Олдскул 15К+;количество слов: 31734
автор: Marisa Delore
бета: Silme nuquerna

Август

саммари: Человеку в жизни дается ровно столько, сколько он может унести: ни больше, ни меньше. И если какие-то качества мешают ему этот груз в полной мере на себе протащить, в следующий раз условия будут еще жестче, чтобы он от таких качеств избавился, наконец.
примечания: Пейринг: Петр Сергеевич Овечкин/Валерка Мещеряков, Ришелье | Д’Артаньян Категория: слэш у первого канона и джен-преслэш у второго. События «Неуловимых» разворачиваются по канонным экранизациям вплоть до отбытия из Ялты, события «Короны Российской империи» практически не учитываются, кроме удачного антуража эпохи. В тексте использованы песни Яна Френкеля, которые, конечно, датируются куда позже 1924 года, но раз уж в экранизации звучало «Русское поле», почему бы не звучать и остальным. Пале Рояль, на который указывает Дюма в «Трех мушкетерах» как на дворец кардинала на улице Сент Оноре, пережил с момента возведения и обновление апартаментов до стиля рококо, и перестройку под театр, Парижскую коммуну 1871 года он не пережил и сгорел, но через два года был отстроен с размещением там сразу нескольких правительственных учреждений: Министерства культуры. Государственного и Конституционного совета, поэтому каноничного штиля времен Ришелье там, конечно, уже нет. Что касается архитектуры, то снимали «Париж» во Львове, поэтому экстерьер все же позаимствован из экранизаций, в частности, замок кардинала – Дом ученых во Львове. У «Трех мушкетеров» за основу взята книга, кроме шахмат. Шахматы из экранизации напросились остаться.
предупреждения: UST, открытый финал, соулмейты в антураже постреволюционной России
II
Тихо летят паутинные нити.
Солнце горит на оконном стекле.
Что–то я делал не так;
извините:
жил я впервые на этой земле.
Я ее только теперь ощущаю.
К ней припадаю.
И ею клянусь...
И по–другому прожить обещаю.
Если вернусь...

Но ведь я не вернусь.

Роберт Рождественский


Валера Мещеряков не привык придавать своим снам какого-то особенного значения, и на протяжении всей его пока что весьма недолгой жизни этот факт оставался неизменным.

В детстве его снами были смутные, неясные продолжения сказок, рассказанных мамой перед сном. Валерка, уже тогда слишком серьезный для своих лет, любил придумывать им альтернативные концовки в двух вариантах: реалистичном и красивом, как в книжках. Да так и засыпал посередине недодуманной им сказки, а наутро, если и помнил, то только первый вариант, которым делиться с родителями было как-то странно, будто бы он собирался украсть их собственное детство. Валера и не делился, и благополучно забывал через несколько дней все напридуманное и нерассказанное.

В юности сном обыкновенно становилось повторение какого-то яркого эпизода дневной жизни, отголосок прошедшего дня и не более того, тем его ценность и ограничивалась. И уж точно Валера не полагал никакие из своих снов вещими, как продолжали считать в деревнях, где, кого ни спроси, у каждого обязательно имелся толкователь снов, выученный чуть ли не наизусть. Как-то Валерка по глупости рассказал туманный сон, странно растревоживший его: что-то про необъезженного вороного коня, изрядно брыкавшегося и сбросившего его в бурную реку, и холм, до которого он все же смог добраться пешком, а следом пришел и конь. Услышал в ответ полную путаницу, мол, вороной конь означает недостойный поступок на пути к цели, который он, Валерка, всенепременно совершит, бурное течение – удачу, которая не принесет ожидаемого удовлетворения, брыкавшийся конь указывал на то, что его желания путаны и труднодостижимы, а, возможно, указывал и вовсе на отвергнутую любовь, хотя на холм он все-таки заберется... С таким невеселым прогнозом Валера смириться не мог, а потому раз и навсегда признал все эти толкования полной ересью, околесицей и деревенскими пережитками.

В гимназии ему неизбывно снилась коварная французская грамматика, и здесь уж точно не было никакого тайного смысла: французский Валере не давался никак, и бороться с ним приходилось на своем личном фронте даже по вечерам. Неудивительно, что враг пробирался и в ночные видения, когда Валера совершенно не был к этому готов. Закончилось такое неравное противостояние тем, что, просыпаясь по утрам, Валерка даже думать стал на французском вперед родного языка. Неизвестно, к чему это привело бы дальше, если бы в России с перерывом в полгода не грянули две революции.

Позже, в семнадцатом, снами были и вовсе простые воспоминания, к которым ни добавить, ни прибавить было уже нечего. Когда ты остаешься сиротой, то можешь только перебирать картинки у себя в голове, чтобы те окончательно не померкли и не угасли, растворившись во взрывах, перестрелках и во всем прочем до дрожи реальном, составлявшем теперешнюю жизнь.

Именно тогда, а может, несколько раньше, в снах его обнаружилась некая неправильность, из раза в раз повторявшаяся, но закономерности, при которой к нему временами приходил именно этот сон, Валерка так и не вывел.

Снилась Валере парадная каменная лестница неизвестного дома, больше похожего на замок или дворец. По ее ступенькам он поднимался в приемный зал в странной, твердой уверенности, что проигнорировать приглашение было бы неразумно, но идти наверх ему не нужно. На этом сон и обрывался, непонятной оставалась только эта беспричинная уверенность, и Валера откуда-то знал, что там, во сне, человек все же не развернулся к выходу, а продолжил идти вперед. Впрочем, таких домов он отродясь не видывал, а потому списывал все эти странные видения на слишком живое воображение и свою тягу к приключенческим романам. Тем более что во сне в руках у него обыкновенно имелась щегольская шляпа с пером, что было совершенно не по современной моде.

Иногда сон продолжался дальше, и, минув большой зал, Валерка попадал в библиотеку, где спиной к нему сидел человек и вдумчиво перечеркивал какие-то бумаги, не отвлекаясь на посетителя. И только когда человек принимался отсчитывать слова, исправляя строчки неравной длины, Валера понимал, что никакой это не судья, и не слова тем отсчитывались, а слоги в попытках выровнять стихотворный ритм. Зрелище было завораживающим. Сам Валерка как-то пробовал писать стихи, но не задалось. И со слогами, и с рифмами, и даже с ритмом все было верно, но смысл ускользал от него и, наверное, от потенциального читателя тоже, потому что писать ему было решительно не о чем. Да и что такого нового Валера мог рассказать? Сиротами в последний год, если еще не во время германской, стали многие, а больше потрясений в жизни у него на тот момент не случалось.

Однажды во сне сидящий за столом человек все же поднял голову, и проницательный испытующий взгляд, неоднозначный, каким не смотрят на дежурного посетителя, какой можно заслужить только лично чем-то средним между провинностью и подвигом, заставил Валерку замереть на месте. Взгляды скрестились, словно шпаги, и он проснулся с отчетливым ощущением, что очень хотел бы знать, что там будет дальше. Валере даже казалось, что история, книжная и до того имевшая привкус чернил и текстуру старого пергамента, ожила. Зашуршала под рукой тайными записками, забилась в нос библиотечной пылью древних фолиантов и душистым, медовым ароматом поздних яблок, какие бывают ближе к концу августа: запахом покоя и тихого счастья.

Но дальше, как Валера ни старался, по вечерам представляя себе во всех деталях убранство зала, интерьер замка, лестницу эту каменную, до каждой ступеньки рассмотренную, сон не продолжался. И узнать, что именно его так впечатлило в том человеке, можно даже сказать, напугало, что потом весь день знобило как в лихорадке, несмотря на летнюю жару, Валерка так и не смог.

***

А потом ему стало уже совсем не до снов. Знакомство с ребятами, выброшенными, как и он, из нормальной жизни и оказавшимися не в состоянии смириться с навязываемым положением вещей, Збруевка, бурнаши, игры в партизан, давно переросшие игры, успешно преодоленная граница: подожженный врагами мост упал аккурат после того, как по нему пронесся их поезд. И вот – гордость в глазах ребят, сдержанное одобрение в глазах товарища Буденного, случайная удача с подбитым аэропланом – и им поручили новое задание, сложнее и ответственнее прежнего. Особенно тем, что как бы они ни планировали операцию в трюме фелюги, державшей курс на Ялту, на деле все оказалось совсем иначе. И Валерке пришлось вести свою игру с умным противником, привыкшим к чужим просчетам и не прощавшим дилетантских ошибок. Приходилось изворачиваться, лгать, балансировать на краю полуправды, пытаться играть лучше, чем вообще умел когда-либо, и дело тут было не в бильярде.

Рядом с Петром Сергеевичем ему почему-то хотелось из степенного Валерки, только и умевшего, что, тщательно прицелившись, стрелять или хладнокровно метать ножи, как на фелюге или раньше, в Збруевке, превратиться в кого-то другого: мальчишку, каким он никогда не был, ввязывавшегося в драки и дравшегося просто потому, что дерется. Не сидевшего на месте, ищущего встречи с неприятностями и возможности проявить себя. Иногда даже казалось, что рука вместо огнестрельного оружия будто ждала нагретой рукояти шпаги: странное, ускользающее ощущение, растворяющееся сразу, как только начинал думать о нем слишком сильно.

Фантазии, конечно, но своим порывам он неосознанно потворствовал еще с первой встречи в бильярдной, когда дерзко выиграл партию, разбив застоявшееся сонное марево этого неофициального офицерского клуба любителей шары по сукну гонять. А в «Паласе» так и вовсе дал волю мальчишеской натуре, опрокинув кавказца на спину эффектным приемом. Тем более что одни знакомые темные глаза внимательно следили за всем действом от начала и до конца.

На лестнице черного входа, когда с ним все же решили познакомиться, Валера отметил некую заминку: Петр Сергеевич вроде как в шутку поинтересовался, не графом ли Монте-Кристо его зовут, но вот смотрел при этом странно, будто спросить хотел совсем иное, успев передумать лишь в последний момент, и мысль так и осталась непроизнесенной.

Они играли в бильярд. Точнее, это Овечкин играл с ним в бильярд и допрос, Валера отвечал бильярдом и сбором информации, нанизывая разрозненные сведения, как жемчужины на нитку. Информации оказалось больше ожидаемого – и все не о схеме. Из случайных разговоров в бильярдной между Перовым и корнетом, любителем пропустить здесь рюмку-другую, он узнал, например, что третьей слабостью Овечкина, и весьма неожиданной, являлась гитара и романсы. Валерка невольно заинтересовался, как тот музицирует, потому что ну вот не вязалось это с образом человека, хладнокровно застрелившего подпольщика в спину, когда тому оставалось каких-то несколько шагов до угла. Валера даже пришел пару раз пораньше, надеясь застать штабс-капитана за гитарой, но Мещерякову не везло.

Не везло ему и дальше, когда весь план сорвался вторично. Засыпавшийся Данька, опознанный атаманом Бурнашом, Касторский, перехваченный беляками из контрразведки прежде, чем Валера успел предупредить артиста, которого они от безнадежности втянули в свои игры, малодушно не подумав о нем самом… Утекавшее время, упущенная возможность подобраться к штабс-капитану повернее, поосторожнее, не играя в открытую, не подставляясь так откровенно. Переданное Яшей сообщение, что схема завтра уходит в Джанкой, окончательно подвело итог: или у Валерки все получится, и из Ялты они отбудут победителями и притом полным составом (цыгане не должны подвести, Даньку они все равно вытащат так или иначе), или ребята уйдут без него. У Валеры как-то не было сомнений в том, что если он просчитался, если вся тоска по лучшей жизни, считываемая им в Овечкине – наносная, из Ялты живым ему будет не уйти. Нет, штабс-капитан не убьет его сам, зачем, у полковника Кудасова в подвале, по слухам, имелась прекрасно оборудованная допросная.

Когда Петр Сергеевич начал с ним их последнюю партию, притворившись, что поддался уговорам и даже любезно сдав ему код, Валера сплоховал, расслабился. Непозволительная, практически роковая ошибка, на что Овечкин не преминул ему указать, представив знакомым по бильярдной офицерам уже в качестве мстителя и вражеского лазутчика. Новое амплуа ожидаемо вызвало в нестройных офицерских рядах ажиотаж, ропот и здравую идею покончить с неудачливым шпионом тут же, разом. Но все это Валера улавливал нечетко, как сквозь толщу воды, потому что взгляд, которым его удостоил Петр Сергеевич, наскоро обыскав и лишив взрывчатки, совершенно о том не подозревая, ему был странно знаком. И пришедший следом озноб – тоже.

С шаром номер пятнадцать вышло… неправильно. Да что там, подло вышло. Валерка почему-то до последнего рассчитывал, что получится просто вызвать панику и обойтись без жертв. Ну а если без жертв не получится, пусть, но это будет не штабс-капитан, которого он за эту неделю в Ялте видел совершенно разным, и который совершенно не укладывался в обезличенный ярлык беляка, столь легко подходивший остальным.

Однако Овечкин сам решил свою судьбу, отбуксировавшись из условно безопасной зоны к короткому борту, напротив Валерки, и застыв прямо над шаром, начиненным взрывчаткой. Не оттаскивать же его было оттуда. И все же кольнуло где-то слева костяной иглой, когда примеривался к битку, совершая последний в их партии роковой удар. Валера не стремился забить шар в лузу, просто сталкивал биток с прицельным шаром, а потом и вовсе сбежал позорно, малодушно, не оглядываясь, не проверяя.

Почему-то вспомнился тот полустертый сон, про вороного коня, бурную речку и холм. Что там было-то? Не приносящая радости удача, недостойный поступок, что-то про трудности и отвергнутую любовь еще, глупости, право слово, какие глупости.

Однако раньше Валерка полагал, что ничего недостойного никогда не совершит. Да, молодое советское государство стояло на ногах еще нетвердо, будто новорожденный жеребенок, и его требовалось укреплять, но никто не говорил о переходе весьма условной границы между долгом и подлостью.

Сейчас же он чувствовал, что провалил некий таинственный жизненный экзамен, который не могла отменить ни одна революция, и, в отличие от гимназии, переэкзаменовки здесь Валере никто не предложит. Разочарование на самого себя горчило на губах морской солью, а, может, и сухими слезами, когда Бубу недобитый полковник Кудасов убил прямо на фелюге, за несколько секунд до отплытия всей четверки со схемой – обратно к командованию, прочь из Ялты.

Будто маятник, качнувшись в одну сторону, неизбежно должен быть качнуться и в другую. Будто восстанавливался на глазах некий баланс, и только он, Валерка, был тому причиной.

***

Следующие несколько лет прошли одинаково, почти ничем не отличаясь друг от друга, не привнося в жизнь Валеры значимых событий.

Все они поступили на службу в ЧК, которая пережила ряд реформаций в двадцать втором-двадцать третьем годах, а также смену руководства и предписанных полномочий, и из «чекистов» неуловимая четверка в конце концов стала комиссарами.

В стране, только-только оправившейся от военных потрясений, будто одного этого было мало, назревал голод, и они лично отбили у басмачей продовольственный локомотив с хлебом голодающему Поволжью, который те вероломно вознамерились подорвать. Среди пестрых одежд и тюрбанов противника Валера приметил тогда несколько человек в военной форме, но с дальнего расстояния («спасибо» извечной близорукости) лиц разобрать не смог. Он, сверзившись в песок, метнул в кого-то нож, по старой военной привычке предпочтя холодное оружие огнестрельному, но результат броска оценить уже не успел – противник коварно подбирался с тыла. За ножиком Валера все же вернулся, клинок было жалко: подарок командования, сбалансированный, удобный, их в комплекте несколько, и все одной серии, но ножа в песке ему найти не удалось. Завязалась лихая перестрелка, в ходе которой Валерку сильно ранило в плечо. Последнее, что он все же успел сделать перед тем, как потерять сознание, это перебить фитиль взрывчатки, стоя уже практически у железнодорожных путей, по щиколотку увязнув в песке – по дюнам не больно-то побегаешь без коня, а лошадь подстрелили еще при спуске с холма.

Ранение оказалось далеко не пустяшным. И в красном мареве, душных сновидениях, кошмарах пополам с видениями о чьем-то чужом прошлом, перебиваемых короткими разговорами над его кроватью и тщетными попытками дозваться, он медленно умирал. Умирал на поле брани, и грохот голландской крепостной артиллерии вперемешку с барабанной дробью, возвещавшей об успешности осады, сопровождал последние секунды его жизни.

Тринадцатая крепость, которая осаждалась до того пять дней, не сдавалась ему категорически, к тому же неприятельский комендант во главе с осаждаемыми принялся эффектно заделывать брешь в крепостной стене: завидное упорство, сдавшимся людям совершенно несвойственное. Очевидно, дух голландцев был крепок и несломлен. Такого отношения к осаде он стерпеть уже не мог, и, взяв в подмогу девять рот гренадеров, принялся исправлять причинённый ущерб, раздосадованный назойливой дерзостью противника. К трем часам дня начальник саперов доложил, что траншея вновь пригодна для размещения в ней солдат. Две объединенные роты, воодушевившись, бросились к неприятельским аванпостам, прочие устремились к крепостным бастионам, штурмуя контрэскарп, бывший ключом ко всей крепости.

Они прорвались через самое слабое место защитников – брешь в стене в количестве двух проломов, которые осаждаемые не успели заделать. Брешь в воротах также оказалась пробита. Воодушевление нарастало.

Именно в этот момент ему и вручили письмо, где за сургучной печатью дожидалось его назначение маршалом Франции и памятный знак отличия в таинственном ларчике. Мог ли он мечтать о таком, когда приезжал покорять Париж в той, подернутой дымкой прожитых лет, юности? Нет, конечно, нет. Лицо его пылало, глаза сияли тихой гордостью и признательностью. Осаждаемые и осажденные, казалось, и те замерли, не нарушая торжественности момента.

Но не белело на стенах их знамя, не было сигнала, что осаду можно останавливать. Он отвлекся, наметив еще одну брешь в защите, и вторично повернулся к ларчику, протянул ладонь…

Но вместо ощущения деревянной поверхности ларчика руку прошило осколками, в грудь ударило неприятельское ядро и отбросило его назад. Маршальский жезл, выпавший из пробитого осколком ларчика, подкатился к руке, но он смотрел не на него, а на крепостную стену, где взвивалось на бастионе белое королевское знамя, а слух улавливал едва слышимую теперь барабанную дробь, возвещавшую о долгожданной победе. Это была хорошая минута, заслуженная, особенно хорошая тем, что была последней. Жизнь покидала его, но прожитого было не жаль. Жаль было только, что с друзьями он так и не попрощался лично. И он прощался – сейчас, когда ни услышать, ни понять его было уже некому…


– Валерка, очнись!

– Да отойди ты, не видишь что ли – уходит он, раз прощается с нами. Не мешай, хуже сделаешь. Не мешай ему, Даня. Он сам найдет дорогу, если на судьбе написано.

– С ума сошел? Да он вообще не с нами прощается! Скажешь тоже, мало ли что человеку в бреду привидится…

– Валер, – кто-то положил ему на щеку теплую, дрожащую ладошку, и два споривших голоса отошли на второй план, – не уходи, а? Ну не оставляй ты нас.

Теплая ладонь некстати напомнила о другом. Давнем, забытом.

