеливо пояснил Чарли и добавил: — Генри еще спит, и даже если вы его разбудите, он не сможет вам помочь. Вам нужно потерпеть час и затем лететь, а я тем временем составлю для него записку. Мадам, у вас не найдется бумаги и пера? Или мне стоит спросить у Фрэнсис?

— Можешь взять сам, — мадам кивнула в сторону бюро, пристроенного между двумя внушительными шкафами с «колдовскими» принадлежностями. — Нечего гонять девочку по пустякам.

— Девочку? — Дэнни недоуменно уставился на долговязую нескладную Фрэнсис, коротко остриженную и одетую в бесформенные брюки и пиджак поверх мешковатого свитера. — А что вы ее в парня нарядили? Хотя… — Он еще раз покосился на мадам Беатриче. — У вас тут так принято, видимо. Я лучше снаружи подожду.

— Дэниел, это слишком грубо, — укоризненно ответил ему Мур и разлил виски по подставленным стаканам. — А на улице не та погода, на которой можно провести еще час. Присоединяйтесь, это хороший виски, вам стоит попробовать.

— Не пью, — коротко бросил тот, но, помедлив и еще раз окинув салон опасливым взглядом, все же шагнул к обратно к столу, высоко поднимая ноги, будто шел по опасному болоту, стянул с головы форменную фуражку, явив на свет взлохмаченные темные вихры, и взгромоздился на подставленный табурет. — Галламор, ты пишешь?

— Секунду! — Чарли бросил извиняющийся взгляд в его сторону и опять повернулся к бюро. На откинутом столике лежала внушительная стопка чистых листков, но все как один оказались сиреневыми, украшенными затейливым вензелем. Отчаявшись найти чистый, не подписанный золотыми инициалами мадам, он взялся за перо, составляя в уме извинения для Генри за неподобающую бумагу. Однако по левую руку от него неожиданно возникла Фрэнсис и, выдвинув один из ящичков бюро, достала еще один листок — все такой же сиреневый и плотный, но чистый с обеих сторон.

— Вы спасли меня, юная леди, я безмерно вам благодарен, — обрадованно воскликнул Чарли и принялся за письмо.

«Любезный мой друг Генри!»

— Эй, эй, мадам де Бомон или как вас там! — раздался вдруг за его спиной возмущенный вопль, за которым последовал шумный хлопот крыльев. — Уберите руки!

— За такие слова я бы отхлестала тебя веером по щекам, баловник, — проворковала та, и в ее голосе послышались польщенные нотки. — Ну чего ты порхаешь, разве так сложно порадовать мадам? Я живу на свете семьдесят лет, но ни разу не пощупала такую птичку!

— Купите себе курицу у мясника и щупайте! — от возмущения Дэнни, казалось, вот-вот готов был перейти на крик.

Фраза, которую Чарли уже успел составить в голове, улетучилась из нее, и он раздосадовано развернулся на шум.

— Вы не могли бы… — начал он, но на него не обращали внимания. Дэнни, держась лапами за табурет, быстро хлопал крыльями, пытаясь как можно дальше отодвинуться от мадам Беатриче, которая теперь уже не пыталась ухватить его за перья, а попросту веселилась. Мур же, с отстраненным видом медитирующий над стаканом, не обращал на них внимания.

Вероятно, именно такую картину лицезрел третьего дня Равид, когда Чарли вступил в перепалку с его братом. Действительно, подобные сцены у стороннего наблюдателя не вызывали радости, и неудивительно, что Равид вспыхнул — в том числе буквально. Чарли остро ощутил себя на его месте; к счастью, даже теперь, после бессонной ночи и переживаний, у него были силы поступить подобным образом.

