Олдскул 15К+;количество слов: 23668

Отпустить и проститься

саммари: Хэ Сюань ничего не хочет, но не растворился, не исчез после свершения мести.
Ши Цинсюань собирает себя заново.
Тот, кто переменил, сплел, спутал их судьбы, теперь мертв. Но что тогда бушует в Восточном море и что охотится за ними обоими? Возможно ли развязать чудовищный узел лжи на сотни лет, как обоим жить дальше и как найти, ради чего?
примечания: Пара Хуа Чэн/Се Лянь скорее фоновая, основной акцент на черноветре и их истории. Ю пишется вот так: 鱼. А значит это - "рыбка".
Ты никогда не знаешь, как силен
Пока с тебя не спросят
Ты никогда не скажешь, что готов
Привычный мир отбросить!

Марко Поло, “Самурай”

И как нащупать эту нить,
Как не хотеть все изменить
И, наконец, искать покоя,
Разрушив собственной рукою
Мосты в оставленную жизнь.

Марко Поло, “Хозяин морей”


Пролог

Сообщение от Линвэнь пришло ранним утром — таким ранним, что Призрачный город еще не спал, а в земном мире крестьяне еще не собирались вставать. Се Лянь осторожно выбрался из-под тяжелой теплой руки и встал с кровати: разговаривать с Линвэнь из супружеской постели было не слишком-то удобно.
«Что-то случилось, Совершенный владыка?»
«Если коротко, то — да. Если не коротко… Ваше высочество, не могли бы вы... прийти в мой дворец?»
У нее был изможденный и тусклый голос даже так, через сеть духовного общения. Попадать в Небесную столицу Се Ляню не слишком-то хотелось, чем дальше оттуда — тем лучше, даже если звали и ждали. Слишком много там было замешано на страхе и вранье, а еще больше — на притворстве и лицемерии. Если бы не Сань Лан, никто не подумал бы даже делать вид, что уважает Се Ляня... Но вышло то, что вышло, просто теперь от наспех отстроенной столицы хотелось держаться подальше, а в Призрачном городе Се Лянь чувствовал себя по-настоящему дома. Потому что дом — там, где люди. Один конкретный человек. Не-человек, точнее, хотя ему это было и неважно.
Но Линвэнь не могла покидать дворец кроме особых случаев. Даже прибыть в смертный мир в монастырь Водных Каштанов она бы не смогла, разве что послать помощника — однако раз решила связаться сама, значит, дело требовало обойтись без помощников. И было действительно важным, потому что без особой нужды небожители к Се Ляню не совались. Даже те, кого он в общем-то рад был бы видеть. Он не торопил — наверное, и Фэн Синю, и Му Цину нужно было время...
«Мы придем».
С этим пришлось смиряться уже небожителям. Сань Лана откровенно боялись, хоть Небеса выстояли во многом благодаря ему; боялись как сильнейшего из Непревзойденных и понимали, что захоти он остаться в столице — никто не сможет помешать, захоти он здесь и сейчас назвать Се Ляня верховным из богов — и все склонятся. Но Сань Лан не хотел оставаться, а Се Лянь не хотел зваться верховным божеством, так что всех все устраивало.
Другое дело — помочь другу, позвавшему на помощь. А Линвэнь пусть и не была именно другом, но товарищем после всего, что они пережили, все же стала. А еще — была одной из немногих, кто не сложил беспомощно руки и пытался сделать хоть что-то, когда случилась катастрофа.
— Гэгэ, что такое?
Теплые руки обвили его талию, выдергивая из задумчивости.
— Я тебя разбудил? Прости. Линвэнь зовет. Что-то случилось.
— О. Неужели небесные чиновники наконец заметили?
— Так ты знаешь, в чем дело?
Се Лянь развернулся, не высвобождаясь из объятий, и встретил неожиданно серьезный взгляд.
— Знаю. И сам хотел поговорить. Мои демоны начали пропадать в Восточном море — что-то ими питается.
— А разве там не?..
— Не там. Черные воды близко, но их хозяин не охотится за пределами владений. Нет. Это вотчина Повелителя Вод.
— Который давно мертв.
— И воды ничьи. Но мои демоны умирают, и это волнует меня, а волны начали убивать купцов и рыбаков, так что небожители тоже проснулись. Скажи, когда будешь готов: Небеса пора навестить.
Они собрались быстро. То, что рассказал Сань Лан, тревожило: обычно он сам быстро разбирался с проблемами, а Се Ляню пересказывал, что случилось, за чаем или вином, со смехом и прибаутками. И если решил поговорить серьезно и даже откликнуться на просьбу небесных чиновников — значит, вправду был встревожен. Непревзойденные в дела друг друга обычно не лезли, и если Сань Лан решился подойти так близко к чужой воде — значит, считал, что нарушением границ сейчас можно пренебречь.
Что-то было очень сильно не так.
Линвэнь встретила их в мужском облике, усталая, едва похожая на себя и очень взволнованная.
— Хорошо, что вы тоже пришли, Кровавый Дождь. Мы хотели узнать — это...
— Не Хозяин Черных Вод, ему незачем. В водах гибнут не только смертные, но и мои подчиненные, поэтому я пришел. Что вам уже известно?
Известно Небесам было немного. Большие волны, приходившие в приморские деревни — и забиравшие жизни. Что-то темное и неспокойное. Но зревшая в воде угроза всякий раз отступала перед важностью других поручений, и никто из богов войны к Восточному морю не дошел. Пэй Мин рвался, но Линвэнь не позволила: им обоим бы застила глаза память и свежая скорбь. Кроме того, самый опытный и сильный из богов войны вечно был нужен там, где сходящие с ума демоны нападали прямо на смертных.
— Кроме того, — закончила Линвэнь, — нужна ваша помощь, чтобы связаться с теми, кто был связан с водой. Ши Цинсюань не говорит с нами, а Хозяина Черных Вод не найти, если он не позволит. Вы поможете? Вы ведь и сами чувствуете, что все неспроста, поэтому и откликнулись.
Она смотрела с надеждой и довольно решительно. На мгновение Се Лянь задумался — что, если сказать ей «нет», напомнить, что нельзя трогать дела смертных, а молитвы ведь не были вознесены, а если и были — то в пустоту, за моря и воды никто не отвечает, и Небеса не вправе помогать. А вот Сань Лан — вправе, потому что посмотрел бы Се Лянь на кого-то, кто ему запретит...
Но люди из рыбацких деревень вправду страдали, а еще, если что-то вправду было не так — бывший Повелитель Ветров мог оказаться в опасности. Он наотрез отказывался принимать помощь, и все же оставлять его наедине с неприятностями не стоило. Не заслужил.
— Мы поможем, — сказал Се Лянь. — Правда, Сань Лан?

Глава 1

Сны вернулись. Цинсюань с трудом разлепил глаза — все лицо было мокрым, рука дрожала и его всего отчаянно колотило. Слишком холодно — холодные донные воды окутали, потянули вниз, и брат повторял: отомсти. Под водой его лицо искажалось — будто волны размывали: но темные глаза смотрели яростно, прямо в душу. Живой брат никогда, никогда не смотрел на него так. Живой брат мог злиться, ругаться, мог ударить веером или запереть, но в нем никогда не было столько ярости.
В снах от его взгляда было сразу жарко и холодно. Отомсти, говорили горящие глаза, отомсти.
Цинсюань сел на циновке. Тонкое рваное одеяло не грело — и тоже промокло насквозь. Теперь холодный ночной воздух пробирался под одежду и стоило бы согреться: Цинсюань уже запомнил, что люди легко простужаются.
Он кое-как встал. Получилось неловко: тело плохо слушалось, законечев на полу, а ведь зима даже не наступила, просто приблизилась. Как же люди справляются?..
Переступая через других спящих бродяг, он выбрался на улицу. Просто подышать, подвигаться — и оказаться под небом. Вспомнить, что брат мертв, умер последней смертью, и уж точно не стал бы приходить за ним. Не стал бы просить о мести.
Сны уже приходили. Но тогда было теплее, и Ю с сестренкой еще не ушел, и Цинсюань успел поверить, что все хорошо, что он справился...
Оказалось, что нет.
Никто не должен был узнать, что он вскакивает по ночам, а потом даже при свете дня в тенях ему мерещится движение — рябь на воде. Нужно быть сильным и уверенным — тогда и люди будут верить и не будут бояться. Тогда все переживут зиму.
У брата как-то это выходило: так легко, так непринужденно и небрежно — всегда такой спокойный, такой знающий, даже когда на Небесах в очередной раз случалось чье-то падение или предательство. Повелитель Вод умел несколькими хлесткими словами усмирить толпу и навести порядок. Цинсюань спросил как-то: откуда ты, брат, знаешь, что происходит и что отряд генералов, снаряженный Богами Войны, уже выступил разбираться? «Я и не знаю, — ответил тогда брат. — Я хочу, чтобы они перестали галдеть и наконец дали Линвэнь и Пэй Мину разобраться».
Цинсюань так не умел. Он умел только раздавать добродетели, которые принадлежали не ему, и делиться чужой духовной силой. Ну и слушать, но кому это было нужно? Поэтому он улыбался бродягам, старался каждому сказать что-то ободряющее, старался честно и по совести разделить еду и одежду, которую им удавалось раздобыть — и делал все, чтобы никто не заметил, как ему страшно. Люди и не замечали; он не ждал этого и ничего не хотел в ответ, пока ранней осенью не понял случайно, что ответ ему и не нужен.
В первый раз кошмары пришли на исходе лета. Цинсюань сперва не придавал значения — сначала. Мало ли как оно бывает, когда ты смертный. В его изначальной судьбе не было ничего хорошего и светлого, и вот она вернулась, а видеть кошмары — это случается, когда столько пережил.
Но в его кошмарах была вода.
Сколько Цинсюань себя помнил — вода всегда была другом. Брат оберегал и защищал его, частенько — даже слишком заботливо, стеной ограждая не только от опасности, но и от того, что Цинсюаню было важно. Стихия брата, покорная его воле, всегда была теплой и ласковой. Всегда на его стороне. Всегда несла благо. В кошмарах приходили темные вязкие волны и тащили его на дно; Цинсюань очень хотел думать, что это прощальный подарок от Хозяина Черных Вод, ведь тот не мог желать ему ничего хорошего...
Но Хозяин Черных Вод вернул веер и исчез из его жизни, а у волн были голос и лицо брата.
Цинсюань просыпался и кричал, зажимая себе рот. Бродяги и без того считали, что старина Фэн слегка тронутый. Увидев его с веером, решили, конечно, что он непрост — но в Повелителя Ветров все равно не верили, зато начали доверять ему и прислушиваться — когда он раздавал собранную еду, когда старался поделить все честно. Нельзя было, чтобы они решили, что он не в себе, нельзя кричать по ночам и просыпаться от слез и страха, потому что у этих людей должен был быть кто-то сильный и уверенный. Кто-то, кто их защитит.
Но вскакивая по ночам, он мог только дрожать и кутаться во влажные от пота тряпки, которые заменяли ему одеяло.
А потом пришли эти, новенькие. Вроде их деревню смыло селем, и дома, и поля, и на землю тотчас наложили лапы соседи побогаче. Частая история — Повелительница Ветров много их выслушала когда-то. Никакой земной справедливости они не нашли, слушать их молитвы на Небесах было некому, и они нашли приют в городе. Быстро и незаметно обвыклись — Цинсюань пересказал им нехитрые правила: не вредить, делиться, все делать честно.
А вот к тому, что у старины Фэна есть странности — привыкнуть сходу не успели. Очередной кошмар пришел на третью ночь, и проснувшийся Цинсюань разбудил одного из них. Его звали Ю, у него была маленькая сестра — тихая незаметная девочка, по сестре-то Цинсюань, примечавший детей в первую очередь, его и запомнил — и на свою беду он пристроил циновку слишком близко.
— Чего ты разорался? — шепотом спросил Ю. — Небо падает? Спи.
— Ничего, — он нервно рассмеялся в ответ, прикрывая рот здоровой рукой. Ю покосился на сломанную. — Просто плохой сон, сейчас пройдет, спасибо, ха-ха...
— Будешь орать, ори потише. Мешаешь.
В него кинули тряпкой — поплотнее и поцелее той, что служила ему одеялом. Ответное «спасибо» рухнуло в никуда — поделившись теплом, Ю, похоже, тут же заснул, а Цинсюань наконец-то отогрелся. Той ночью кошмары не возвращались.
Возни с новенькими было много. Теперь приходилось рассчитывать на большее количество ртов; за просто так почти никто не подавал, и бродяги работали — кому поднести корзины, кому поправить покосившийся забор. Сейчас, между осенью и летом, люди были с ними щедры, а вот зимой придется труднее. Ему пришло в голову, что можно давать уличные представления — за сотни лет он видел их тысячи и хорошо понимал, что людям нравится и за что они поделятся деньгами и едой. Оставалось за сытую осень уговорить и научить своих подопечных.
За день Цинсюань так уставал, что просто падал на циновку без сил — и не всегда поужинав. Смертному телу это не нравилось, но Цинсюань не умел себя уговаривать.
Если бы всегда удавалось выспаться — было бы чуть проще, но кошмары приходили часто. Почти так же часто, как в детстве, только сейчас не было рядом братика Уду, который обнимал бы, гладил по голове и отгонял темноту.
Наверное, от недосыпания и недоедания — и от того, что так и не приучился заботиться о смертном теле, — он как-то чуть не свалился в канаву. Просто потемнело в глазах, и он начал оседать туда — в грязную черную воду, на миг показавшуюся ему теми волнами, что когда-то забрали его прежнюю жизнь. Успел подумать только — до чего ж дурацкая смерть получится, все Небеса посмеются, — а в следующий миг уже открывал глаза, лежа на ступенях старого храма. Рядом сидел Ю.
— Ты утопиться решил, что ли? Как там тебя звать...
— Фэн, просто старина Фэн, ха-ха... Я не собирался топиться. Спасибо, что спас.
— Спи нормально, тогда и не надо будет спасать.
— Мне снятся кошмары, — признался он. — Часто. Я стараюсь, только выходит не всегда.
— Ну старайся лучше. Орешь на весь храм, падаешь. И ешь мало, я видел.
Цинсюань хотел спросить — а ты что, следил? — но сообразил, что Ю, наверное, рассказала сестренка. Она, как и другие дети, часто вертелась рядом, а он делился с детьми едой и одеялами. Чтобы они не вырастали, думая, что мир умеет быть только жадным и жестоким... да что там, чтобы они — просто вырастали. Поэтому он просто отвел взгляд и неловко поднялся.
Назад они шли вместе; Цинсюань пару раз шарахнулся от канавы и в ответ на «Ты что, боишься все-таки утопиться?» объяснил, что в кошмарах ему снится вода. Он не стал, конечно, рассказывать Ю всю историю — о брате, которого так сильно любил и который так сильно любил его, о той чудовищной лжи, в которую завела эта любовь, потянув за собой в бездну чужие судьбы... К счастью, у смертных бояться воды было нормально: рыбаки тонули, тайфуны и наводнения разоряли деревни, да мало ли что! Просто — про темные воды, про зов и про то, что просыпаться очень страшно. Ю все равно таращился на него как-то странно, даже отодвинулся, будто решил, что старина Фэн заразный.
Следующей ночью кошмары не пришли. Ю бросил свою циновку рядом, и сначала пихнул Цинсюаню одеяло потеплее, а потом пихнул самого Цинсюаня в бок, разбудив, когда вода попыталась просочиться в сны. Он заснул снова и спал очень спокойно — так, как не получалось очень давно. На Небесах — и совсем в детстве, когда брат, отгоняя страхи и темноту, сидел с ним, осторожно вливая свою духовную энергию, чистую и прохладную, будто струи воды, смывающие грязь. Сейчас чувство было похожим.
Кошмары отступили. Днем Ю уходил подрабатывать на улицы, и Цинсюань его не видел; сам он, со своей рукой и ногой, не так уж много мог делать физически, так что чаще рассказывал сказки или пел недалеко от их брошенного храма. Те, кто покрепче, трудились отдельно. Зато дети помладше крутились вокруг, и Цинсюань радовался, что может отплатить за заботу хотя бы тем, что присмотрит за сестренкой.
Осень принесла прохладные ночи, и в заброшенном храме теперь старались поддерживать огонь. Как-то Ю не вытерпел — смотреть, наверное, и вправду было невыносимо — и спросил:
— Ты чего волосы не соберешь?
— Не могу. Одной рукой не выходит.
На Небесах он, конечно, волосами гордился: густые, тяжелые, они падали ему до пояса. У брата были еще красивее и длиннее, но и ему самому было чему порадоваться. Теперь он даже расчесаться сам толком не мог: переломанная рука не поднималась и с трудом удерживала гребень. Да и в хвост собрать, просто чтоб не мешались, тоже не выходило — ни ухватить их все, ни перевязать чем-то... Цинсюань знал, что люди приспосабливаются, покалечившись, но у самого пока не получалось. Единственное, к чему он и правда приспособился — перекидывать спутанные волосы не на тот бок, который грел у огня. Но зрелище, наверное, было смешным и жалким.
Ю, впрочем, не смеялся. Просто смотрел.
— Давай помогу причесать.
Он даже успел нагнуться и коснуться волос, пока Цинсюань осознавал, что ему сказали. Осознал — и увернулся от протянутых рук.
— С-спасибо, ха-ха, но не надо. Не стоит. Я... не очень люблю, когда мне трогают волосы.
Ю хмуро смотрел на него.
— Правда, что ли? Вот прямо не любишь? Так и будешь ходить с этим птичьим гнездом?
— Ну... не от всех люблю. Но те двое, кому я разрешал, уже умерли. То есть один умер, а второй... — он не договорил, не знал, как сказать, но Ю было явно уже неинтересно. Он скривился — подумал, наверное, что старина Фэн совсем тронулся и вот-вот примется разговаривать с пустотой — и ушел.
Если бы от длинных и густых волос не было бы теплее, Цинсюань, пожалуй, попросил бы кого-нибудь их подрезать. Но холодными ночами ими можно было чуть ли не укрываться — и он не решился.
Последний раз волосы ему подрезал брат. Сам, не доверяя слугам, как делал это, когда они были детьми. И пока ничего больше не было острижено, пока волосы помнили его прикосновения, казалось, что он где-то здесь. С Цинсюанем. Незримо рядом — его руки, его голос — что ты, мол, опять цветов запихал в прическу, что за позор... Брат так часто ругался, зато — был рядом. И любил его. Всегда любил.
Мин-сюну тоже было можно касаться волос — даже не так, Цинсюань звал его быстренько уложить и заколоть как-нибудь и что-нибудь, пока сам он подбирал украшения. Мин-сюн послушно собирал и закалывал ему волосы — просто, но красиво, — и потом они вместе шли то на пиршество, то на праздник...
Мин-сюн никогда не существовал, а тому, кто прикасался к Цинсюаню его руками, наверное, и трогать-то его было неприятно.
Той ночью в сны опять пришла вода, и мертвый брат строго смотрел из пустоты. Водяные струи тянулись к Цинсюаню, норовя обхватить за шею, а он все пытался увернуться. Отомсти, повторял брат, отомсти.
Из воды его выдернули, хорошенько встряхнув за сломанную руку.
— Ты опять орал, — мрачно буркнул Ю. — И чуть не скатился в костер.
Он и сам выглядел не лучшим образом. Чем ближе маячил призрак зимы, тем труднее было найти работу и тем сложнее было с едой; люди уставали.
— Прости-прости, я постараюсь вести себя потише.
— Вот и постарайся. Начни, что ли, медитировать.
Медитировать Цинсюань, конечно, не начал. Под вечер он слишком уставал, а забот было все больше и больше, и когда близилась Середина осени, те бродяги, что пришли из разоренной деревни, засобирались в путь. Ю с сестренкой тоже ушел, и в храме стало просторнее и тише.
А потом опять вернулись сны. Вернулись и подошли так близко, что Цинсюань не знал, как с ними сладить.