И пришла к нему бильярдная, целехонькая еще, без следов шпионского вандализма, и плелись в ней разговоры: о правде, о неправде, о своем, вежливо-осторожно, о любопытном, по-мальчишески живо. И штабс-капитан в ней – магнитом для юных разведчиков, живее всех живых, – все допытывался, откуда, дескать, Валера так хорошо умеет играть в бильярд, и неужели где-то еще нормально этому учат, или все же природный талант, юное дарование, а, Валерий Михайлович? И Валерка, порозовевший щеками на словах о даровании, как на духу говорил про то, что в гимназии достойных партнеров себе не нашел, и что все больше занимался отработкой сам с собой, знаете, как у теннисистов – со стенкой, часами. Правду говорил, чистую правду. «Знаю, – кивнул в ответ Овечкин, посмотрел уважительно, с легкой неизменной насмешкой, без которой это был бы уже не он, – знаю».

Валерка робко улыбнулся, коротко кивнув в ответ, на секунду потерял штабс-капитана из виду – и ойкнул, со всей силы приложившись головой о дверь трюма. И вот уже фелюга несла его от берегов Ялты к другим, родным, и картинка смазывалась, грозя и вовсе исчезнуть... нет, не хочу, не надо...

Валера с трудом сфокусировался на размывающемся лице Овечкина, к тому же, от удара перед глазами плясали немилосердные звездочки... но почему он плыл в трюме, когда все они стояли на палубе после того, как тело Бубы унесло в открытое море? Валерка, прищурившись, отогнал прочь неправильную картинку и, наконец, увидел штабс-капитана вторично.

"Вы не понимаете Вертинского, – с азартом спорил с ним Петр Сергеевич, и глаза его горели живым огнем, так непохожим на те потухшие искры, тлевшие на дне зрачков, когда Валера впервые увидел Овечкина. Валерка помнил, что этот разговор состоялся в их второй вечер диалогов, после выяснения всех деталей о Петербурге, но до того, как Даню опознал Бурнаш. – Поэтому не можете и оценить его поэзию. Это простительная ошибка. Нельзя, Валерий Михайлович, любить человека отдельно от поэзии или поэзию отдельно от человека, это две стороны одной души... или монеты, если угодно".

Мещеряков пропустил шпильку про душу мимо ушей – как он потом заметит, вспомнив этот эпизод, совершенно напрасно: следовало согласиться с первым вариантом, а так он только неявно расписался, что в Бога не верит, добавив подозрений и без того сомневавшемуся на его счет Овечкину.

"А что вам у него нравится? – для порядка поинтересовался Валера, рассчитывая, что Петр Сергеевич упомянет пару известных названий, сам он кивнет с умным видом, мудро заметит, что всему свое время и этим тему закроет.

Но Валерка слишком плохо знал штабс-капитана. Тот легко принялся декламировать "Вы стояли в театре, в углу, за кулисами" строчку за строчкой, неспешно, совершенно никуда не торопясь.

Он вслушивался и по-новому открывал для себя сухие угловатые слова. Казалось, что именно Овечкин, а вовсе не Вертинский наполнял те и смыслом, и жизнью, и рокотом ритмичных переливов. Словно наяву видел Валера и рассказчика за кулисами, и тонкостанную девушку-лампадку, и их разошедшиеся дороги, и полную тоскливой нежности фразу, заглушавшую перестук колес: “Послушайте, маленький, можно мне вас тихонько любить?” И искренне не понимал, почему никогда до того не видел в текстах Вертинского этой красоты.

Он хотел поблагодарить штабс-капитана за это, притом вполне искренне, но того окликнул Перов, и они оба, не сговариваясь, обернулись на звук, как заговорщики, которых оторвали от, несомненно, важных дел. А когда Валера повернул голову обратно, то уже несся на черном автомобиле полковника по городу, позади спешно подгоняли лошадей преследователи, а время поджимало, летело вперед, как и Валерка, выжимая сцепление, схема была у него в кармане, причин задерживаться не оставалось никаких, он с силой вывернул руль, минуя поворот... но где же Яша? Яшка ведь должен был ехать вместе с ним, сиганув после марш-броска по крышам на сидение с бельевой веревки… Валера повертел головой, но так никого и не нашел на пассажирском сидении. Он круто развернул автомобиль и помчал обратно узкими ялтинскими улочками, потому что из Крыма они должны были уехать все вместе – вместе, и никак иначе...

Раздосадованное лицо Овечкина появилось перед его внутренним взором, совсем как в первую их встречу в бильярдной, правда, тогда штабс-капитан был куда сдержаннее и себе под нос вроде бы не ругался, откровенно досадуя на что-то. А вот насмешка оказалась все та же, привычная. Насмешка с этого умного, выразительно лица сползла вдруг клочьями, и бильярдная поменялась также: гарь, копоть, развороченный стол, и щеку пекло немилосердно, но он не сбегал, нет, не в этот раз. Подходил ближе, и никто Валерке почему-то не препятствовал, да и не было там никого, кроме них двоих.

Петр Сергеевич выглядел ужасно. На грудину лучше было не смотреть вовсе, рука штабс-капитана тоже оказалась вывернута под каким-то неестественным углом, потому Валера смотрел ему в лицо. И ловил ответный, невидящий взгляд, каким он сам, наверное, недавно смотрел на крепостную стену, на подхваченное ветром белое знамя… или это было давно?

«Однако, задержались вы, Валерий Михайлович, на перепутье, – разомкнул губы Овечкин, с трудом выталкивая слова, и Валерка присел рядом, прямо в копоть и пепел, да плевать ему было на костюм и на то, как он потом выйдет: сейчас главным было другое – разобрать слова, не упустить ни звука. – И порядочно задержались, – прокашлявшись, штабс-капитан вздохнул натужно и предложил обыденно, – возвращайтесь. Вас там ждут».

«А вы?», – спросил Валера сознательно и хладнокровно, хотя и с внутренней болью: за войну насмотрелся на умирающих, прекрасно понимал, что Петр Сергеевич не жилец, как ни крути, ни суетись, здесь уже ничем не помочь. Но он бы не отказался, чтобы там, под крепостной стеной, кто-то спросил его о том же, пусть даже это был бы и пустяшный вопрос, последний в жизни – от живого человека.

«А я вам не сподвижник в дороге на Еммаус, – серьезно проговорил Овечкин, и Валерка ощутил прикосновение пальцев ко взмокшему виску, мимолетное, даже нежное, когда тот с усилием поднял руку. Как получасом ранее у стенда с бильярдными шарами – кодом к сейфу – только лучше. Правильнее, что ли. – Предложил бы остаться, но это и смешно, и не к месту, и не время, вам – так точно не время. Здесь ничего нет, ни к чему и стремиться сюда. Потому прощайте».

Бильярдная завертелась вдруг, отдаляясь от Валерки слишком быстро, вот уже и не различить было ни амальгамы, ни нетронутых взрывом столов, ни тусклых светильников, ни человека, навсегда оставшегося на полу в ялтинском неофициальном офицерском клубе, быть может, что и без нормальной могилы, там такой поток эмигрантов потом хлынул из Крыма, кто бы стал его там хоронить…

И Валера, будто и не было этого короткого разговора, выбежал из подвальной бильярдной, перехватил у входа извозчика и велел гнать что есть силы в штаб контрразведки. Лошади мчали его по знакомым улицам все быстрее и быстрее, минули ставку Кудасова, но Валерка, потянувшийся было к кучеру, чтобы развернуть повозку, обнаружил перед собой вместо сутулой спины только звенящую пустоту. Пустота дрогнула, сворачиваясь в спираль, и видение рассеялось.


– Валерка! – орал ему в ухо отчего-то дико довольный Данька.

– Живой! – не отставал Яшка и, кажется, собирался сплясать что-то цыганское прямо в палате.

– Вот и правильно, что живой, – кивнула довольная Ксанка, так и державшая его за руку, впрочем, облегчения тоже не скрывавшая. – А вы все «уходит, уходит». Правильно звать надо, дать человеку понять, что он нужен, а не стенать понапрасну.

Валерка моргнул рассеянно, улыбнулся успокаивающе в ответ на счастливые улыбки, и подумал, пока оба сна не растворились окончательно, что это не Ксанка его вытащила с границы между жизнью и смертью, будучи здесь, а Овечкин выпихнул… оттуда, хотя откуда – непонятно, того света ведь нет, и Бога нет, тогда где же он блуждал так долго, что его, если судить по лицам друзей, уже отчаялись дозваться?

Первый сон Валера сейчас почти не помнил. Был там какой-то не то бой, не то осада, взлетало на шпиле белое знамя, еще ему что-то пожаловали, он уже и не поручился бы, что именно, а вот сопроводительную бумагу к подарку запомнил. В ней ему было пожаловано звание маршала Франции. Надо бы покопаться в книгах, кому такую награду на пороге смерти присудили, интересно ведь, кем он себя представлял. Валера сосредоточился, чтобы оставить себе еще хоть что-то из выцветавшей на глазах картинки, но все было тщетно – минуты канули, пришло время заняться живыми, а не мертвыми.

Ребята больше не говорили с ним о случившемся, но Валерка, как назло, слышал их разговоры меж собой – о нем. Побелел, осунулся. Лицо усталое, глаза запавшие. Темперамент куда-то исчез, больше не рвется на подвиги, будто выгорел весь.

Все это была и правда, и неправда одновременно. Потому что что-то в нем, Валерке, надломилось еще давно, с Ялты, и только после чудесного возращения обратно, к живым, когда, казалось бы, жить и жить, сломалось окончательно.

К счастью, ему вскорости нашлось задание и по сердцу, и по совести, и по плечу, так что на дальнейший анализ собственной личности времени уже не осталось.

Начальник управления поделился с ними подозрениями, граничившими с уверенностью: в Париже, в белоэмигрантском центре, зрел заговор против советской власти. Эмигранты, которые оперативно исчезли из страны до окончания гражданской войны или же всеми правдами и неправдами прорвались из Крыма за рубеж под самый ее занавес, за границей пообвыкли, сплотились во Франции, видать, вспомнили свои дурные привычки, и теперь в их заблудших головах колосились буйным цветом бредовые планы по возвращению царской России. Бредовые-то они были бредовые, но оратора всегда делала толпа, а там, видимо, сплошные ораторы имелись, как на подбор. Верхушку организации им и предстояло вычислить – только вычислить, как особенно подчеркнул товарищ Смирнов, никакой самодеятельности! – и доложить о том в управление, а после ждать дальнейших инструкций.

Во Францию они с Даней отправились вдвоем: Валерка как бойко говоривший на французском, Даня – как его напарник. Задание не требовало боевых действий, по сути своей было совершенно секретно, так что чем меньше они примелькаются, тем будет лучше, да и сплоченная двойка на чужбине будет куда незаметнее известной четверки, к тому же казна управления не располагала сейчас бюджетами, достаточными для того, чтобы устроить всей четверке французские каникулы.

Потому Париж светил только им двоим.


IIII
Валера с удивлением понял, что чувствует этот город как свой. Не сразу, конечно, сначала они прибыли поездом на вокзал Гар-дю-Нор, с его триумфальной аркой, литыми поддерживающими колоннами, с украшенным скульптурами фасадом и, конечно, огромными, в пол, окнами, состоявшими из маленьких стекол. Шумный, суетливый, испещренный чужой речью как солдаты – пулями, случайно, хаотично, неточно – вокзал встретил их без особых реверансов.
Просто еще одни визитеры, возможно, останутся здесь, в Париже, и станут кому-то провожающими, а, возможно, уедут вскорости. Так к чему запоминать их лица?

И все же именно с того момента, как они отошли от вокзала к узким парижским улочкам, сохранившим историю нескольких столетий, впитавшим ее, казалось, в самые камни мощеных дорог и фасады зданий, ощущение странной теплоты, какое бывает, когда видишь давно потерянного друга, не оставляло его ни на миг.

Разместившись в заказанной гостинице – ничего особенно, скромно, с минимальными удобствами, впрочем, им было не привыкать, зато в отдельных номерах – они с Даней отправились изучать привнесенную эмигрантами во Францию «русскую самобытность», проще говоря, местные питейные заведения и рестораны. О существовании таких заведений выяснили все еще в Москве, и Валерка справедливо предложил начать именно с них: конспирация конспирацией, но русский человек всегда подсознательно будет тянуться к привычному: образу жизни ли, обстановке или тарелке супа.

Расчет оказался верным, хотя прежде чем они добрались до «Корнилова», прошел почти весь день, Даня жаловался, что больше не может пить воду с лимоном (минимальный заказ приходилось делать везде) и скоро лопнет, так что Валерке пришлось его спасать. Вода казалась ему безвкусной, пресса – поганой, впрочем, чего еще ждать от эмигрантских газет, а время – потерянным.

Удача поистине несказанно к ним благоволила в этот вечер, а могли ведь и неделю таскаться по ресторанам с меньшим успехом, но им повезло. Данька первым заприметил знакомые лица:

– Валерка, через четыре столика слева от тебя. Да не дергайся ты так.

Мещеряков аккуратно повернул голову и не смог удержать разочарованного выдоха: да, тут был давний знакомец, полковник контрразведки Кудасов, ставленник Врангеля, притом уже порядочно нетрезвый, но почему-то Валера рассчитывал увидеть здесь совсем другого человека… или надеялся? Без этих маслянистых глазок, раздражающего смеха и чрезмерной жестикуляции. Сдержанного, цепкого – и все же располагающего.

«Да что же вы, Петр Сергеевич, никак меня в покое не оставите», – мысленно вздохнул он: врать самому себе, кого хотел бы увидеть за этим столиком, пусть даже и в качестве заговорщика, Валерка не мог.

«Сколько можно вот так подло напоминать о себе? Четыре года прошло, а вы все не уйметесь. Будто живете рядом и появитесь в поле зрения, стоит только руку протянуть. Но ведь этому не бывать».

– Вижу, – кивнул Валера и перевел взгляд правее, на даму в перчатках, чтобы не спугнуть Кудасова раньше времени: его-то полковник в лицо не знал, познакомиться, по счастью, не успели, а вот Даню вполне мог помнить.

– Не то ты видишь, гимназия, – сытым котом улыбнулся Данька, но при этом смотрел уже совсем в другую сторону. – Я вот еще один подозрительно живучий элемент срисовал, а ты все в облаках витаешь. Закажи поесть, что ли, мы здесь надолго.

Валерка подумал было, что второй раз для неоправданных надежд было бы слишком, так что его уже ничем не удивить, и зря. Поручик Перов, с гитарой, прислоненной к ножке стула, в пиджаке с бабочкой, с платком в нагрудном кармане, весь из себя джентльмен, расслабленно сидел у барной стойки, будто, в отличие от них, был здесь всегда и имел на это полное право. И, несомненно, смотрел именно на занятый ими столик. Кудасов Валерку мог и не знать, но не его адъютант, еще бы, после стольких-то вечеров в бильярдной. И верно: вот взлетели брови в удивлении, взгляд потяжелел и вторично прошелся по их штатским пиджакам и брюкам вместо форменных тужурок. Впрочем, поручик прекрасно помнил некую историю об одном интеллигентном юноше, преисполненном патриотизма, который оказался вражеским лазутчиком и расчетливым убийцей, так что одежда не по форме его не обманула.

– Поздравляю, – процедил Валерка в сторону Дани, почти не размыкая губ, не отводя при этом взгляда от очередного призрака своего прошлого, – он нас тоже срисовал, и, уж будь покоен, признал.

Словно в подтверждение, Перов от стойки коротко кивнул Валерке в качестве приветствия, развеяв тем самым последние сомнения, что им удалось остаться неузнанными. Подошедшему официанту Валера заказал корзину с фруктами, к ней хорошо было бы вино, чтобы не выделяться из толпы, но – нельзя. Он перевел взгляд на друга, но тот преспокойно изучал Перова.

– И что? – беспечно пошутил Даня в ответ на его недоумение, ничуть не обескураженный этим заявлением. – Мы тоже эмигранты. Сбежали из страны, можно сказать, еле ноги унесли, победители доблестной родине на деле оказались не нужны: комиссия не одобрила чуждые классовые элементы, какими бы геройскими они там ни были. У тебя вон отец из военных инженеров, мать врач, про моих никто не знает, что обыкновенный пролетариат, а потому на родине мы неугодны из-за недостаточно чистого социального происхождения. Прибыли во Францию, ищем лучшей жизни, будем рады лицам знакомым, незнакомым, но сочувствующим, слишком знакомым тоже, пусть и бывшим смертельным врагам. Ну как?

– Ты вот это вот все прямо сейчас придумал? – ошарашенно переспросил Валера. На деле чистка по классовому происхождению только началась, и пока что докатилась до университетов, но недалек был тот час, когда и в государственных структурах начнут косо смотреть на чуждые социальные элементы, и все подвиги при этом могут оказаться не столь уж и важны, прямо как и описывал Данька.

Может быть, поэтому его рапорт и оказался отклонен, подумал Валера, куда ему сейчас учиться. Да, возможно, его бы спасла профсоюзная деятельность отца в революцию 1905-1906 года, но в документах «рабочее происхождение» у него точно не значилось, да и откуда, если его и за глаза, и в глаза иначе как «интеллигентной гимназией» не называли? Чуял Валера, что шуточка эта давно прижилась, приросла второй кожей и скоро выйдет ему боком.

– Да нет, пока в поезде ехали, тебя в дороге сморило, я и решил подумать за двоих…. А ты чего смурной такой? Я же тебе легенду рассказываю, а не как оно есть на самом деле!

«Я уже в этом не уверен», – скептично подумал Валерка, но вслух, конечно, произнес другое:

– И ничего не смурной. Я ее просто обдумываю.

– А, – кивнул Даня, – ну думай, гимназия, думай, ты же у нас читаешь всякое, умный, всегда был, глядишь, сейчас найдешь кучу мелких нестыковок, залатаешь их – и легенда станет железной.

Но до обдумывания недостаточно пролетарского происхождения в качестве легенды дело не дошло, потому что поручик покинул насиженное место и легко вооружился гитарой, будто брал на прицел всех окружающих. Что-то было неправильно у него в лице, но Валера не придал этому значения: Перова он изучил в Ялте не слишком хорошо, может, за давностью лет уже и позабыл о чем.

Поручик оглядел публику таким говорящим взглядом, будто собрался произнести, усмехнувшись и поправив револьвером шляпу: «Все те, кому это не очень нравится, будут расстреляны на месте». Но возражений и не последовало, все смотрели на Перова: кто с интересом, кто лениво, кто-то, конечно, не смотрел вовсе. А поручик, наскоро проверив инструмент, запел какой-то неизвестный романс, и, судя по восторгам публики, делал это не в первый раз. Славы Касторского, конечно, Перову было не снискать, харизмы не хватило бы, но поручику, видимо, достаточно было и того, что есть.

А выбор романса интересный, невольно отметил Валерка. Вроде и простенький, и наспех нарифмованный, и подавался легко, но вот слова в нем хорошие.

… Знаю я, что все пути к тебе заказаны,
знаю я, что понапрасну все старания,
только сердце у людей сильнее разума,
а любовь еще сильней, чем расстояния.

А, быть может, и к тебе пришла бессонница,
и лежишь ты, не смыкая взгляда синего...


Валерка от неожиданности подавился половинкой очищенного яблока. Слова были даже слишком хорошими. И напоминали кое-что куда четче, чем хотелось бы.

– Вот же умеют люди петь, а! – завистливо протянул Даня, не замечая его состояния и не глядя поглощая разделанный апельсин. – Яша наш, конечно, лучше, – тут же безапелляционно исправился Данька, будто цыган сейчас мог оказаться рядом с ними в Париже и пристыдить за отнятые у друга лавры, – но и этот хорош, пусть и беляк проклятый.