— Прошу вас перестать! — крикнул он, изо всех сил подражая командирскому тону прадедушки Чарльза, который когда-то мог одним голосом вызвать дрожь по всей поверхности озера Лох-Ал-а-Халла. Для полной схожести ему не хватило мощи и тембра — однако, к его удивлению, и Дэнни, и мадам Беатриче замерли как вкопанные, глядя на него. — Большое спасибо. Мадам, я прошу вас не третировать Дэнни. Он не привык к вашим выходкам и может нечаянно навредить вам, и никому это не будет приятно. Дэнни, прошу, простите мадам ее эскападу, она пьяна и не контролирует себя.

— Лучше бы правда подождал снаружи, — пробурчал тот, складывая крылья. — Что у вас тут за вертеп…

— Мадам Беатриче и ее гарем из несчастных юношей, — меланхолично ответил Мур, не поднимая головы. — Один из которых то и дело норовит сбежать, и она, скажем так, подыскивает новых жертв.

— Я женат, — торопливо предупредил Дэнни, опасливо поглядев на мадам, которая хоть и отступила, но все еще приглядывалась к его крылу.

— С такими крыльями, душечка, это просто грешно! — притворно возмутилась она. — Ты разбил мне сердце. Я в отчаянии и буду топить свое горе в скотче и случайных амурах…

— Ладно, — перебил ее драматический монолог Дэнни и осторожно расправил крыло. К удивлению Чарли, под серыми, как у воробья, маховыми перьями обнаружились более короткие лазурные, которых он не видел в прошлые встречи. — Только недолго и аккуратно.

Мадам с энтузиазмом подступила к нему, и Чарли вновь развернулся к бюро.

«Любезный мой друг Генри!

Прошу извинить меня за то, что так долго не писал тебе, ибо февраль в этом году выдался особенно суматошным. Надеюсь, что ты пребываешь в добром здравии и благополучии».

Заготовленные фразы, коими Чарли старался для вежливости начинать любое письмо, закончились, и он несколько сник. Перейти непосредственно к просьбе он не мог: подобная резкость была, как ему говорили, попросту неприличной. Он мог бы спросить совета у Мура, но и это в очередной раз выставило бы его как человека чудаковатого, невежественного и невоспитанного. Безуспешно попытавшись вспомнить, какими еще учтивыми формулировками можно было бы разбавить письмо, он решил все же действовать прямо. В конце концов, они с Генри приятельствовали уже около десятка лет, и тот знал о его чудачествах.

«Я надеюсь, мое обращение не будет выглядеть навязчивым и неприличным. Прошу тебя выслушать почтальона, который принес тебе это письмо, и решить, сможешь ли ты помочь с его бедой. Он сперва обратился ко мне и поведал, что его супруга страдает от давнего повреждения крыла. Я не в состоянии помочь, так как не имею столь обширной практики и никогда прежде не встречал таких существ, но ты, надеюсь, сможешь.

С наилучшими пожеланиями,
Чарли Галламор».

Он потряс листком в воздухе в ожидании, пока высохнут чернила, и вновь оглянулся. Пока он составлял письмо, за столиком воцарился мир: похоже, алкион, согласившийся, чтобы его крыло ощупали, быстро наскучил мадам Беатриче, и она вернулась на свой диванчик. Сам Дэнни, все еще хмурый, удобнее устроился на табуретке и время от времени, удивительным образом вывернув шею, поглядывал на часы, что висели позади него; а птифуры на тарелке с его стороны изрядно поредели. Лишь Мур, казалось, не изменил своей позы, и даже уровень виски в его стакане остался прежним.

— Джордж, вы в порядке? — спросил Чарли, возвращаясь к обществу и на ходу складывая письмо вдвое. Дэнни, не дожидаясь просьбы, вдруг резко выпрямился, протянул крыло, схватил листок и сунул его в отощавшую почтальонскую сумку, висящую у него на боку. Его слитное резкое движение было таким стремительным, что весьма ошарашило Чарли; он замер, осознавая увиденное.

— Я чувствую себя прекрасно, — вывел его из оцепенения траурный голос Мура. — Просто старые душевные раны тревожат. — Он поднял глаза и добавил: — Вчера днем я нанес визит семейству Ландер по поводу их земельной тяжбы.