***

Дом встретил пустотой.
Хэ Сюаню было странно называть это место домом. Сотни лет на Небесах — чужое имя, ворох чужих лиц, чужая жизнь, чужой дворец, чужие цвета — тепло темно-коричневого и золотого, чужая лопата, которую он выбросил, когда все случилось... Это все было чужим, не принадлежало ему и не было создано для него, но за сотни лет он привык. Откликаться на звонкий голос, идти, когда тянули за руку, отзываться на имя, которое ему не принадлежало, и жить жизнь, которая могла бы достаться ему честным путем, но не досталась вовсе.
В сердце Черных Вод остался остров и дом, в котором стояли четыре урны. Теперь перед ними лежал сломанный, изорванный веер — и высохшая голова.
Безумцы давно разбежались. Кого-то он успел выловить и вышвырнуть в мир — пусть живут как хотят. Кто-то утонул в черной воде. Кого-то разорвали костяные рыбы, подплывшие к берегу за жизнью. Теперь здесь снова было тихо и пусто.
Цепи со стены он давно снял — зачем они теперь?
Оставшись в мире и не исчезнув, Хэ Сюань думал — почему так. Он отомстил, все свершилось, Уду мертв, а тот, из-за кого все началось, снова смертен и живет жалкую смертную жизнь, значит, демон, рожденный из гнева и мести, может уйти.
Хуа Чэн шутил — это, мол, потому, что ты остался должен. Даже найдя своего принца он не стал более мягким — остался холодным и язвительным; Хэ Сюань, впрочем, не собирался водить с ним дружбу и вообще иметь какие-либо дела.
Сначала он заснул. Думал — не проснется, но проснулся; легче не стало. Небеса пытались найти его, но не могли, хотя он и не прятался. Поискали б лучше бывшего Повелителя Ветров, но даже на это они оказались не способны.
Потом он думал — починит веер, и все закончится. Хуа Чэн помог — подсказал, как вообще чинят божественные артефакты, но наотрез отказался просить своего принца передать веер бывшему хозяину.
— Разберись с этим сам, — сказал он. — Неужели не хватит смелости, а, Черная Вода?
Вместо того, чтобы почувствовать, как гаснет огонек души и как растекается, растворяется мертвое давным-давно тело, Хэ Сюань почувствовал злость и голод. Злость — на Хуа Чэна, на веер, на то, что он не понимал — что делать. Голод — потому что его суть требовала пищи, и не думая засыпать.
Он долго не возвращался в Черные воды. Здесь было слишком тихо и лежала вырванная из плеч голова врага. Тело и руки забрали божества и наверное похоронили. Но не голову, о нет, ее он скрыл от их глаз.
Ну теперь-то все сделано? Теперь он заслужил — если не уйти, то хотя бы остаться в покое?
Хэ Сюань поклонился четырем урнам. Подумал и оттащил голову в другую комнату, забросил в сундук, чтобы здесь остался только алтарь и семья. Сундук был старый и тяжело открывался; Хэ Сюань взял его давным-давно с утонувшего корабля. Моряки перед смертью отчаянно призывали Повелителя Вод и нежную сердцем Повелительницу Ветров, чтоб те вывели их из шторма. Хэ Сюань долго слушал их крики, а потом выпустил драконов, и реки богатств упокоились на дне Черных Вод. Потом Повелитель Ветров искал пропавшую шхуну и рыбацкие лодчонки с ним вместе, но следов, конечно, не нашлось: границу меж Восточным морем и Черными водами Юга божества переходить не смели. Правда, в тот раз они летали по самой грани, пока не явился Повелитель Вод и не начал кричать на брата — мол, ни одна человеческая жизнь такого риска не стоит. Хэ Сюань сам не понял, как в тот день удержался: братья были совсем одни, а он — почти в своих владениях и куда сильнее их обоих. Но ладонь Повелителя Ветров коснулась его руки, и чудовищная волна, готовая родиться в черном донном течении, растаяла.
Остался только сундук — бесполезные мольбы из прошлого. Защити нас, Повелитель Вод, выведи. Наполни наши паруса, Повелительница Ветров.
Смешно.
Хэ Сюань опустился перед алтарем на колени и закрыл глаза. Я вернулся, подумал он. Я снова с вами.
Раздался шорох. Хэ Сюань вскинулся; изломанный веер соскользнул на пол, и разорванная точно пополам надпись «вода» легла, складываясь в целую.
И тут от тебя покоя нет, раздраженно подумал он. Поднялся, поднял веер двумя пальцами и понес в сундук.
Он только что швырнул туда голову лицом вниз, но Уду смотрел на него пустыми глазницами. Бросив сверху веер, Хэ Сюань захлопнул крышку. Еще чего не хватало.
Может, теперь все закончится? Теперь он сделал все как надо?
Защити нас, Повелитель Вод.
Хэ Сюань резко развернулся и вышел прочь — мимо спального покоя, мимо алтарной, на воздух. На берег. К своей стихии. Если на остров пробралась какая-то тварь и пытается теперь добраться до него, он найдет ее, сразит и сожрет, потому что тварям тут не место.
Берег был пуст. Сюда прилетали на мечах отряды с Небес, забирали тело Повелителя Вод, обыскивали лес и ручей, и ничего, конечно, не нашли. Потом прокатилась битва. Время успело стереть следы, только песок кое-где так и остался оплавлен; гнев Богов Войны прошелся. Наверное, генерала Мингуана, который был Повелителю Вод другом.
Вода приветливо плеснула к кончикам сапог. Хэ Сюань наклонился и коснулся волны ладонью; привычно холодная и мирная. Стражи спали в глубине, и никто не спешил с криками тревоги.
На острове никого не было. Никаких вторжений и засад.
Защити нас, Повелитель Вод, выдохнул ветер. Чуть слышно, не голосом, не шепотом, так, что слова едва угадывались.
Ерунда какая.
Может, стоило избавиться от головы, но Хэ Сюань не мог. Это его трофей, это свершение его мести, это его враг и свидетельство его победы. Это дар семье: вы отомщены, спите спокойно. Как сделать вид, что этого не было?
Он решил обойти остров. Ступил на волны, и те сами понесли его, покорные и послушные. Близость родной стихии будто бы отогнала неслышные голоса; остался только тихий плеск. А стоять на волнах куда проще, чем на непослушной лопате, еще и удерживая на ней же другого человека, или на мече, тоже вдвоем. Не надо притворяться, будто кожа теплая, а сердце бьется. Вообще ничего не надо — плыви и смотри.
Хэ Сюань обогнул почти половину острова, когда понял, что снова голоден. Голод никогда не отступал по-настоящему. Подозвав одну из мертвых рыб, он вскочил ей на хребет и ушел в открытое море — охотиться на мелких гулей.
На Небесах ли, в Призрачном ли городе, среди людей — этого ему не хватало. Не только сожрать — но и догнать. Пленить. Напитаться не только плотью, но и страхом, и ощущением конца, обреченностью. Мелкие не вполне разумные твари давали достаточно пищи, а те, у кого разума хватало, попросту боялись приближаться, чуя Непревзойденного. Но это было куда слаще, чем булочки на пару или «Ой, Мин-сюн, возьми мой суп, в меня столько не влезет». Это была жизнь.
Хэ Сюань согрелся. От голода ему становилось холодно, он злился и не хотел шевелиться, а сейчас злость начала утихать и холод отхлынул. Не тот холод донных стоялых вод, что был им самим, а тот холод, что грызет в каменном мешке, когда тебя, заключенного, забывают кормить и ты пытаешься не потерять рассудок. На Небесах холод отступал быстрее, хотя и живой пищи там не было — может, потому, что он не успевал так сильно проголодаться. Но и сейчас живое и поглощенное отогнало холод.
Он понял, что ушел чуть ли не на границу своих вод, только когда почувствовал дуновение ветра. Над его владениями всегда было тише, только тянуло от берега к воде; Черные воды не принимали извне ни волны, ни ветерка, ни облака. Здесь рождались свои грозы и ураганы, покорные не природе, а только хозяину.
Восточное море, покинутое и ничейное, волновалось. Катило волны, которые будто разбивались о невидимую границу и отплескивались назад. Дышало и стонало. Может быть, кто-то как раз боролся со стихией; может быть, буря разыграется, разойдется и зашвырнет неудачливые корабли к нему. Тогда голод отступит еще дальше.
За те сотни лет, что Хэ Сюань провел на Небесах, он бывал здесь, в своих истинных владениях не так уж и часто. Были пиры во дворцах, были императорские поручения и людские города, было дурацкое женское обличье, потому что проще согласиться, чем объяснить, почему нет. Были чужие личины и все Небеса были как на ладони — он все рассказывал Хуа Чэну, а тот слушал и ждал, ждал любой весточки о своем принце. Можно было бы посмеяться, но над Непревзойденными даже другие Непревзойденные не смеются.
И после Небес и людских городов остров в сердце Черных Вод казался слишком тихим и мертвым. То, что надо, если хочешь уснуть и не просыпаться, но вместо покоя тишина теперь дарила только тревогу.
Хэ Сюаню было так же неспокойно, как в день битвы — когда в полной силе выступил первый Непревзойденный, Небесный Император, и он отдал веер и ушел, пока его не узнали и не окликнули. Не хотелось думать — каким именем.
Двери его дома оказались распахнуты настежь, будто порывом штормового ветра. Внутри — тишина и никого. Чисто, чуть заметно пахло влажностью — вода словно пропитывала стены и пол.
Хэ Сюань сел перед урнами с прахом и закрыл глаза.
Здесь умирал Повелитель Вод, высокомерный ублюдок, отобравший жизнь у него и у его семьи.
Здесь бился в цепях, кричал, срывая голос, Повелитель Ветров, глупый самозванец, проживший чужую судьбу и зачем-то любивший своего брата.
Повелитель Земли умер в Призрачном городе, но скелет пришлось скрывать здесь, еще полный духовной силы и жажды возмездия.
С потолка капала вода. Раньше такого не было, а сейчас, стоило замереть, Хэ Сюань хорошо расслышал, как капельки срываются сверху и разбиваются о каменный пол. Сначала в том углу, где до сих пор лежали остатки цепей, потом ближе, ближе.
«Защити нас, Повелитель Вод».
Хэ Сюань резко открыл глаза. Шепот — не воспоминание, но будто вправду тихий-тихий голос на самой границе сознания — тотчас стих. Капли прекратили падать.
Он снова был голоден.
Ночное небо над домом было стылым и высоким. Не просто ночь — Середина осени, и Небеса, наверное, праздновали. Они всегда праздновали, что бы ни случилось и несмотря на потери.
В этом году фонари Воды, Ветра и Земли не полетят.
Хэ Сюань постоял немного, глядя на небо. Голод снова подгрызал, но пока можно было терпеть, и он терпел.
«Защити нас, Повелитель Вод».
«Даруй нам попутного ветра, Повелительница Ветров».
«Укрепи камни нового дома, Повелитель Земли».
Шепот. Теперь это точно был шепот — тихий, как шорох песка, шелестел, вползал в уши, будто кто-то звал на самой грани слуха, издалека. Циюнь Повелителя Земли, взятый силой, позволял слышать молитвы, и Хэ Сюань читал просьбы, обращенные к нему — то, что разбирали и выписывали младшие чиновники. Но то были ясные голоса и лица.
Не безликий шепот.
Да и откуда просьбы — сейчас? Храмы приходят в запустение, люди не молятся тем, кто им не отвечает, и слышать их просьбы он не мог бы. Демону Хэ Сюаню никто не станет молиться и звать его тоже никто не станет.
Ведь не станет же?
Он пошел охотиться. Мелкое демонье чуяло голод и злость, разбегалось и таилось, но Хэ Сюань был зол и голоден. Можно было уйти в мир людей, поесть чего-то живого... но при мысли о возвращении становилось не по себе. Опять. И слишком сложно — до боли, которую, как он думал, давно разучился чувствовать, и до злости, которую вовсе не разучился.
Море беспокоилось. На горизонте ворочались высокие тучи — далеко, за границами его владений, не смея подойти, а может, брошенные на произвол судьбы, ветром так никто и не овладел. Повинуясь зову, его драконы, дремавшие на самом дне, устремились наверх: отдать последний смертный страх и жизненную силу тех, кто заплыл в Черные воды и умер. Не совсем еда... но лучше, чем ничего.
На Небесах на Середину осени большой пир. В последний раз было шумно, но уже не слишком весело: Мин И, обращенный в скелет, уже ждал здесь, на острове, и Хэ Сюань знал, что тот праздник — последний. Ни представлений, ни вина по кругу, ни фонарей, ни собственных попыток спрятаться и спокойно поесть, чтобы не тянули за руку пить, петь или танцевать. Ни хора людских молитв — еле слышным шумом...
«Защити, Повелитель Вод».
Отданная сила медленно расходилась по телу. Сейчас это прекратится. Сейчас.
Дракон склонил тяжелую костяную голову — что, мол, с тобой, хозяин? Он не слышал и не чуял опасности, хотя Хэ Сюань создал своих стражей чуткими и сторожкими.
Хэ Сюань отослал его. Может, если удастся сосредоточиться... если успокоиться...Может, тогда они заткнутся.
«Они» не затыкались. Он молчал и слушал, а голоса становились все громче и громче — с каждым мгновением.
«Защити». «Отведи беду». «Принеси дождя». «Помоги построить дом».
— Замолчите! — закричал он.
Голоса будто осеклись и стихли. Тишина разрывала уши. У человека, наверное, колотилось бы сердце, но для Хэ Сюаня нахлынула тишина, вязкая и глубокая.
Потом плеснули волны.
Хэ Сюань медленно сел на песок.
Повелитель Земли мертв уже давно. Повелителя Вод похоронили его приятели, и он не отвечает на молитвы — людям незачем его звать. Повелительницу Ветров забудут вслед за ним, потому что отвечать на молитвы тоже больше некому — нет ни Повелительницы с ее серебристым смехом и теплой маленькой ладонью, вложенной в руку, ни Повелителя с его неумением молчать, когда что-то кажется неправильным или нечестным. И любовью к брату, будь он проклят — и брат, и любовь. Есть только слабый смертный, который себя-то защитить не может.
Повелителей Стихий нет, и две жизни оборвал он сам. Третью сломал, но людям нет разницы. Зачем они зовут мертвых богов? Зачем он слышит зов?
«Ну это же ты отобрал у них тех, кто мог бы ответить? Отвечай сам».
Не голос — шепот, идущий откуда-то изнутри; не как молитва, не как собственные мысли, загнанные поглубже в душу, не как чей-то зов — что-то чужое. Хэ Сюань мог бы решить, будто случайно приманил кого-то, подобного Пустослову, но разве решилась бы такая мелочь приблизиться к Непревзойденному? Никто не решился бы, а если и так — он бы уже нашел глупую тварь и сожрал.
«Защити». «Отведи беду, милосердная».
Никто вам не отзовется, зло подумал Хэ Сюань. Песок меж его пальцами медленно пересыпался, холодный и тяжелый. Волны плескали совсем близко, норовя лизнуть подол.
— Ты сдох и меня не достанешь, — бросил он морю. То ли Уду, то ли неведомой твари, то ли липкому страху, зревшему внутри.
«Защити».
Повинуясь его руке, море отступило, откатилось назад. У вод не было Повелителя, и наверное, волны теперь докатятся до людской земли, поднимутся над деревнями, и кого-то смоет, утащит на дно — что, неужто и тогда будете просить о защите мертвого самодура?
Мысль о том, что он просто захотел отогнать воду подальше, хотелось гнать вслед за водой.
Его снова клонило в сон. Не как на Небесах или в людском мире — в спячку, тяжелую, как после открытия Тунлу, которая давала спрятаться на время и притвориться невидимкой для всего мира. Впитать и переварить жизненную силу, которую он поглотил.
Он опустился на колени перед урнами. За столько сотен лет можно было завести кровать, но к чему она была раньше, если стоял дворец на Небесах, если в Призрачном городе ждали гостевые покои (и рос долг, конечно), а когда все это закончилось, Хэ Сюань не думал, что продолжит существовать. На удобство ему все равно было наплевать, а рядом с мертвой семьей — был его дом.
Впавшие в спячку не видят сны. Но он видел — тысячи лиц, сливающихся в одно, смазанных, выцветших, как старая фреска. Они звали его тысячами голосов, заглушая другой зов, который было не расслышать, они тянули руки, цеплялись за одежду, за волосы, за руки и шею — хватали его, стискивая пальцы, и кричали.
Хэ Сюань проснулся, задыхаясь, хотя давным-давно не дышал.