Валерка кивнул, а сам задумался, почему именно сейчас его так резанула эта фраза. Белогвардеец или красноармеец, рабочий пролетариат или интеллигентное дворянство… только ему казалось, что история с дележкой на годных и неугодных повторялась вновь и вновь, обезличивая все, что там есть, было и возможно будет в конкретном человеке, низводя его до простого ярлыка?

– Хотя нет, – критически присмотрелся Даня к поручику, видимо, еще не закончив анализ, – единственное, что в нем есть хорошего, это голос, человек он все равно дрянной.

Неизвестно, сам ли Данька пришел к этому выводу, или тому способствовала одна светловолосая особа в изящном платьице, с которой юный комиссар не сводил глаз аккурат с момента прибытия в «Корнилов» и на чье благосклонное внимание, по-видимому, рассчитывал. Особа же смотрела только на разрумянившегося от вдохновения поручика, напрочь игнорируя приосанившегося Даньку, потому даже выданная противнику язвительная резолюция настроения другу явно не подняла.

Увы, к ним Перов так и не подошел. Он вообще исчез прежде, чем Валера придумал, как бы к тому подойти – в самом деле, глупо было и дальше делать вид, что они незнакомы. Просто на сцену выплыла другая исполнительница, в черном платье в пол, с массивным кулоном и высоко забранной прической, за ней выплыл скрипач, а Перов на пронзительном «не жалею я о том, что кончилось, жаль, что ничего не начиналось» окончательно отошел вглубь сцены, в тень… к черному входу, озарило Валеру. Конечно, сейчас же лето, конец июля, почти август, даже за верхней одеждой в гардеробную возвращаться не нужно. И ведь сам же участвовал в подобном фокусе в Ялте, а, смотри ж ты, забыл, дурная твоя голова!

– Разделяемся, – подскочил Валерка. – Я за Перовым, может, догоню еще, а ты оставайся следить за Кудасовым. В любом случае, встречаемся в гостинице.

На улице никакого поручика, конечно, уже не было, от «Корнилова», располагавшегося на перекрестке, одна улочка вела явно в тупик, другая, на которую он вышел с черного входа, перетекала в слабо освещенный переулок, третья же вела на нарядную, яркую улицу или даже проспект. Валерка на секунду поставил себя на место Перова… и, игнорируя негостеприимный переулок, решительно направился в сторону основной улицы. Если он не ошибся, поручик делал ставку на то, что мыслил Валерка все еще категориями гражданской, а, значит, будет полагать, что противник вернее скрылся в сомнительном переулке, чем преспокойно вышел на светлую улицу. Какая досада, что люди все же имеют тенденцию вырастать, не правда ли.

Несколько раз он приметил похожий пиджак у спешивших впереди прохожих, и каждый раз, невзначай обгоняя «Перова», убеждался, что это не он. Проплутав минут пятнадцать и свернув на какую-то иную улицу, тоже шумную и широкую, Валера с неожиданной уверенностью зашагал по ней на запад, будто знал, куда брести. Странное чувство для города, в котором ты впервые, но чем дальше он удалялся по улице от ресторана, тем это чувство было вернее. Будто тянуло что-то внутренним компасом, который не сбоит, никогда не сбоит.

Наконец, он вышел к площади, повернул голову – да так и застыл, пораженный.

Дворец, столько раз видимый им во снах, казалось, наступал на Валерку своими высокими, в пол, окнами, кокетливыми выгнутыми балкончиками и, одновременно, строгой лаконичностью фасада. Узнаваемый даже в сумерках. И Валера готов был дать голову на отсечение, что внутри там такая же каменная винтовая лестница, как ему снилось.

Он моргнул, чтобы четче рассмотреть дворец, и видение стопроцентного сходства пропало. Фасад оброс скульптурами, входные двери – лепниной, балкончики явно отреставрировали и изменили стилизацию, да и флаги, закрепленные на наклонных флагштоках, явно указывали на то, что дворец отдан правительственным учреждениям, а вовсе не является частным владением.

Разумеется, к нему было не подойти, и Валерка еще некоторое время слонялся вдоль ограды как неприкаянный, понимая, что найденная разгадка его совсем не радует, что она только породила другую: если он прекрасно помнил и этот дворец, и эту лестницу, и даже того человека в библиотеке, хотя человека не так четко, только глаза – то почему он это помнил, если до того не был во Франции? И почему помнил архитектуру именно до реставрации, которая явно случилась не в последнее десятилетие?

У Валеры не было ответов на эти вопросы. Но что-то подсказывало ему, что они вскоре отыщутся.

***

Данька наутро сердито оценил его выспавшееся лицо, но пожурил вполне беззлобно:

– Гад ты, Валерка. Прямо как в старые времена: ты спишь себе после своих бильярдов, а я за твоим Овечкиным полночи бегаю. Правда, потом за ним Яша ходил, меня ведь быстро в чистильщики отрядили…

– Ты к чему это? – вопросительно посмотрел на него Валера, обрывая очередную ниточку к Ялте – лишнюю, ненужную.

– Я вообще-то стучал вчера. И условным, и обычным, еще немного – и полгостиницы бы сбежалось, но ты так и не отозвался. Хорошо, я ночью встал, перед твоим номером свежие следы обнаружились, не то где тебя тут искать… Уснул, что ли?

– Да Перов быстрый оказался, шельмец, упустил я его. Потом не сразу сообразил, как из того квартала, куда забрел, выйти и до гостиницы добраться, – тоном, полным раскаяния, выдал Валера полуправду в одной части и наглым образом соврал во второй.

Ничего он не плутал, а просто ходил по городу. Долго ходил, обстоятельно, находя все больше знакомых мест, рассматривая одному ему приметные дворы и дома, отыскивая отличия, привнесенные новой эпохой, и неизменно видя за ними «правильную» картинку. Потом вышел из старого города в более современные кварталы, минул парочку открытых ресторанов, свернул несколько раз направо, будто зацикленная стрелка компаса – и неожиданно, в паутине переулков и улиц, наткнулся на бильярдную.

Наверняка она была не единственной в этом городе, но первой, увиденной здесь. И так захотелось – зайти внутрь, вспомнить забытое, ощутить радость игры, торжество победы или горечь поражения от слишком избирательных и ловких ударов опытного противника, если таковой найдется. Тогда Валеру остановило только собственное «в любом случае встречаемся в гостинице», брошенное в ресторане: он и без того задержался в городе, Даня наверняка беспокоился.

Потом, конечно, Валера вернулся в гостиницу, прислушался к происходящему за дверью номера Дани, но там было тихо, и будить друга он не стал.

Валерка просто не знал тогда, насколько задержался: что Данька уже искал его в номере, не нашел и решил еще немного подождать, да тут друга самого и сморило.

Иначе бы не удержался, зашел.

Руки еще, наверное, помнили тяжесть кия в ладонях и скользивший по кончику мел, помнили, как примериваться к битку, бить на выдохе, как опираться ладонями о бортик, отзеркаливая движение противника: он-то думал тогда, что оно для уверенности или, может, для уверенности показной, вроде как деморализация партнера по игре, а оказалось – для удобства: так руки отдыхали, если не делать таких вот маленьких перерывов, они так и будут в постоянном напряжении.

– Ну, слушай тогда, раз тебе поделиться нечем. И в следующий раз лучше разбуди меня, потому как мне откуда знать – заплутал ты, уснул или Перов тебя выследил и убрал по-тихому в ближайшем переулке? – закончив с отповедью, приободрился Данька, которому не терпелось поделиться информацией. – Кудасов – наш клиент, точно тебе говорю. Господин полковник, судя по всему, часто бывает в этом ресторане, и окружение у него вполне себе по чину. Я там особо не маячил, так, у входа отирался, когда он уходить собрался. Так вот, из разговоров ясно одно: они для своих дел ищут какие-то бумаги. Не то досье, не то метрики, словом, бумаги давние, еще в гражданскую собранные. А дальше как в твоих сказках – ищу то, знаю что, но не знаю, где и у кого. И пока господа белогвардейцы в беспросветном тупике.

– Как и мы.

– Не скажи, – не согласился Даня. – Мы хотя бы знаем, почему мы в тупике. И знаем, за кем следить, чтобы они привели нас к этим бумагам.

– А если это Перов? – озвучил Валера вдруг пришедшую в голову мысль. – Слушай, а ведь это идея.

– Ну, конечно, это Перов и Кудасов, одна шайка, – не понял его Данька.

– Да нет, вдруг искомые бумаги у поручика?

– Но зачем Перову дурачить полковника, он же его адъютантом был? – по-прежнему не видел в том смысла Даня. Валерка, честно говоря, тоже, но упрямо предположил, отстаивая идею:

– Своя игра?

– У этого-то поручика-гитариста? Не смешно.

А вот с этим бы Валера поспорил. Конечно, он не настолько хорошо успел изучить Перова в Ялте, все же объектом изучения у него был другой человек, но не мог не отметить, что поручик всегда оказывался в нужном месте, всегда сидел неподалеку и под прикрытием гитарных переборов улавливал чужие разговоры, даже не поворачивая при этом головы. И в тот роковой день Перова не оказалось в бильярдной скорее по чистой случайности, не то неизвестно, каким был бы исход партии: Валерка помнил сковавший внутренности холод, когда изъятый штабс-капитаном бильярдный шар, отличавшийся от шаров на сукне всего-то каким-то полутоном, блеснул в свете тусклых ламп желтым, чуть не выдав его с головой, это было так близко к провалу…

– И вот еще, – добавил Даня, вспомнив что-то, – они сказали, что жаль, с покойника бумаг не спросить. Так что не Перов это.

Валера все равно не выглядел убежденным.

– Сегодня опять в «Корнилове» их караулить будем? – с сомнением спросил он. На месте Перова, столь лихо от него ускользнувшего, Валерка бы туда с неделю не совался, чтобы господа преследователи понервничали и либо поискали себе другие развлечения, либо пораскинули мозгами, отыскивая иные варианты наблюдения. В любом случае, слежку бы это порядком усложнило.

– Нет, – покачал головой Даня. – Собираются они в этом ресторане через день, так что сегодня мы их точно не увидим... Да, полковника до дома мне проследить не удалось. Он взял такси, и, пока я на ломаном французском объяснял, что мне нужно не по конкретному адресу, а за конкретной машиной, был таков, – невесело рассмеялся Данька и подвел итог. – Так что сплоховали мы с тобой оба.

– Значит, будем исправляться, – в тон Дане ответил Валера и прикинул. – Хорошо, адреса полковника мы не знаем, Перова тоже, в ресторане они будут только завтра, и то на поручика я бы не рассчитывал… Тогда что делаем сегодня? Можно просмотреть эмигрантские газеты, чтобы понять, какие настроения диктует пресса, но это занятие часа на три, не больше.

– Свободный день, – как-то слишком быстро нашелся Данька. – Газеты просмотрим завтра, а сегодня… погуляй, город сходи посмотри, когда еще в Париж отправят, не все же контрреволюционеры и беляки недобитые по заграницам сидят.

– А почему в единственном числе? – уловил оговорку Валерка, давно привыкший больше ориентироваться на слух, чем на визуальную составляющую. – Я, допустим, город посмотрю, а ты-то чем заниматься будешь?

– А у меня тут… встреча, – лицо Даньки медленно, но верно приобретало интересный оттенок, недалекий от цвета спелого помидора. Догадка не заставила себя долго ждать. В самом деле, какие могли быть у Дани встречи в городе, в котором он до того не бывал, если только не…

– Постой-постой, – ухмыльнулся Валера, практически не сомневаясь в ответе. – Уж не вчерашняя ли это мадмуазель в легком платьице? Блондинка с карими глазами, сидевшая у сцены?

– Ничего-то от тебя не скроешь, – смущенно пробормотал Даня. – Ну да, она.

– И как ты справишься, интересно, языка толком не зная? – подначивал друга Валерка, которому и вправду было интересно. – Дама, между прочим, не таксист, ей придется говорить что-то поинформативнее, чем «вон за той машиной и побыстрее».

– Так она и не француженка, а эмигрантка, – принялся защищаться Данька, тут же выдавая себя с головой, – так что прекрасно владеет русским. Семья перебралась из Петербурга в Париж еще до революций.

– Уже и познакомился, значит. Полковника упустил, а вот девушку нет. Молодец, – Даня шутливо замахнулся на него, и Валера поднял руки, сдаваясь. – Все, все, понял. Но она ведь с Перова глаз не сводила, разве нет?

– Это мы еще посмотрим, – сверкая глазами, решительно пообещал ему Данька.

Счастливый он был человек, однако: в первый же день в Париже нашел, кем увлечься. Если бы у Валеры все было так просто.

Не то чтобы он никем не увлекался, хотя, пожалуй, что и никем, не считать же детских симпатий в гимназический период да смутного чувства к Ксанке, оказавшегося все же дружеским. Просто хотелось, как в книгах. Понять, распознать, не ошибиться, выбрать правильно и не метаться больше. И твердо знать, что вот это – твое.

Жизнь же пока Валере такого человека не предложила.

***

Валерка и в самом деле побродил по городу. Именно по улочкам, по которым когда-то ездили кареты, а то и скакали отважные солдаты на своих лошадях, где девушки были скромны и кокетливы, а любая тень, брошенная на честь благородной дамы, оскорбление или неудачная шутка решались дуэлью. Иной раз он знал, куда свернуть, чтобы срезать путь, но куда чаще из-за этой непонятной уверенности упирался в стены возведенных домов, которых здесь не должно было быть. Мысль, что улицы перепроектировали, и именно поэтому известные ему дороги зачастую оборачивались тупиками, уже не удивляла.

Дважды ему показалось, что за ним следят. Однако, как Валерка ни караулил, из-за угла в тупике так никто и не вышел. А ведь Мещеряков, заподозрив за собой хвост, вернулся в этот тупик намеренно, убедившись, что иных выходов там нет. Безуспешно. То ли его преследователь оказался ловчее, то ли Валерка вообразил себе невесть что.

Решительно оттягивал момент, который, как он знал, все же наступит. Потому что в ту вчерашнюю бильярдную комиссара Мещерякова, бессовестно пользовавшегося самовольно назначенным Даней свободным днем, отчего-то тянуло с удвоенной силой.

К трем пополудни все интересующие его улочки оказались исхожены, в одном из парижских кафе был выпит прекрасный кофе. Погода, как назло, стояла самая что ни на есть солнечная, так что впору было бродить по паркам и, пожалуй, действительно дышать Парижем, раз уж ему представилась такая возможность. Но куда притягательнее цветущих парков для него по-прежнему оставалась бильярдная в сумрачном тупике между двух улиц, обнаруженная вчера.

К шести вечера этому притяжению он противиться перестал.

Бильярдная в Париже ничем не напомнила Валерке тот ялтинский подвальчик, прокуренный, но все же родной. Здесь все было другим – модные лампы, вмонтированные в стены, освещавшие помещение слишком ярко... Вроде бы то же зеленое сукно, а вот поставленные на борт бокалы, пусть и придерживаемые ладонями, вызвали у него жгучее недоумение. Ладно бы это была сигара, теплящаяся в пальцах... впрочем, нет, не о том.

Он решительно подошел к свободному столу и ждал непонятно чего. Что кто-то вызовется составить с ним партию?

Полноте, комиссар Мещеряков, вы не в Ялте, здесь на одной дерзости партию не получить. И вообще, тут, как и везде, наверняка играют с твердыми ставками, а, значит, и партнеров выбирают себе вдумчиво. Что так, что эдак, залетный, никому неинтересный игрок вызовет у завсегдатаев скорее опасение, чем ажиотаж, если он, конечно, не богат как Крез.

Валерка сжал кошелек в кармане, но и так помнил, что тот не набит франками под завязку.

Он задумчиво повертел в руках кий, вытащенный из стенда, вспоминая позабытое ощущение азарта, готовое выпорхнуть на поверхность, ожить с первым подходом к битку, если не раньше, но… его не было. Ожидания оставались лишь ожиданиями и совершенно не оправдывались.

Еще вчера Валера был уверен, что стоит только подойти к столу и взять в руки кий – и вернется прежнее очарование бильярда, в котором в равной мере сочетались азарт, холодный расчет, увлеченность и трезвая голова. Но прошла минута, другая – и ничего не поменялось: кий в руках оставался просто кием, деревяшкой с набалдашником, пустой и молчаливой. Не возникло азарта и куража, и желания играть, что закономерно, тоже не появилось.

Была только непонятная муть, вроде потревоженной памяти и незакрытых долгов, которая призывала вернуть кий в стойку и уйти отсюда, потому что теперь подойти к столу и составить с кем-нибудь партию он бы уже не смог. Выйти из бильярдной, ещё немного побродить по Парижу, выловить Даньку, если он все же соизволит появиться в гостинице до ночи, и заставить интеллектуально трудиться, перебирая подшивки газет. И навсегда забыть дорогу сюда, потому что прошлое невозвратимо…

В спину Валере, под левую лопатку, с безупречной точностью уткнулось чужое оружие, а глубокий голос, обладателя которого он уже четыре года как не чаял увидеть среди живых, произнес с едва заметным французским акцентом:

– Бросьте кий, Валерий Михайлович. Вы убиты.

Он медленно, как во сне положил кий на сукно и повернулся к своему прошлому. Без страха, без опасений, будто столкнулся с неизбежным, от которого и убегать-то уже не хотелось: устал.

В руках у Овечкина не было револьвера, только перевернутый кий, в качестве оружия годившийся разве что с очень большой фантазией. А на лице – кривая усмешка, пересекавшая лицо, при этом не касавшаяся глаз.

Почему-то Валерка из всего образа выхватил только эти несколько деталей, определяющих, знакомых. Выхватил быстро и жадно, как вор, покусившийся на что-то, ему не принадлежавшее. Остальное пришло позже. Впрочем, улыбка, направленная на него, раньше у штабс-капитана была теплее, и тому имелись вполне понятные причины.

– Ну хоть как на покойника не смотрите, чему-то вас там все же научили, – оценив немую картину, заметил Овечкин, изрядно Валерке при этом польстив. – Раньше лицо у вас было куда выразительнее, что при желании хоть читай как с листа.

– Рад вас видеть, Петр Сергеевич, – вымолвил Валерка, разомкнув пересохшие губы, и только потом понял: а ведь и вправду рад.

– Вижу, – коротко посмотрел на него штабс-капитан. Ново, непривычно. – Даже странно, с учетом нашей последней встречи.

Валера невольно опустил глаза. Что-то подсказывало ему, что если он сейчас надумает извиняться, то все же нарвется на пулю. Во всяком случае, сам он бы с таким шутником не церемонился, да и есть вещи, которые не прощают. Валерка ведь до сих пор не знал, как бы выкручивался, предоставься ему возможность переиграть те события, и хорошо, что все эти петли времени существовали только в фантастических рассказах. Он вот вполне допускал, что так бы и остался в поворотной точке, если бы не нашел идеального решения, при котором и командование получит схему, и все они выберутся из Ялты без потерь, и не умрет никто – ни Овечкин, ни Касторский.

В настоящем же до его вытравленных кошмарами разной степени дряхлости прожитых лет никому не было дела, и по счастливому случаю совесть теперь могла инкриминировать Валере разве что попытку убийства, а не его само. Но от этого почему-то не становилось легче.

Пальцы все же потянулись решительно к кию на сукне, чтобы его убрать – Валерка не любил беспорядка и еще меньше любил привносить его сам.