Он замолчал, но Чарли и не требовалось слышать продолжение. Историю, что терзала Мура, он слышал с завидной регулярностью уже полгода — с тех самых пор, как это почтенное семейство наняло его для долгого, грязного и не слишком честного судебного разбирательства.

Виною всему была старшая дочь Ландеров, мисс Эдит — Дита, как звали ее в семье. Чарли не довелось увидеть даже ее фотографической карточки, но, как ему самому казалось, по одним только рассказам Мура знал о ней все. По словам несчастного влюбленного, это была прекрасная девушка двадцати двух лет от роду, унаследовавшая от германских предков неженственно высокий рост, белокурые локоны и пронзительный взгляд, которым ввергала мужчин и юношей в священный трепет. Модным платьям мисс Дита предпочитала рединготы и амазонки с жакетами, пародирующими военные мундиры, а садоводство, вышивку и музицирование, к ужасу родни, забросила в угоду столь неслыханных и вредных для барышень времяпрепровождений, как собрания кружка суфражисток и езда на велосипеде. Уже за прошедшие полгода она отвергла брачные предложения двух обстоятельных джентльменов, одному из которых сообщила, что предпочтет остаться старой девой и вязать для сирот, а второму сердечно пожелала инфлюэнцы. Эти истории, к недоумению Чарли, Мур пересказывал с особенным благоговением, хотя мисс Дита и ему не оказывала никаких знаков внимания. Возможно, так проявлялась надежда Мура на то, что когда-нибудь это изменится, а может, это всего-навсего влюбленность заставляла его видеть любой жест объекта страсти в возвышенном свете. В таких глубинах сердечных дел — в отличие от строения самого сердца — Чарли не разбирался.

— Негодный мальчишка снова хочет променять меня на эту свою девицу, — жеманно, с притворным сожалением подтвердила мадам, когда Чарли сел в кресло и взял стакан и липкий от сиропной пропитки птифур с блюда. — А потом ко мне же приходит плакаться о том, что она не замечает, как он вертит перед ней хвостом, вы посмотрите на него, каков наглец!

— У тебя есть хвост? — несколько более живо для существа, еще недавно нервного и дерганого, заинтересовался Дэнни. Язык его немного заплетался, а глаза блестели сильнее обычного, хотя к стакану он явно не притрагивался. Впрочем, объяснение обнаружилось, как только Чарли надкусил пирожное; пропитка, которую на вид он принял за сироп, оказалась каким-то приторным ликером.

— Надеюсь, мне не нужно его показывать? — уточнил Мур. — Да, есть, природа наградила не только вас.

— Странно, — задумчиво протянул тот. — У козлов обычно хвосты длиннее… У тебя же нижняя половина от козла? Или от барана?

— Моя нижняя половина от матери и отца, — кротко отчеканил Мур, — равно как и верхняя. Помилуйте, я ведь не спрашиваю, от кого вам достались лапы и крылья?

— Он антилопа, — бесхитростно выдала мадам. — В наших краях такие тонконогие красавцы не водятся. Эти копытца родом из Африки, правда ведь?

— Какая разница, — Мур меланхолично отпил из стакана и взял яблочную дольку, — мисс Дита все равно не удостоит меня даже разговора, не говоря уже о большем. Мне остается лишь смотреть на ее издалека и насыщать душу ее неземной красотой. Поверьте, я готов проклинать и в то же время благодарить богов, которые наградили наше племя греховным влечением к прекрасным нимфам…

— У твоей Диты есть младшие сестры? — перебила его излияния мадам Беатриче.

— Да, но зачем…

— Как только придет пора выдавать их замуж, отец твоей мисс будет готов спровадить ее кому угодно, даже если у этого кого-то копыта вместо бальных туфель. Она к тому времени откажет всем порядочным джентльменам города, и ты останешься единственным годным кандидатом.

— Или она сбежит в Лондон и вступит в женское движение, — печально вздохнул Мур. — Но видят боги, я больше не встречу в этой жизни другой такой девушки. Во всей империи не найдется такого необузданного и прекрасного создания, такого дикого цветка с колдовским взглядом и воплощения божественной красоты.