Глава 2

Его высочество Се Лянь встревоженно смотрел на Цинсюаня, а Цинсюань не знал, куда деть глаза.
Никто, пожалуй, не понимал, не мог понять, почему это так важно: позаботиться о себе самому. Кровавый Дождь из-за спины его высочества косился с сочувствием, но не вмешивался.
— Я в порядке, — повторил Цинсюань. — Со мной все хорошо.
Он поудобнее оперся на костыль.
— Входите. У нас не очень тепло, зато чисто. Чай будете? Вина нет, уж простите, ха-ха...
— Будем! — заверил его высочество Се Лянь. — Я хотел принести вам еды, но мы торопились, поэтому не успели, так что это вы нас простите... Дело довольно срочное.
— Вот и хорошо, — сказал Цинсюань, не уточняя, что именно было хорошо. Стряпню его высочества им с... с господином Хэ довелось попробовать всего раз, но этот раз не забудется теперь до края могилы. — Входите.
На гостей никто не обратил особенного внимания. Цинсюань отнюдь не первый раз звал кого-то в заброшенный храм: погреться ли, поесть, переночевать, выслушать... Привыкли. Он тоже привык, что может просто помочь — чем получится и что сможет отдать, а не выслушивать через слово, что он опять общается не с теми людьми, отдает даром то, что можно продать, и вообще ведет себя глупо.
Его высочество заглядывал нечасто. Наверное, им с Кровавым Дождем было очень хорошо вдвоем, и они торопились добрать, догнать годы, которые были не вместе. И все же его высочество не забыл Цинсюаня, а небесные чиновники, которые так любили его праздники, его добродетели и выгоду от его дружбы — забыли. Каждый раз его высочество спрашивал: давайте мы заберем вас в Призрачный город, давайте вылечим...
В этот раз не спросил. Цинсюань понимал, почему: выглядел он, наверное, — краше в гроб кладут. Кошмары приходили каждую ночь; он почти перестал спать и не подходил к воде, боясь не столько за себя, сколько за то, что если затаившееся в волнах прицепится к нему, то может пробраться в храм и навредить людям. Цинсюань ушел бы — но не знал, куда идти и не станет ли хуже. И главное — не будет ли хуже его людям, если уйти.
Он был рад видеть его высочество Се Ляня. Рад его спокойной улыбке, рад смотреть, как они с Кровавым Дождем обмениваются короткими улыбками, как чуть заметно касаются друг друга. Хорошо ведь, когда кто-то счастлив и кому-то хорошо.
Гости устроились у огня. Цинсюань присел напротив на низкую скамейку — ее сколотил Ю, потому что «невозможно смотреть, как ты возишься». Подладиться с ногой все никак не удавалось.
— Так что у вас за дело?
— Восточное море, — сказал Кровавый Дождь. — Я обычно не трогаю воду, не моя вотчина. Но с моря пару раз приходила большая волна, чуть не смыло пару деревень. И то, что там чувствуется... Происходит неспроста. Сначала мы хотели спросить тебя.
Цинсюань помолчал.
— Я... вижу сны, — он опустил взгляд на собственные босые ноги. — Про воду. И про смерть.
Он не стал уточнять, что видит лицо брата и слышит его шепот.
Его высочество протянул руку и коснулся ладони.
— Значит, все неспроста и вправду. То, что мы чувствуем, имеет смысл. Ваше...
Он запнулся и нерешительно посмотрел на Цинсюаня.
— Зовите просто по имени. Или старина Фэн, все так делают. Фэн как ветер.
Имя ему не принадлежало, конечно, и теперь почти не звучало. Но Цинсюань хранил его и мысленно называл себя так. Он, конечно, скучал по вольному ветерку в ладонях, по веселой и грозной силе, такой покорной и послушной, потому и взял прозвище. Но взрослое имя ему когда-то дал брат. Он плохо умел выдумывать, поэтому просто прибавил к детскому «Сюань» любимый цвет, заплел и заколол волосы во взрослую прическу и раз и навсегда выкинул девичью юбку. Это братик Уду впервые произнес — «Цинсюань». И как же теперь было забыть и отказаться?
Его высочество кивнул.
— Буду звать по имени. Цинсюань, нам нужна ваша помощь. Сможете оставить ненадолго храм и людей?
— Именно ненадолго. Зима скоро, нам надо готовиться. Но если в море беда и я могу помочь, то я помогу. Просто могу я теперь немного, сами понимаете, ха-ха...
Признаваться в собственной беспомощности было неприятно. Одно дело — такие же смертные, и другое — небожитель и один из Бедствий, которые пришли за помощью и надеялись на него. На что тут теперь, спрашивается, надеяться?
И все же они пришли к нему. Пришли, не зная, что ему самому плохо, пришли, чтобы позвать.
Его высочество и Кровавый Дождь переглянулись.
— Еще одно. Нам... нам нужно спросить Хозяина Черных Вод. Нужно, чтобы вы отправились к нему с нами.
Цинсюаню показалось — его окатили ледяной водой.
Он так старался вспоминать пореже. Поменьше думать о том, кто был господином Хэ. С кем он разделил большую часть своей жизни — его жизни — и кого умолял о смерти.
Господин Хэ, Хозяин Черных Вод, сказал — исчезни из моей жизни, и ты больше никогда меня не увидишь. Можно ли после такого показаться на глаза? Можно ли вообще показываться ему на глаза, если все самое страшное в жизни господина Хэ случилось потому, что Цинсюань существовал?
— Он не захочет меня видеть.
— У нас нет выбора. Если это связано с вами обоими, мы должны поговорить с ним, — сказал Кровавый Дождь. — Вам не стоит его бояться.
— Я не боюсь, я просто... Не боюсь. Я готов.
Он не был готов, но не знал, как объяснить. Кровавый Дождь веками знал его вину и молчал о ней по просьбе господина Хэ, а его высочество Се Лянь ничего не знал, зато многое успел увидеть. Они поймут, наверное, что господин Хэ не простил, такое не прощают, но как объяснить, что у самого внутри не страх, а...
Цинсюань понял, что и сам толком не может осознать, что это. Не страх, потому что он давно устал бояться и шарахаться от теней. Хотел бы — убил, но его отпустили, ему отдали веер, отпуская совсем, но ни видеть, ни разговаривать с ним господин Хэ не желал. Не простил, но отпустил жить своей жизнью — это уже немало. Только грызло изнутри — ну и как теперь показаться на глаза?
— Разговаривать будем мы, — сказал его высочество. — Вы просто слушайте и стойте за нами. Он ничего вам при нас не сделает.
Отблески огня сложились на лице его высочества странной причудливой маской.
— Я верю. Я готов. Я понимаю, что по-другому нельзя.
Цинсюань чувствовал, что его «я готов» вряд ли могло обмануть его высочество — тот был очень чутким и проницательным. Но выбора все равно особенно не было. Иначе они не пришли бы — понимая, что он не откажет, даже если страшно, если не хочется и если только выходит, что думать, как же сильно виноват перед... перед господином Хэ.
— Хорошо. Тогда идемте.
Его высочество помог Цинсюаню подняться. Цинсюань не просил и не хотел этого, но от его высочества так и веяло виной.
Отловив ближайшего мальчишку, Цинсюань велел ему передать всем: он вернется. Сходит с господами по делу и скоро вернется назад, он никого не бросает.
— Божественные господа обидели старину Фэна, лучше пусть старина Фэн не пойдет, — буркнул тот, но умчался передавать. Цинсюань никогда ни в чем не обвинял Небеса или кого-то из бывших приятелей, но нищие отчего-то все равно крепко их недолюбливали. На их молитвы, конечно, мало кто откликался, даже Повелительница Дождя слушала скорее крестьян, чем просто обездоленных, а эти люди оказались не нужны ни Небесам, ни земным владыкам. Разве вот только — ему...
Поэтому права не вернуться у него не было.
— Теперь можно.
Кровавый Дождь достал свои кости, и его высочество Се Лянь потянул Цинсюаня за руку.
— Шагнем вместе. Тогда мы вас не потеряем.
Им в спины вперились внимательные глаза; Цинсюань чувствовал чужие взгляды, даже не оборачиваясь. По нему они скользили встревоженно и почти ласково: вернись, вернись, вернись к нам.
Так даже лучше. Они разберутся, он перестанет видеть кошмары и терзаться по ночам, перестанет быть такой обузой для тех, кого должен защищать, а посмотреть в глаза господину Хэ и еще раз попытаться попросить прощения... не такая уж высокая цена. Вернуться, когда тебя ждут, всегда легче.
Цинсюань думал — они перенесутся к порогу мрачного дома на острове, но кости отправили их на берег моря. Пахло водорослями и гниющей тиной; сколько хватало глаз — волны будто нахлынули далеко на сушу, а потом отступили, оставив обглоданные водой ветки, окатанные камни и изломанные останки причала, лодок, порванные сети...
— Просто так мы не пройдем, — объяснил Кровавый Дождь. — Он усилил защиту. Я могу ее сломать, но это займет время, которого у нас нет, и силы, которые нам стоит поберечь, пока мы не поняли, с чем столкнулись.
— Полетим? — спросил Цинсюань. Последний раз, когда ему приходилось вот так летать над водой, он сидел на лопате, а не стоял на мече, и лопатой управлял тот, кому он безоговорочно, всецело и безоглядно верил.
— Троих Эмин не унесет. Поплывем. Здесь была деревня, а при ней кладбище... и деревня небогатая. Найдем деревянный гроб, нам подойдет.
Его высочество отчего-то покраснел. Цинсюань подумал, что, наверное, ничего не хочет об этом знать.
Искать гроб Кровавый Дождь отправился в одиночестве. Они с его высочеством обменялись короткими взглядами — наверняка и в сети духовного общения тоже чем-то обменялись, — и демон ушел, оставив их на берегу.
— Сань Лан просто боится, не встретим ли мы опасность, — объяснил его высочество. — Здесь была не совсем обычная буря, поэтому прежде, чем идти на кладбище всем вместе, он бы хотел кое-что проверить сам, а я не хочу его волновать. Вам тоже не стоит рисковать, вы ведь смертны.
— Я не пойду, я знаю, что нельзя.
Признавать слабость перед Непревзойденным было почти не страшно. Цинсюань прекрасно понимал, что если с ним сейчас не поделятся духовной силой, проку от него и правда будет немного, хоть с веером, хоть нет. Почему Кровавый Дождь хотел защитить его высочество, было понятно, ну а его самого просто не было смысла подвергать опасности.
Он неловко сел на мокрый песок и уставился на море.
Вода сейчас была спокойна. Медленно катились волны, с шелестом набегали и плескали прочь — будто не они разнесли берег на час пути в глубину. Мирная, тихая, такая ласковая вода — не прозрачно-синяя, зеленовато-мутная после недавней бури, но все же спокойная и смирная. Брат тоже умел быть ласковым и мирным, просто таким его почти никто и никогда не видел. Но Цинсюань очень хорошо помнил теплые надежные руки, в кольце которых отступали все страхи, помнил ловкие сильные пальцы, разбирающие ему на пряди непослушные волосы, помнил серьезный взволнованный голос и «мы с тобой остались одни, но я всегда буду с тобой, Сюань-эр, я тебя защищу, веришь?».
Сколько времени ни прошло, а вспоминать — все еще резало ножом по сердцу.
— Отдохните, — сказал его высочество. — Я пойду проведаю Сань Лана. Скоро вернусь.
Может, он решил проявить деликатность, заметив, что Цинсюань еле сдерживает слезы, а может, ему просто захотелось побыть с супругом. Стоило бы, наверное, поддержать разговор, но Цинсюань слишком устал. Незаметный для небожителя переход через кости словно высушил его, а день начинал клониться к вечеру, и сил делать вид, что все хорошо, почти не осталось. Его высочество Се Лянь наверняка и понимал, и сочувствовал, просто делиться не хотелось. Ни с кем.
Проводив взглядом его высочество, Цинсюань прикрыл глаза. Сейчас, посидеть так несколько мгновений, и...
Он снова бежал по темному лесу, покрывавшему остров в Черных Водах, а голос гнал и гнал его вперед. Ты один. Ты ничего не заслужил. Тебя настоящего, жалкого, беспомощного, бесполезного, никто не полюбит, потому что любить тебя не за что. Те, кого ты любил, мертвы или ненавидят тебя. Ты ошибка.
Я знаю, хотел крикнуть Цинсюань, я знаю, что это правда, я не боюсь ее, но у него не было ни голоса, ни сил.
Он вспомнил, что нога неправильно срослась и бежать нельзя — и тотчас же упал лицом в ручей. Вода была ледяная, темная и липкая; пытаясь подняться, Цинсюань снова и снова оскальзывался на камнях, пока не выбился из сил. Надо бежать, здесь быть нельзя — мысль подгоняла его, и он пополз по ручью, не вставая, пытаясь выбраться на берег.
Струя воды хлестнула его по спине, пригнув к самой водной глади. Вместо собственного лица оттуда смотрел брат — чуть более строгие и гармоничные черты, чуть сильней вразлет брови, чуть четче скулы; все то, что отличало его, такого похожего, и делало более красивым. Цинсюань бы под страхом смерти не перепутал собственное лицо и его, даже искаженные дрожащей водой.
«Ты меня предал, — прошептал брат. — Ты не принял мою жертву. Я спас тебя, а ты меня предал. Как ты посмел?»
«Я не предавал тебя! Уду, братик, нет же!»
Голос не вернулся, а мысль его не услышали. Струи воды снова хлестнули — по лицу пощечиной, по переломанной руке, заставляя упасть на камни, а потом водяные пальцы стиснули его шею, как тогда, как в последние минуты жизни брата, и передавили дыхание.
Я сейчас умру, подумал Цинсюань, и не вернусь, не выполню обещание. Нет. Нельзя.
Он отчаянно рванулся прочь, но в уши ударило «Ты меня предал!», и хватка на шее стала сильнее. Чем сильнее он вырывался, тем больнее сжимались водяные пальцы; в глазах потемнело, и показалось, что сейчас все закончится.
И боль исчезла. Цинсюань открыл глаза — над ним склонился встревоженные его высочество Се Лянь, за спиной которого маячил Кровавый Дождь. Глубоко вдохнув соленый морской воздух, он закашлялся, и чужие руки тотчас подхватили его под спину.
— Как вы? — спросил его высочество.
— Со мной все хорошо. Простите, наверное, просто задремал. Я готов идти.
Ухватившись за протянутую руку, Цинсюань неловко встал. Его трясло крупной дрожью, а шею саднило, но нельзя же было попросить подождать, пока он плохо себя чувствует, как какая-то капризная молодая госпожа. Ничего. Всем снятся кошмары, а его высочество видел столько крови и грязи, что жаловаться ему ну совсем уж непозволительно.
Его высочество с подозрением уставился на шею Цинсюаня, и тот поплотнее запахнулся. Ханьфу на нем было с чужого плеча и великовато, зато почти без дыр и материя плотная, хоть кутайся. Правда, теперь вся одежда насквозь промокла — Цинсюань сполз с камня, на котором сидел, в оставленную приливом лужу...
...Никаких луж на песке не было, когда они пришли. Вода выплеснулась из его кошмаров и пришла за ним.
Глупости. Нет.
— Гроб готов, — сказал Кровавый Дождь. — Вам только придется потесниться.
Он тоже косился на шею Цинсюаня. Самому ему ничего видно не было, зато на руке, и без того безвольно висящей, медленно проступали синеватые пятна.
Будто от слишком сильно сжавших плоть пальцев.

***

Чужое присутствие Хэ Сюань почувствовал почти сразу. Сначала примчались драконы-вестники: граница нарушена, сюда кто-то плывет. Потом — голодные гули, которым не досталось сладкой плоти: гости оказались умные и плыли в гробу.
Хэ Сюань послал навстречу течение. Пусть их смоет в Восточное море или еще куда-нибудь подальше. У него не было сил ни видеть кого-то, ни разговаривать, ни даже убить и сожрать.
Звенящий в ушах хор то умолкал, то звал снова. Как только истинные небожители жили с этим — конечно, он сейчас слышал молитвы, возносимые троим, и все равно, даже если представить только треть... Слишком много. Невидимые руки все тянулись и тянулись, хватали за ворот, вцеплялись в шею — он отдирал чужие пальцы, закрывал уши, но шепот проникал до самого сердца.
Все время вспоминалось, как нелепый бестолковый Повелитель Ветров выслушивал и старался выполнить все просьбы, какие мог.
«Убери воду. Нам нужно поговорить, и я все равно не сверну».
У Хуа Чэна всегда хватало сил пробиться в сеть. Хэ Сюань никого не ждал и не хотел слышать, но вслед за магическим барьером сломили и его защиту разума.
«Я сплю».
«Нет, не спишь. Убери воду, если не хочешь стать должен еще больше. Твоя большая волна ушла к берегам. Небожители пока не прознали, откуда она пришла, но они выяснят. Мы хотим разобраться и помочь».
Хуа Чэн просил, только если ему самому было что-нибудь нужно, нужно так, что проще выходило договориться, чем прийти и взять. Им двоим договариваться обычно удавалось без труда, да и делить было нечего. По крайней мере, обычно.
Что ему могло понадобиться сейчас, Хэ Сюань не понимал. Видеть не хотелось никого, он чудовищно устал — устал сопротивляться голосам, устал слушать, но не мог даже зарыться на дно и заснуть. И вдобавок теперь пришел старый приятель, который не то что в ил зарыться не даст, а вообще вздохнуть спокойно, потому что ему приспичило. Иначе не приходил бы.
«Ладно. Я уберу воду. Но и вы убирайтесь побыстрее».
В побыстрее Хэ Сюань не особенно верил. Надеялся только, что Хуа Чэн выяснит все, что хотел, и в принципе исчезнет с его острова лет этак на сотню, а лучше подольше.
Он усилил защиту, но от слов и видений это не помогало. Веер Повелителя Вод оказывался то тут, то там, грязный и изломанный. Голова, по счастью, лежала смирно, но как ни перекладывай, всякий раз смотрела ему в глаза. Отворачивая ее, Хэ Сюань почему-то вспоминал не свой триумф и не горячую кровь на руках, а отчаянные слезы и крики Повелителя Ветров.
Одно хорошо — с усиленной защитой острова Хуа Чэн не мог ввалиться без предупреждения и был вынужден плыть как все, по воде. В гробу, раз уж не хотел отправиться на дно. Почему-то эта мысль веселила — не настоящей радостью, а горькой усмешкой: не тебе, мол, одному, приходится непросто, не ты один чувствуешь себя идиотом.
Оставаясь невидимым, он вышел к берегу. Если повезет, то Хуа Чэн быстро задаст свои глупые вопросы и исчезнет прочь.
Ему не повезло. Хуа Чэн прибыл не один.
Гроб развалился, едва путешественники сошли на песок. Они и доплыли-то, наверное, только на духовной силе — и потому, что Хэ Сюань обещал не трогать и сдержал обещание, отвел течение и отозвал своих драконов и рыб. Они остались стоять на песке среди досок, Непревзойденный демон, его личное божество — и Цинсюань. Как кому-то могло прийти в голову притащить его на остров, Хэ Сюань не знал.
Его лицо осунулось и побледнело, щеки ввалились, и он озирался по сторонам так затравленно, что Хэ Сюань чуть не вылез навстречу не дожидаясь, пока они дойдут до его дома. Зачем Хуа Чэн решил привести с собой смертного, который и сам себя-то не может защитить? Цинсюань опирался на свою палку, держался у Се Ляня за спиной и обшаривал взглядом кусты.
В прошлый раз Хэ Сюань его сюда не приводил, чтобы не пугать еще сильнее. Он надеялся до последнего, что Цинсюань передумает. Скажет, что брата нельзя простить. Тогда можно было бы оставить его где-нибудь в мире смертных и больше никогда не видеть. Но он цеплялся за свой драгоценный светлый образ старшего брата, рыдал от страха и заблудился в лесу.
Сейчас Цинсюань кроме своей палки ни за кого не цеплялся. От него веяло почти таким же страхом, но он не плакал и не дрожал.
— Нам в глубину, — сказал Хуа Чэн. — Кости здесь не подействуют, этот затворник хорошо защитил остров... от меня. Придется идти пешком.
— Я справлюсь, — сказал Цинсюань.
Он улыбался, но улыбка была насквозь фальшивая, странно, что Хуа Чэн не понял. А может, и понял, просто не обратил внимания.
Хэ Сюаню казалось, Цинсюань теперь будет до конца жизни вспоминать его в кошмарах. Не сможет посмотреть в лицо и если увидит — шарахнется прочь. Но отчего-то, взяв в тот раз веер, наполнившись духовной силой, он повернулся и посмотрел — отнюдь не на Хуа Чэна.
И сейчас зачем-то пришел. Он должен был сидеть среди своих бродяг и заниматься всякими важными бродяжьими делами — искать, чего б сожрать, например. Но он был здесь и шел за Хуа Чэном и Се Лянем, цепко осматриваясь, измученный, напряженный — но не сломанный страхом. Его что-то тревожило, но не остров. И не то, что Хэ Сюань незримо следовал за гостями.
— Мы только поговорим, — повторял Се Лянь. — Он не тронет вас, не думайте.
— Я вовсе так не думаю, — отвечал Цинсюань, не объясняя, о чем он — о том, что верит в защиту Се Ляня, или о том, что верит: Хэ Сюань не станет причинять ему еще больше вреда, кроме того, что уже успел. Его не переспрашивали, что Хэ Сюаня совсем не удивило: никогда Хуа Чэна не волновало что-то кроме него самого и его драгоценного наследного принца. Им обоим было все равно, конечно, каково Цинсюаню вернуться.
Впрочем, ему тоже было совершенно все равно.
Слушаясь хозяина, лес расступался перед гостями. Хуа Чэн вздернул бровь, но промолчал; что бы он ни подумал — решил оставить мысли при себе.
Хэ Сюань смотрел, как Цинсюань неловко двигается, и велел тропинке лечь ровнее. Чем быстрее они дойдут, тем быстрее уберутся вон, так ведь?
Он встретил их у дверей. Глядя под ноги, перегородил проход, кожей чувствуя взгляд Цинсюаня.
Человеческого облика Хэ Сюань принимать не стал. Лицо «Мин И» всегда было его собственным, лицом молодого господина Хэ, студента Хэ, заключенного Хэ, мстителя Хэ. Лицо Хозяина Черных Вод было бы не отличить — если бы не удлиненные острые уши, не серая кожа и не горящие в темноте желтые глаза.
— Чего вы хотели?
— Поговорить, — Хуа Чэн вошел, отодвинув его плечом. — Друг мой Черная Вода, ты живешь рядом с Восточным морем. Расскажи, что ты видел. Кого, если угодно.
Хэ Сюань пожал плечами.
— Никого. Ничего. Теперь вы уйдете?
— А цунами?
— Это я. Охотился, не рассчитал силу.
Он встал на пути Хуа Чэна, не позволяя пройти дальше. Се Лянь стоял в дверях, Цинсюань выглядывал из-за его плеча.
— Это не ты. Послушай, пока только я понял, что что-то не так. Скоро поймут Небожители. Они уже встревожены. И они придут сюда.
— Пускай приходят. Я прекрасно умею их убивать.
Он ощерился, глядя Хуа Чэну в лицо. И все же заметил, как побледнел Цинсюань.
— Что там, Черная Вода? Что в Восточном море? Чего ты так боишься?
— Я не боюсь! — выкрикнул он в ответ. Получилось неубедительно.
— Тогда скажи, что там.
— Я... Так. Ладно. Вы можете войти.
Хэ Сюань жил здесь так мало, а когда жил — то в основном спал, что для приема гостей дом приспособлен не был. Он вообще не был приспособлен для жизни, мертвому ведь это ни к чему. Живым здесь вряд ли хотелось находиться, особенно тому, кто просил о смерти в этих самых стенах.
Туда, где сейчас стояли урны с прахом, и туда, где раньше в стену уходили цепи, Хэ Сюань их не повел. Выбрал ту комнату, что посветлее и почище, не пропитанную сыростью; он сам чаще уходил в спячку именно здесь. На полу лежали подушки и покрывала, богато расшитые и очень старые — добыча с корабля.
Гости расселись. Хэ Сюань ждал, что Цинсюань спрячется за спину Се Ляня, но он, наверное, слишком устал и опустился на ближайшую подушку, вытянув ногу.
— Я скажу про Восточное море, если вы расскажете, зачем вообще пришли.
Хуа Чэн и Се Лянь переглянулись.
— Расскажешь, Сань Лан? Я боюсь напутать.
Ага, мрачно подумал Хэ Сюань, вы еще и не договорились, про что стоит рассказывать, а про что нет. Опять вранье. Впрочем, никто не сравнится во вранье с Небесами.
Хуа Чэн хмыкнул и заговорил, не глядя ни на своего драгоценного принца, ни на Хэ Сюаня.
— Здесь что-то не так. Что-то охотится на рыбаков, что-то, что появилось совсем недавно. На Небесах нет Повелителя Вод, как и Ветров, как и Земли, некому сходить разобраться. Ближе всех к Восточному морю — ты, как и к воде. Гэгэ решил, что если кто-то что-то может знать — то только ты. Я с ним согласен, поэтому мы здесь. То, что происходит в Восточном море, связано с водой и с тобой. Скажу тебе прямо: ты убил Ши Уду. Ты забрал у Повелителя Вод его последнюю жизнь и вырвал его из круга перерождений. Убить небожителя, да еще такой силы, — это, знаешь ли, незамеченным и без последствий не пройдет. Так что мы хотим спросить — что происходит. Что ты знаешь.
— А этого, — Хэ Сюань кивнул на бледного Цинсюаня, — зачем привели? Я, кажется, ясно сказал, что видеть его больше не собираюсь. Я знаю, что его высочество смотрел его глазами, так что вы это слышали.
Се Лянь и Хуа Чэн снова переглянулись, но ответить никто не успел. Цинсюань поднял голову и заговорил первым.
— Потому что первые ниточки привели их ко мне. Мне очень жаль, господин Хэ, что вам снова приходится на меня смотреть, но я обещаю исчезнуть, как только мы поймем, что происходит. Люди гибнут, а Небеса не вмеш...
— Мне нет дела, куда ты там исчезнешь, — оборвал его Хэ Сюань. — И кто там гибнет. Что за ниточки?
— Я вижу кошмары. О воде. Не о господине Хэ. У... у воды лицо моего брата, — он отвел взгляд. Грязные спутанные волосы свалились ему на лицо.
Какой же ты ублюдок, Ши Уду, и как можно было бы посмеяться: умер, навсегда, насовсем, но даже так не даешь жить своему драгоценному братцу. Да даже если это не ты...
Хэ Сюань понял, что рассказывать ничего не станет. Ни о голосах, которые зовут его, ни о лицах из собственного кошмара. Если Цинсюаню тоже страшно — но ему-то с чего, зачем кому-то мог понадобиться глупый смертный? — тогда он не сходит с ума. А если он не сходит с ума, то у него есть враг, и врага можно победить и сожрать — как тысячи демонов до того.
— И вы все решили, что Уду переродился как демон, что ли? Кровавый Дождь, но мы с тобой почувствовали бы, если бы из горы кто-то вышел. Почувствовали бы другого Непревзойденного. Все просто — вода ничья, я пытался ее подчинить, но она слишком долго пробыла под властью Уду. Что до кошмаров у... — он кивнул на Цинсюаня, — то он навоображал себе невесть что. Все. Теперь вы уйдете?
Цинсюань почему-то не обиделся — смотрел из-под ресниц внимательно. На него, Хэ Сюаня, не на спутников, которые примолкли, переглядываясь, и наверняка обсуждали, что же делать, в сети духовного общения.
— Ладно, — сказал наконец Хуа Чэн. — Теперь мы уйдем. Я не знаю, как тебя убедить.
— Можешь воспользоваться своими костями, я уберу защиту.
Хуа Чэн поднял бровь. Свое «так не терпится от нас избавиться?» он, к счастью, придержал при себе.
Хэ Сюань встал — не для прощального поклона, а просто так — не сидеть, пока они поднимаются и уходят. Он и без того чувствовал себя слишком уязвимым.
А Цинсюань вдруг шагнул к нему — нелепо, дерганно, без своей палки, которая так и осталась на полу, — и отвел в сторону ворот его ханьфу.
Рука у него была теплая и не дрожала — как сотни лет до этого дня, Хэ Сюань знал это тепло, эти пальцы на коже, потому что за сотни лет его тысячи раз брали за руку, обнимали, прижимаясь, на него набрасывали новые парадные одеяния («нет, Мин-сюн, стой спокойно, я все сделаю сам!») и расправляли ворот, вот так же проезжаясь пальцами по шее, ему вдевали в уши серьги, и это было щекотно и странно. Только сейчас — ясный лучистый взгляд, глаза в глаза — и собственная открытая шея.
Хэ Сюань перехватил его руку, вырвав судорожный вздох, — ну конечно, это же та, что плохо срослась, это, наверно, больно, — но было поздно.
И Хуа Чэн, и Се Лянь, разумеется, увидели, следы на шее — от тех, кто хватался за него во сне. Кто душил его так, что он едва не вспомнил, как дышать живому.
— Вы тоже видели эти сны, господин Хэ, — негромко сказал Цинсюань.
Свободной рукой он отвел собственный ворот.
Ярко, так ярко вспомнилось, как Уду сжимал шею младшего брата, как отчаянно рванулся из его рук Цинсюань, как закричал Уду мгновением позже, когда Хэ Сюань оттащил его прочь и вырвал руки из плеч. На молочно-бледной коже такие же синяки расцвели тотчас, а потом глупый, бесполезный, бессмысленный Цинсюань сквозь слезы умолял о смерти.
Хэ Сюань разжал пальцы — и тотчас увидел под собственной рукой отпечатки чужой. То, что приходило к Цинсюаню, тоже схватило его, наверняка причиняя боль.
— Я тоже видел сны, — согласился Хэ Сюань.
— Ну вот, — улыбнулся Хуа Чэн, — теперь другой разговор. Может, все-таки расскажешь все с самого начала?
Хэ Сюань рассказал. Не вполне все — ни о веере, ни о голове Уду он упоминать не стал, зачем бы. Рассказал о голосах, взывающих к мертвым Повелителям. О воде, которая так плохо слушалась. О Восточном море, которое волновалось. О тех, кто потянулся к нему во сне, хватался, кричал и сжимал шею.
— Нам пока нельзя спать, — сказал он. — Если за нами что-то приходит, оно приходит во сне.
— Цинсюань не сможет не спать, — возразил Се Лянь. — Смертные долго не продержатся. Нужно отправиться в Восточное море как можно скорее. Нам втроем.
Промолчать Цинсюань, конечно, не смог.
— Я могу не спать еще долго, ваше высочество, я недавно отдыхал. И... если есть хоть какой-то шанс, что там... что мой брат... Я тоже поплыву.
Хэ Сюань понял, что все они смотрят на него — будто это за ним должно было остаться последнее слово.
— Мне нет дела, поплывешь ты куда-то или нет. Но на моих драконах мы не сможем подплыть незаметно, на мечах тоже не подлетим. Там буря. И то, что там прячется, будет настороже. Можно попытаться подплыть тихо и украдкой, но тогда нам придется строить гроб.
— Не в первый раз, — пожал плечами Хуа Чэн. — Справимся.
По крайней мере, справляться они с Хуа Чэном ушли вдвоем. Оставив Цинсюаня под присмотром Се Ляня.
Хэ Сюаню показалось — он никогда еще не ненавидел ни свой долг, ни Хуа Чэна так сильно.