– Играете? – спросил его Петр Сергеевич привычным тоном, как раньше: «Еще одну партию, Валерий Михайлович?», и колесо времени сделало крутой оборот назад, отбросив Валерку во времена Ялты, где ему снова было семнадцать, и игра в бильярд шла сначала затем, чтобы зацепить объект, а потом уже и потому, что хотелось, и пело все внутри, хорошо и незнакомо – при достойной конкуренции, случавшейся нечасто, чувство казалось вполне ожидаемым.

Валерка сжал кий. Что он там говорил о том, что не сможет взять его в руки? Чепуха. Ему просто не попадался достойный партнер и партнер знакомый. Сейчас и речи о том, чтобы уйти, уже не было.

– Признаться, давно не доводилось, – осторожно согласился он. Пальцы, подрагивающие в нетерпении, сказали бы иному собеседнику больше, чем слова, но Овечкин смотрел исключительно Валере в лицо, пытливо, будто проверяя, сколько теперь правды в той или иной фразе.

Правды было даже слишком много, ведь на самом деле, действительно давно, с Ялты, но будь он проклят, если это озвучит. Поблажек Валерке не требовалось.

– Старые привычки не забываются, – пожал плечами штабс-капитан, решительно снимая пиджак. Под пиджаком обнаружилась рубашка, выглядывавшая из-под серого жилета, – вспомните. И, да, – безапелляционно заявил Овечкин, подкатив к нему биток по сукну, – в этот раз, пожалуй, разбиваете вы.

Но Валерка уже давно был не мальчиком, чтобы кидаться в авантюры, не подумав.

– Петр Сергеевич, – напомнил Валера в ответ на нетерпеливый взгляд, и не подумав примериться к битку, – вы не озвучили ставку.

– Действительно, – застыл штабс-капитан над выровненной пирамидой, прикинул что-то. – На деньги с вами играть неинтересно будет мне, а на интерес, полагаю, вам, что уводит нас из области конкретики в туманность неопределенности... Ну-с, что предложите?

Валерка перебрал варианты. Практически также холодно и расчетливо, как когда Овечкин его разоблачил в бильярдной, с той лишь разницей, что тогда ставки были выше. А еще сделал очевидный вывод, который ему следовало бы сделать сразу, как только он увидел Петра Сергеевича.

В одном городе собрались сразу трое белогвардейцев. Кудасов, которого они не без оснований подозревали в заговоре, Перов, который неясно, замешан ли был в этом или у него с полковником образовались свои дела и, наконец штабс-капитан, который был весьма дружен с поручиком еще в Ялте.

Похоже, судьба сама давала ему в руки удачные карты, оставалось только правильно ими распорядиться.

– У меня есть несколько вопросов, которые я хотел бы прояснить, – наконец, решился Валера. – Они и будут ставкой.

– У вас или у ЧК? – живо поинтересовался штабс-капитан, показывая, что не ошибся Валерка с выводом: слишком уж хорошо тот был осведомлен.

– У меня.

– Допустим… Ну а если проиграете? – педантично допытывался Петр Сергеевич тоном человека, уверенного в том, что проиграет не он.

– Те же условия, – скрепя сердце признал Валера. Хотел хоть в этот раз сделать все по-честному.

Размах совершаемой им глупости настиг его даже раньше, чем на это обратил внимание Овечкин:

– Да вы игрок, Валерий Михайлович, азартный игрок, – что-то в этой фразе показалось Валерке смутно знакомым, но Петр Сергеевич уже продолжил тем же тоном, что и в Ялте, указывая ему на допущенные огрехи. – Количество вопросов вы не определили, их границы тоже, да и гарантий правдивости ответов у вас, строго говоря, никаких. Однако, прошу.

Валера молча оценил грамотную конструктивную критику, вслух же не сказал ничего. Этому тоже научило военное время: не размениваться на пустые пикировки, если к цели они никак не приближают. А целью был выигрыш, вероятность которого от несомненной была невообразимо далека.

Разбивка вышла удачной: то ли компенсация клокочущей внутри досаде, то ли просто случай. В углу дожидались своей очереди стоявшие в паре зайцы, из этого вот шара, удачно застывшего вдоль борта, мог бы выйти француз…

– Кстати, Валерий Михайлович, а что вы делали на улице Сент-Оноре? – спросил вдруг Овечкин, отвлекая его от просчета комбинаций.

– Где? – от неожиданности озадачено переспросил Валера, хотя и в первый раз все прекрасно услышал, но в названиях местных улиц все же ориентировался не слишком хорошо.

– Ну как же, – не поверил ему штабс-капитан, – вы ведь вчера с час, не меньше, простояли у дворца Пале Рояль, точнее будет сказать, промаялись, слоняясь вдоль ограды без особой цели и этим несколько нервируя охрану.

Потрясающе, с досадой подумал Валера. Значит, он не только Перова упустил, но упустил еще и то, что поручик сел на хвост, превратившись из преследуемого в преследователя. Радовало только, что удобства слежка тому явно не доставила: насколько Валерка помнил, он вчера долго и много где слонялся «без цели». Потом пришла и другая догадка: если Перов следил за ним от самого ресторана, то наверняка теперь знал и гостиницу, где они остановились. А вот это было уже совсем некстати.

Впрочем, имелась и хорошая новость: поручик точно общался с Овечкиным, раз тому все было известно о его вечерних похождениях.

– Изучал город, – буркнул Валера вместо нормального ответа, которого у него все равно не было.

– Странное место вы выбрали для знакомства с Парижем, – все так же настороженно прояснял что-то для себя штабс-капитан с непонятной настойчивостью к праздному вопросу. – Начинают обычно с «визиточной» Эйфелевой башни, ее шпиль отовсюду виден.

Валерка пожал плечами – странное или не очень, то было его место в этом городе. Потом и вовсе оставил разговоры, полностью сосредоточившись на игре.


IIIIII
Спустя пятнадцать минут Валера готов был признать, что ему следовало за прошедшие годы или хоть изредка практиковаться в бильярде, или вовсе не браться за него сейчас. Он был весьма недоволен тем, как шла игра: возможность для абриколя оказалась позорно упущена, а жаль, удар мог выйти красивым, дуэт ему тоже не удался. Один любопытный шар Валерка планировал забить на оттяжке, и фокус удался, еще один влетел в лузу рикошетом. Но для победы этого было слишком мало, а для красивой игры и подавно: исход партии, с учетом пяти забитых штабс-капитаном шаров, ему уже был предельно ясен, и, хотя формально еще можно было отыграться, Валера видел, что игра сегодня не его. И задача свелась к минимуму: как бы менее фатально проиграться.

Можно было бы сказать, что он нет-нет да отвлекался на своего неожиданного партнера по столу, который, похоже, прекрасно успевал и продумать собственные удары, и следить за Валеркой, но для игрока, каким комиссар Мещеряков себя до этой минуты мнил, это было бы непозволительно. Поэтому куда менее болезненно для собственной гордости он активно винил во всем долгое отсутствие практики.

– Интересная диспозиция, – усмехнулся вдруг Овечкин, указав кием на один из шаров в ответ на его вопросительный взгляд. Валера присмотрелся и без удивления узнал пятнадцатый номер, по всем законам повтора истории располагавшийся рядом с ним, только с левой стороны. В груди отчего-то неприятно похолодело, сердце тревожно дернулось.

– Надеюсь, вы не возражаете, – с легкой усмешкой спросил штабс-капитан тоном, не требовавшим ответа, вроде дежурной шутки, и примерился к битку, четко, по-деловому. Но, в отличие от Валеры, того, юного и семнадцатилетнего, до удара поднял на противника глаза. Вот только не было там ни ожидаемого злорадства, ни триумфа, только спокойное изучающее выражение, впрочем, в их случае это еще ни о чем не говорило.

Валерка был почти готов к тому, что все это подстроено: и встреча, и бильярд, и шарик сейчас окажется не простым, а последним. Даже уверил себя, что это было бы справедливо и в чем-то по канонам, где возмездию время не служило серьезным препятствием. На моменте удара все-таки сомкнул ресницы, на одну позорную секунду… но ничего не произошло. Кроме забитого в лузу шара, разумеется, Петру Сергеевичу сегодня отчаянно, просто фантастически везло.

– Вам следовало бы знать, что один прием два раза не работает, – спокойно заметил Овечкин, никак иначе не прокомментировав его слабость. – Всему свое время в той полной случайностей игре, которую вы избрали. И время для этого… фокуса давно прошло.

А Валера внезапно, без всяческого предупреждения, провалился в воспоминание, совершенно точно принадлежавшее именно ему. Оно было острым, живым и совсем не похожим на визуализацию в голове книжных героев. И на сон его уже было не списать, и неясными видениями в бреду не прикрыться.

Кроме того, оно отличалось от прочих и тем, что Валерка видел себя будто бы со стороны, при этом прекрасно осознавая, что находится в Париже двадцатого века, а вовсе не семнадцатого. Возможно, именно поэтому воспоминание и получилось таким хаотичным, с перескоком с одного на другое.

… Кардинал, опираясь локтем на рукопись (он мельком взглянул на обложку: судя по всему, там предполагалась увесистая трагедия в стихах актов этак на пять), пристально изучал его проницательным, тяжелым взглядом, побуждающим тут же раскаяться в совершенных прегрешениях, дабы не навлечь на себя еще больший гнев. Но он полагал, что бояться ему нечего. Пока что.

– Сударь, это вы Д'Артаньян из Беарна?

Валерка от неожиданности вздрогнул, но губы будто сами произнесли:

– Да, ваша светлость.

Валера медленно, слишком медленно переваривал это неожиданное открытие – во всех прочих воспоминаниях, которые он запоминал смутно, а через некоторое время не помнил вовсе, никто не обращался к нему по имени, равно как и он никому не представлялся. Вспомнил и про маршала Франции… правильно, под конец жизни Д’Артаньяну пожаловали именно такое звание.

Голова от всего этого предсказуемо пошла кругом.

… Через миг он уже обнаружил себя сидящим на стуле напротив кардинала. Доска белела перед ним чередующимся шахматным рисунком, и черные фигуры неуверенно занимали клетки, совершая необдуманные, непросчитанные ходы.

– Вы храбры, господин Д'Артаньян, и вы благоразумны, что еще важнее. Я люблю людей с умом и сердцем. Не пугайтесь, – по губам кардинала скользнула какая-то понимающая усмешка, и шахматы до поры до времени оказались забыты, – под людьми с сердцем я подразумеваю мужественных людей. Однако, несмотря на вашу молодость, несмотря на то, что вы только начали жить, у вас есть могущественные враги, и, если вы не будете осторожны, они погубят вас.

Дальнейший диалог Валерка в общих чертах знал, но тем не менее с большим неверием следил за тем, как сам он пенял на отсутствие поддержки и как кардинал, будто ждал от него именно такой реакции, прямым текстом ему эту поддержку предлагал:

– На мой взгляд, вы нуждаетесь в том, чтобы кто-то руководил вами на том полном случайностей пути, который вы избрали себе… Я предлагаю вам игру на моей стороне. Это большие деньги и большое доверие, юноша.

Обсудив с кардиналом возраст безумных надежд для глупцов и пост лейтенанта – для умных людей, умевших ценить плывущую им в руки удачу, он попробовал отговориться увертками, но с Ришелье это не сработало. Тогда решился играть в открытую, произнес откровенно, с жаром, надеясь, что его и вправду услышат:

– Все мои друзья находятся среди мушкетеров короля, а враги, по какой-то непонятной роковой случайности, служат вашему высокопреосвященству, так что меня дурно приняли бы здесь и на меня дурно посмотрели бы там, если бы я принял ваше предложение, ваша светлость…

Он попробовал смягчить прозвучавший отказ, отложив предложение на потом, показав, что хочет, чтобы его ценили за реальные заслуги, а не за еще не совершенные подвиги:

– Если я буду иметь счастье вести себя при осаде Ла-Рошели так, что заслужу ваше внимание, тогда, по крайней мере, за мной будет хоть какой-нибудь подвиг, который сможет оправдать ваше покровительство, если вам угодно будет оказать мне его. Быть может, в будущем я приобрету право бескорыстно отдать вам себя, тогда как сейчас это будет иметь такой вид, будто я… продался вам.

Про «продался» явно вышло лишним, он всегда был неловок в словах, так что смягчить отказ, конечно, не удалось.

— Другими словами, вы отказываетесь служить мне, сударь, — прямо сказал кардинал с неприкрытой досадой, сквозь которую, однако, Валера различил нечто вроде уважения, если можно было говорить об уважении к упертому глупцу, каким он, несомненно, в глазах Ришелье и был, и с этой своей пламенной тирадой будет впредь. — Что ж, мы с вами еще… сыграем. А до тех пор оставайтесь свободным и храните при себе и вашу приязнь, и вашу неприязнь.


Валерка вынырнул из непрошенного воспоминания, выбитый знакомым вопросом, навевавшим дежа вю уже в этом времени. За плечо его тоже придержали знакомо, уверенно, пытливо заглядывая при этом в глаза:

– Валерий, что с вами?

Прекрасный вопрос, господин штабс-капитан. Если бы он сам знал! Тем более что промелькнувшее воспоминание лавиной обрушило на Валеру и следующие, и он уже не мог отличить, что было в книгах, которые писались по воспоминаниям Атоса, а что – только с ним, и в роман не попало.

Ну вот точно там не было кардинала, придержавшего его за рукав у выхода и изучающе заглянувшего в глаза с вежливым житейским советом: «Учитесь, юноша, держать своих врагов ближе друзей. Потому что жизнь бывает столь непредсказуема, что вы удивитесь. Но до того хотя бы избежите ряда разочарований, которые неизменно отвратили бы вас от радости жизни, сделав из юного гасконца в лучшем случае очередного де Тревиля, который давно живет только ушедшей навсегда молодостью, и убрав из ваших глаз этот блеск, присущий живым сердцем юношам».

И сцены с вручением открытой грамоты лейтенанта королевских мушкетеров в книге тоже не было, точнее, сцена-то была, только вот он помнил другое. «Мне было бы приятно, – сказал кардинал, когда выдал ему взамен одного открытого листа другой, – если бы этот чин достался вам, а не вашим, без сомнения, достойным друзьям. Это бы смягчило тот ваш прежний отказ, а я люблю выигрывать, даже если на это уходит несколько лет. Окажите такую любезность мне, поддайтесь хотя бы в этом. Вы, конечно, можете вначале предложить эту грамоту графу де Ла Фер, или господину Портосу, мечтающему об оседлом образе жизни, да, мне известно и это, или и вовсе господину Арамису, которому больше подошло бы аббатство… Они от нее, без сомнения, откажутся в вашу пользу, как и должно. Но мне бы хотелось, чтобы вы согласились – сейчас».

Было там и кое-что про Миледи, еще до того, как он показал Ришелье помилование, подписанное собственной рукой кардинала, но было слишком невозможным предположить, что такой разговор меж ними и вправду состоялся…


Валерка помотал головой и попробовал рассуждать логически, но логика пасовала перед масштабностью открытий.

Итак, или он все же сошел с ума, или когда-то, пару веков назад, и вправду был вполне себе благородным дворянином и гасконцем Д’Артатьяном из Беарна, отправившимся покорять Париж. Дальнейшая история Валере была довольно подробно известна по прочитанному еще в гимназии роману, но сейчас открывались новые обстоятельства. Особенно волновало то, что в той, прошлой жизни, у него имелся весьма высокопоставленный знакомый, если не благодетель, не сводивший сейчас с него внимательного взгляда темных глаз в ожидании ответа.

– Ничего, Петр Сергеевич, просто вспомнилось кое-что, – рассеянно обронил Валерка, когда пауза слишком затянулась.

– А я уж подумал, что вам снова надо на воздух, – ехидно поддел его Овечкин, и Валера облегченно выдохнул. Штабс-капитан, очевидно, решил, что он вспомнил Ялту. Знал бы он… а, впрочем, может и знал? Фраза, оброненная им до того, ведь довольно точно повторяла сказанную кардиналом… Или же это была случайность, всего лишь случайность? Не могло же быть, чтобы два человека помнили одно и то же, чего и не было-то никогда, морок, нечистая…

Но в глубине души он уже знал – было. И, вполне может статься, что Овечкин все это помнил столь же ясно, как и он сам. Но спросить об этом Петра Сергеевича напрямую было страшно. Валерка не боялся показаться глупцом со слишком живой фантазией, понапридумавшим себе невесть чего, нет, куда больше он боялся, что это все – правда, с которой придется жить.

Поэтому Валера вернулся к партии, которая закончилась ожидаемо быстро: еще один шар ему не без усилий удалось отвоевать, но итоговый перевес все равно остался за штабс-капитаном.

– Поздравляю, Петр Сергеевич, – выдавил он положенную формулировку, но слова не шли. Так, наверное, приносили свои извинения дуэлянты, когда нанесенное оскорбление можно смыть только кровью, дабы дать противнику необходимую сатисфакцию, но в душе ты уже знаешь, что был неправ.

– Что мне в вас всегда нравилось, Валерий Михайлович, так это ваша вежливость. Приятно видеть, что вы не избавились от нее за ненадобностью. Что ж, будем считать, что нашу… отложенную партию мы все же доиграли, пусть и спустя четыре года, – тактично заметил Овечкин, хотя Валере было очевидно, что слово «прерванную» здесь подошло бы больше. – Но я вижу, к бильярду вы сегодня не расположены. Быть может, с разговором пойдет лучше. Кроме того, эту партию вы проиграли, а еще так неосторожно дали мне повод навязать вам свою компанию на неопределенный срок по праву выигрыша, а мне о многом, – с нехорошими интонациями в голосе подчеркнул Овечкин, – да, о многом хотелось бы расспросить вас.

– Что ж, это ваше право, – сдержанно кивнул Валера, отказываясь признаваться даже самому себе, что не слишком-то расстроен проигрышем. Кто знает, как пойдет разговор, быть может, и для его вопросов найдется время.

Странное дело: по всем правилам, штабс-капитана ему следовало как минимум опасаться. Но Валерка, привыкший доверять своей интуиции, откуда-то знал, что этот человек не убьет его выстрелом в спину, да и бомбой в лицо, пожалуй, тоже.

Наверное, если бы кто-то писал о них книгу, то непременно сделал антиподами, которые сходятся на протяжении всей повести, но так и не могут друг друга заколоть, слишком уважая противника и подспудно желая тому жизни, а не смерти. Впрочем, они и были антиподами, классовыми врагами, и Валерка Петра Сергеевича, несмотря на все их различия, уважал. И за неподкупность, которая вынудила его на отчаянные действия в ялтинской бильярдной, положа руку на сердце, уважал тоже. Хотя эта неподкупность его одновременно и восхищала, и выводила из себя.

А вот за что мог уважать его Овечкин, Валера не знал. Не за что было.

Не сговариваясь, вышли из бильярдной. Вечер был теплый, летний. Еще не августовский, но, может, и к лучшему: душные августовские вечера Валерка не любил. В противовес им помнил он один, щедро разбавленный ливнем и разговорами. Кажется, тот собирался повториться. Вот только без ливня.

Петр Сергеевич, идущий рядом, то ли тоже припоминал что-то свое, то ли выбирал вопрос из тех, что бьют навылет. И ведь выбрал:

– Я мог бы спросить вас, зачем вы прибыли в Париж, – протянул тот скучающим тоном, – но мне куда любопытнее другое... Я, пожалуй, даже упрощу вам задачу.

Проносились по дороге редкие машины, смеялась спешившая куда-то пара, а Валере казалось, что жизнь замирала с каждым шагом прочь от бильярдной. Но улицы и переулки и вправду становились безлюднее.

Где-то далеко часы пробили восемь. Сердце тоже билось тревожно в преддверии вопроса.