— Возражаю, — неловко взмахнув крылом, перебил его Дэнни. Вид у него был теперь порядком захмелевший, и Чарли, подумав, отодвинул тарелку с пирожными подальше от него. — Я не видел эту твою... Мисс, но скажу, что красивее мое… — он икнул. — Красивее Шахри нет никого.

— Это его жена, — пояснил Чарли, заметив недоуменный взгляд Мура, явственно опечаленного тем, что кто-то посмел усомниться в его идеале.

— Да-а, — довольно курлыкнул Дэнни, вновь поглядел на часы и поудобнее перехватил лапами сиденье табурета. — Самая прекрасная птица отсюда и до Дальнего Востока, а потом оттуда через всю Америку и обратно сюда. Вы бы видели, какие там крылья — блестящие, гладкие, чистый шелк! А в размахе от той стены и до этой. — Он повертел головой, взглянул на блюдо с птифурами, но, видимо, хвалиться супругой оказалось интереснее; затем наклонился к тоскующему Муру и сообщил ему: — Если такая птица сядет на крышу экипажа и накроет его крыльями, экипажа не будет видно. А может, и лошади тоже.

Чарли мысленно усмехнулся: похоже, Мур и Дэнни сходились в одном — им обоим нравились рослые дамы. Он повертел в руках опустевший стакан из-под виски и поставил его на стол. Во рту поселился знакомый алкогольный привкус, все еще не приносящий радости, который пришлось зажевать пирожным, а затем долькой лимона. На языке вертелся вопрос, отчего Дэнни называет свою супругу птицей — не было ли это оскорблением? Тот же Мур, вероятно, обижался, если его называли козлом или бараном, да и кентавры осерчали бы, назови их кто-нибудь клячами… он уже хотел озвучить сомнение, но перебить разговорившегося алкиона не представлялось возможным.

— А какое у Шахри лицо, — хрипло, но томно проворковал он, слегка пошатываясь. — Как у юной девы. Глаза как ваш скотч, посмотришь — и весь день ходишь пьяный. А какие ресницы!..

Чарли невольно задумался, уместно ли будет сказать, что ни одна барышня из тех, кого он встречал, по миловидности не сравнится с Равидом?.. И Эялем. Неожиданно хмельные разглагольствования Дэнни отозвались в его собственном разуме, помутившемся от бессонной ночи, тревог и алкоголя, и как наяву вызвали перед глазами образы близнецов. Он очень хорошо понимал, как можно опьянеть от чужого взгляда, когда теперь вспоминал брусничные глаза Равида и медовые — его брата. Мысли его отчего-то не могли задержаться на одном из них и путались, метались; он вспоминал Равида, раскинувшегося на его постели, и манящего Эяля, устроившегося на столе, а затем их образы неожиданно накладывались и плавились, и Чарли больше не мог разобрать, кто из братьев пытался совратить его в мортуарии, а кого он исступленно целовал и ласкал под покровом ночи, пробравшись тайком в дом дедушки…

Это все алкоголь и усталость, решил он, неохотно выплывая из наваждения. Пьяному человеку позволительно иметь непристойные мысли — особенно если ни с кем ими не делиться.

— Позвольте с вами не согласиться, — ввинтился в его размышления, разгоняя туман, голос Мура. — Если бы вы увидели мисс Диту своими глазами, вы не стали бы со мной спорить. Ее стремительный шаг подобен полету, а когда она жестикулирует в разговоре, ее безупречные руки способны ввести в транс…

— Зато моя жена не ходит, а плывет, — вновь перебил его Дэнни. — Грациозная, как лебедь. И шея как у лебедя, такая длинная, гладкая!

— Мисс Дита, прошу заметить, столь же прекрасна, сколь и умна! — воскликнул Мур. — Она желает поступить вольнослушательницей в университет и изучать право, а также свободно говорит на трех языках!