Глава 3

— Как вы? — спросил его высочество, едва оба демона скрылись за деревьями.
Цинсюань и сам не знал, как тут можно ответить.
Страшно? Наверное, да. Не потому, что больно смотреть на лицо его Мин-сюна и снова вспоминать, что никакого Мин-сюна никогда не было, а этот человек так жестоко пострадал именно из-за него. Но это не страх, это вина, а жить с ней Цинсюань уже приспособился. Страшно потому, что неизвестное, неведомое всегда пугает. И оно пришло не только за ним — но и за господином Хэ.
— Все хорошо. Давайте поищем доски — сюда, наверное, выбрасывает что-то после штормов. Нам пригодится.
Оба Непревзойденных ушли в лес, спилить пару стволов. Кровавый Дождь сказал — «хоть какой-то будет толк, там неплохая древесина, я знаю». Цинсюань подозревал, что ему просто захотелось поговорить с Хозяином Черных Вод так, чтобы не заметил его высочество, но вмешиваться он не стал.
Находиться рядом с Хозяином Черных Вод было... тяжко. Его глаза, его черты лица, его голос, его интонации — все это, знакомое, привычное, перебивалось и обликом демона, и произнесенными словами, и всем, что между ними случилось. Здесь, на острове, погиб брат, так и не сломавшись, не раскаявшись, смеясь господину Хэ в лицо. Здесь он сам звал — не того человека, не тем именем, с бесполезным отчаянием.
Сплошная ложь.
Но без лжи и без масок было все же чуть проще. Смотреть в лицо Хозяину Черных Вод, господину Хэ, видеть его глаза, его нечеловечески красивое лицо, а не облик Кровавого Дождя. Цинсюань не знал, не был уверен, что умеет видеть и разгадывать чувства Хозяина Черных Вод, но все эти сотни лет его Мин-сюн носил собственное лицо. И он думал — что уж чувства Мин-сюна умеет читать.
Только это все было ложью, а что по-настоящему думает Хозяин Черных Вод — кто может знать.
— Мы вернем вас к вашим людям, как только разберемся, — сказал его высочество. — При Сань Лане Хозяин Черных Вод ничего вам не сделает.
— Я этого не боюсь. Он... он в своем праве сделать мне что захочет. Я слишком много у него отобрал.
К счастью, его высочество не стал спорить и разуверять.
Им удалось найти пару досок — гроб не сколотишь, но зато можно было сладить весла. Его высочество поделился ножом; Цинсюань понял, что не особенно представляет, что именно делать, — но смотрел на его высочество и повторял.
Лишь бы не сказали, что ты, мол, бесполезен, положи, отойди, не мешайся.
Действовать одной рукой было неудобно. Второй, переломанной, ему удавалось только придерживать доску, и его высочество все косился и косился. Он уже спрашивал Цинсюаня, почему б не пойти хотя бы в храм Пэй Мина, ведь даже бродягам будет куда больше проку от него здорового.
Вряд ли кто-то мог бы понять. И не назвать при этом несусветной глупостью; даже у внутреннего голоса на этих словах ясно прорезались интонации брата. Но пойти и исцелиться... нет. Нет, потому что это опять будет чужое, заемное, незаслуженное. Нельзя.
За кропотливой мелкой работой почти получалось не думать о том, что за господином Хэ тоже что-то охотится. Что-то тянется к нему, причиняет боль и хочет навредить. Брат... пожалуй, мог бы. Если бы знал, что его маленький Сюань-эр в опасности, если бы был способ защитить, брат вернулся бы оттуда, откуда не возвращаются. Достал бы любого, кто обидел, кто пусть только посмотрел не так, помыслил о Цинсюане что-то не то. Господин Хэ искалечил и убил его — но и сам господин Хэ был искалечен и убит. Однако вернулся. Ненависть и месть вернули его. Кровавого Дождя вернула любовь к его высочеству.
Брат так сильно любил его. И презирал господина Хэ, а за то, что им обоим хотели причинить вред, наверное, мог и возненавидеть.
Господин Хэ, конечно, сказал, что они бы почувствовали нового Непревзойденного. Но свирепого — вряд ли, а брат мог не пройти гору сразу.
Нужно было плыть. Даже если больше никто не поверит, не поймет... даже если господин Хэ захочет уничтожить своего врага... неважно, все неважно, если брат там, хоть частью своей, то можно его дозваться.
Цинсюань помнил, конечно, что небожители не уходят на перерождение. Небожители умирают последней смертью и даже демонами подняться не могут. Но братик всегда был особенным, самым сильным, самым отчаянным и уже свершал невозможное ради него. Если кто-то в трех мирах и способен вернуться — то он.
— Если вам совсем не по себе, мы вернем вас в город, — сказал его высочество. Он, оказывается, смотрел пристально и внимательно, чуть не в душу заглядывая. — Но мне кажется, у вас хватит сил.
— Мне не по себе, но я справлюсь, вы правы. Я нужен, чтобы разобраться, так что мы разберемся.
— А в этом вы не изменились, — его высочество улыбнулся; о чем он, Цинсюань не слишком понял. С чего меняться и как можно по-другому?
— Наверное. Меня тревожит только... знаете, наверное, господин Хэ не слишком рад меня видеть. Он хотел бы, чтоб я исчез, и мне кажется, ему непросто. Хуже, чем мне. Я беспокоюсь о нем, только мое беспокойство ему не нужно.
— Мы разберемся, — повторил его высочество. — Вы ведь не разговаривали с ним?
— Нет. Он бы и не захотел. Знаете, это ведь он вернул мой веер. И иероглиф он написал, я знаю его руку. Но... он не захотел со мной говорить.
Цинсюань сам удивился, как горько прозвучали его слова.
— О веере я знаю. Хозяин Черных Вод очень хотел его починить. Я точно знаю, потому что он спрашивал Сань Лана, как. И просил отдать, но Сань Лан отказал. Сам не слышал, но Сань Лан мне не солжет.
Легче не стало. Легче вообще ни от чего не становилось. Ни от чужих слов, ни от того, что они сейчас были на острове, его острове.
Цинсюань хотел спросить — не знает ли его высочество еще что-нибудь, в конце концов, раз Кровавый Дождь так откровенен с ним, мог проговориться и о чем-нибудь еще. Можно ли назвать Непревзойденных друзьями... может, и нет, но Кровавый Дождь подошел к этому званию, наверное, ближе всех.
Но оба демона как раз показались на опушке в компании большого и даже с виду тяжелого гроба. Чем они его собирали и вырезали, осталось загадкой.
При виде Кровавого Дождя его высочество заулыбался, засиял — хотя одни они пробыли не так уж долго. Цинсюань всякий раз удивлялся этой любви и привязанности; на Небесах такого не было. Да, сам он всегда был рад повиснуть на своем Мин-сюне, скучал, даже если они не виделись пару недель, только вот все его чувства обернулись ложью.
— Сань Лан, вы уже справились? Мы сделали весла.
— Вряд ли понадобится. Вода сама отнесет, — фыркнул Хозяин Черных Вод.
— Твоя — да. А Восточное море?
Хозяин Черных Вод отвел взгляд и зачем-то уставился на руки Цинсюаня — тот как раз сосредоточенно вытаскивал занозу.
— Ладно. Но по своим водам я нас повезу сам.
С виду гроб казался большим — будто хоронить в нем предназначалось пару быков. На деле же оказалось, что четверо высоких мужчин едва умещаются рядом, и сидеть не так уж удобно. Его высочество помог Цинсюаню забраться внутрь, когда гроб закачался на волнах, и тот ощутил теплый прилив признательности — не пришлось просить вслух при... при господине Хэ, которому когда-то — кажется, что годы назад, хотя едва прошло несколько месяцев, можно было шепнуть «Мин-сюн, дай мне руку» — и ждать, что он еще и подсадит, приобняв за талию.
Вспоминать было больно и неловко — куда больнее, чем устраиваться в гробу, чтобы никто не пихнул его по руке или не сел на ногу. Каково все эти годы было Хозяину Черных Вод прикасаться к нему, брать за руку — об этом и думать не хотелось.
Хозяин Черных Вод сел в изголовье гроба, запрыгнув прямо из воды единым плавным движением. Он единственный из них мог бы, пожалуй, и не кататься в гробу, а позвать своих драконов, но отчего-то не захотел.
Кровавый Дождь и его высочество устроились между ними.
От воды пахло солью. Гроб закачался на волнах и медленно пошел прочь плавным спокойным ходом. В черной непроглядной глубине скользили тени, длинные и извилистые — Цинсюань помнил огромных костяных рыб и надеялся, что они не станут подниматься. Даже если хозяин не велит им бросаться на гостей.
Кровавый Дождь тоже отметил, что они не одни.
— Не отзовешь их?
— Нет. Мы же не знаем, что там.
— Ну как знаешь. Они смогут выйти за твои границы — сейчас?
— Проверим.
Черные воды были тихи и мертвы — низкие пологие волны катили куда-то к далекому берегу, а гроб шел поперек волн, будто его несли огромные невидимые ладони. Хозяин Черных Вод так и застыл, не оборачиваясь и ни на кого не глядя, чуть шевелил пальцами правой руки, направляя движение, и гроб послушно плыл куда его посылали. Вода чуть слышно плескала о стенки гроба, тени в глубине то близились, то уходили куда-то ко дну, а Цинсюань вспоминал, как высоко вздымались волны и какими острыми и близкими были зубы тварей. Он тогда не успел толком испугаться — слишком тревожился за брата, а потом Мин-сюн поймал его, падающего, и вез на лопате, и...
Его высочество покосился встревоженно, но промолчал. Цинсюань порадовался, что хотя бы господин Хэ его сейчас не видит.
Гроб круто повернул, чуть накренившись вправо, и длинные волосы господина Хэ мазнули по воде. Он раздраженно тряхнул головой, возвращая их за спину; это был жест Мин-сюна, который часто поправлял хвост. Только сейчас из волос торчали серые кончики ушей, которые чуть заметно дергались — в ответ на плеск, в ответ на чужое дыхание — и это Мин-сюну точно не принадлежало. Странно было вот так смотреть — узнавать и не узнавать одновременно. Странно и больно; и еще — тревожно, потому что сколько бы Мин-сюн ни твердил, что друзей у него нет, он всегда позволял прикрыть себе спину. Доверялся. А господин Хэ был совсем один, не считать же за друзей — мертвых рыб и драконов. И если не считать Кровавого Дождя, которому он бы вряд ли доверился в своих страхах, горе и тревогах.
— Граница, — сказал Кровавый Дождь. — Гэгэ, держись поближе ко мне.
Над горизонтом вставала туча, кучерявая, высокая, уходящая куда-то в небо, и темная, как парадные одежды брата, налитая глубокой серой синевой. Тишину нарушило пока чуть слышное, но беспрерывное ворчание; то, что ворочалось в туче, не было довольным и скорее всего чуяло гостей.
— Драконы дальше не пройдут, — сказал Хозяин Черных Вод. — Я попробую подчинить течение. Возьмите весла.
Его высочество успел выхватить одно, прежде чем Кровавый Дождь возразил. Они плыли тихо — Цинсюань смотрел на бурю и на прямую напряженную спину господина Хэ, остальные молча гребли. Кровавый Дождь поглядывал то на его высочество, то на своего приятеля, то на воду и молчал.
— Вы чувствуете что-нибудь? — спросил его высочество.
Цинсюань покачал головой.
— Не знаю. Мы слишком далеко. Он... он злится.
— Оно, — буркнул Хэ Сюань, не оборачиваясь, и Цинсюань не решился спорить.
Чем ближе подплывал гроб, тем сильнее качались волны. Ветер дул в лицо — если бы не огромная духовная сила обоих Непревзойденных, их уже давно несло бы к далекому берегу, но ведомый сильнейшими из демонов, гроб держался на плаву и шел против течения — туда, где в черноте туч били молнии.
— Похоже на его Небесную кару, — сказал Цинсюань. — Я таких бурь раньше не видел.
— А то ты так много видел, — снова подал голос господин Хэ, без капли эмоций. — Подойдем ближе. Будьте там наготове.
Из туч в непроглядную воду тянулись хоботы смерчей — длинные, тонкие, они обрамляли темноту, будто волосы — лицо, и у темноты в самом деле было лицо, которое выхватывалось вспышками молний; точеные резкие черты, глубокие глаза, тонкий нос — показалось, решил бы Цинсюань, показалось от тоски, усталости и страха, но господин Хэ что-то прошипел себе под нос, а его высочество резко выдохнул, и гроб содрогнулся от порыва чужой силы, и Цинсюань, едва помня себя, рванулся вперед.
Место «на носу» было занято господином Хэ, но Цинсюань, уже не заботясь, что тому не понравится его соседство, встал, пошатываясь, у самого борта и позвал:
— Брат! Братик!
Медленно, обманчиво медленно перевитое молниями лицо обернулось к ним. Водяной вал подхватил и качнул гроб; уцепившись за борт здоровой рукой, Цинсюань сумел устоять на ногах. Ступням стало мокро и холодно — наверное, волна неудачно захлестнула их, но Цинсюань не обращал внимания. Он пытался поймать взгляд мертвых глаз.
— Братик! Я пришел! Я...
Вода вмиг стала ледяной и совсем темной. Смерчи, танцующие над водой, взвились боевыми хлыстами и устремились им навстречу.
— Братик, стой, я...
Договорить Цинсюань не успел. Его плечо стиснули жесткие пальцы — сильно, до боли, впиваясь когтями, — а потом он как-то оказался у господина Хэ за спиной, приложившись обо что-то позвоночником. Навстречу воде вставала вода, такая же черная и мертвая, заслоняя их щитом.
— Я не знаю, что это, но точно не Ши Уду.
В голосе господина Хэ не было ни злости, ни ненависти, скорее усталость.
— Почему ты так уверен? — спросил Кровавый Дождь. От него веяло злой, жалящей силой — наверно, тоже готовился к бою.
— Потому что Ши Уду никогда бы не причинил вред брату.
Цинсюань с трудом сел. Спину отчаянно тянуло, перед глазами все плыло — не то от слез, не то от удара.
— Цел? Мне нужен ветер. Иначе мы не уйдем.
Он даже не сразу понял, что господин Хэ зовет именно его.
— Цел, но... веер у меня, но я... У вас нет больше тех странных конфет? Я без них ничего не смогу, я же не...
Не утруждаясь ответом, господин Хэ схватил его за руку и дернул к себе, поставив рядом. Ни почувствовать боль, ни испугаться Цинсюань не успел: сквозь чужую ледяную ладонь, обхватившую его предплечье, водопадом лилась духовная сила, свежая, как речная прохлада, и глубокая, как омут. За минувшие сотни лет они с Мин-сюном попадали в переделки и Мин-сюн, бывало, делился с ним силой — но сейчас ощущалось по-иному. Может, потому, что господин Хэ отдавал не заемное, а свое, и между ними больше не стояла стена лжи. Сверкнули в густеющей темноте желтые глаза, чуть сильнее сжались когти, и сила полилась еще яростнее.
— Мне нужен ветер, — повторил он, не убирая руку. — Давай.
Веер затанцевал в пальцах, привычно откликаясь: я здесь, я с тобой, взвихрил злую, непокорную воду, обнимая ее струи, и навстречу хлыстам смерчей ринулись сияющие ледяные копья, сплетенные вода и ветер. Сила не кончалась, господин Хэ так привычно и так чуждо замер рядом, чуть впереди, заслоняя плечом, и так покорно рождалась под пальцами родная, привычная воздушная сила, не иссякая, и сияющие копья долетели до тучи, разрывая ее.
Падая на дно гроба, Цинсюань успел услышать только «А вот теперь уходим!» — и его сознание захлестнула кромешная тьма.