– Вы, Валерий Михайлович, несмотря на все ваше показное равнодушие, все же не ожидали меня увидеть – ни здесь, ни где-либо вообще, – размеренно начал Овечкин. – Я в достаточной степени умею читать по лицам, жизнь, знаете ли, научила. Это исключает тот вариант, при котором вы знали, что я себя обнаружу и дали выследить вас намеренно. Вы же без раздумий согласились на игру без какой-либо конкретики в ставках, что было крайне неразумно. Предполагать в вас дурачка мог бы кто-то иной, я же скорее склонен подозревать, что вам что-то нужно настолько, что вы сочли данные во всех отношениях убыточные условия для себя приемлемыми. Возможно, именно от этого зависит успех вашего предприятия здесь, в Париже, в чем бы оно ни заключалось.

В проницательности штабс-капитану было не отказать.

– Из чего следует вывод, – логично закончил мысль Овечкин, минув очередную развилку улиц, – что именно во мне вы полагаете источник столь необходимой вам информации, и возможность ее узнать вполне оправдывает риски. Так ведь?

Валерка упрямо смотрел вперед. Мощеная улица притягивала взгляд примерно также, как до того отвлекал в бильярдной штабс-капитан, мешая сосредоточиться на партии. Но про улицу было простительным.

– Так о чем именно вы хотели расспросить меня? – настойчиво повторил Петр Сергеевич, повернув в его сторону голову, и шея у штабс-капитана дернулась до дрожи знакомым жестом.

– Как вы выжили в Ялте? – сам собой вылетел вопрос, хотя Валера его и не готовил. – Я ведь видел, что шар взорвался.

– Нет, Валерий Михайлович. Вы видели, что шар лежал рядом со мной, и вы, скажем так, прочувствовали, что биток попал в цель. Но на саму траекторию удара вы не посмотрели, не доиграли до конца, – цинично заметил Овечкин, – а потому пропустили счастливую случайность. Для меня, разумеется, для того, кто попал под ваш шарик вместо меня – просто последнюю. Там корнет был, мальчишка совсем, зашел посмотреть, как офицеры праздно проводят время. Неудачно, надо признать, зашел.

Валерке стало еще гаже, чем было до того. Вечер вмиг пропах копотью и порохом бильярдной. В душе предсказуемо разливалась горечь, обнаружив в происходящем новую благодатную почву для угрызений совести.

Мальчишка, сказал Овечкин. Может быть, тот был и не старше самого Валеры, а даже если и старше, какая все же нелепая случайная смерть. Особенно нелепая тем, что первоначально предназначалась другому.

Свернули в очередной переулок. Валерка даже не обращал внимания на того, куда они направлялись. Петр Сергеевич шел уверенно, и сомнений, что маршрут тому известен, у Мещерякова не возникало. Сам же он был слишком занят обещанием штабс-капитана «спросить другое» и гадал, что именно это будет. А вот сейчас огляделся.

Чувство опасности внезапно заставило Валеру остановиться, прислушавшись, и по наитию, не иначе, сделать шаг назад прежде, чем он отдал себе в том отчет. Овечкин, по счастью, замер тоже, так и не завернув за угол. И вовремя.

Пуля, просвистев совсем рядом и чиркнув по касательной, раздробила деталь фасада ближайшего дома со скульптурами. До этой минуты на одной из арок был симпатичный ангел с крылышками. Теперь же одно крыло будто моль проела.

Валерка думал недолго. Выставил на пробу из-за угла руку с пиджаком и коротко вскрикнул на ожидаемом выстреле. Пиджак словил вторую пулю, и теперь рукав мог похвастаться подпаленной тканью. Для симметрии фокус полагалось повторить, но противник не купился бы на ту же уловку второй раз, Петр Сергеевич был в этом, пожалуй, прав.

Валера представил, что наденет сейчас этот пиджак и будет совсем как подбитая скульптура на фасаде. Стало немного не по себе.

Штабс-капитан, застывший в двух шагах позади него, молча прислушивался к происходящему за углом, никак не прокомментировав его выходку. Да он вообще молчал, посмотрел только цепко, когда Валерка вскрикнул, но, убедившись, что тот не ранен, снова припал к стене.

В переулке было тихо. Противник, кем бы он ни был, тоже затаился.

Непонятно было, чего ждал Овечкин.

– Стреляют, – тоскливо напомнил о себе Валера.

– Какое тонкое наблюдение, – усмехнулся Петр Сергеевич, не повернув головы. – Но нет, это, скорее, постреливают. Стреляют иначе.

Валерка на ощупь потянулся к поясной кобуре, но штабс-капитан, так и не взглянув на него, раздраженно скомандовал:

– Уберите свой маузер, вы не в России, проблем с властями потом не оберетесь, любая баллистическая экспертиза ваше оружие выявит, здесь такие встречаются редко.

Он неохотно подчинился. Потом осмотрел местность. За углом предполагалась улица, может статься, что не одна, а разбегающаяся среди домов короткими переулками. Там, откуда они пришли, был, как он успел заметить, всего один вход, значит, с той стороны противник не подберется. Хотя это зависело от количества нападавших.

– И принесла же нелегкая, знать бы еще, кого... – глухо пробормотал Петр Сергеевич, ни к кому конкретно не обращаясь. – Все ведь так тихо было, спокойно, аж тошно, пока вы не появились.

– Вот и радовались бы, – огрызнулся Валера. – Лучше бы подумали, что им от вас может быть нужно.

– Я и радуюсь, – покосившись в его сторону, заметил Овечкин. – Вот прямо сейчас и начну. Но с чего вы, Валерий Михайлович, взяли, что это по мою душу? Может статься, что и по вашу. Это ведь вы только прибыли в Париж, я же тут уже без малого четыре года. Здесь давно не было хорошего разбойничьего налета, вы же второй день в городе – и вот, пожалуйста, уже дебют: появились желающие вас поджарить.

– Никто бы здесь меня искать не стал, – ощерился Валерка и добавил уже тише, – я и сам не знал, куда иду.

От него отмахнулись как от мухи:

– Вы вообще не показатель. Упустили слежку один раз, упустили бы и во второй.

Это было обидно. Но больше увлекаться пикировками ему не позволили.

– План такой, – отчеканил Петр Сергеевич. От прежней почти ленивой расслабленности в нем не осталось и следа. Сейчас человек, стоящий напротив Валеры, определенно напоминал хищную птицу. Наверное, коршуна, во всяком случае, словами он оперировал метко. Быстро и точно. – Разделяемся. Вы в боевой двойке, смею надеяться, работали, потому расклад будет знакомым. Я попробую зайти с тыла и по возможности выяснить, с чем они пожаловали, вы меня прикрываете. Беспощадной стрельбы на поражение не требуется, более того, она допустима только в крайнем случае. Поберегите вашу совесть, она у вас и так небезгрешна.

Валерка, сцепив зубы и пропустив мимо ушей шпильку про совесть, трезво проанализировал план и признал тот на редкость слабым. Двое против противника, неизвестного количеством, огневая точка невыгодна, спина при таком раскладе остается открытой, маузером ему пользоваться запретили…

– Вы все поняли, комиссар Мещеряков? – непререкаемым тоном спросил Овечкин.

– И как прикажете вас прикрывать без оружия? – раздраженно взвился в ответ Валера, которому категорически не нравилась ни ситуация в целом, ни то, что Петр Сергеевич вдруг взялся им командовать, будто он был у Овечкина подчиненным или вовсе адъютантом каким-нибудь.

– Слышал, вы неплохо метаете ножи, – смерил его штабс-капитан тоскливыми глазами. – Не то чтобы я сомневался в ваших умениях, но с этим в темноте будет сподручнее.

И Овечкин спокойно протянул ошарашенному Валерке браунинг. Свой.

– Вы с ума сошли? – от неожиданности забыл Мещеряков и свою вежливость, и вообще всяческий политес.

– Пока нет. Но вы вроде бы собирались меня защищать, а не убивать, да и второй раз, Валерий Михайлович, это было бы совершенно неинтересно. Так что не сочтите за труд, выкажите ответную ноту любезности им, а не мне. И лучше все же не насмерть. Магазин здесь вместительный, вдвое больше вашего.

Со всей очевидностью Валера понял, что совершенно не знал господина штабс-капитана, да и, в общем-то, рискует так и не узнать.

– А дальше? – спросил он, просто чтобы не молчать.

– А дальше… – задумчивым эхом повторил Овечкин с горькой усмешкой. – А дальше у вас кончатся патроны.

Валерка поежился от такого перехода от ернических замечаний к суровой правде. В голосе штабс-капитана была острая безнадежность. Примиряться с ней решительно не хотелось. Ладно, решил он, в случае чего и маузер в ход пойдет, не позволять же штабс-капитану расстаться с жизнью от чужой шальной пули. Раз уж взрывчатка того не взяла, это было бы и впрямь на редкость глупо.

– Но, будем надеяться, к тому моменту все разрешится, так или иначе, – обнадежил Петр Сергеевич, и с разговорами оказалось покончено. – Постарайтесь все же никого не убить, – напоследок бросил он через плечо. – Это посильная задача или вы умеете только наверняка?

Валера не понимал, как Овечкин мог иронизировать в такой момент. А ведь штабс-капитан при этом собран. Собран и готов в случае необходимости поменять план, хотя альтернатив тут особо нет.

– Не всегда, – так же подобрался Валерка, переняв этот тон, и заметил без всякого осознанного намека, но вышло удачно. – Осечки тоже случаются.

Петр Сергеевич усмехнулся, совершенно точно поняв, о чем он подумал. А потом одним плавным движением перекатился по земле, метнувшись в направлении соседнего дома. Валерка высунулся из укрытия и разрядил воздух, не дожидаясь, пока противник среагирует. Из-за угла ответили встречной очередью, но с крохотной, спасительной заминкой.

Овечкин беззвучно прокрался вдоль дома и скрылся в темноте твердой походкой знатока.

Валерка мрачно застыл в ожидании, вцепившись в чужой браунинг и не сводя пальца с курка. Трезво оценил положение.

Впереди ждала неизвестность, позади окопалась она же.

Та, что впереди, была желаннее, потому что сулила ответы хоть на какие-то вопросы.

***

За маузер хвататься ему все же не пришлось. В переулок, разумеется, пожаловали, но старательно выпущенная в ступню пуля еще никого не красила. Ранение было не из приятных, и Валерина мстительная натура мрачно торжествовала, услышав сдавленный крик противника, больше похожий на писк. По Валерке открыли ответную стрельбу, и он юркнул в укрытие, а угол дома, за которым прятался, оброс еще несколькими выбоинами.

Нападавших было трое. Во всяком случае, столько насчитал Валера. Еще одному он, судя по всему, попал в бедро, так как видел, что того, прихрамывавшего, остальные оперативно утянули куда-то в глубину двора. Третьего Валерка так и не достал, потому тактически выжидал, распластавшись по стене дома и не спуская глаз с той улицы, с которой они свернули на во всех отношениях «гостеприимную» эту. Просто на всякий случай.

Браунинг оказался добротным, с магазином на тринадцать патронов. Сейчас барабан был пуст больше, чем наполовину: в ходе перестрелки несколько пуль прошили воздух рядом с целью и таким образом ушли «в молоко». Стрелять, чтобы случайно никого не убить, оказалось довольно сложным делом. В гражданскую с этим обращались куда менее щепетильно: отстреливайся как придется, лишь бы жив остался.

Со стороны противника послышалась какая-то возня, то ли вскрик, то ли стон, приглушенное ругательство сквозь зубы чертовски знакомым голосом, шорох и топот ног. Потом все стихло.

Вытянув перед собой оружие, Валера заглянул за угол, но там никого не оказалось. Обернувшись через плечо и также никого не обнаружив со стороны второго входа в переулок, он быстро пересек улицу в направлении того же дома, за которым скрылся Овечкин, прошел вдоль стены, выдохнул и, не опуская револьвера, решительно обогнул дом.

Тянулась вперед бесконечной перспективой глухая стена, улица казалась точной копией предыдущей, разве что балкончики домов в эту сторону не выходили, все же, это больше напоминало переулок, а к стене дома устало привалился человек. Валерка невольно ускорил шаг, хотя и так уже видел, что это штабс-капитан, а не кто-то из нападавших.

Петр Сергеевич зажимал рукой рану на правом предплечье, пиджак свободно болтался на плечах, очевидно, накинутый только что. В темноте не было видно, насколько ранение серьезно, а на осторожный вопрос Овечкин отреагировал ожидаемо:

– Царапина, жить буду. Ее бы обработать и плечо затянуть так, чтобы не разлетелось. Но это уже, разумеется, не здесь. Плохо, что мне так и не удалось узнать, кто это, больно резво бегают, а, значит, в будущем возможны такие же неожиданные сюрпризы, – штабс-капитан пошевелил задетой рукой и скривился. – Но хорошо, что вы все же последовали моему совету и добавили в свой список боевых недочетов, как вы там сказали, осечки? Да, – выдохнул Петр Сергеевич с коротким смешком, – в самом деле, хорошо.

Валера поравнялся с Овечкиным и оглядел его, прикидывая, о чем этот упрямец еще умолчал. Но долго прохлаждаться ему не дали:

– Валерий Михайлович, раз уж вы подошли, не сочтите за труд, посмотрите, нет ли здесь на земле ножика. Я, похоже, обронил ненароком. Удобная вещица, жаль будет ее тут оставлять.

Валерка, хоть и несколько удивился просьбе – им лучше было бы убраться отсюда да поскорее, а не раскопками заниматься – отказать в ней не смог, тем более что и сам знал цену хорошему оружию. Прошел несколько шагов в направлении выхода, потом, вглядываясь уже пристальнее, обратно. Блеснул на мощеной улице металл лезвия, Валера остановился, поддел нож носком ботинка – и застыл, углядев знакомую рукоять. Да не может быть, показалось, наверное.

Валерка, заинтригованный, присел на корточки. Глаза еще не верили, а вот рука уже жила своей жизнью: подняла чужое оружие, повернула на тусклый свет. Но еще вернее клинок он узнал по ощущению рукояти, лежавшей в кисти. Тепло, уютно, знакомо. Нет, не ошибся.

– Откуда это у вас? – удивленно посмотрел он на Петра Сергеевича снизу вверх, так и не переменив положения.

– Подарок от знакомого, как раз для подобных случаев, – утомленно отозвался тот. – Видите, пригодился. А к чему вам?

Вместо ответа Валерка достал из-за пояса точно такой же нож и продемонстрировал его штабс-капитану на раскрытой ладони. Наверное, он выглядел забавно, на корточках, в безлюдном переулке, с двумя-то ножами на выбор. Как в детстве играли во дворе с мальчишками в далекие довоенные игры. Там еще полагалось зажимать трофеи в кулачках. Левая или правая рука, Петр Сергеевич, какая ваша?

Растерянное выражение, появившееся на лице Овечкина, его необычайно воодушевило, как обыкновенно радует чужой проигрыш, когда не можешь похвастаться собственными успехами. Оно же предсказуемо породило вопросы. Некстати вспомнилось и дело, а потому Валера поинтересовался вполне нейтрально:

– Это вам Кудасов подарил?

– Как бы вам сказать, Валерий Михайлович, – все еще задумчиво смотрел на оба ножа Петр Сергеевич, позабыв даже про рану. – Не думаю, что вы обратили на это внимание в Крыму, но должны были заметить на службе. Фронтовой офицер никогда не поймет штабного. И наоборот. Так что у нас с полковником таких привычек, как дарить друг другу оружие, тем более, подержанное, не водилось.

– Значит, Перов, – попеняв себе за ненаблюдательность, догадался Валера. Сопоставил смутные воспоминания, как до ранения, под Бузулуком, метнул в кого-то нож, но клинка потом так и не нашел, и некрасивый рубец у поручика на левой щеке, который видел вчера в ресторане. Он явно был свежим, а еще пришелся так неудачно, что навряд ли совсем затянется. Хотя ведь Валерка и сам мог похвастаться похожим шрамом на щеке, даже на той же самой, только куда менее эстетичным. После Ялты. То был не ровный рубец, а рваная линия от стеклянного бокала, попавшего под взрывную волну и царапнувшего осколком лицо раньше, чем Мещеряков выбрался из бильярдной. Сросся шрам некрасиво и был для Валеры знаковым, причем совсем не в качестве памятной застарелой боевой отметины.

Интересны были мотивы, по которым поручик прибрал нож к рукам и притащил Овечкину. Боевой трофей? Приватизация по-эмигрантски? Просто клинок понравился? Нет, все было не то, но подлинной причины Валерка не мог и вообразить, а потому оставил этот вопрос до лучших времен.

Рукоять ножа согрелась в его ладони и ощущалась скорее ее продолжением, сросшимся с кистью, а не средством обороны, попадавшим в руки от случая к случаю.

Началась противная морось: слишком слабая, чтобы счесть ее дождем, и слишком надоедливая, чтобы не замечать вовсе. Ночь была летняя, теперь уже свежая, как в преддверии грозы, с пылью, прибитой каплями к жадно впитывающим ее камням. Пьяная, каких в России и не бывало-то никогда. Или это все влияние Парижа?

Валера рукоятью вперед протянул Петру Сергеевичу нож и мельком осмотрел штабс-капитана на предмет последствий перестрелки. Но, похоже, кроме предплечья, никаких других следов «разбойничьего налета» не было. Кровь, пропитавшая штабс-капитану рубашку, привлекла его внимание. Царапина или нет, проблем хватало и без того.

Навряд ли платок в нагрудном кармане предписывалось использовать для этих целей, но за отсутствием других вариантов из него выходила вполне пристойная повязка.

– Где вы живете? – не отрываясь от своего занятия, поинтересовался Валерка.

– Заглаживаете вину за Ялту? – следил Овечкин за ним глазами, и неясно было, к чему это уточнение: к возне с платком или же к еще непрозвучавшему предложению.

Мещеряков зафиксировал повязку рукой и мучительно определялся, завязать платок восьмеркой или прямым морским узлом. В воздухе сгустилась некая напряженность, обыкновенно предшествовавшая важному решению. Решения у Валеры не было, он просто знал, как должен поступить. В конце концов, это было логичным продолжением истории с перестрелкой.

– Не надо ерничать, Петр Сергеевич, – оборвал он штабс-капитана четко и зло. – Ваши неприятные сюрпризы могут поджидать и на квартире. А вы не вполне владеете рукой, – не поскупился Валерка на резолюцию, решив, что к сантиментам обратится как-нибудь в другой раз. Поднял глаза от повязки на внимавшего ему штабс-капитана. И заметил так же саркастично, как весь вечер упражнялся в сомнительном остроумии Овечкин. – Придется вам с этим помочь.

– Я одинаково свободно владею и правой, и левой рукой, – невозмутимо покачал головой Петр Сергеевич, придирчиво проверив повязку на прочность. Потом надел пиджак, предсказуемо поморщившись. – А вот что касается вас, проверить пока возможности не представилось. Кроме того, если это все же приходили не за мной, то вас, Валерий Михайлович, вели еще от гостиницы или где вы там остановились. Значит, ждать будут там же, и явно не у меня, такая несуразность никому в голову не придет, – на лице Овечкина застыло неописуемое выражение досады пополам с принятием, и нельзя было сказать наверняка, чего в том было больше. – Да, пожалуй, это будет самым верным. Останетесь до утра, благо, недолго уже, и свою проснувшуюся совесть убаюкаете, и мне спокойнее будет. Пойдемте.