— Шахри на четырех, — отмахнулся Дэнни. — А ты бы слышал, как играет на арфе! И на ситаре или на сантуре, а может и на нескольких разом! А как поет! Ни один сирин не сравнится! Никто не сравнится с моей женой!..

— Нет, ну вы посмотрите на них, спелись, — фыркнула мадам Беатриче, наблюдая за спорщиками. — И как только язык поворачивается хвалить каких-то других вертихвосток в моем присутствии! Вы слышите меня, наглецы?

— Они не услышат, — ответил ей Чарли. — Они хвалятся, у кого достойнее предмет воздыханий. Я думал, что подобные споры ведут только у нас в Шотландии, но, кажется, это повсеместно.

— Ну хоть ты, негодник, можешь защитить мою честь? — фальшиво возмутилась мадам. — Чем я не хороша?

Чарли взглянул на нее с сомнением. Соврать о красоте он был не в силах: лицо мадам Беатриче, подходящее более просоленному пожилому моряку, не мог сделать красивым даже искусно наложенный грим.

— Не можешь, — с деланым презрением поджала губы та. — Так я и знала. Вы пьете мой скотч, но не способны отплатить даже парой добрых слов. Мое сердце снова разбито… — Она налила себе еще треть стакана и залихватски выпила залпом.

— Я практически не пил, — уточнил Чарли, и мадам бросила на него хитрый взгляд искоса:

— Я начинаю сомневаться, что ты шотландец, душечка. Уже почти восемь, а ты отказываешься выпить? Как сомнительно…

— Восемь? — Дэнни встрепенулся так резко, что едва не рухнул с опасно накренившегося табурета. — Я, э-э, очень вам признателен за это все, но мне пора. Бывайте.

Пошатываясь, он неровным шагом прошел к дверям, не очень успешно пытаясь на ходу нацепить фуражку. Чарли тоже поднялся и проследовал за ним, желая предложить помощь, но Дэнни встряхнулся, вновь вскочил на фонарь, а оттуда, тяжело хлопая крыльями, взлетел в направлении Уолфрей-стрит.

Холодный уличный воздух несколько отрезвил Чарли, но накопившаяся усталость никуда не делась. Тело желало отдыха — и он ощущал, что если не поторопится, то упадет спать прямо в салоне.

— Мадам Беатриче, Джордж, я вынужден покинуть вашу любезную компанию, — сообщил он, вернувшись за пальто. В ответ его удостоили двух осоловелых взглядов, которые громче слов говорили, что не только ему пора отдыхать. — Фрэнсис! Пожалуйста, помоги мадам добраться до ее комнат. Кажется, она снова перебрала.

Не дожидаясь ответа, он вышел из салона и отправился к главному входу. И крыльцо, и холл пустовали, не шныряли даже расторопные брауни, едва уловимые человеческим глазом. Похоже, часть жителей уже разошлась по делам, а часть еще не проснулась. Чарли невольно задумался о том, что Равид и Эяль, возможно, еще наверху, спят вдвоем на одной узкой кровати или даже на ковре в окружении подушек, пряно пахнущих чарами, наложенными Равидом. Не до конца протрезвевший разум подкинул безумную идею подняться на пятый этаж с ранним визитом, чтобы убедиться в этом, но Чарли, чувствуя, как кровь прилила к щекам от одной этой мысли, с негодованием одернул себя. Он мог сколько угодно переходить границы морали в собственном воображении, но выпускать фантазии в жизнь было за гранью всяческих приличий.

Ему хватило сил добраться до квартиры и снять верхнюю одежду; после он без раздумий миновал ванную и забрался в холодную постель, едва переменив костюм на ночной. Несмотря на тяжелую голову и наклевывающуюся болезненную пульсацию в висках, сон одолел его практически сразу.

***

Ненавязчивая, но не желающая утихать головная боль осталась с Чарли и днем. Несколько часов сна, купание и чрезвычайно поздний ланч сняли усталость, но не принесли облегчения; он к собственной досаде ощущал себя расклеившимся и разбитым, а свое существование — жалким и бессмысленным.