***

Драконы плыли рядом с гробом, а Хэ Сюань надеялся, что доски не развалятся и все они не вывалятся в воду прямо здесь и сейчас.
За границу Черных вод тому, что на них напало, ходу не было. Оно отстало — пока Хэ Сюань вел гроб по воде, Хуа Чэн, управляя своими бабочками, отбивался и отвлекал от них чужое внимание. Тварь, раненная водой и ветром, не смогла их преследовать.
Хэ Сюаня снова начал мучить голод. Он отдал много энергии — и в бою, и переливая в слабое смертное тело. Этот идиот никогда не умел остановиться вовремя, и следить пришлось и за собой, и за ним — да и то не уследил.
Бабочки возвращались, одна за одной. Меньше, чем улетело. Тварь не удалось убить даже двум Непревзойденным, и это, пожалуй, пугало.
Се Лянь так и придерживал Цинсюаня в охапке, перебирая ему волосы. Хэ Сюань все косился — выпустит или нет, — но Цинсюань не приходил в себя, и на дно гроба его не положили. Когда на горизонте замаячила полоска земли острова, Хэ Сюань решился:
— Ваше высочество, стоит его с себя снять.
И Се Лянь, и Хуа Чэн уставились на него, один — недоуменно, второй — насмешливо.
— Почему? Я слежу за его состоянием. Он отдал довольно много, и с ним стоит быть поосторожнее, он же смертный.
— Да не в этом дело, он не любит, когда трогают волосы. Придет в себя, будет ныть, выпрыгнет из гроба, еще и утонет. Лучше снимите его с себя.
Се Лянь и Хуа Чэн обменялись короткими взглядами. Может, и по духовной сети тоже чем-то обменялись — Хэ Сюань не хотел бы знать, чем именно.
— Если думаете, что так лучше.
Он прислонил Цинсюаня к борту. Волна тут же потянулась, брызнула в лицо, играя на солнце, и ритм дыхания сбился, а Хэ Сюань понял, что чуть не забыл про курс.
«Оно о нас не забыло», — Хуа Чэн мысленно дотянулся до разума, глядя куда-то в морскую глубину.
«Пусть его. Пока нам надо добраться до берега».
Одна из бабочек села Цинсюаню на волосы, и он шевельнулся, приходя в себя. Повинуясь мысли Хэ Сюаня, один из драконов подтолкнул гроб тяжелой костяной головой, а сам Хэ Сюань велел воде нести их ровнее.
Чем бы ни была эта... это... оно, у острова его власть таяла. По крайней мере, не в снах и, как надеялся Хэ Сюань, не сейчас, когда им удалось ранить тварь. И до Цинсюаня оно дотянуться не успело, а то вытягивай его потом из кошмаров, трать силы.
Цинсюань сел, опираясь о дно здоровой рукой, и резко обернулся — спутанные волосы метнулись туда-сюда.
— Господин Хэ, нам удалось?
— Что удалось? Не сдохнуть? Да. Не раскачивай гроб, я тебя вытаскивать не буду, если упадешь.
Волны мягко вынесли гроб на песок и отхлынули, позволяя выбраться наружу. Хэ Сюань сошел на берег первым и обернулся к морю.
День успел склониться к вечеру; небо потемнело и подернулось вечерней дымкой, на горизонте сливаясь с морем. И только на востоке оно клубилось темными тучами, которые иногда разрезали еле видимые отсюда тускло-желтые вспышки.
Но пробраться в Черные воды оно все еще не могло.
Хуа Чэн подал руку своему супругу, помогая выбраться; о том, что Цинсюань со своими ногой и рукой, может не справиться, никто из них и не подумал. Впрочем, он справился — перелез, подобрал себе с песка какую-то палку и подошел, опираясь на нее.
— Господин Хэ, вы сказали — это не мой брат?
— Я наблюдал за Ши Уду сотни лет. Нет, это не он. Мертвые не возвращаются.
Судя по лицу Цинсюаня, он тоже понял, как нелепо это сейчас прозвучало — от мертвого и вернувшегося. Но возражать он не стал — только тяжело вздохнул и крепче стиснул свою палку — так, что костяшки побелели.
— Я тоже не думаю, что это ваш брат, — сказал Хуа Чэн. — Друг мой Черная Вода, мы воспользуемся твоим гостеприимством еще ненадолго? Нам надо поговорить.
Стремительно темнело. Серебристые бабочки носились над ними туда-сюда, освещая путь — Непревзойденным темнота не мешала, Хэ Сюаню, способному опускаться на самое морское дно, и вовсе была другом, но вряд ли Се Лянь бы обрадовался, не разглядев какой-нибудь корень и споткнувшись. Объясняй потом Хуа Чэну, что ты это не специально.
Что тут еще обсуждать, Хэ Сюань не знал. И не знал, как быть дальше. Сейчас они уйдут, он останется, и... и что? Тварь из Восточного моря придет за ним, а потом и за бестолковым Цинсюанем? Сожрет их обоих, утянет на дно — и плевать ей, что один из них Непревзойденный демон, второй по силе, а другой — бывшее божество?
Умирать не хотелось. Он так долго ждал мести, так долго думал, что это конец, что это последние шаги навстречу небытию, но почему-то остался жить, почему-то вмешался в бой за Небеса, почему-то так и не смог выбросить из головы Цинсюаня, из-за которого и случилось все дерьмо в его жизни и не-жизни тоже... И так привык — быть, существовать, что исчезать теперь не хотелось.
Он велел ручью убраться с дороги, но мелкий гуль, живший там из милости, оказался неповоротлив и глуповат. Услышав журчание воды, Цинсюань остановился и сказал:
— Погодите, я попью. Очень хочется. Простите, мое тело смертно, я не могу с этим справиться, ха-ха...
Остановить его никто не успел, а глупый гуль, не зная, что делать, так и замер вместе со своим обиталищем. Цинсюань наклонился над водой и тоже замер.
Это был тот же ручей, который чуть не стал ему ловушкой в тот раз, и он, конечно, узнал — и воду, и дно. Никто за ним не потянулся — гуль чувствовал, что Хэ Сюань сожрет его здесь и сейчас, если высунуться, — но мелкий слабый демон даже смертному должен был как-то чувствоваться, они совсем плохо умеют прятаться.
Он очень медленно зачерпнул горстью воды и выпил. Вот уж воистину — дурацкое смертное тело, его ведь нужно поить и кормить...
Хэ Сюань вдруг осознал, что голод отступил. Стоило им оказаться на острове, стоило пройти немного, глядя в затылок Цинсюаню, как это чувство пропало. Такое бывало раньше — когда он под именем Мин И выходил на задания, но сейчас никакое общее дело его вовсе не заботило, только разобраться побыстрее и вытолкать отсюда гостей.
Се Лянь помог Цинсюаню подняться, сунул ему его палку, и они пошли дальше.
Стоило, наверное, что-то сделать с домом — меняясь так, как хотел Хэ Сюань, дом мог обратиться дворцом или хижиной, а если предстоит сидеть и разговаривать, лучше, конечно, чтоб он не был похож на то, что Цинсюань тут когда-то увидел. Но пока Хэ Сюань размышлял — стоит или нет — они успели дойти.
— Входите.
Он провел их в ту же комнату, где они сидели несколько часов назад — сейчас, впрочем, там было не светлее и не теплее, чем в прочих. Хуа Чэн и Се Лянь переглянулись, одинаково сосредоточенно нахмурившись, и Хуа Чэн сказал:
— Притащи-ка жаровню, я разожгу огонь. Мы с тобой не мерзнем, а гэгэ приятнее, когда тепло.
Жаровня была — не для тепла, а чтобы возжигать благовония перед урнами, и Хуа Чэн о ней, разумеется, знал. Цинсюань тоже ее видел, только мог не запомнить.
— Принеси дрова, лес вокруг есть. У меня тут гореть нечему.
Не глядя, пошел ли Хуа Чэн за дровами, Хэ Сюань вышел. Только оставшись в одиночестве, он понял, как на самом деле устал от чужого общества — что на него смотрят, что надо что-то отвечать, что надо что-то делать. На Небесах тоже было непросто, но Цинсюань как-то ухитрялся общаться за двоих, и можно было делать вид, что тебя здесь нет. Правда, сейчас он все больше молчал — не улыбался, как своим бродягам, не шутил, а совсем ушел в себя.
Стоило остаться одному, как вернулись голоса. Тихо-тихо, будто отпугивала близость другого демона. Но они звали.
Наверное, и Цинсюань тоже что-то там почувствовал.
Хэ Сюань взял жаровню — «простите, я вернусь и еще зажгу для вас благовония» и вернулся.
Хуа Чэн со своим драгоценным высочеством успели притащить веток и теперь разламывали их. Цинсюань помогал, путаясь в собственных рукавах и еле управляясь одной рукой; Хэ Сюань хотел отобрать, но передумал. Им нужно тепло, пусть сами и развлекаются. Придвинув жаровню к Цинсюаню, он уселся напротив.
— Что вы думаете делать теперь?
Хуа Чэн неторопливо сгрузил наломанное дерево и поджег. Потянуло дымом — живым теплом, как давным-давно, сотни лет назад и в живой жизни.
— Давайте думать. Я точно могу сказать одно: это не Непревзойденный. Если бы явился кто-то сильнее меня — я бы почувствовал. Даже если бы явился кто-то как Лазурный фонарь...
— Это мы уже поняли.
Они помолчали. Наконец, Цинсюань поднял голову и спросил, запинаясь:
— Может... может, мой брат вернулся как более слабый демон?
Он переводил взгляд с одного Непревзойденного на другого. Хэ Сюань посмотрел ему в глаза — лучащиеся отчаянной надеждой, измученные, но ясные, — и покачал головой.
— Эта тварь на нас бросилась. На тебя. Сам себя спроси — твой брат бы так поступил?
Цинсюань невольно потянулся к шее. Хэ Сюань помнил собственную ярость — вспышка, и вот уже он швырнул Уду прочь, вырывая ему руки. Помнил, как увидел торжество в чужих глазах, и понял — на то и был расчет, Уду презирал его и смеялся над ним до конца.
Успел это понять его глупый младший брат или нет?..
— Он может меня не помнить.
— Так не бывает, — живо возразил Хуа Чэн. — Демонами не рождаются просто так, понимаете? Мы возвращаемся, потому что нас что-то очень сильно держит. Потому что мы должны к чему-то вернуться. Я живу, потому что живу ради гэгэ, я вернулся к нему и буду возвращаться всегда. Братец гэгэ хотел мстить, вот и вернулся, у него осталась обида и злость. Черная Вода вернулся из-за мести, да, друг мой?
Хэ Сюань фыркнул. Цинсюань не сводил с него глаз, и его взгляд резал, цеплял. Злил. Нет бы смотреть, как Се Лянь чуть заметно краснеет и поглаживает ладонь Хуа Чэна.
— И... по-другому никак? И если вы исполняете то, за чем вернулись — вы просто исчезаете?
Спрашивал — Хуа Чэна, а взгляда от Хэ Сюаня так и не отвел. Не убегал, не шарахался, не прятался за чужой спиной, смотрел не на чужую личину — на него.
«Да прекрати ты на меня так смотреть. Смотри на Хуа Чэна, смотри на Се Ляня, только прекрати так смотреть на меня!».
Он как-то сдержался и не закричал. Просто отвернулся от Цинсюаня, продолжая чувствовать чужой взгляд.
— В целом — да. Просто перестаем быть, когда перестает быть то, что нас вернуло. Или тот.
Се Лянь крепко сжал пальцы Хуа Чэна и улыбнулся ему уголком рта.
— Мой брат обещал, что защитит меня. Он умер, а я остался. Он мог бы вернуться. Разве нет?
Что-то поднималось внутри — темная волна, ледяная, душная, неостановимая, опрокинуть и снести эту надежду в глазах, робкую дрожь в голосе, волна из злости и ненависти. Ши Уду умер последней смертью, умер и не возродится, его голова смотрит пустыми глазами, его не существует, так какого хрена его призрак вновь и вновь встает, возвращается, мешает?..
— Да не вернулся он, мертвые боги не возвращаются! Что ты все надеешься? Ты не понимаешь, что твой брат — чудовище? Забыл уже, что он сделал?
На «сделал и с тобой тоже» его уже не хватило. Живому, наверное, не хватило бы дыхания, Хэ Сюаня остановило что-то другое, что — он не мог найти имени этому чувству. Снова обернувшись, он попытался поймать ответный взгляд.
Цинсюань опустил взгляд.
— Я знаю, что брат... что брат был не очень хорошим человеком, — тихо сказал он. — Просто... если кто-то оказался чудовищем... если я любил кого-то столько лет... Я не могу просто взять и перестать. Потому что мне было за что-то этого кого-то любить.
И вскинул голову, глядя Хэ Сюаню в глаза.
Некоторое время они молчали, глядя друг на друга. На бледном лице Цинсюаня играли отблески рыжего пламени, выхватывая блестящие глаза, мокрые дорожки на щеках, открытую шею со следами чужих пальцев. Хэ Сюаню хотелось сказать — твой брат совсем не то, что моя семья, как ты можешь скучать, как ты можешь любить его, выбирать его...
Но он промолчал.
— Послушайте, — тишину нарушил Се Лянь. — Пусть боги не могут родиться снова, когда умирают. Но Уду был очень сильным, так ведь?
— После третьей Небесной кары его силы были бы близки к силам Императора... то есть Белого Бедствия... в общем, очень сильным, да, — подтвердил Цинсюань.
— Я знаю... меня ведь неплохо учили, вы сами знаете — кто. Большая сила просто так не уйдет. Уду умирал плохо. Он ненавидел, он боялся, он оставил вас одного. Он не мог вернуться, потому что чистой ненависти было недостаточно, понимаете? Я видел, как он умирал, возвращаться ради мести и ненависти ему было незачем, он чувствовал себя победителем. И к вам, Цинсюань, он бы не вернулся. Он умирал, зная, что вас не убьют, и был уверен, что его друзья вас защитят — он же не думал, что вы не позволите и откажетесь. Но в миг его смерти он злился, он не хотел умирать, а Тунлу уже открывалась, и ее энергия пронизала мир.
— И... что это значит? — Цинсюань придвинулся ближе к огню.
— Часть его все-таки осталась. Не он сам, не возрожденный демон, я доверяю Сань Лану, и если он говорит — нет, значит, это точно не так. А вот его злость осталась. Поэтому вода убивает. И поэтому у воды его лицо.
— Отлично! — Хэ Сюань вскочил на ноги. — Тогда вы можете позвать богов войны, и пусть они с этим разбираются.
— Не можем. То, что осталось от Повелителя Вод, привязано к вам обоим. Поэтому вы, Хозяин Черных Вод, слышите чужие молитвы. А вы, Цинсюань, видите брата. Оно пытается затянуть вас за собой, чтобы вы тоже умерли и исчезли. Тогда сможет уйти и оно. Это... это не Уду. Это отпечаток. Как след на мокрой глине, который засосет, если в него вступить. Оно не может исчезнуть, его нельзя победить, потому что вы сами в этом следе и стоите, вместо того, чтобы идти дальше.
— Ваше высочество, я вас не понимаю.
— Гэгэ имеет в виду, что вам обоим надо оставить Уду в покое. Жить дальше.
— Я все равно не очень понимаю. Господин Хэ ведь не исчез. И я живу.
— И цепляетесь за память брата.
— А вы разве не скучали, когда теряли родных?
По лицу Се Ляня пробежала тень.
— Это... другое. Вы не отпустили. Вы оба живете прошлым. Так ничего не получится. Оно будет приходить, убивать вас и питаться вами, пока не утащит за собой.
Даже после смерти Уду не мог успокоиться и продолжал отбирать у Хэ Сюаня все, что только мог и до чего дотягивался.
— И что нам делать?
— Отпустить и проститься, — жестко сказал Се Лянь, бывший бог войны.
Хэ Сюань подумал о сундуке. О голове с пустыми мертвыми глазами, которые всегда смотрели на него. О сломанном веере.
— И оно уйдет? Вот так просто?
— Это не так уж просто. Я могу провести ритуал, но без воли вас обоих ничего не выйдет.
— Я готов, — сказал Цинсюань, поднимаясь на ноги. — Ваше высочество, говорите, что нам делать.
— Отпускать. Хозяин Черных Вод, может, у вас... осталось что-нибудь?
Хэ Сюань помолчал.
— Его веер. И... если может помочь... похоронить голову к телу... Я отдам.
— Хорошо. Скажите, где взять, я все устрою. Вам обоим, наверное, лучше выйти... Хотя нет, вы оставайтесь, Сань Лан, поможешь мне?
— Конечно.
«Куда ты засунул своего покойника?» — Хуа Чэн тут же коснулся его разума.
«Сундук в дальнем убежище. Оно там перемещается, помоги своему принцу это забрать».
«Раньше ты сказать не мог? Не убей тут своего Ветра. Гэгэ расстроится».
— Господин Хэ, вы вправду разрешите похоронить брата?
Ему не надо было смотреть на Цинсюаня, чтобы угадать и выражение лица — неверящее, удивленное, глаза распахнуты, так и смотрит ведь в душу, — и то, что он не плачет. Просто стоит и смотрит.
Пусть смотрит, пусть его — зато умолкнут голоса, и уйдет этот проклятый шепот, и будет покой.
— Да. Не хочу слушать голоса и видеть кошмары. Я отомстил кому хотел. А ты...
Он сам не знал, что хочет спросить. А ты сможешь перешагнуть через брата, который у тебя через слово поминается? Ты сможешь смотреть на меня, помня, как я бросил его голову тебе на колени? Ты вообще останешься со мной в одной комнате, а не убежишь в лес в темноту?
Не договорив, Хэ Сюань стоял и смотрел. Хуа Чэн и Се Лянь потихоньку вышли, оставив их вдвоем, и пламя приугасло, погружая комнату в еще больший полумрак.
Если просто так не исчезнуть — придется существовать дальше. Раз уж что-то не позволило уйти.
— Я люблю брата. Но мне не страшно снова взять тебя за руку, — сказал Цинсюань, протягивая раскрытую ладонь.
И Хэ Сюань ее коснулся.