Валера озадаченно последовал за штабс-капитаном, пытаясь уловить, когда же успел согласиться с обозначенным вариантом. Ведь хотел всего лишь убедиться, что Овечкин, пережив его взрывчатку, сегодняшнюю перестрелку и кто знает, что еще между этими событиями, переживет и эту ночь. Но предложение Петра Сергеевича было разумным, к тому же, в гостинице оставался Данька, и подставлять друга не хотелось никак.

С живописной улицы, где с фасада дома на прохожих отныне будет смотреть некрасиво отмеченный пулей каменный ангел, свернули в другой переулок, потом и в следующий. Валерка понял, что Овечкин неплохо ориентировался в этом районе, когда штабс-капитан бесцеремонно дернул его за рукав, притормозив перед какой-то дверью с неясной вывеской.

– Куда? – удивился Валера, но Овечкин уже тянул на себя дверь. Он же прошел вперед первым, дежурно раскланялся с встретившим их человеком, пожал плечами на какой-то вопрос, заданный шепотом, и потянул за собой Валерку между бесконечными столиками. Внутри оказалось кафе, в этот час практически безлюдное. Пахло корицей и еще какой-то приправой, которую Валера так и не признал.

Его крайне интересовало, откуда штабс-капитан так хорошо знал подобные места. Неужто часто приходилось таким образом уходить?

– Ну же, – поторопил штабс-капитан, кивнув на оказавшийся перед ними черный вход, – чему только вас в разведке учат? Шевелитесь.

Полутемным коридором выбрались наружу. И всего через два поворота вышли на главную улицу, где можно было поймать такси.

В авто не говорили ни о чем конкретном. Валерка искоса посмотрел на Овечкина. Повязка, видимо, пока держалась, хотя особых ожиданий на ее счет у Валеры не было. Петр Сергеевич же смотрел на плескавшийся огнями город сквозь стекло, и лицо его было совершенно умиротворенным. Валерка, в противовес, был напряжен как натянутая струна.

Наконец, такси притормозило. Мещеряков опустил руку в карман, нащупав браунинг. Мелькнула мысль, что оружие Овечкину следовало бы вернуть, потом подумалось: успеется. Но на улице их никто не ждал. Как ни странно, на лестнице тоже, хотя поднимались, как действительно сработавшаяся боевая двойка: Петр Сергеевич проверял лестничные марши, Валера прикрывал со спины. Ключи в замке звякнули коротко и печально, будто поставили невидимую засечку, дверь открылась.

Валерка не знал, что именно ожидал увидеть, сам он ютился в общежитии с Данькой и привык к минимальному комфорту. Привык он к нему еще в гражданскую, с тех пор так и не перестроился. У Овечкина, разумеется, был не дворец, а небольшая квартира на верхнем этаже, обставленная безо всякого изыска, скорее, по-спартански. Вполне уютная квартира, где каждая вещь знала свое место и никакого даже случайного беспорядка не наблюдалось.

Первым делом Петр Сергеевич подошел к окну и задернул занавески. Потом скрылся в ванной с выглядывающим из подмышки бинтом, чтобы привести себя в порядок. Валера же упал в кресло и непроизвольно смежил веки. Насыщенный день начался еще со вчерашнего вечера, когда он бродил вдоль дворца кардинала. За ним последовали разобранный на прежние локации чуть ли не по косточкам Париж, долго и обстоятельно изучаемый, визит в бильярдную, оказавшийся живым Овечкин, партия, в ходе которой Валерка выиграл куда больше, чем проиграл, вспомнив, наконец, откуда ему так хорошо знаком этот город и, разумеется, перестрелка – все это дало о себе знать. Валера и сам не заметил, как задремал.

Снилась ему Ялта, и тени воспоминаний перемежались с тем, чего и не было-то никогда. Будто штабс-капитан стоял тут же, на фелюге, с развороченной грудиной, без уха, с вывихнутой при падении рукой, словом, вид имел скорее мертвый, чем живой, и придирчиво оценивал сцену воссоединения друзей. А Валерка все крутил головой, смотря то на него, то на Бубу. Ребята же Овечкина будто не видели вовсе. И тогда Петр Сергеевич легонько повернул его за плечо, спиной к себе, развернул к своим. Наказал проникновенно так:

– Не оборачивайтесь, Валерий Михайлович. Или проиграете.

Он, конечно, не выдержал, и обернулся, ища глазами фигуру штабс-капитана, нужную, необходимую, но того уже не было на фелюге. Правильно, не было, Валера же его убил, в бильярдной и убил.

Выстрел рассек воздух, и Буба осел у ребят на руках сломанной куклой. Море взволновалось, стало вдруг неспокойным, растревоженным. И качалась по волнам фелюга, маленькая и незначительная. Или нет. Это Валерка качался, подталкиваемый какой-то посторонней силой.

Его осторожно, но настойчиво потрясли за плечо и, кажется, позвали по имени. Валера мимолетно удивился несвойственной Даньке деликатности – обычно тот для большей результативности сразу стаскивал одеяло. Не то чтобы это всегда помогало, конечно…

Сквозь качающиеся под фелюгой греков воды и уплывающий образ развороченной бильярдной он разобрал короткий вопрос, вроде как "Что случилось?".

– Да Овечкин опять приснился. Ялта, привычная история.

Даня, легонько сжав плечо, которое, оказывается, удерживал, наконец, оставил его в покое. А Валерка провалился обратно в рваный неспокойный сон.


IVIV
Из сна Валеру выбило разом, одним махом, будто приставили к виску дуло и предупреждающе взвели курок с характерным щелчком. На оценку обстановки ушло несколько дольше, а потом события минувшего дня навалились разом. Мысли приобрели четкий, ровный лад, словно выстроились бильярдными шарами на зеленом сукне. И так же методично, как на норматив, требовалось пристроить их по лузам.

Перво-наперво следовало понять, сколько он проспал. Судя по ощущениям, сейчас была глубокая ночь. Он понадеялся, что Дане в выбитый им у жизни свободный день оказалось настолько не до него, что отсутствие Валерки в гостинице друг не заметил, но это, конечно, было маловероятным.

Еще следовало выяснить, не обосновалась ли под окнами засада. Да и самого штабс-капитана, если на то пошло, проверить бы не мешало, раз уж довелось у него квартировать. Вот уж действительно, ни в жизнь не представил бы.

Валера все еще был уверен, что виной той перестрелке Овечкин, а вовсе не он. Но что нападавшим могло быть нужно от бывшего штабс-капитана Врангелевской контры? И почему Петр Сергеевич сказал «постреливают», будто подозревал организованную для них засаду в намерении, несомненно, напугать, но не убить?

Мысль, которая могла бы прийти и раньше, наконец, настигла Валерку, в последнее время непозволительно увлекавшегося не тем и думавшего не о том. Он вполголоса обозвал себя идиотом.

Что там говорил Данька? Что господин полковник сетовал, мол, с трупа бумаг не спросить?

А если допустить такой вариант, что покойником в данном контексте полагался Овечкин? Они ведь были уверены, что тот навсегда остался в Ялте. Да и не ушел бы штабс-капитан своими ногами из бильярдной, значит, помог кто-то. Но кто?

«Не думаю, что вы обратили на это внимание в Крыму, но должны были заметить на службе. Фронтовой офицер никогда не поймет штабного. И наоборот».

Не Кудасов, точно. Тогда, в «Паласе», штабс-капитан с полковником сидели по разным столикам и вообще старались общаться как можно реже. И все же… мог Кудасов не знать, что Петр Сергеевич выжил? Мог, наверное. Учитывая волну эмиграции из Крыма в двадцатом, оттуда оперативно уносили ноги все, кто успел, садясь на любую посудину, отходившую из ялтинского порта в Турцию или Румынию, были бы деньги. А у таких, как полковник, они определенно были. Хотя допустить, чтобы оба они жили в Париже и притом ни разу случайно не пересеклись… ладно, штабс-капитан в прошлом явно был опытным разведчиком, значит, и незаметным при необходимости оказываться умел.

Но оставался еще Перов. Интересная личность был этот господин поручик. Если подумать, матерый волк, к которому, как к тоскливом романтику за вечной гитаркой, всерьез и не присматривался никто. Подозрительно оценивал Валеру в Ялте, нож Овечкину после истории с басмачами зачем-то презентовал, здесь ловко ушел от слежки, и со штабс-капитаном, очевидно, они общались даже тут, в Париже.

Но тогда получается, что Перов играл против полковника. Или на эти документы окаянные у него были свои планы?

Определенно, разношерстных мыслей для поздней ночи или раннего утра было слишком много, а фактов – слишком мало. К тому же, хотелось пить.

Плед Валера заметил, уже когда встал, потянувшись от неудобной позы, в которой провел ночь – тот упал на пол и доверчиво свернулся у ног. Учитывая, что вечером Валерка и сам не понял, как уснул, укрыть его мог только один человек. Странное дело, но рудиментом такая забота не показалась.

Чужая аккуратность негласно диктовала правила поведения в этом доме, потому плед Валера поднял и чинно сложил на подлокотнике кресла. Провел рукой по ворсу и улыбнулся непонятно чему.

Они столкнулись на кухне в предрассветных сумерках, где тьма постепенно отступала, высвечивая силуэты. Валера попытался нашарить стакан на полке, чтобы налить себе воды, а Овечкин, не замеченный гостем от входа, застыл у окна выжидающим коршуном – то ли рассвет караулил, то ли его, Валерку. Поиск стакана затянулся, штабс-капитан со вздохом подошел к шкафчику и, чуть отстранив Мещерякова, безошибочно нашел искомое. А Валеру слегка потряхивало: ладонь, скользнувшая вдоль его собственной, была обжигающе горячей, как нагретый эфес шпаги. Впрочем, теперь Валерка знал, почему в голову ему упорно лезли ассоциации с холодными оружием. Немудрено, если шпагу из рук не выпускать всю жизнь, пусть и давно прошедшую.

– И часто я вам снюсь? – совершенно буднично поинтересовался Петр Сергеевич.

Валера смутился, запоздало осознав, что тормошил его, выдергивая из давно знакомого сна, вовсе не Данька. Потом пристыдил себя же за эту глупую реакцию: привычка отвечать за свои слова была с Валеркой всегда, да и муки совести одного лазутчика-интеллигента для штабс-капитана уж конечно не новость. Перехватил поудобнее стакан, найдя успокоение в его рифленых гранях, и дипломатично выдал:

– Достаточно часто.

– Весьма провокационное признание, вы это осознаете, не правда ли? – многозначительно заметил Овечкин, и как-то у него это так получилось, беззлобно и без извечного изучающего взгляда, что Валерка на секунду потерялся. Вспыхнул щеками и предпочел за лучшее тактически отойти к окну. С преувеличенной заинтересованностью пошевелил занавеску. Потянуло бульварной прессой и дешевым трюкачеством, но ответить на подначку в том же ключе он не мог, знал, что не получится.

– Нежданных гостей не видно?

– Пока нет, – так же сухо ответил штабс-капитан. – Там – не видно, здесь, в общем-то, тоже.

Вот же умел штабс-капитан так изъясняться, что неясно, то ли намекал на то, что присутствие Валеры, увлеченно мучившего сейчас пиджак, было более чем желательно, то ли на то, что в квартире никого постороннего не было.

В кармане обнаружился так и не вынутый вечером браунинг Овечкина. Оружие было хорошим, даже очень, но все равно не притягивало так, как ножи. Он положил револьвер на стол, где среди разложенной прессы было одно издание, отличавшееся от прочих, и привычка замечать выбивающиеся из обстановки детали подтолкнула приглядеться повнимательнее. Остальные газеты были разбросаны по поверхности столешницы, немые и неинтересные, а вот та, что с краю...

– Что это? – кивнул Валерка на свернутую газету.

– Это? Это, Валерий Михайлович, вчерашние «Последние новости» *, самая что ни на есть эмигрантская пресса, – показал ему штабс-капитан название и показательно принялся просматривать публикации, хотя было еще недостаточно светло. Да и видел Валера, что Овечкин даже не скользил взглядом по строчкам, подтверждая подозрение, что газета им была досконально изучена загодя.

– Вот, например, про чистку сибирских ВУЗов пишут: суммарно по всем высшим учебным заведениям там исключили двадцать один процент студентов. Наверное, сплошь неуспевающие, каждый пятый, – с нажимом заметил Петр Сергеевич, – так точно, и неподходящие анкетно-биографические подробности к тому никакого касательства не имеют, – ерническая насмешка была прямо-таки осязаема.

Валерка открыл было рот, чтобы напомнить непонятно о чем: то ли о доступном образовании для всех, то ли о торжестве пролетариата, но штабс-капитан, видимо, сказал еще не все.

– Или вот про борьбу за урожай информируют, даже со ссылкой на советскую «Правду», утверждающую, что расчеты по голодающему Поволжью ошибочны и размер катастрофы намеренно раздут. А меж тем Бузулук, Самара и Бугуруслан так и остаются засушливыми районами, куда хлеба как не довезли, так такими темпами и не довезут… А вот еще любопытная заметка: неизвестный отправил Земскому собранию приличный денежный перевод, сопроводив его посланием «пожертвование к суммам на помощь русским беженцам от неизвестного, который знает, что значит – страдать», – Овечкин в сердцах отбросил газету прочь, будто в пакости какой вымарался. – И как вам это нравится? Вы за эту власть боролись? Этой справедливости искали в светлом коммунистическом будущем?

Ответить Валере ни про ВУЗы, ни про страдающих беженцев было решительно нечего. Зато вот про голодающее Поволжье вполне нашлось:

– Мы сражались за будущее, – изрек он, и сам услышал, насколько пафосно получилось.

Штабс-капитан поморщился, однако вежливо внимал, не осекая.

– За будущее, которое такие как вы и поручик собирались отнять у ни в чем неповинных людей, а им из-за засухи в этих регионах не хватает самого необходимого. Что-то подобное во время войны и против… противника, – запнулся Валерка, оперативно заменив приевшееся «нас», чуть не сорвавшееся с языка. Не желал лишний раз проводить разделительную черту, которой на этой кухне было не место, – это я вполне могу понять, да и диверсии тогда были в ходу. Но эти-то вам чем помешали? – под конец голос позорно взлетел, убивая тем самым весь эффект от взрослого выверенного возражения и выдавая ненужное, неуместное сейчас бессилие одного понять другого.

На кухне установилась тишина, тягучая, тревожная. Валера замер в ожидании, всматриваясь в лицо напротив, на котором застыла странная эмоция – нечто среднее между скепсисом и почти сожалением.

– Не стоит меня сюда примешивать, меня там не было, – отрезал Петр Сергеевич. – Что до хлеба голодающему Поволжью… так уж вышло, что я некоторым образом в курсе этого вашего задания. Как вы думаете, почему из всех поездов, курсировавших по данному направлению и действительно везущих продовольствие бедствующим регионам, поручик вздумал взорвать именно этот? И почему именно о нем вам столь оперативно доложили, чтобы вы успели среагировать? – штабс-капитан посмотрел на него с явно различимой жалостью, такой, что не ошибиться. – Научитесь уже, Валерий Михайлович, думать головой для разнообразия, а не слепо следовать наводке, чего требует от вас управление. Нельзя быть таким наивным.

Валерка понял, что его бьет мелкий озноб, и сцепил ладони, чтобы хоть так унять дрожь, хотя кого пытался этим обмануть, не знал. Почему-то Овечкину он поверил. Сразу. Спросил без выражения, каким-то чужим голосом:

– Что там было на самом деле?

– Уж конечно не хлеб, – фыркнул Петр Сергеевич, закатив глаза, и трагически вздохнул. – Как же с вами просто-то, господи. Информационный плакат вывесили, табличку на паровоз «Вперед, в социализм» нацепили – и вы уже готовы сложить головы за чужую правду, которая и правдой-то не является. А меж тем ровно по той же схеме несколько лет назад по пути на фронт терялись настоящие продовольственные составы Красной армии. И группа сопровождения, и станционные смотрители на перегонах были, разумеется, совершенно ни при чем. Это все не в меру ретивые белогвардейцы, налеты окаянного противника... Время, Валерий Михайлович, время, время. Меняются только декорации, а удачная стратегия как и прежде делает игру, и не столь важно даже, на каком поле.

На этих словах Валеркина память выдала неожиданный фортель: стратегия в мыслях прочно связалась с тактикой, а тактика перенесла его на три века назад к одной шахматной партии, которую он так и не доиграл. Было и еще кое-что, перекочевавшее из той жизни в эту: как и прежде, он не любил неопределенность, а разделываться с ней предпочитал по укоренившейся привычке – не откладывая. Да и момент был слишком удачным, чтобы его упускать.

– Вы сейчас о бильярде или о шахматах? – забросил Валера не слишком изящную наживку. Но как еще вывести Овечкина на интересующий его разговор, не знал, а на хождения кругами у него не осталось терпения.

– Зависит от того, чему вы отдаете предпочтение – верной руке или живому уму, – штабс-капитан посмотрел на него с преувеличенным интересом. – Хотите сказать, у вас умение играть в шахматы такое же впечатляющее, как и обращение с бильярдным кием?

– Нет, Петр Сергеевич, я совершенно не умею играть в шахматы, – невинно улыбнулся Валерка, разом ухнув в импровизацию, замешанную на правде. – Просто в основном я учился по книгам. Всему. А в них куда чаще приводятся в пример шахматы, чем бильярд. Вот мне и стало интересно, почему.

– Игра ума, Валерий Михайлович, занимала и писателей, и драматургов во все времена, как аллюзия или, если угодно, параллель основным событиям, – привычным менторским тоном начал Овечкин, вот только не отчитывая Валеру за совершенные им промахи, а разговаривая с ним о вещах прозаических, будто с задушевным приятелем. – С одной стороны, это весьма неплохой стилистический прием, с другой – часто выигрыш в шахматах противопоставляется проигрышу в чем-то ином на манер единичного выигранного сражения при проигранной войне. Что до книг… не так уж там и много прямых отсылок.

– Не скажите, – принялся отстаивать Мещеряков свое наблюдение, потому что прекрасный предлог, не поддержанный собеседником, так и норовил увести Валерку вбок от интересующей темы. – Вот у Толстого в «Войне и мире», или у Пушкина… в «Онегине», – он предсказуемо запнулся, потому что «Онегин» Валерой уже когда-то цитировался. Тому же человеку и не слишком удачно.

– «И Ленский пешкою ладью берет в рассеянье свою»? – подхватил штабс-капитан, и Валерка отвел глаза: в указанной строфе Ленский думал совсем о другой «ладье», а вовсе не об игре.

Но ему нужно было перечисление, чтобы интересующая книга затерялась среди прочих, не вызывая подозрений.

– Вы еще «Декамерон» упомяните, – благодушно предложил Овечкин. – Или не читали?

– Читал, – невозмутимо заметил Валерка, хотя книга-то была та еще. – Но там в основном о другом, – не краснеть, только не краснеть. – «Три мушкетера», опять же, – продолжил он ровно, а сам внутренне замер, гадая: получится или нет?

– О, – усмехнулся Петр Сергеевич и достал сигару, но закурить почему-то не спешил. – Ну так там и вовсе не о шахматах, так, вторая партия в параллель основной игре... Думаю, вы можете оценить иронию: у нас с вами когда-то состоялась похожая история. С несколькими различиями, пожалуй: у кардинала Франции была фраза, что случайных жертв ему не надо… о себе такого сказать не могу.

– Была, – эхом отозвался Валера. – Но в книге обе партии велись не всерьез, а были скорее поводом к разговорам, чего я не могу сказать о наших: играть с вами мне всегда нравилось, вы достойный соперник.