Неожиданный вынужденный выходной вразрез с заведенными сменами выбил из колеи даже сильнее, чем изломанный режим сна. Прежде Чарли и не задумывался о том, как сильно его душевное равновесие зависит от собственных заведенных алгоритмов; теперь же, когда они нарушились без его желания, это приносило лишь волнение, граничащее чуть ли не с тревогой, недоумение и досаду. Лишившись привычного распорядка даже на один день, он ощутил себя неприкаянным призраком, бродящим по собственной квартире, не в силах найти дело, чтобы занять голову и руки.

Он повертел в руках свежий экземпляр «Ланцета», оставленный на рабочем столе для чтения по вечерам, пробежал взглядом по корешкам книг в шкафу — ни одна из них не привлекала сейчас интерес. Поход в прачечную был намечен на послезавтра, в правильный и запланированный выходной, равно как прогулка к мяснику и в бакалею, и перенести их на сегодня значило получить еще один беспокойный, ничем не занятый день. Он заглянул в свой рабочий журнал, где иногда записывал на полях менее важные, не требующие запоминания дела, которыми можно было бы заполнить остаток дня. Первые несколько незаполненных страниц, к вящему его неудовольствию, были первозданно чисты, но на одной из последующих вдоль отреза обнаружилась совсем свежая, торопливым почерком сделанная заметка: «Йен, приглашение на ужин».

Чарли мысленно выругался на начавшую подводить память: этой записи не было и суток — он сделал ее накануне вечером, вернувшись от Рихтеров. Мгновением позже он осознал, что так и не сообщил Равиду и Эялю, что Йен согласился организовать похороны юного кентавра, который ныне был перемещен с прозекторского стола в холодильную камеру. Более того, Чарли даже не запланировал, когда это сделает, отвлекшись сперва на книгу, затем на письмо от доктора Уильямса. Возможно, это было и к лучшему — прогулка до ювелирной лавки показалась ему приемлемым способом провести время, а перспектива встречи с Равидом — или, возможно, с обоими близнецами — немного улучшила настроение. Отложив журнал, он поспешил одеваться.

Холодный воздух помог слегка освежить голову, и уже на подходе к лавке Чарли начал с интересом оглядываться по сторонам и размышлять на отвлеченные темы. Он подумал даже, не сделать ли небольшой круг до ближайшей лавки с восточными сладостями, чтобы порадовать братьев — особенно, очевидно, Эяля, поскольку Равид пробовал пахлаву и кнафе больше из вежливости. Впрочем, можно было бы в качестве ответной любезности добыть какой-нибудь десерт из своей родной кухни, но при одной мысли о печеньях и трайфлах, половина из которых была традиционно пропитана алкоголем, а вторая зажарена в обильном количестве жира, решил, что не стоит торопиться с такими жестами.

Задумавшись об угощениях, которые некогда подавали к чаю дома, Чарли едва не упустил из вида знакомую фигуру на противоположной стороне улицы, принадлежавшую человеку, которого он никак не ожидал увидеть именно здесь и в такой час. Очевидно, мироздание решило подбодрить его доброй шуткой и ниспослало встречу именно с тем, кому не далее чем утром он отправил то далекое от стандартов этикета письмо.

— Генри! — воскликнул он, взмахнув рукой. Тот заметил его и, просияв, поспешил навстречу, на ходу приподнимая котелок в ответном приветствии. Его круглое, цветущее морозным румянцем лицо буквально лучилось радостью, и Чарли невольно улыбнулся в ответ.