Глава 4

Цинсюаню отчаянно хотелось сбежать. Или притвориться, что он потерял сознание от усталости. Или еще что-нибудь.
А еще сильнее хотелось говорить — и чтобы слушали.
Сердце колотилось где-то в горле, губы пересыхали, а господин Хэ смотрел светящимися желтыми глазами — то ли пламя так отражалось, то ли его меняло место — и не уходил.
— Я не могу тебя простить, — сказал Цинсюань. Голос не дрожал, но горло перехватывало. Только страшно было вовсе не от того, что демон легко способен сломать человеческую шею одним движением. — Но ненавидеть тебя я тоже не могу. Ты в своем праве над братом и надо мной. И он был виноват. И я был... и есть виноват. Ты... Спасибо, что позволишь похоронить его.
Стоило, наверное, пойти к воде — к стихии брата. Чтобы прощаться с ним и отпускать его там. Но господин Хэ не собирался никуда уходить, а Цинсюань точно знал, что не простит себе, если не поговорит с ним.
— В том, что сделал твой брат, ты не виноват. Только в своей глупости. Что ты вот опять несешь?
Господин Хэ сел к огню. Ладонь Цинсюаня так и осталась лежать в его — пришлось сесть рядом. Совсем близко к теплу. Пальцы были холодные, а жилка на запястье не прощупывалась: господин Хэ больше не прикидывался.
— Если бы меня не было, мой брат не сделал бы это с тобой и с твоей семьей. Мне так жаль, господин Хэ, я...
Цинсюань столько раз думал: что бы он сказал, если бы его согласились послушать? Как бы просил прощения за то, за что и простить-то невозможно? Как бы рассказал: вина за сделанное братом грызет его каждый день и час. А теперь все слова куда-то пропали, будто погребенные под толщей темной воды.
— Перестань извиняться, — перебил господин Хэ. — Ты ничего не вернешь. И я ничего не верну. Все уже сделано.
Когти разжались, выпуская ладонь Цинсюаня, но господин Хэ не отстранялся и не отсаживался. Его лицо — серое, застывшее, с горящими в полумраке глазами — казалось выточенным из камня, а исходящей от него силой Цинсюаня чуть ли не придавливало.
Наверное, стоило быть благодарным, что господин Хэ не повел его туда, где стояли урны с прахом его семьи. Цинсюань не был уверен, что выдержит это — там он плакал и просил о смерти, там умер брат. Возможно, его высочество туда-то и ушел.
— Расскажешь, что ты видел во сне? Ты ведь не все рассказал.
Господин Хэ помолчал. Цинсюань думал — не ответит или уйдет, но он все же начал говорить, медленно и глухо, не отводя взгляда от яркого танцующего пламени.
— Голоса, как я и сказал. Я слышал голоса. Молитвы. Тебе, ему... Мин И. Я думал, что начинаю исчезать... что как-то перерождаюсь. Но просто слышал голоса. Потом море стало неспокойным... Я не привык, когда вода не покоряется. Это как если бы тебя бросил ветер после твоей Кары. Потом твой брат... Его голова... все время смотрела на меня, куда бы я ее ни убирал. Потом они дотянулись. Те, кто звал. Дотянулись до меня не во сне, а в реальности. Мне не понравилось. Так что я буду рад это прекратить. Не хочу, чтоб он тянул меня назад. А ты, выходит, видел воду?
— Да, я... — Цинсюань запнулся. От усталости события начали путаться, но ему казалось, что свои кошмары он подробно не рассказывал. — Я видел брата в воде, и он просил отомстить. Надо было сразу понять, что это не он. Братик Уду знал, что я не смогу. Ни мстить, ни что-то сделать тебе.
— А он вообще знал тебя настоящего? Или только видел послушную картинку у себя в голове?
Господин Хэ спросил это с неожиданной резкой злостью, и Цинсюань растерялся. Что тут ответить, он не знал, и тоже уставился в пламя.
Как отпустить брата, если судьбы и жизни так переплелись, что не разорвать? Как забыть, не думать, жить дальше, сделав вид, что ничего не было?
Хотя господину Хэ, пожалуй, куда как сложнее. Ему надо не любимого, дорогого человека отпустить — ему надо простить врага, который отобрал его собственную жизнь и жизни его любимых.
Брат и вправду совсем его не слушал. Совсем не обращал внимания, если просить, если объяснять, если хотеть чего-то, с чем брат был не согласен. А Мин-сюн слушал. Только делал вид, что оглох, занят, ушел в себя и ему неинтересно. Но всякий раз выяснялось — слушал.
Он придвинулся ближе к пламени — спрятаться от озноба. Получилось еще ближе к господину Хэ, но тот не отпрянул с отвращением, а вообще будто не заметил. В былые времена Цинсюань бы положил ему голову на плечо, прижался, и может быть, его бы приобняли в ответ. И они говорили бы о всякой ерунде — то есть это Цинсюань бы говорил, а Мин-сюн слушал. Или что-нибудь жевал, не стряхивая с себя Цинсюаня.
Сейчас они вдвоем смотрели на пламя и говорили о человеке, который перевернул их судьбы. Буквально. Но господин Хэ не отталкивал, и это уже было немало — Цинсюань не знал, хватило бы на это сил у него самого на месте господина Хэ или нет.
— Мы оба видели то, чего правда боимся. Даже... как там сказал наследный принц Сяньлэ, след в мокрой земле достаточно сильный. Если бы твой брат вернулся как демон, мы могли бы получить четвертого Непревзойденного. Не фигляра вроде Лазурного фонаря, а настоящего.
— Но он не вернулся даже за мной.
Глупо и эгоистично было так думать — что брат не вернулся. Может, Кровавый Дождь и был счастлив в своей демонской не-жизни, но у Кровавого Дождя был его высочество, они оба были друг у друга, и его высочество не боялся любить чудовище, а чудовище возвращала к жизни любовь. Но был ли счастлив Безликий Бай? Явно нет. И сам Хозяин Черных Вод...
Мин И умел улыбаться. Редко, когда они оставались наедине и если оставить в покое и дать ему задуматься. Иногда в такие дни он чему-то улыбался, почти незаметно, и если не знать, как он это умеет, то и не поймешь, но Цинсюань знал и умел ловить его улыбку. Теперь-то он понимал — наверное, вспоминалась земная жизнь. Тогда сдуру верил — потому что у них все хорошо, потому что с кем еще улыбаться, как не с самым лучшим другом.
Никакого счастья в такой жизни нет. Нельзя желать брату вернуться. Даже если так хочется верить, что тебя любят — что ты можешь быть так важен, что ради тебя останутся. Нельзя желать, чтобы у кого-то, кого очень любишь, не было покоя.
— Ну вот и радуйся. Тебе бы не понравилось. Потому что Ши Уду вернулся бы как Белое бедствие, а не как Кровавый Дождь. Лучше никак, чем вот так. Умрешь — у тебя тоже будет никак, я твой циюнь не трогал, имей в виду.
Что это — предупреждение? Угроза? Как же сложно разговаривать, как тяжело — его, наверное, плавание в гробу так не вымотало, как эти их попытки беседовать.
Но господин Хэ говорил с ним. Не прогонял. Не отталкивал.
— Я больше не хочу умирать. Я обещал вернуться. У них совсем никого нет, никто их не защитит, а вместе мы и зиму переживем, и прокормимся... Я в состоянии о ком-то позаботиться сам — правда сам. Пусть я не так много могу, зато все это — мое. Не украденное.
— Ну вот вернешься и хоть обзаботься. Они вон о тебе не заботятся, да и твои прежние дружки тоже. Тебя там даже вылечить некому.
— Я сам не разрешил. Это... это мое. Не хочу, чтобы помогали. Вообще ничего чужого не хочу.
Господин Хэ потянулся было к нему, будто хотел что-то сказать, но осекся.
Они еще немного помолчали. Собранный хворост догорал, рассыпаясь алыми искрами, и от пола и стен ощутимо тянуло сыростью. Как здесь вообще можно жить, даже мертвому, как здесь можно находиться — хуже, чем в склепе?..
— Я принесу еще дров, — сказал господин Хэ. — Побудь здесь.
«Можно с тобой?» так и застряло в горле.
Будучи Мин И, господин Хэ умел ходить беззвучно и текуче, но сейчас было особенно заметно: как он встал — плавным, слитным движением, как льющаяся вода, — как тихо, будто не касаясь пола, скользнул прочь.
И сразу стало темно.
Оставшиеся в жаровне уголья почти не давали тепла и света — наверное, они должны были дышать жаром, бродяги не раз так грелись и научили Цинсюаня, — но отчего-то было холодно. Истрепанное до прозрачности одеяние почти не грело, а трогать покрывала и подушки без разрешения хозяина Цинсюань не стал.
Он встал и прошелся туда-сюда, но тепло не возвращалось. Бродить по чужому дому без разрешения было нельзя, да и кто знает, куда можно было случайно зайти — и Цинсюань не решился. Вместо этого он вышел на порог.
Лес был глух и темен, а лесное озеро лежало под ногами темным стеклом. Небо закутало в тучу, и хотя здесь, внизу, не ощущалось ни дуновения, в выси что-то бушевало, потому что туча бежала быстро.
«Я отпускаю тебя, — подумал Цинсюань, направляя мысль туда, где вились молнии, выхватывая то черноту леса, то дальнее море за ним. — Прощай. Я приду к тебе, если дождешься, но не сейчас. Мне надо домой, меня ждут, я нужен здесь. Людям и...»
Додумать у него не получилось; перед мысленным взором вставало лицо господина Хэ. Мысль сама собой скомкалась и ушла.
— Цинсюань!
Он резко обернулся. Его высочество стоял в темном проходе и смотрел, нахмурившись.
— Вы не заблудились, хорошо. А где Хозяин Черных Вод?
— Вышел за хворостом.
— А, ясно. Пойдемте. Я заберу голову вашего брата, чтобы похоронить... На Небеса вам нельзя, но кто-то должен закрыть ему глаза. Мне кажется, правильно, чтобы это были вы.
Его высочество не спросил — хватит ли сил, сможет ли он. То ли сразу поверил, то ли, привыкший к собственной силе и уверенности, даже не подумал, что кому-то может не хватить. Цинсюань не стал спорить и просто пошел следом.
В комнате, где стояли урны с прахом семьи господина Хэ, было очень темно. Но на камнях осталась темная кровь, впитавшаяся в трещины, и на стенах, где раньше висели цепи, остались темные потеки. Кровавый Дождь стоял перед урнами и беззвучно что-то говорил.
Голова брата, мертвая, высохшая, лежала на полу. Кто-то — наверное, его высочество — расчесал волосы и положил рядом сломанный веер.
Цинсюань опустился на колени — нога отозвалась волной боли — и медленно закрыл брату глаза.
— Прощай, — сказал он. — Ты так хотел, чтобы я жил, и я буду. Но — сам по себе. Я не знаю, где ты сейчас, но когда-нибудь мы встретимся. Только дождись, ладно, братик?
На плечо легла рука его высочества. Он не жалел, не гладил, просто сжал, показывая, что Цинсюань не один.
— Веер тоже лучше похоронить. Если вы не хотите забрать себе.
— Нет. Нет, не надо. Это его, не мое.
Голос не дрожал, а удержать слезы уже не удалось. Брат не любил, когда Цинсюань плакал, да он и сам не любил, это слабость, а на слабость нет времени. Но щеки стали мокрыми, потому что его любимый, дорогой человек был мертв, и они снова были здесь, перед теми, кто страшно умер из-за них — из-за него самого, и все это было так глупо и нечестно...
— Я же сказал побыть там. Ты даже послушать, что тебе говорят, не в состоянии.
Господин Хэ подошел к ним тихо-тихо.
— Прости. Мне... нужно было попрощаться.
— Мне-то что. Иди грейся. Вообще вы все идите, я сейчас вас догоню.
Опираясь на протянутую руку его высочества, Цинсюань вышел. Господин Хэ застыл над головой своего врага — молча. Может, ему и не надо было вслух говорить все то, что на сердце, один Цинсюань был такой нелепый.
— Мы с гэгэ пойдем подготовим Круг тысячи ли, — сказал Кровавый Дождь. — Нам нужно на Небеса. Тебя проводим обратно. Подожди у огня. Черная Вода управится быстро.
— Ладно.
Кровавый Дождь и его высочество обменялись длинными напряженными взглядами — явно не только ими, но в сеть духовного общения Цинсюань попасть никак не мог и услышать их тоже. Потом его высочество обернулся с улыбкой:
— Позовите меня, если что-то не так. Хозяин Черных Вод выпустит нас, так что уходить все равно станем отсюда. Мы недалеко.
Цинсюань кивнул. Что тут может быть не так — еще?
Долго ждать и в самом деле не пришлось. Огонь дышал жаром, не давая тепла — или все собирали каменные мокрые стены, — но промерзнуть Цинсюань не успел. Господин Хэ вернулся.
— Я слышал, как ты прощался с братом. Правда хочешь в город? Он тебе запрещал со всяким сбродом общаться — помнишь? Выбираешь не его, а их?
— Да нет же!
Получилось злее и резче, чем Цинсюань хотел. Кричать он не собирался, но господин Хэ говорил совсем не ровно и не спокойно, его будто раздирало изнутри, и хотелось сказать: ну перестань, не додумывай за меня.
Не выходил разговор — никак. Ни просить прощения, ни разговаривать как раньше — а как оно может выходить по-прежнему, если черты лица — Мин-сюна, голос — Мин-сюна, и серьги, тяжелые золотые серьги — тоже Мин-сюна, Цинсюань когда-то сам и дарил, но Мин-сюна никогда не было, а был водяной демон Хэ Сюань, Черная Вода, легко и небрежно убивающий сотни, с холодным небьющимся сердцем, с тусклой серой кожей, со светящимися в темноте глазами. Чудовище из детских страшилок — не купайся в омутах, а то Черная Вода утащит на дно и съест. Как, о чем с ним говорить, как быть, как сделать, чтоб он услышал?..
— Господин Хэ... Если бы я знал — что то, что сделал мой брат, он с тобой сделал, а не с тем, кого давно нет... Что у Повелительницы Дождя ты хотел, чтобы я с тобой остался...
— А что, ты остался бы? — прозвучало так горько, неверяще, будто не господин Хэ, а он сам спрашивал.
— Не знаю. Но я выбирал между братом, который поступил чудовищно ради меня — и чужаком. А должен был выбирать между ним и тобой. Пусть я даже тебя по-настоящему и не знал.
Господин Хэ резко обернулся к нему и оскалился. Цинсюань невольно вздрогнул, но удержался и не отпрянул.
— Я тебе не врал. Почти никогда.
«Ты мне не друг». «Я с тобой никуда не пойду». «Оставь меня в покое».
Только в бою — отодвигал себе за спину, шел, когда Цинсюань звал, и слушал его — единственный на всех Небесах, потому что брат слушать не умел, то есть не хотел — и не слушал.
— Я знаю. Я бы хотел узнать тебя по-другому. Но вышло так, как вышло, и я не остался. Я жалею. Но я больше жалеть не хочу, так что вернусь к людям, которым на самом деле могу помочь. Я впервые по-настоящему кому-то нужен. Не мой брат, не моя сила, не мои богатства, а я. Они не бросили старину Фэна, а старина Фэн не бросит их.
— И это правда то, чего ты хочешь? Жить на улице нищим калекой? Ты вот это решил выбрать?
— Жить свободным и помогать тем, кому больше никто не станет. У них больше никого нет. Но у них буду я. Я не дам им отчаяться и научу радоваться и надеяться.
Цинсюань ждал, что над ним будут смеяться — он бы и сам с удовольствием посмеялся, уж больно глупо это прозвучало. И самонадеянно донельзя. Но господин Хэ смеяться не стал.
— Может... может, это я тебя по-настоящему не знал.
— Вряд ли. Я ведь тоже никогда не врал.
По мертвенно-серому лицу пробежала тень. Господину Хэ было больно, больнее, наверное, чем Цинсюаню — опускаться на колени, опираясь на обе ноги, вместе с переломанной, но вряд ли он разрешил бы себе помочь или хотя бы ответил, что с ним.
Понимать Мин-сюна было куда проще — но Мин-сюн показывал только то, что хотел показать. А господин Хэ и сам едва ли понимал, чего хочет и что с ним творится.
— Я отдал Се Ляню голову твоего брата. И веер. Надеюсь, тварь упокоится, а если нет, то боги войны добьют. И ни меня, ни тебя оно не потревожит. Так что все, можете отсюда уходить. Если ты уже можешь.
— Могу. Спасибо за то, что пошел навстречу.
— Я не хотел слышать голоса, — повторил господин Хэ. — И тебе умирать не разрешал.
Его высочество вместе с Кровавым Дождем начертили круг и уже ждали. В руках его высочества была завернутая в покрывало голова брата: они и правда не бросали слов на ветер.
Генерал Мингуан и Совершенный владыка Линвэнь обязательно проследят, чтобы все было сделано как положено. И все же было жаль, что смертному на Небеса не попасть.
Перед тем, как шагнуть в круг, Цинсюань обернулся. Господин Хэ так и стоял, не шевелясь, смотрел, как они уходят. Лицо его застыло — оно всегда было маловыразительным, но сейчас превратилось в маску.
— Я желаю тебе мира, Хэ Сюань, — сказал он. — И чтобы ты понял, что тебе самому хочется, и жил. Это очень больно, я ведь знаю, но ты очень сильный. Это я тоже знаю.
Желтые глаза начали удивленно расширяться, господин Хэ — Хэ Сюань, — услышав свое имя, потянулся было к нему — но Цинсюань шагнул вслед за его высочеством.