Про вторую партию применительно к книге было заведомой ложью – она случилась лишь в жизни и на страницы романа не попала. И все же этого было недостаточно. Еще и штабс-капитан, как назло, все также крутил сигару в руках и помогать развивать диалог, очевидно, не собирался.

Но Валерка желал удостовериться наверняка, что не только он оказался проклят памятью прошлой жизни. А для этого требовалось, помимо отсылки к чему-то, не описанному в романе, упоминание того, чего не было вовсе. Он уже прекрасно понял, что Петр Сергеевич свою осведомленность иначе ни за что не проявит. Если только ему дадут повод рассказать больше, чем предполагает контекст, и выйти за рамки нынешнего диалога...

Идея пришла сама.

– К тому же, д'Артаньяна куда больше занимал замаранный грязью плащ, чем игра, – медленно начал Мещеряков и поймал заинтересованный взгляд собеседника, среагировавшего скорее на задумчивую интонацию, чем на слова. Приободренный этим, продолжил уже увереннее. – По книге же лил дождь, и помимо неумения играть в шахматы он опасался и упрека в неподобающем виде. Довольно сильно опасался, там на двух страницах все душевные метания расписаны, сложно пролистать. Помните?

Валера замер, со скрытым нетерпением ожидая ответа. Напрасно. Штабс-капитан молчал, и явно не по тому, что подбирал формулировку поудачнее, а просто вдумчиво, целую долгую минуту раскуривал сигару. Валерка горько задумался, какой, однако, казус выйдет, если Овечкин этого не помнил. Что вот сейчас моргнет штабс-капитан и вяло согласится, расписываясь в незнании контекста...

– Помню, – бледно усмехнулся Петр Сергеевич, посмотрев на пепел, собирающийся столбиком на конце сигары.

Валерка поник плечами. Все-таки проклятая память была только его ярмом и ничьим больше.

– Только вот у Дюма второй шахматной партии не было, полагаю, оттого, что любезный господин д’Артаньян рассказывал своим друзьям далеко не все, хотя и довольно много, – тем же тоном вдруг заметил Овечкин. – Кстати, тот день был отвратительно солнечным, так что наездник никак не мог запачкать плащ в придорожной слякоти – ни до, ни после визита к кардиналу.

Валера не смог совладать с собой и расплылся в широкой улыбке. Поймал ответную улыбку Петра Сергеевича, не сводившего с него глаз. Внутри что-то теплело, рвалось наружу, будто солнечный зайчик, прыгавший по стенам.

– Неплохая проверка с вашей стороны. Вы все же научились играть в шахматы, пусть и на другой доске. Браво.

Штабс-капитан оживал прямо-таки на глазах. А Валерка, отчаянно отказываясь себе в том признаваться, радовался, что не одинок в воспоминаниях о событиях, которые теперь уже наверняка были на самом деле.

– Нам с вами везет быть вечными противниками, – все с той же неизменной усмешкой заметил Овечкин. – Правда, три века привнесли существенные изменения в сценарий – вы больше не столь безрассудны и не лезете в драку, вызывая на дуэль всех и каждого. Теперь вы бы скорее сломали шпагу о колено, чем позволили себе ввязаться в историю с тремя поединками подряд.

– Ну так и вы из кардинала Франции стали рядовым штабс-капитаном, – от подначки, что и тогда, с подвесками, и сейчас, с выкраденной из сейфа картой, Петр Сергеевич оказался на стороне проигравших, Валера удержался: негоже было этим бравировать. – Боюсь, в будущем вам уже не взлететь так высоко.

Штабс-капитан невозмутимо кивнул.

– Сценарий тоже поменялся. Я предлагал вам быть на моей стороне, будучи кардиналом, вы пытались завербовать меня, являясь красноармейцем, – Овечкин побарабанил пальцами правой руки по столу, сигара, забытая, теплилась в левой. – Впрочем, вы тогда отказались.

– Вы тоже, – выдержал Валерка этот прямой взгляд.

– Да, я помню. Партию еще не выиграл, а жизнь, кажется, уже проиграл.

Валеру посетило отчетливое чувство дежа вю, он уже сбился, которое по счету за время пребывания в Париже.

– Именно это я сказал друзьям, когда вышел от вас... тогда.

– Любопытное совпадение, – заинтересованно отозвался Петр Сергеевич. – Впрочем, и в этом времени вы обзавелись своими мушкетерами: вас по-прежнему четверо.

Валерка невольно задумался, как распределились бы роли мушкетеров в их неуловимой четверке, доведись и им проживать новую жизнь. С Ксанкой оказалось проще всего – справедливость, выдержка, достоинство и внутренняя сдержанность. Конечно, Атос. А вот Даня... до Збруевки Валера бы, несомненно, определил в нем Портоса, но годы сделали свое, и в их неизменном командире проскальзывали неожиданные, лирические струнки, свойственные скорее Арамису. Яше же как раз подходил принцип Портоса «дерусь просто потому, что дерусь».

– Даже интересно, что в вас, Валерий Михайлович, осталось с тех времен. Впрочем, думаю, не очень многое, хотя… По-прежнему считаете, что жизнь пуста, если в ней нет подвигов и приключений? – несколько желчно спросил Овечкин.

Зря он это. Валерка давно так не считал.

– Все мои подвиги остались в прошлом, – ровно заметил он.

– Лукавите, Валерий Михайлович, – медленно проговорил Петр Сергеевич. – Вы в Париж не за достопримечательностями приехали и даже не во имя прошлого, о котором до этого дня не помнили. И я узнаю, зачем.

Валера поежился. Как-то не располагала обстановка к откровениям про архивные документы и каверзным вопросам, мол, не известно ли вам, господин штабс-капитан, совершенно случайно, где бы их достать.

– И давно вы вспомнили? – вместо ответа на вопрос выдал Мещеряков собственный.

– Еще в Ялте. У вас, как и раньше, на лице было написано все, о чем вы думаете. Разгадать, что у вас есть план, было несложно, – с нехорошими интонациями в голосе, замаскированными под насмешку, Петр Сергеевич продолжил. – Впрочем, раньше вы просто не хотели играть на моей стороне, в этот раз вы хотели меня убить. Существенный прогресс в наших межличностных отношениях.

– Не хотел, – возразил Валера. Сообщил примирительно, как напомнил о давнем соглашении. – Я же предлагал вам Констанцу.

– Да-да, очаровательные отступные, я помню. Но, как вы сами сформулировали, меня дурно приняли бы здесь и косо посмотрели бы там. Впрочем, там на меня бы не посмотрели никак, разве что поверх прицела, прежде чем выпустить очередь, и то, если бы патронов не пожалели, и вы сами это прекрасно понимаете. Я не продаюсь. Как и вы. Именно поэтому торги ничего не дали ни в первом, ни во втором случае.

У Валеры кончились вопросы, но что-то важное было недоговорено, и ни дерзостью, ни насмешкой этого было не добыть. Валерка не знал, что это могло быть, зато знал Овечкин – и этого было достаточно.

«Выжидай, – подсказал внутренний голос, – просто выжидай. Он мог согласиться с твоей трактовкой Дюма, уклониться от всего этого диалога, вместо этого он встретил твой вопрос с готовностью, будто ждал. Да и вспомнил штабс-капитан всю эту канитель куда раньше тебя. Значит, и соображения на этот счет у него давно имеются. Поэтому подожди. Не торопись. Ты не умеешь, никогда не умел, но – не торопись».

Выдержку Петра Сергеевича он определенно недооценил. Прошло минут пять, не меньше, прежде чем тот отмер.

– Когда-то я сказал вам, что никто не даст за вашу жизнь ломаного гроша, – дождавшись кивка, Овечкин легко признался. – Я солгал. Вы и тогда, среди мушкетеров, и в Ялте притягивали внимание, не давая забыть о своем существовании. Сорвали операцию с подвесками, сделали меня посмешищем в глазах короля, лишили меня Миледи, выкрутились с рекомендательным письмом, подписанным мной же, ушли живым после диверсии в бильярдной, успели-таки вытащить из сейфа карту и улизнуть вместе с ней из-под самого носа Кудасова... К вам удивительно благоволит удача, Валерий. Так, что с ней даже не хочется спорить.

Валерка только пожал плечами. Он ждал. Пассаж про удачу – это ведь так, первая нота на инструменте, пробная, неуверенная. А симфония ожидалась позже. Или гитарный перебор. Ришелье ведь, по слухам, играл на гитаре? Интересно, а у штабс-капитана любовь к струнным сохранилась? Наверное, сохранилась, офицерские же в Ялте обсуждали, что Овечкин не только шары по сукну гонять горазд, но и до более трепетных материй мастак.

– Вы знаете, при каком условии души возвращают на землю снова и снова? – Петр Сергеевич сосредоточенно топил пепел в жестяной пепельнице. – Ну же, Валерий, я осведомлен, что вы ни во что не верите и креста не носите со времен революции. И все же подумайте.

Вопрос веры Валеру интересовал сейчас меньше всего: дело уже давно вышло за рамки того, чего от человека нового поколения ожидала советская власть. Вряд ли эта власть могла предположить такой прецедент, какой вырисовывался у них. Поэтому он честно задумался над вопросом и рискнул предположить:

– Не завершенные при жизни дела?

– Не совсем так. Это не только незавершенные дела – помилуйте, в противном случае возвращался бы каждый второй: человек привык весьма беспечно относиться к своей жизни, к тому же, большинство и вовсе живет лишь одним днем, не задумываясь толком, зачем… Нет, Валерий, такие дела служат поводом для возвращения только в том случае, если они значительны. Это не мелкие бытовые вопросы в рамках отдельно взятой семьи. Человеку в жизни дается ровно столько, сколько он может унести: ни больше, ни меньше. И если какие-то качества мешают ему этот груз в полной мере на себе протащить, в следующий раз условия будут еще жестче, чтобы он от таких качеств избавился, наконец.

– И что же мешает, к примеру, вам? – наклонил голову Валерка, рассматривая штабс-капитана с интересом кладоискателя, наткнувшегося на особенно упрямую скальную породу, которую просто так не пробить и требуется иной подход.

– Вы очаровательно бестактны сегодня, – дернул раненым плечом Овечкин, будто получил в него пулю вторично.

– Моя бестактность имеет смягчающие причины, я, как выяснилось, живу второй раз, – Валера даже не рассчитывал, что эта бесцеремонность приведет его к ответу. Ставка была на другое – на давнее одиночество штабс-капитана, которому не с кем было поделиться этим ответом, а теперь вот нашлось.

– Полагаю, гордыня, – невесело хмыкнул на эту ремарку Петр Сергеевич. – Она вела кардинала Ришелье, она же была не чужда штабс-капитану Овечкину, и только Пьер, лишенный былых регалий, равно как и отчества, и отечества, оказался от нее бесконечно далек. Человек, Валерий Михайлович, склонен хотеть для себя выигрыша. Случайной победы или результата хорошо просчитанной комбинации – это уж кому что по нраву. Некоторым требуется время, чтобы понять, что нельзя присвоить себе все. Как видите, одной жизни для этого бывает недостаточно.

Предположение было… разумным. Валерка легко воскресил в памяти все эпизоды, в которых их сталкивала жизнь. Человек, сидевший сейчас на предрассветной кухне, был знаком ему как гордый и властный кардинал, нетерпимый к чужим ошибкам. Он же легко вписывался в образ штабс-капитана, до последнего дурившего голову юному разведчику, изображая готовность играть по чужим правилам – и все ради того, чтобы показательно изобличить шпиона. Даже код – и тот был верным, чтобы противник полнее осознал глубину своего поражения: вот же и схема пока в Ялте, и шифр тебе известен, только куда ты с этим пойдешь? Собственно, эта горделивая самоуверенность Овечкина и подвела, равно как и любовь к театру в жизни, впрочем, то были понятия одного толка.

– О качестве, мешающем лично вам, у меня тоже имеется весьма уверенная догадка, но она вам не понравится, – посмотрел за окно штабс-капитан. Время серой предрассветной мглы прошло, ровным бледно-розовым цветом занималось раннее утро.

Валера почувствовал неприятный холодок. У него самого ответа не было, а прикрываться тем фактом, что не нашлось достаточно времени для размышления над этим вопросом, не позволила совесть.

– И все же рискните.

– Как угодно, – дернул шеей Петр Сергеевич: то ли контузия, то ли сардоническая насмешка. – Вы хотели быть свободным, что ж, я, если помните, оставил за вами право хранить при себе и вашу приязнь, и вашу неприязнь. Но распоряжаться ими вы так и не научились хотя бы в том, что касалось меня. Вам импонировал кардинал, но поговорить с ним искренне вы смогли лишь единожды, так что, полагаю, это можно не засчитывать. Через пару столетий ситуация повторилась, и опять в ваших метаниях было намешано столько всего, что иной тому свидетель не оставил бы себе труда в этом разбираться. Мне же было любопытно.

Овечкин сосредоточенно мерил шагами кухню, будто рассуждать на ходу ему было проще. Валеру же передернуло нервной дрожью, будто он снова был в гимназии, сражался с коварной французской грамматикой, и достался ему именно тот билет, который он так и не выучил. По всем канонам к этой мизансцене полагался безрадостный театральный смех и щербатая улыбка, возвещающая поражение.

– Вы не умеете идти сквозь свой выбор, Валерий, – предельно четко обозначил штабс-капитан. – Вы до безрассудства верны своим друзьям и в то же время не можете столь же категорично держать противоположный полюс, там полно неопределенности. Не удивлюсь, если и казненная вашим дружеским самосудом Миледи не давала вам, именно вам, а не любезному графу де Ла Фер, спокойно спать по ночам...

– Это другое, – не согласился Валерка и прикусил язык, но было поздно.

Лицо Овечкина потемнело.

– Вот как. И чем же? Тем, что голову ей отрубил лилльский палач, а не вы сами? В самом деле, со мной вы обошлись куда конкретнее, – отвесил штабс-капитан в сторону Валеры издевательский поклон.

Петр Сергеевич, разумеется, был прав. Впрочем, было и личное обстоятельство, которое заставляло Мещерякова (или д'Артаньяна, он и сам в этот момент не мог бы сказать наверняка) сожалеть о том, что они совершили. Все-таки он не привык казнить тех, с кем был близок. Даже если впоследствии этот человек сам пытался неоднократно убить его.

– Мне просто не доставало твердости, – раздраженно пробормотал Валера, понимая, что не вполне владел собой, да и огрызался в основном из чувства противоречия.

– Я должен быть польщен, что на мне ваша рука не дрогнула? – елейно поинтересовался Овечкин. – Здесь вы были в том же возрасте, даже немногим младше. Война, конечно, существенно состаривает, диктуя свои «можно и должно», но не до такой степени. Гордиться вам нечем.

Валерка этот выпад проглотил. Все равно других объяснений, почему он так долго метался в Ялте, у него не было – ни для Овечкина, ни для себя. Петр Сергеевич всегда вызывал у него неоднозначные чувства, и Валера вполне серьезно предлагал тогда Констанцу умному и проницательному собеседнику, к несчастью, игравшему за противоположный лагерь. Даже верил, что все бы получилось, пока случайно, месяца через три после Ялты, товарищ Андрей не раскрыл ему глаза: ни фелюги греков, ни парохода, ни иных способов вывезти штабс-капитана из Ялты не предполагалось. С собой Овечкина тоже никто брать не планировал, риски были слишком велики. Поэтому по замыслу командования того должны были просто случайно подстрелить, не свои, так чужие, решив тем самым проблему эмиграции конкретного человека раз и навсегда. По счастью, проблему решил Валера, и до перестрелки не дошло.

– Люди, Валерий Михайлович, как это ни парадоксально, могут справиться с правдой, потому что они уже проживают ее, даже если не вытаскивают на поверхность, – штабс-капитан упорно вел его к какой-то мысли, но Валерка никак не мог ухватить суть. – Прививайте себе привычку к анализу. Это, безусловно, неприятно, но несмертельно.

– Что вы хотите этим сказать?

– Что ваша неопределенность, которой вы так тяготитесь – от неумения выбирать и следовать выбору до конца, – отчеканил Овечкин без всякого сожаления. Ходить по кухне перестал, остановившись рядом. Видимо, для пущего эффекта. – Причина проста: на самом деле, вы не хотите таких крайностей. Не хотите отступать лишь тогда, когда потеряете все. Не хотите убивать, ненавидя. Да и ненавидеть, пожалуй, не хотите тоже. Именно поэтому вам, гимназисту-недоучке, и выдали сызмальства столь неспокойное время, чтобы вы или научились доводить дело до конца, не оглядываясь, либо вовсе не брались за то, что вам не по плечу. Но, похоже, этому вы так и не научитесь. Прискорбно. Даже не берусь предположить, какие условия достанутся вам в следующий раз. Возможно, вас забросит во времена Помпеи, если это работает и в сторону прошлого, сказать наверняка все равно некому.

… Валерка уже не слушал с того момента, как штабс-капитан выдал ему предельно краткую и емкую характеристику.

В самом деле, если сравнивать то, что было тогда, во Франции, то осада Ла-Рошели не шла ни в какое сравнение с гражданской войной в России. К тому же, там отец у него был жив, это же время быстро сделало из Валеры сироту, ожесточая. Время после революций и само по себе было достаточно суровым и голодным, а уж с такими-то предпосылками из Мещерякова должен был получиться именно что человек, идущий до конца, знающий, что за потери требовалось платить потерями.

Неясно, когда в этот замысел успела закрасться осечка, но он так не умел.

– Я понял, – кивнул Валерка, признавая, что такая трактовка, вероятно, весьма близка к истине.

– Вы ничего не поняли, – покачал головой Петр Сергеевич, воскрешая тот их диалог в Ялте. Для полного сходства не хватало только чужой ладони на щеке прежде, чем размеренный разговор уступит место словесной партии. Впрочем, ситуация повторялась скорее зеркально: словесную партию они уже отыграли.

Светало. Солнечный луч скользнул по лицу штабс-капитана, и в первый момент Валера даже не понял, что не так. Потом увидел.

– У вас виски седые, – озадаченно поразился Валерка. Овечкину, наверное, не было и сорока, и это неправильно, так не должно было быть. Ладонь сама по себе взлетела к чужому лицу, повернула его на свет, но картина не поменялась. – В Ялте не было… Это уже здесь, в Париже?

– Можно и так сказать, – рассеянно заметил штабс-капитан, не мешая Валере вторгаться в личное пространство. Он и сам осторожно трогал щеку Валерки, безошибочно находя давний шрам, полученный в бильярдной на память о том шарике. И как догадался только? – И здесь, и не здесь.

– Петр Сергеевич, я не понимаю, – нахмурившись, попытался сосредоточиться Мещеряков: жесты штабс-капитана концентрации совсем не способствовали.

Овечкин невесело усмехнулся и посмотрел в ответ как-то слишком мягко.

– А вы думаете, вас легко было вытащить оттуда? Вы же стояли и как примагниченный на эту вашу крепость смотрели, а второй раз нельзя, Валерий, второй раз там остаются навсегда.

Валера застыл в изумлении и от неожиданности сделал шаг назад, разрывая это непонятное почти-объятие. Он-то никак не связывал пригрезившийся в бреду диалог с реальным штабс-капитаном, стоявшим сейчас рядом с ним, а вон оно как, оказывается.

Жизни, проживаемые обоими вторично, на глазах набирали обороты. Интересно, чего еще Овечкину это стоило помимо посеребренных висков.

Однако кое-что все же не сходилось.

– Но я же видел, что вы умирали, – нашарив позади себя стул, Валера опустился на него, не сводя взгляда с Петра Сергеевича, – там еще такой скачок был жесткий, после разговоров...