Жизненный путь Генриха Мольденгауэра в некотором роде пролег перпендикулярно пути Йена Рихтера. Фармацевт и сын фармацевта, этот добродушный мужчина германских кровей обратился к докторской стезе после скоропостижной кончины первой жены и по завершении путешествия на Балканы для излечения нервного сплина передал семейную аптеку младшему брату, а сам поступил слушателем в Медицинскую школу на тот же курс, что и Чарли. Это решение стало поворотным в его жизни: до этого дремавший, как оказалось, врачебный талант его проснулся и с годами лишь расцветал. За семь лет, прошедших с окончания курса, он открыл свой кабинет с обширной практикой и, как иногда слышал Чарли, пользовался уважением как у горожан среднего класса, так и у аристократии. Он даже повторно женился на миловидной молодой вдове, однако, к великому несчастью, не смог улучшить ее слабое здоровье, и она покинула мир чуть менее чем через год после свадьбы. Горе Генри, без памяти любившего вторую супругу, было безмерно; больнее делали и злые языки, шептавшие, что над ним висит проклятье, так рано сводящее в могилу жен, или, того хуже, он сам сживал их со света, стоило только заскучать в браке. С тех пор Генри решил целиком посвятить себя служению людям, и жил одиноко в том же доме, где держал врачебный кабинет. Друзей и приятелей помимо нескольких однокашников он так и не завел; некоторые списывали это на тяжелую, давящую ауру, будто бы его окружающую, но Чарли считал такие предположениями теми же пересудами сплетников, что попортили безвинному человеку репутацию. Сам он никогда не ощущал от Генри никаких нездоровых эманаций.

Чистая, неприкрытая радость, которую нельзя было объяснить только встречей со старым приятелем, красила Генри, придавала живости мягким чертам добродушного лица и наполняла сиянием глаза, некогда печально потускневшие от горя и одиночества. Он расцвел, будто первый предвестник подступающей весны, с удивлением и приязнью подумал Чарли; видеть это было чрезвычайно радостно. В остальном, впрочем, Генри был все тот же: он все так же щеголял в любимом видавшем виды котелке и добротном шерстяном пальто, которое купил когда-то после окончания Медицинской школы, благо полноватая фигура его практически не менялась с годами. Умению этого человека находить вещи, которым нет сноса, можно было позавидовать: за долгое время у пальто лишь слегка потерлись рукава — возможно, оно пережило даже портного. Почитая впереди всех добродетелей нестяжательство, он старался даже такие заменяемые аксессуары, как перчатки, носить как можно дольше, пока те сохраняли способность согревать руки; на людях, однако, он стеснялся этой своей привычки. А вот очки на прямом носу казались новенькими, только от мастера — вероятно, прошлые пали смертью храбрых в неравной борьбе за благополучие очередного пациента или просто были нечаянно раздавлены локтем.

— Чарли, друг мой, доброго дня! — Генри протянул ему руку для пожатия, а затем по старой привычке, ставшей уже чем-то неосознанным, торопливо спрятал ее в карман.

— Доброго, — Чарли вновь улыбнулся. — Очень рад встрече, хотя это и неожиданно! Надеюсь, ты не спешишь к пациенту?

— Взаимно, взаимно! Нет, что ты, я сейчас свободен… — Неожиданно тот вспыхнул и стремительно отвел глаза. — Я забирал из починки цепь для часов, только и всего. Ах, видит бог, я совершенно не ждал встретить здесь тебя, но это весьма приятно! От тебя не было вестей с самого Рождества.

— Прошу прощения за это, — немного виновато улыбнулся Чарли. — Однако это не так. Сегодня утром я отправил тебе записку почтой и надеюсь, что ты ее получил. Почтальон по имени Дэнни очень спешил, но когда он улетал, его состояние было... сомнительным.

— Ты очень мягко выразился, — лицо Генри чуть помрачнело от беспокойства. — Да, он до меня долетел, если так можно сказать… Несчастный юноша буквально свалился ко мне на балкон в ужасном состоянии. Какая удача, что мне уже приходилось иметь дело с отравлением у алкионов! Но я поверить не могу, что кто-то имел совесть его намеренно споить.

— Пирожные с ликером, — Чарли потупился, чувствуя, как от стыда кровь прилила к щекам, а в висках снова тоненько заныло. — Мы были в гостях, Дэнни сказа