***

Пришла тишина.
Хэ Сюань успел от нее отвыкнуть.
Они убрались из его дома, с его острова — Хуа Чэн сдержал обещание, решил проблему и ушел. Увел его высочество и убрал Цинсюаня, вместе с его невозможными глазами, отметинами чужих ладоней на шее, звонким голосом и лучистым взглядом. Больше никто не будет прыгать твари в пасть, да и твари тоже не будет.
Море успокоилось. Голоса ушли.
Выпроводив гостей, Хэ Сюань ушел на охоту — голод уже подгрызал, — а потом в спячку. Он успел перелить много духовных сил что в этого дурачка, что в огонь — не дать чужому смертному телу замерзнуть, — и теперь ему надо было восстановиться. Выспаться без снов.
«Что тебе самому хочется»...
Он никогда об этом не думал. Ждал, что наступит покой, что придет конец, и совсем не думал — а что будет дальше. Как жить, если не умер и похоже, что не умрешь. Что теперь с собой делать.
Наедине с собой острее чувствовались и тишина — море ведь молчало, — и голод. Быть может, потому, что рядом с кем-то, кто бесконечно болтал, дергал его, звал — получалось постоянно отвлекаться, и Хэ Сюань попросту не замечал ни пустоты, ни голода. На Небесах было так же, иначе он бы, наверное, слишком быстро себя выдал.
«Ты очень сильный»...
Второй из Непревзойденных, повелитель всех вод, черный демон, топивший корабли и пожиравший моряков. Тот, кто прошел Тунлу. Тот, кто отомстил и остался победителем.
Глупый Цинсюань имел в виду не это, конечно. Кто его знает, что у него творилось в голове...
Вместо «чего тебе самому хочется» получалось только понять, а чего не хочется. Не хочется — бесконечно оставаться на острове и не-жить не-жизнью, охотиться, спать и просить прощения у четырех урн. Не хочется — исчезать, так и не узнав, почему остался. Не хочется — чтобы все оказалось зря, и этот дурак заболел и умер зимой. Не после того, как Хэ Сюань, перешагнув через себя, отдал и голову, и веер.
Ему действительно стало легче. Не отболело, не простил — просто полегчало, как будто он перестал бесконечно тревожить рану. При слове «веер» как-то хотелось думать не о том, что остался сломанным, а о том, что он починил и всунул в чужие пальцы.
Но у Хэ Сюаня не было больше ни цели, ни смысла, даже врага не осталось, даже тени врага. Остался долг Хуа Чэну. Осталось сделанное и свершенное. А у него самого осталась пустота, которую он хотел, но не мог заполнить.
В поисках своих ответов Хэ Сюань решил отправиться в Призрачный город. Ему там не то что были рады, но из своей вотчины Хуа Чэн никого не гнал, если не нарушать правила. Теперь с Хуа Чэном жил его супруг, и правил стало больше, но Хэ Сюаню все еще нечего было с ним делить.
В шуме и толпе Призрачного города легко было раствориться в собственном одиночестве. Послушать разговоры — говорили все больше о дорогом супруге господина градоначальника да сплетничали о том, как восстанавливают Небесный град. Про порушенные Черные воды никто не вспоминал, да что там, Хэ Сюань и сам просто велел волнам смыть то, что ему было не нужно и он не хотел чинить. Оставил то, что по-настоящему звал домом.
Жаль только, что с руинами собственной жизни не поступишь так же, как с руинами дворца.
В одной из забегаловок ему удалось бесплатно поесть. Долгая практика на Небесах научила прятаться и отводить чужие взгляды; его не видели и не слышали, а он видел и слышал все, словно пропуская сквозь себя огромный яркий поток. Мелкое демонье ссорилось из-за потерянной еды, сваливало друг на друга — кто все сожрал и товарищу не оставил, — а потом разума коснулось «Будешь опять должен, Черная Вода, в Призрачном городе только мой супруг ест бесплатно». Не иначе как повар нажаловался. Пока Хэ Сюань отвлекся — сказал Хуа Чэну, что долг долгом, но и о совести забывать не след, — демоны позабыли спор и ударились в сплетни. Зима, говорили они, будет холодная. Люди будут умирать, тогда и поедим.
Почему-то очень ярко представилось, как умирает от холода и голода Цинсюань. Глупый Ветер, который не умеет сам себя защитить. У него хватит дури отдать кому-нибудь одеяло, а самому терпеть.
Хорошо, подумал Хэ Сюань, что это все меня вовсе не касается.
Сплетни сменялись сплетнями — станет ли достопочтенный супруг господина градоначальника верховным богом, если отказался оставаться на Небесах, а если не он — то кто, а если он — как все поменяется, все ведь знают, что слово господина Се Ляня в Призрачном городе так же весомо, как слово господина градоначальника, и как тут поохотишься в земном мире среди людей, если во власти верховного божества станет — запретить тебе. Не все радовались этакому новшеству, но поперек слов господина градоначальника никто не выступил бы.
«Ты так и будешь объедать моих подданных или все же заглянешь в гости?»
«Отстань, Кровавый Дождь».
Хэ Сюаню не особенно хотелось ни видеть Хуа Чэна, ни разговаривать с ним, но спорить с хозяином на его территории тоже не годилось. Можно было не понимать друг друга, спорить — но не ссориться; войны Непревзойденных мир бы не перенес. К тому же, Хэ Сюань вовсе не был уверен, что победил бы в серьезной схватке: у Хуа Чэна за спиной был его любимый человек, ставший для него всем миром, Хэ Сюань потерял все то, что мог бы защищать во всех трех мирах и любой ценой.
«Приходи во Дворец Блаженств».
«Отстань».
Еще с первым «отстань» Хэ Сюань знал, что придет. И знал, что Хуа Чэн об этом знает.
Его ждали — скудно одетые демонические девы, приветственно склонились и повели внутрь. Наряды дев неприятно напомнили собственное «спасение» из хуачэновых застенков и глупого Цинсюаня в платье, которое больше открывало, чем скрывало. По крайней мере, сейчас не надо было никого ниоткуда спасать. Разве что — от нежеланных гостей.
Сам виноват, мрачно подумал Хэ Сюань. Надо было искать убежище где-то еще. Не здесь.
Хуа Чэн встречал его в личных покоях — один.
— Ты ведь понимаешь, что безнаказанно объедать моих подданных нельзя, правда? — спросил он вместо приветствия.
— Я уплачу. Зачем ты меня позвал?
— Поговорить. Садись, не стой в дверях. Ты больше не слышишь голоса?
— Только тебя. Когда ты напоминаешь о долге. То, что сделал его высочество наследный принц, помогло.
— Еще бы. Гэгэ знал, что делать. Ты ведь не стал менять циюнь обратно?
— Нет. А зачем? Я не вознесусь, да и не хочу, зачем мне.
Хэ Сюань сел на предложенный стул. Не заметив, как, взял бокал — обнаружил это, когда бокал в его руке уже оказался наполовину пуст. Хуа Чэн продолжал смотреть на него с насмешкой. В открывшуюся дверь просочилась полураздетая демоница и тут же подлила вина, прижавшись грудью. Хэ Сюань чуть отодвинулся; чужие прикосновения были не слишком приятны. По доброй воле он бы вообще коснулся только кого-то из своей семьи.
А вознесения все равно не случится. Небеса могли бы получить в его лице бога литературы — одного из многих, затерянного среди таких же, на службе Совершенному владыке Линвэнь. А получили Повелителя Ветров, поистине особенного в своей взбалмошности и глупости. И храбрости. И честности.
Сколько теперь лет пройдет, прежде чем родятся те, кто станут новыми Повелителями трех потерянных стихий?
— Тебе, наверное, уже низачем. Значит, решил, что делать дальше? Ты ведь не от счастья пришел в мой город.
— Просто так. Мне не нужна ни жалость, ни советы.
— Когда я... еще был человеком, я потерял смысл. Весь. Тогда один человек сказал мне «живи хотя бы ради меня». Я жил и живу. Тебе тоже стоит найти, ради чего ты хочешь жить. Кроме еды. Еда не подойдет.
— Я отомстил как хотел. Наверное, Непревзойденные, такие как мы, не могут просто взять и уйти. Мне неплохо и без смысла. И я тебе все еще должен.
То ли Хуа Чэн вправду обеспокоился — их нельзя было назвать приятелями, но, пожалуй, они доверяли друг другу настолько, насколько демоны на это способны. То ли дело было в чем-то еще, но от разговора становилось все сильнее не по себе. Слишком много вопросов, отвечать на которые было нечего.
Дверь вновь открылась — но на этот раз вошла не демоница, а Се Лянь.
— Так и знал, что найду вас здесь. Сань Лан, я присоединюсь?
Мог бы и не спрашивать, подумал Хэ Сюань, тебе тут все можно.
— Конечно, гэгэ может присоединиться. Мы с Черной Водой беседуем о его будущей жизни.
— А, — Се Лянь просиял так, будто ничего радостнее в жизни не слышал. Присел на диван рядом с Хуа Чэном, отщипнул себе винограда. Хэ Сюань вскользь подумал, что ему винограда не предлагали — только налили вина. — Господин Хозяин Черных Вод, вы уже виделись с его бывшим превосходительством?
— Да зачем он мне сдался, — Хэ Сюань залпом осушил свой бокал и отставил подальше, перегнувшись через стол. Так было удобнее незаметно подвинуть блюдо с виноградом поближе. — Мы решили нашу общую проблему, так что он может делать что хочет и катиться куда хочет. Меня это не волнует.
— Он вас не простит. Но и ненавидеть тоже не сможет. Он умеет ненавидеть, но ненавидеть вас не может и не хочет.
«Будто ты его знаешь» осталось невысказанным — Хуа Чэн так глянул, что Хэ Сюань придержал мысль при себе.
— Мне нет дела, — в который раз повторил вместо этого и сунул в рот виноградину. Людям приходится смириться, что от тебя не добиться ответа, когда ты жуешь. Еще на далеко не первое повторение люди могли перестать настаивать.
— Ну разумеется, нет, — фыркнул Хуа Чэн. — Потому что ты отомстил, друг мой Черная Вода, и живешь теперь спокойно.
— Я умер сотни лет назад, как и ты. Но мне спокойно. Я отомстил, а духа мы победили.
Хуа Чэн потянулся к блюду и отодвинул его обратно, Се Ляню под нос.
— Тогда что ты собираешься делать?
— Сожгу благовония в честь Мин И. Он не сможет уйти на перерождение, но... покой он заслужил. А о нем Небеса, наверно, вовсе не помнят. А потом подумаю. Буду спать. У меня есть все время в мире.
— А у смертных его нет, — тихо сказал Се Лянь, хотя обращались не к нему. — И мы не знаем, что случится дальше.
— Смертные меня не интересуют, я же сказал. И я ухожу.
Задерживать его никто не стал. Эти двое, наверное, только обрадовались остаться наедине, и никаких подробностей Хэ Сюань знать об этом не хотел.
Про возжигание благовоний для Мин И у него вырвалось как-то само собой — хотя думать о Мин И раньше в голову не приходило. Истинный Повелитель Земли, ученый, как и он сам когда-то, архитектор — уже не как он, — против воли отдававший силу. Без него не было бы ни мести, ни воздаяния, не было бы справедливости. Ничего бы не было.
Имя его Хэ Сюань, пожалуй, ненавидел. Не за то, что приходилось носить личину, а за «Мин-сюн» — сотней интонаций, то требовательно, то ласково, то так доверительно, будто не выпить звали, а вручали важную сердечную тайну. Те, кто звал вот так же не личину Мин-сюна, а самого Хэ Сюаня, были давно мертвы — и больше никогда не позовут.
Но в имени он уж точно был не виноват. Вообще ни в чем не виноват — просто удачно подвернулся под руку и план без него не сработал бы. Наверное, это тоже можно было бы назвать долгом — иным, чем долг Хуа Чэну, но не менее важным. И долг стоил хотя бы благовоний, пусть даже Мин И успел вознестись и умерев, не мог переродиться. Просто перестал быть. Как умер Уду и как когда-нибудь — очень скоро «когда-нибудь», смертные хрупкие — умрет Цинсюань.
Ученый архитектор жил на окраине города — то есть при его жизни это была маленькая деревня. Дом не сохранился, и теперь на том месте шумел рынок, к зиме полный запахов копченостей и дерева. О том, что Мин И был родом из этих мест, тоже давно забыли, хотя храм Повелителя Земли здесь стоял, уже заброшенный. Часть задней стены разобрали; похожие серые камни Хэ Сюань видел в свежей кладке одного из домов по дороге — по крайней мере, узор повторялся.
Внутри было пыльно и пусто. Табличку разбили, статую сломали — в чертах лица не угадывался ни Хэ Сюань, ни Мин И — абстрактные, расплывчатые, ничьи черты. На алтаре сиротливо примостилось старое птичье гнездо.
Палочки благовоний Хэ Сюань купил в деревне. Можно было бы просто пойти и взять, но что-то его остановило — не то, что получалось бы воровство, а какое-то внутреннее «нечестно» — голосом, вовсе не похожим на его собственный. Поэтому он бросил на прилавок несколько монет и ушел, не думая, запомнят его или нет.
— Просить прощения я не стану, — сказал он, зажигая палочки. — Да ты, наверное, и не слышишь. Я не сожалею. Сделал бы так еще раз. Тебе просто не повезло не вовремя вознестись, как мне не повезло родиться в один день и час с... с ним. Видишь, какие мы оба невезучие.
Он помолчал. Терпкий пряный дымок полз вверх, завиваясь кольцами и будто кивая: еще какие. Даже без всяких божеств пустых слов — полные неудачники.
— Если бы не ты, у меня бы не вышло. Моя семья может спать спокойно, потому что благодаря тебе я отомстил. Получается... я тебе даже должен. Хотя и взял у тебя...
...лопата всегда слушалась отвратительно, а общие празднества Хэ Сюань всегда ненавидел, но в иной жизни постоянное настойчивое «Мин-сюн» могло бы достаться тому человеку, которого вправду так звали, и тяжелые золотые серьги — ему, и вместе смотреть, как взмывают ввысь фонари — ему... Только в его случае это не было бы враньем. Но сложилось так, как сложилось.
— Не знаю, где сейчас и ты, и... этот. Повелитель Вод. Куда вы ушли, раз не родитесь снова. Что там.
Доброе пожелание, которым следовало бы закончить ритуал, никак не складывалось. Пожелать перерождения Хэ Сюань не мог — тогда получилось бы, что он и Уду этого желает. А Уду он желал только исчезнуть. Пожелать мира и покоя — тоже. Если за смертью небожителя что-то и есть, Мин И, наверное, это что-то найдет: даже лишенный сил, он в конце концов смог скопить достаточно, чтобы позвать на помощь. Даже истощенный, даже почти низведенный до смертного...
Правда, у Мин И было время. И пока он не позвал на помощь, сил Непревзойденных демонов хватало, чтобы поддерживать в нем жизнь...
Все равно без внутренней собственной силы — не циюнь, не ци, не золотого ядра, а собственного стального стержня и стойкости — этого бы не хватило... Хэ Сюань сомневался, что в нем самом бы ее могло хватить. Слишком привык жить на другом топливе — на тлеющей ненависти и мести.
— Я желаю следовать путем, на котором ты бы обрел заслуженное, — наконец нашлись слова. Для Мин И — и вообще.
Решиться дальше Хэ Сюаню было просто. Куда проще, чем быстро придумывать, как действовать, когда Мин И пришлось убить и стало ясно, что поддерживать личину фальшивого божества он скоро не сможет. Проще и спокойнее.
Но сначала надо было попрощаться.
Тихий остров ждал его, как ждал всегда все эти сотни лет. Ластилась к ногами присмиревшая вода, во чреве которой танцевали мертвые рыбы. Поспешно убирались с дороги, уходя на невообразимую глубину, мелкие гули — чуяли, что Хэ Сюань сейчас поглотит их и не заметит.
Слова для прощания нашлись будто сами собой.
— Я вернусь, — сказал Хэ Сюань, опускаясь перед урнами на колени и касаясь лбом пола. — Но позже. Сначала надо убедиться, что у меня есть все время этого мира.
Он знал, что они не рассердятся. Месть свершена, теперь все четверо могут спать спокойно. Могут родиться заново. Это он заблудился в одиночестве и в кромешной темноте и десятилетиями, столетиями блуждал.
Но впереди наконец забрезжил свет. Пусть слабый, но видимый даже с его собственного дна.
Маленький остров в Черных Водах засыпал, а Хэ Сюань стоял на огромной костяной голове и плыл вперед. Навстречу рассвету.

Эпилог

Девочка, завидев гостей, метнулась внутрь, и вскоре Цинсюань вышел им навстречу. Бледный, уставший, но совсем не такой измотанный, каким встретил их, когда они отправились искать источник зла. В непривычном темном ханьфу — простом, застиранном и зачиненном, но чистом, — он тоже выглядел непривычно.
— Я очень вам рад! Входите скорее внутрь, а то снаружи сильный ветер. Я больше не могу его убрать, ха-ха, но могу позвать вас в тепло!
Земной мир дышал весной и пробуждался; Се Лянь соскучился по этому чувству. Призрачный город, безопасный — для него — чудной и нереальный, был совсем иным, вечно меняющимся и притом неизменным, совсем не таким, как живой мир, где за смертью шло рождение, не небытие.
За зиму бродяги починили в храме пол и крышу и прибрались, поддерживая какой-то порядок. Поставили жаровни, тянущие дымом, устроили очаг. В углу был отгорожен алтарь — Се Лянь увидел палочки благовоний и чью-то маленькую статую, но ширма не дала разобрать, кому тут слали просьбы.
— Пойдемте к столу.
Цинсюань все еще ощутимо прихрамывал, но улыбался по-прежнему солнечно. Сердце Се Ляня вновь кольнуло жалостью, но он не стал предлагать исцеление. Если человек не хочет, его не принудишь, а принимать чужую помощь, даже дружескую, Цинсюань упрямо отказывался. Только смеялся и отмахивался — все, мол, хорошо.
«Твой друг кажется вполне счастливым», — сказал Сань Лан в духовной сети.
«Да. Позовем потом его к нам в гости, ладно?»
Сань Лан улыбнулся уголком рта и чуть заметно кивнул. Се Ляню нравилось спрашивать, хотя он знал, что отказа не услышит.
Бродяги успели обжить храм и расселиться — циновки в одном углу, рабочие инструменты в другом, в центре стояла самая большая жаровня и были устроены столы. Как будто большой общий дом... хотя почему как будто — Цинсюань именно дом из этого места и сделал.
Один из столов, возле самого огня, был почти не прибран — туда-то Цинсюань их и проводил. Вряд ли у бродяг было так уж много чашек и приборов, приходилось делиться... Се Лянь решил, что позже попросит Сань Лана прислать им еще немного. Для себя Цинсюань не примет помощи, а вот для своих подопечных — согласится.
— Садитесь. Ю, — Цинсюань позвал погромче, — ты не принесешь нам чаю? Пожалуйста.
Один из бродяг, хмурый и явно не обрадованный гостям, поднялся с циновки и убрел в угол, где была обустроена кухня. Проводив его взглядом, Цинсюань обернулся — резко, так, что длинная, аккуратно приглаженная коса забавно прыгнула туда-сюда.
— Спасибо, что навестили нас, ваше высочество, Кровавый Дождь. Дела, как видите, идут на лад. Мы никого не потеряли, и нас тут все больше, видите? Приходят те, кто обычно из города уходил... Да и просто приходят.
Это Се Лянь видел. Видел, как люди улыбаются, смеются. Видел, что в углу стоят мешки с рисовой крупой и мукой. Что кашляющая старуха заботливо завернута в теплое покрывало, которое никто не пытается отобрать. Что дети играют и радуются.
И все то и дело косятся: на них — настороженно, а на Цинсюаня — не то с гордостью, вот, мол, какие гости у нашего старины Фэна, не то с чем-то еще. И от их взглядов, полных веры, Цинсюань словно светится сам.
— Вы справляетесь? Генерал Мингуан снова спрашивал, не нужна ли помощь. И мы с Сань Ланом тоже всегда готовы помочь.
— Если генерал Мингуан позаботится о могиле брата, я буду рад. Больше мне ничего не нужно — только память о брате, а то я попасть на Небеса не могу. А у меня все есть. У нас все есть.
— Я заходил в Небесную столицу. Генерал Мингуан и Совершенный владыка Линвэнь починили веер. Они помнят о Ши Уду.
Цинсюань криво улыбнулся.
— И я помню. Он сказал, что дождется меня... Только ему придется подождать еще. Не могу сейчас уйти. И не хочу.
Подошел Ю и с грохотом поставил на стол чайник, исходивший дивным травным духом, а с ним три чашки. Потом сунул Цинсюаню под нос лепешку.
— Тебе.
— У нас сегодня гости...
— Гости поедят дома. Это тебе. Ты свою порцию опять детям отдал, я видел. Ешь.
Цинсюань взял лепешку и начал разливать чай. Ю успел направиться в свой угол, где крутилась та самая девочка, что встретила их у дверей, но дойти не успел: глаза Цинсюаня вдруг округлились, он обернулся, чуть не выронив чайник и окликнул:
— А лепешка-то лишняя у тебя откуда взялась? Погоди, разве это не твоя порция?..
Спина Ю закаменела. Сань Лан, наверное, тоже не хотел слушать чужие споры, тем более из-за еды, потому что забрал у Цинсюаня чайник и закончил разливать сам.
— Давайте все-таки пить. Там, снаружи, холодно.
Цинсюаню пришлось отвлечься от Ю и вернуться к лепешке. Он с улыбкой взял чашку, потом, воровато покосившись себе за плечо, все же разломал лепешку на три части.
— А то мне одному в горло не полезет, если вы будете просто смотреть, — пояснил он. — И вы гости.
Лепешка оказалась пресной и совсем простой; наверное, даже на булочки-маньтоу для всех у бродяг не хватило. И все-таки сытной. Се Лянь слишком хорошо помнил, как это важно: простая сытная еда, которой, может быть, достанется немного, но которая позволит выжить сегодня и выживать завтра.
Чего Цинсюань не разучился делать, так это есть и говорить сразу — правда, жевать он забывал и то и дело норовил застыть с лепешкой в руке. Потом, встрепенувшись, бросал короткий взгляд себе за спину, и снова откусывал.
— ...а зиму мы хорошо пережили, хоть и работы было немного — я сочинял пьесы, и мы давали представления, и я пел, а... — Цинсюань снова обернулся к своим; они сгрудились у жаровни и раздували огонь. — Знаете, ваше высочество, люди в основном добрые. Нам очень помогали.
— Это ведь вы с ними разговаривали?
— А? С теми, кто помогал? Конечно, я, ха-ха... Мне ведь доверились, так что я просто обязан был придумать, как всем помочь! — он солнечно улыбнулся, и улыбка еще яснее обрисовала его скулы. То ли все они здесь недоедали, то ли он никак не мог привыкнуть, что смертен, и делился едой, как раньше добродетелями, не считаясь и не глядя, что останется самому.
«Гэгэ и так много для них делает. Мы не можем помочь всем».
«Я знаю, но...»
«Твой друг не так уж глуп. Ему нужно время».
«Он смертный. Времени у него нет, и...»
«Посмотри на него получше, гэгэ».
То, как они замолчали, не прошло для Цинсюаня незамеченным — он нахмурился, прикусил губу и выпалил:
— Вы опять секретничаете с Кровавым Дождем, ваше высочество? Если опять решили подсунуть нам к дверям свиную тушу, то не надо, мы справимся сами, да и заготовить столько не сможем!
— Мы вовсе не... — обескураженно начал Се Лянь, но Сань Лан перебил:
— Не станем. Скажите лучше — вы будете сегодня запускать фонарики?
Цинсюань удивленно моргнул.
— Да, конечно, праздник ведь, новая весна... Но почему вы спрашиваете? У вас в Призрачном городе, наверное, свой праздник, не чета нашему.
— Гэгэ хочет посмотреть, — отрезал Сань Лан таким тоном, что ни Цинсюаню, ни Се Ляню в голову не пришло возразить, хотя о том, что он хочет посмотреть на фонарики, Се Лянь до этой минуты не знал.
— Ну... Ну тогда пойдемте. Эй! — Цинсюань повысил голос, и к нему, кажется, весь храм обернулся — одним движением, от стариков и до детей, увлеченно игравших во что-то в камнях и в пыли. — Мы идем пускать весенние фонарики!
На границе зимы и весны сумерки еще ранние и быстрые; пока они пили чай, уже начало смеркаться. В небольшом дворе за храмом места хватило всем; Цинсюань аккуратно согнал стайку детей с будущих грядок («потеплеет еще немного, и вместе будем сажать там картошку, не топчись по земле, ладно, Линь-эр?») и сам принес фонарики.
Их было всего пять — разномастных и кривобоких. Три явно делали сами, еще два купили по дешевке. Ни один фонарик, конечно, не был истинным — из тех, что горят на осеннем небесном празднике. Здесь не возносили молитву — просто радовались, что пришла весна.
«Возьмем один?»
«Не надо, Сань Лан. У нас есть дома. Они не обидятся, если мы просто посмотрим, а это все-таки... их».
Первый фонарик Цинсюань запустил сам. Одной рукой управляться было нелегко; он предостерегающе смотрел — не помогайте, мол, но Ю, который заваривал чай, и маленькая девочка, которая встретила их у порога, все равно оказались рядом. С чужой поддержкой он справился — и высек искру, и сумел поднять переломанную руку.
Огонек оторвался от сплетенных пальцев и поплыл в небо.
А потом поплыли и остальные четыре — сумерки из сиреневых стали густо-синими, и яркие фонарики летели вверх и куда-то к востоку — туда, куда бежала река. Пять ярких огоньков, вознесенных людьми, потому что пришла весна.
И таким же светом был переполнен Цинсюань под взглядами своих бродяг.
«Вот что я тебе хотел показать. Теперь пойдем домой?»
«Теперь пойдем».
На стук костей никто не обернулся — только девочка чуть скосила взгляд.
Фонарики летели к морю.

Экстра. Вернуться домой

— Мне нужно уйти, — сказал Хэ Сюань.
Он долго тянул. Причин находилось множество: зима слишком холодная, припасов слишком мало, этот дурак вбил себе в голову, что он должен написать и поставить пьесу, и кто-то должен был проследить, чтоб писатель доморощенный не умер, забыв поесть и поспать. Потом пришла весна, а с ней тепло, и отступила угроза голода: работы бродягам нашлось бы вдосталь.
А Хэ Сюань слишком давно не возвращался на остров. Слишком давно оставил без присмотра и без поклона урны с прахом.
— Хорошо, — ответил ему Цинсюань. — Ладно. Ты вернешься?
В косе у него была лента — подарок на праздник новой весны; деньги на нее собирали всем бродяжьим миром. Лента была серебристой, потому что Хэ Сюань подсказал, какой цвет выбрать в лавке. И вплетал ленту в косу тоже он, пропуская сквозь пальцы тяжелые пряди. Сейчас Цинсюань смотрел ему — его личине — в глаза из-под ресниц и теребил кончик ленты, сцепив руки на животе.
— Вернусь, — ответил Хэ Сюань прежде, чем успел подумать.
В конце концов, он всегда успеет уйти. Вот убедится, что не примерещился ему ни ясный свет, текущий по меридианам, ни звонкое сияющее средоточие силы, каким отзывается чужое золотое ядро... Заклинательский путь, может, и не такой долгий, как путь бога, но оберегаемый силой, этот дурак проживет подольше. Не годы, а десятки лет, много десятков, может, и сотни. Не убьется на ровном месте, не умрет с голоду по глупости. Тогда можно будет уйти и наконец впасть в спячку на острове.
— Я тогда подожду. Думал потихоньку поднимать всех и уходить на юг: скоро пойдут посадки, на полях понадобятся крепкие работники. Сможем заработать и всех накормить. Но если ты вернешься, Ю, я скажу им идти вдоль реки, а сам тебя подожду.
— Ну жди. Из тебя, с твоими рукой и ногой, все равно работник не выйдет.
— Я могу помогать посчитать что-нибудь. И с каллиграфией, а то не все ведь грамотные. И договариваюсь лучше всех. Когда ты думаешь идти?
— Завтра.
Цинсюань весь будто потускнел — как солнце зашло за тучу. Это было... пожалуй, немного обидно. Обидно, что он не хотел расставаться с Ю — как когда-то с Мин-сюном. Что все это досталось личинам.
Нет, ему самому, конечно, вовсе не было нужно, чтобы Цинсюань скучал, ждал, брал за руку, разрешал причесывать себя и заплетать косу, смотрел удивленно и радостно, когда Ю делился с ним лепешкой. Не нужно, конечно. Просто от таких ненужных глупостей вновь вспоминалось, каково это — чувствовать тепло.
— Завтра так завтра. Я тебе соберу в дорогу чего-нибудь.
До позднего вечера они не разговаривали — как-то само собой так вышло, что у Хэ Сюаня нашлась уйма дел, и все подальше от храма. Не ловить на себе встревоженный взгляд, не понимать: он еще не ушел — а по нему уже скучают.
Ну, не по нему, конечно. По Ю.
Когда совсем стемнело и небо рассыпалось мерцающими весенними звездами, Хэ Сюань вернулся. Отчего-то хотелось сбежать не прощаясь и не дожидаясь утра, но... С Цинсюаня станется решить, что с ним что-то случилось, еще пойдет искать, куда-нибудь влезет, или не найдет и расстроится. Лучше уж вернуться и попрощаться, даже если прощаться совсем не тянет.
Цинсюань ждал его у жаровни.
— Не хотел ложиться, пока ты не придешь. Вот, держи. Тут три булочки.
Из своей доли отложил, к гадателю не ходи. И назад не возьмет, хоть в лепешку расшибись тут.
— Спасибо. Тебе не стоило...
— Стоило. И еще — вот.
Он протянул на раскрытой ладони амулет. Простенький и дешевый, такие резали из осколков коровьих костей, процарапывая на срезе иероглиф. На этом было вырезано «здоровье».
Замок долголетия. Не золотой, инкрустированный сапфирами и изумрудами, не из белого нефрита, а костяной и конечно же не работающий как надо. Этакое «ты мне дорог и я за тебя очень волнуюсь».
— А у меня парный, — Цинсюань отвернул ворот, показывая шнурок.
Давным-давно, двести лет назад, Хэ Сюань спросил его о замке. Изящная цепочка всегда была на шее — в мужском ли обличии, в девичьем ли, даже когда Цинсюань разоблачался для купания, совершенно не стесняясь, что Хэ Сюань стоит и смотрит. И под простым дорожным нарядом заклинателя, и под самым изысканным платьем к празднику.
«Это наши с братом парные замки. Потому что мы друг у друга самые родные. Если кому-то из нас будет плохо, другой сразу узнает», — рассказал Цинсюань, а потом добавил, что Мин-сюна он тоже очень любит, но эта сила работает лишь с самыми-самыми родными. Хэ Сюань мысленно вздохнул с облегчением, что дело обойдется без глупой побрякушки.
И глупая побрякушка, да еще и шарлатанская, дурацкая, его все же догнала.
Он медленно надел замок на шею.
— Ну спасибо. Я пойду, отдохну. Устал.
Еда и сон всегда выручали, когда мыслей становилось слишком много и они делались слишком сложными. А сейчас все смешалось.
Он ушел рано утром. Укрыл спящего Цинсюаня своим одеялом — тот в поисках тепла чуть ли не под бок привалился. Положил ему под ладонь гребень, пусть сам причесывается. Вышел.
Весенние ночи короткие, и город уже начинал просыпаться. У храма генерала Мингуана кто-то шумел, оживал рынок — все как обычно. Хэ Сюань сбросил личину, начертил Круг сжатия тысячи ли — и шагнул на песок своего острова.
Без хозяйского присмотра здесь ничего не изменилось. Человеческий мир жил, дышал и менялся каждый час — порастали травой развалины, расцветали и увядали цветы, сварливая торговка рыбой за зиму сделалась тиха и задумчива — она теперь носила дитя. Человеческие руки разжигали огонь, чинили сломанное и возводили новое, и заброшенный храм перестал быть руинами. А здесь все было по-прежнему — ни ветерка, ни живой волны, ни дождинки.
Четыре урны безмолвно ждали его.
— Я пришел к вам, — сказал он, горько улыбнувшись. Отчего-то не выговорилось привычное «вернулся домой».
Здесь ли они? Смотрят ли на него? Ушли и родились заново, потому что он наконец отомстил?
Он начал рассказывать о человеческом мире. Как-то выходило, что о Небесной столице историй получалось немного. Чуть больше — о Призрачном городе и его господине градоначальнике. А вот о жизни с бродягами он почему-то говорил и говорил — как Цинсюань сочинил пьесу, как подбирал актеров, как они устроили уличное представление, а он уверял всех, что их пьесу непременно увидят на Небесах на Празднике середины осени, как смешно Цинсюань вздрагивает, если будто случайно дунуть ему на затылок, когда помогаешь расчесать и заплести волосы, как они ходили на реку за чистой водой...
Будто и правда — приехал молодой господин погостить к семье и рассказывает о той новой семье, которая у него появилась.
Глупости. Какие же глупости.
Хэ Сюань сходил поохотиться. Объехал границы своих вод, стоя на покорной костяной драконьей голове. Все как раньше — и что-то было не то, не так. Будто осталась пустая оболочка, а все то, что составляло его прежнюю жизнь, куда-то делось. Сколько прошло времени, он не знал — время сливалось в одно, были только сон и голод, а заварить чай или печь лепешки было не для кого.
Вернуться на остров. Он ведь хотел этого. Обещал. Но радоваться теперь как-то не выходило.
А потом ожгло ярым пламенем грудь — ожил неработающий глупый замок долголетия, безделушка, которой цена — горсть риса, не больше.
И ударил колокол.
Небожители всегда знали, когда гора Тунлу рождала нового Непревзойденного демона. Новая сила не может остаться незамеченной. Но и демоны знали, когда на порог Небесной столицы ступало новое божество.
Хэ Сюань долго делал вид, что его это не касается — охотился, спал, приходил, опускался перед урнами на колени и разговаривал. Ему же все равно — мало ли кто и почему вознесся. Ему же не надо никуда идти — здесь его место, его вотчина, его Черные воды.
Все было хорошо, пока Хуа Чэн не связался с ним по духовной сети.
«Твой Ветер снова взмыл в небеса. Гэгэ очень счастлив».
«Отстань. Мне нет до него дела».
«А Ветер не очень счастлив. Гэгэ встретил его в храме, где жили бродяги. Тебя это, конечно, не интересовало, но за эти сведения будешь должен еще».
«Не буду».
«Я записал твой долг, Черная Вода. И... я ловил свое счастье восемь сотен лет. Тебе совсем необязательно ждать так долго, знаешь?»
Хэ Сюань ответил долгим ругательством, но заклятый приятель решил, что его проще игнорировать.
Глупости. Все глупости. У Хуа Чэна с его драгоценным принцем одна история, а у него, Хэ Сюаня, совсем другая.
«Твой Ветер не очень счастлив».
Да и сам он счастлив не был. Ждал, когда же оно придет — пусть не счастье, но спокойствие, умиротворение — и ничего не приходило. Только смутная тоска — как у человека, оставившего дом и всем сердцем по дому скучавшего.
Но у мертвецов сердца не бьются и не скучают. И пристанище бродяг уж точно не было домом, просто там оставался Цинсюань.
— Я вас потом еще навещу, — сказал он четырем урнам. — Обязательно.
В людском мире весна успела развернуться вовсю — теплое солнце, влажная темная земля и первые юные всходы. У храма генерала Мингуана кто-то шумел — может, все никак не прекращал с прошлого раза.
Невидимый, Хэ Сюань прошел по улицам и вошел в пристанище бродяг. В храм Покровителя обездоленных.
Здесь было тихо и чисто. Ни циновок, ни жаровен, вместо разбитых статуй на алтаре стояла чаша с зерном. «Для тех, кто голоден», гласила табличка. Солнечный свет лился сквозь щели, заливая пол полуденным золотом. В тесноте и в толпе ни пространства, ни красоты тут совсем не чувствовалось.
Цинсюань стоял перед чашей и — теперь уже было видно — весь светился от переполнявшей его духовной энергии. Пронизанный силой, в этот раз — своей собственной. Раньше этой силы было намного больше, но у Повелительницы Ветра были тысячи верующих, а Покровитель обездоленных едва успел вознестись.
— Ты вернулся, — сказал Цинсюань не оборачиваясь.
— Да. И ты тоже. Вернулся на Небеса.
Он пожал плечами. Хэ Сюань понял: одежды на Цинсюане прежние. Так и остался в обносках — будто не его высочество наследного принца Сяньлэ следовало величать мусорным богом, а бывшего Повелителя Ветров.
— Я не хотел. Но раз так вышло, буду делать, что могу. Для них.
Он обернулся. Вознесение не стерло прожитое смертным время. Не сгладило морщинки у глаз, не скруглило ввалившиеся щеки. Слишком худой, чтобы кто-то назвал его красивым, потому что вечно недоедал. Сияние в лучистых глазах осталось прежним, а взгляд — взрослее. Он смотрел на Хэ Сюаня — в истинном облике, на Непревзойденного демона, на свой кошмар, но не отводил взгляда, не смущался и не отступал.
Хэ Сюань вышел из тени навстречу, сбрасывая невидимость. Запоздало понял, что личину не надел, но глупо было продолжать притворяться. Теперь уже глупо.
— Как ты вознесся?
Цинсюань нервно рассмеялся — одними губами, не глазами, и Хэ Сюань приготовился к тому, что история ему не понравится.
— Ну... Это все случилось так быстро — какие-то богатые молодые господа попытались затащить в переулок Мэй-мэй, помнишь ее, она очень милая? — и я вступился. Она успела вывернуться и убежать, а они сказали, что я тоже сойду, и пока я вырывался, Мэй-мэй успела привести помощь, и они... Эй, что с тобой?
Глухая, жаркая ярость словно поднималась со дна непреодолимой высокой волной; так уже было — когда он безнадежно опоздал, не спас сестру и невесту, а теперь — еще и этого дурака не спас.
— Успокойся. Мне никто ничего не сделал. Потому что пришли все наши, и я понял, что им всем конец, если они вступятся, перестал сопротивляться — и тут оно нахлынуло. Не знаю, как оно со стороны было, спроси потом Мэй-мэй, потому что я дальше помню только Небесный град. Я сказал им, что у меня есть храм, и мне туда надо — и вернулся. Все наши целы, по-моему, те господа струсили и сбежали.
Ярость отступала. Очень медленно, как уходит с берега нахлынувшая большая волна.
— Зачем ты вообще туда полез?
— Но я же не мог смотреть, как они уводят Мэй-мэй. Я бы сбежал, я же сильнее. И видишь — все обернулось к лучшему. Теперь я точно могу их защищать, хотя и не напрямую, а разве только как Повелитель Дождя. К тому же, я обещал тебе, что буду ждать — значит, сбежал бы.
— Ну и почему ты не остался на Небесах? Тебе там небось новый дворец построили.
— Не знаю, я не смотрел. Попросил, что если решат что-то строить, пусть отдадут камень, дерево и землю людям здесь. Мне там ничего не надо. Мой храм здесь. Здесь будет дом для тех, у кого его нет.
— Твой брат бы хотел, чтобы ты жил на Небесах. В безопасности. А ты выбрал своих бродяг.
— Ну... да? — Цинсюань улыбнулся, склонив голову и как бы приглашая посмеяться вместе: вот ведь как нелепо получилось.
— И все равно с ними не пошел.
— Потому что ждал тебя. Ты же обещал прийти.
Смелость, как и глупость, наверное, заразные.
Смелость была нужна, чтобы поднять меч и пойти за жизнями богатых ублюдков. Смелость и стойкость были нужны, чтобы пройти горнило Тунлу и выйти новым, рожденным демоном. Смелость была нужна и потом — подобрать сломанный веер, починить и отдать хозяину.
И еще больше смелости понадобилось сейчас — вытолкнуть простые слова.
— Я захотел вернуться домой. К тебе.
Цинсюань сам взял его за руку — сжал холодную мертвую ладонь, не обращая внимания на острые когти. Переплел их пальцы, делясь своим теплом.
— Я тоже, — сказал он, — очень этого хотел, Хэ-сюн. Очень.
цитировать