– Ну, надо же было вас на что-то переключить, а у нас не слишком много общих воспоминаний, где либо вы мне не врете, либо я вам, – иронично поведал штаб-капитан, ничуть не удивленный вопросом. – Тут уж что прицепилось, не обессудьте. Что до бильярдной… так бы все и было, если бы ваш, без сомнения, четкий удар не пришелся на корнета, стоявшего рядом, которого столь неудачно толкнули сзади, желая посмотреть на вашу последнюю партию, тем самым приблизив его конец. Таким образом он давно и бесповоротно мертв, я – нет.

– Вы же сказали, что сподвижником в дороге на Еммаус мне не нанимались, и что стремиться там не к чему, – не унимался Валерка. Он упорно искал то, что вызывало стойкое ощущение несходящейся картинки. Чувствовал, что разгадка была близко, но пока что ускользала.

– Не совсем так. Если вам настолько опостылел этот мир, то кто же вас остановит, но люди обыкновенно имеют привычку цепляться даже за свою единственную жизнь, вам же их выпало две. Первая, насколько я могу судить, была вполне успешной: в ней у вас была и военная карьера, и друзья, и трагическая, пусть и недолгая, любовь, полагаю, при вашем характере, пронесенная до самой смерти. Так проживите вторую не хуже первой.

Это было исчерпывающе и весьма доходчиво, но картинка не складывалась все равно. В слова о благодеянии, равно как и в оправдания о недостаточной ненависти, не верилось.

– Но скачки...

– Дались вам эти скачки, – раздраженно покосился на него Овечкин, – что вам с того?

Вышло неубедительно. А учитывая, что у штабс-капитана уклонение от вопросов в привычках не водилось, Валера понял, что находится на верном пути.

– Я хочу знать, – твердо обозначил Мещеряков и решительно посмотрел на Петра Сергеевича в упор, – почему, стоило мне только потерять концентрацию, я каждый раз видел разные эпизоды того дня, то на фелюге, то в автомобиле, то в повозке. Вас ведь там не было. Так что не подходит ваше объяснение про отсутствие вранья, придумайте что-нибудь поверибельнее.

– А не слишком ли многого вы хотите? – отстраненно поинтересовался Петр Сергеевич с кривоватой усмешкой, но по голосу Валерка уловил, что тот колеблется. И добил контрольным в голову, или, вернее сказать, горячей сталью – под сердце:

– Не слишком. Это вроде как все еще моя жизнь. И я хочу услышать правду.

– Что ж, извольте, – со скучающим выражением кивнул штабс-капитан, прислонившись спиной к оконной раме. – Чтобы выдернуть вас из-под голландской крепости, ваше внимание пришлось перенаправить на события этого века, притом мне довольно подробно известные, чтобы достаточно точно их воссоздать. Проще всего оказалось замкнуть ваши воспоминания на себе, на эксперименты времени у меня, как вы понимаете, не было – та ваша жизнь лейтенанта королевских мушкетеров могла оборваться в любой момент, утянув за собой и... вас нынешнего.

Заминка казалась почти незаметной, но Валерка второй раз в жизни почувствовал Овечкина на несколько секунд вперед. Первый раз был в бильярдной, когда взгляд, в котором теплота сменялась обреченностью, подсказал Мещерякову, что он раскрыт раньше, чем Петр Сергеевич сказал остальным хоть слово. И вот сейчас.

– А вас нет? – быстро спросил Валера, и штабс-капитан вздрогнул, но бесстрастно ответил:

– Не думаю.

Валера восхищенно посмотрел на человека, который только что совершенно беспардонным образом ему солгал... и сделал вид, что поверил.

– Общих воспоминаний у нас и вправду слишком мало, я брал последовательные, там, где помнил, что вы отвлеклись либо я сам отвлек вас, – тем же размеренным тоном полного спокойствия продолжил Овечкин и вдруг с силой хватанул ладонью по подоконнику, дав клокочущей досаде, наконец, выход. – Но тут вы вознамерились поиграть в благородство или утешить собственную совесть, понятия не имею, что именно – с вами уже ничего нельзя сказать наверняка – и принялись в красках воскрешать картинки с умершим, как вы считали, противником, тратя драгоценное время, которого у вас и так не было!

Петр Сергеевич вновь мерял шагами кухню, умудряясь обходить стороной Валеру, как прокаженного. Мещеряков наблюдал этот спектакль для одного зрителя, и в груди зарождался истерический смех: он уже догадывался, к чему все шло, хотя это и было совершенно немыслимым.

– Я дважды – дважды! – находил подходящее по длине и прочим факторам воспоминание, а после отправлял вас прочь, что, учитывая эту слишком смутно известную мне часть истории, и так было непросто: вы не должны были заподозрить подмену и уйти в точности тем же путем, что и на самом деле. Но вы упорно цеплялись за само воспоминание, а не за побег из Ялты, и тем самым быстро обнаруживали те нестыковки, о которых я просто не мог знать! И только в третий раз мне удалось, наконец, выпихнуть вас обратно в реальный мир, изобразив диалог. Вы отвлеклись на... тактильный фактор, и времени обдумать, что могло быть не так в эпизоде с извозчиком, у вас уже не нашлось.

Валерка поднялся со стула и решительно пошел наперерез штабс-капитану. Учитывая габариты кухни, маневр в голове выглядел куда лучше, чем на деле. Он представлял, как встряхнет этого человека за воротничок рубашки и скажет, что так нельзя. Что если у него проблема в неопределенном отрицательном полюсе, то у штабс-капитана в полный рост проблема другая: выбранного единожды противника тот никак не мог отпустить. И ладно бы в Ялте, но Бузулук-то был спустя три с лишним года после их последней встречи, и ничто не предвещало новой. Но он Валеру вытащил, то ли по старой памяти, то ли из иных соображений, выволок, выцепил зубами у смерти, чтобы тот жил.

Неважно, что Валерка там успел себе нафантазировать в голове, потому что в реальности не сделал и двух шагов, как оказался у окна рядом с крайне раздраженным Петром Сергеевичем.

– Ваше ослиное упрямство даже на пороге смерти было вам дороже рассудка! – гаркнул Овечкин в рассветную муть. – Ребенок – и тот бы быстрее понял, чего от него хотят!

– Ослиное? – неверяще повторил Валера, пристально изучая глазами чужой профиль. В груди ворочалось нечто непонятное: наслоение досады, признательности, неверия и чего-то еще, светлого, вроде сдерживаемой из всех сил улыбки. – Нет, правда, ослиное?

– Ну а какое еще, – утомленно ответил Петр Сергеевич, очевидно, выдохнувшись. Сердце Валерки непроизвольно дернулось: такого голоса у штабс-капитана он не слышал никогда. – Вы уловили только это?

Непроизнесенное «мальчишка» поглотилось рассветом. Им вообще поглощалось многое, что и вообразить-то сложно: чужая раздражительность и чужое бессилие, собственная решимость докопаться до правды и, пожалуй, недоумение. На поверхности осталась признательность и еще что-то, распиравшее грудную клетку.

Валера, наверное, всю жизнь искал человека, который отдавал бы больше, чем получал взамен, совершенно этим не тяготясь. Валерка и сам был таким. Но Овечкин его, конечно, с этими загробными бдениями переплюнул. Это до какой же степени тому было не все равно, жив он в итоге окажется или так и не выберется из временной воронки.

– Вы, конечно, извините, но... ваше высокопреосвященство, у вас-то оно тогда какое, упрямство? – не выдержав, рассмеялся Валера, легко, звонко, потому что в этот момент все ему стало кристально ясно, и, наверное, в первый раз ясно было куда больше, чем Петру Сергеевичу со всем его опытом и давней осведомленностью об их прошлых жизнях.

В самом деле, это был пикантный сюжет для фарса: штабс-капитан Врангелевской армии Овечкин, рискуя, между прочим, собственным рассудком, если не жизнью, трижды пинками выталкивал красного лазутчика Валерия в мир живых, в то время как красноармеец Мещеряков также трижды возвращался к коварному белогвардейцу Петру Сергеевичу и покидать его категорически не желал, пока штабс-капитан Валерку подло не обманул... для его же блага.

Интересно, в такой ситуации можно быть очень счастливым просто так, или непременно полагались какие-то объяснения? И почему в книгах, в которых вроде как имелись ответы на все вопросы, совершенно точно не предполагался ответ на этот? И смутной, невыразимой нежности, которая разливалась по венам растопленным солнцем при взгляде на этого человека, совершенно открытого теперь, книги бы не объяснили тоже.

А все ведь было просто. Овечкин ему нужен. Живой, невозможный, оказавшийся куда порядочнее его самого. Раньше Валера думал, что просто хотел видеть штабс-капитана живым и мучался, что не получилось. Но оказалось, что нахождение Петра Сергеевича в пределах досягаемости существенно меняло дело. Штабс-капитану вот он тоже зачем-то был нужен, и это оставалось неизменным.

– Валерий, не надо на меня так смотреть, – неожиданно мягко попросил Овечкин, не отводя взгляда от шрама на щеке, который он машинально тер: ялтинская память, доказательство совершенной ошибки. – А то я могу подумать... не то.

– А давайте, думайте, – легко согласился Валерка, шагнув ближе, практически вплотную. Ему вообще сейчас было легко как никогда. – Я же осел, с меня и спроса никакого.

– Я должен был бы сказать, что вы об этом пожалеете... – начал штабс-капитан, но в голосе его не было и доли предостережения.

Дежурные фразы. Как дань сцене в пьесе перед действием. Но сцену ведь можно и пропустить...

– Уже жалею, – серьезно сказал Валерка, глядя Петру Сергеевичу в глаза, вот только его собственные семафорили совсем другое.

Валера оставил за Овечкиным право решать, чему именно поверить.

И Петр Сергеевич выбрал правильно, протянув ладони к его лицу и аккуратно сняв очки. Валера не возражал: за эту, да и прошлую жизнь насмотрелся на годы вперед. А изменившийся абрис лица или там форма носа… Менялись только декорации. Человек же перед ним, со всем своим пониманием чести и немыслимой манерой из раза в раз поступать правильнее, чем ожидалось, оставался неизменным.

--------------------------------------------------
* «Последние новости» под редакцией Милюкова, выпуск 1301 от 23 июля 1924 года, содержит все три описываемых заметки.


VV
Утро, раннее, дышащее свободой, как и положено, все же заглянуло на мансарду. Окна жилых комнат в квартире Овечкина выходили на другую сторону, нежели кухонные, потому утро пришло сюда несколько позже, робко, несмело. Вороватый солнечный луч, перебравшись с подоконника на кадку с полуживым кактусом (выживавшим не иначе как вопреки всему, больно побитый у того был вид), прочертил пунктирную линию по полу и неуверенно коснулся Валеркиной ладони, будто не имел на то права. Но если кто здесь и не имел никаких прав, так это сам Валера.

Он продремал не так уж и долго, с час или немногим больше. До этого, несмотря на ранний час, Валерке было… совсем не до сна. Он, приподнявшись на локтях, смущенно бросил короткий взгляд на лежавшего рядом человека и предсказуемо покраснел: как-то в привычках не водилось просыпаться рядом с кем-то, и Валера искренне полагал, что просто еще не время. И вот, он – в чужой постели. Рядом с мужчиной. Который, на минуточку, является классовым врагом. "Да, Валерий Михайлович, – мысленно покачал головой Валерка, – совсем не такое поведение приличествует сознательному советскому человеку!". Покачать-то покачал, вот только самому стало смешно. Ведь абсолютно никаких угрызений совести он не испытывал. Более того, интуитивно чувствовал другое, не обоснованное ничем, кроме безусловности знания: так у него больше не будет ни с кем и никогда. Довольно печальное понимание для того, кто навряд ли вновь прибудет в Париж (разве что еще один заговор нарисуется, впрочем, пока Валерка не раскрыл и этот). А уж о том, чтобы Овечкин когда-либо вернулся в Россию, не могло быть и речи. Пат. Тупик.

Но вместо детального обдумывания безвыходного положения, в голове всплывали иные детали, словно в самом деле в шахматах, когда есть и время, и возможность продумать следующий ход. Всплывали спешно, урывками, короткими эпизодами. И Валера хаотично цеплялся за них, будто закольцованная память могла отодвинуть наметившийся тупик подальше, и думал о том, что…

...Что его понимали без слов или легко угадывали, чего ему хотелось, и хорошо, что молча. И стучало за ребрами так, что слышно должно было быть даже на улице. Что от простых жестов вроде как одним непрерывным движением от груди до бедра или вовсе мимолетных (шрам этот на щеке, который меж ними был почище любого клейма), выламывало так, что не описать. И еще это тихое «Валерочка», удивленное такое, не овечкиновское совсем, как штыком под лопатку. Штабс-капитан ведь всегда уверенный был, язвительный, иной раз смотрел так, что от макушки до пяток простреливало, но он не знал тогда, почему. И тут это «Валерочка» выползло, оголенное, беззащитное, неверящее. И захотелось как-то сразу: услышать это еще раз, еще раз увидеть лицо Овечкина таким, потерявшим былую строгость, с нежно-страдальческим выражением. Лицо это, обращенное именно на него, было так близко, что об отсутствующих очках Валера и не вспомнил ни разу.

…Что со словами, в отличие от жестов, у штабс-капитана оказалось все не так разнообразно: слово у того было одно и склонялось на все лады перебором интонаций, проседавшим голосом. И прошивало от этого сладкой дрожью. Но Валерка всегда подспудно на тембр голоса обращал внимание больше, чем на слова, а потому был совершенно не против.

…Что ответные жесты, пусть угловатые и неумелые, выходили искренне: руки, прежде уверенно державшие маузер, путались пальцами в пуговицах чужой рубашки и трепетали над посеребренными висками, особенно дорогими причиной этой седины. Что тянулся сам – к вискам, к шрамам на левом плече и боку... Нетрудно было догадаться, откуда те взялись: Ялта, все та же Ялта. Называть никак не называл – по имени-отчеству было глупо, Петром – язык бы не повернулся, с французским вариантом имени и вовсе не сложилось – не Овечкина оно было, ненастоящее, а Валерке не хотелось фальши меж ними ни в чем, даже в мелочах.


Валера вообще как-то не задумывался до того, как правильно: что там можно, чего нельзя. Не до этого было. Как вчера сказал Петр Сергеевич, ему изначально выдали смутное военное время, а оно диктовало совсем другие приоритеты, и ни хождение за ручку, ни тихие вечера в парке в них не значились. Да Валерка и не стремился: были, всегда были дела поважнее. Откладывал это до мирного времени, которое никак не наступало.

Кто ж знал, что судьба так отыграется на нем Парижем за все ожидание лучшей жизни.

Если бы это был книжный роман о каких-то посторонних героях, Валера бы поставил на то, что роковая встреча двух былых противников положит начало цепочке предстоящих событий и уж конечно не окажется случайной. К сожалению, то была не книга, и героем был он сам. Однако на единоразовый эпизод все, начавшееся на предрассветной кухне, не тянуло тоже: слишком все было правильно и, как нетипично для них, честно.

Полюс неопределенности завертелся вокруг сбитой стрелкой компаса, и уравновесить его было нечему. Слова, прежние, привычные, стали отныне чужими, но новых у него не было тоже.

«Попался ты, комиссар Мещеряков, бегал-бегал, добегался. Думать не думал, а оно вот само пришло. И что ты будешь делать?»

Валерка невольно обернулся к человеку, из-за которого вообще задавался такими вопросами, будто надеялся, что ответы придут сами. Не приходили. Во сне лицо Овечкина разгладилось и приобрело необыкновенное выражение, ранее Валерой видимое только мельком: человечность на нем проступала, простая такая человечность, в которой классовым врагам обычно отказывают, они же нелюди.

Валера понял, что если останется рядом еще хотя бы на минуту, то распирающая грудную клетку нежность, непривычная в таком количестве, его просто сломает. Потому спешно оделся, стараясь не шуметь, чтобы ненароком не разбудить, и ретировался в направлении кухни. Но был остановлен открытой дверью другой комнаты: не то рабочий кабинет, не то гостиная, столь же чинно прибранная, как и все в этой квартире. Взгляд сам собой остановился на секретере с неплотно прикрытым верхним ящиком: там, высунувшись на четверть, белел прижатый шкафчиком лист, будто королевское знамя на еще не взятой крепости. Он машинально прошел внутрь и остановился уже в нескольких шагах от секретера, так и не отведя взгляд от манившего листа.

Интуиция говорила Валерке, что он не должен упустить шанс. Что только сейчас, наконец, у него появилась единственная возможность узнать, действительно ли у Петра Сергеевича есть эти бумаги. Хорошо бы у того их не оказалось, это бы изрядно упростило ситуацию. Потому что как быть, если главой заговорщиков окажется все же Овечкин, Валера не знал.

Так он убеждал себя, а руки знали свое дело и уже вдумчиво изучали первый ящик, тот самый, приоткрытый. Это было меньшим ударом по гордости, чем признание в том, что Валерка несколько… увлекся их славным общим прошлым и практически забыл, зачем прибыл во Францию.

В ящике лежали письма. Писем было много, примерно поровну – на французском и на русском, если судить по надписям на конвертах, они же были педантично помещены в разные стопки с маркировками. Маркировки, разумеется, были в сокращенных шифровках: аббревиатуры на латинице, какой-то Тенар, Malboro*… Импортные сигареты-то здесь при чем, Овечкин же всегда сигары курил?

Это могло бы быть интересным несколько лет назад, но не сейчас. Сейчас Валеру не интересовали личные письма, неприглядные тайны и разрозненная информация не о деле. Его интересовали документы – и только.

Валерка, аккуратно перекладывая письма, старался возвращать взятое на то же место, откуда брал, хотя чутье подсказывало, что зряшная это затея: Петр Сергеевич поймет, кто сунул нос в секретер, едва его увидев. Меж тем Валерой овладело какое-то безбашенное отчаяние: что ж, он уже поступил непорядочно, так почему бы не довести до конца это печальное начинание? Какая, в сущности, разница, сколько ящиков секретера он просмотрит или сколько упустит, остановившись сейчас? Никакой.

…Еще через пять минут он понял, что документов здесь нет. А прочие находки внимания не заслуживали, разве что фотография, затесавшаяся среди писем, а потому ревизии не избежавшая.

Фотография была старой, но незатасканной. Даже углы ее, и те были незагнуты, видимо, этот снимок на белый свет извлекался нечасто. А жаль: посмотреть, на взгляд Валеры, здесь было на что.

Юный Овечкин, которому на снимке, наверное, немногим больше двадцати, стоял среди таких же молодых юнкеров и, какая неожиданность, не улыбался в камеру. Просто выпускник с погонами подпоручика на плечах, видимо, закончил училище по первому разряду. Прямая спина, уверенный, в меру спокойный взгляд, хотя и мальчишеской задиристости место вполне нашлось: вон как подбородок задрал, чтобы казаться то ли выше, то ли взрослее. Валерка невольно вспомнил собственные гимназические снимки. То, как стеснялся очков, как вечно поправлял их на переносице и как точно так же задирал подбородок едва ли не до потолка, что на деле не принесло ему желаемой весомости, зато на несколько лет обернулось насмешливым прозвищем «профе-еессор». Совпадение было любопытным.

Но не было еще у Петра Сергеевича с фотографии ни этой его всезнающей ухмылки на лице, ни выдержанной горечи в жестах, ни уж конечно контузии. Две войны и две революции терпеливо дожидались человека со снимка, чтобы штрихами привнести свое: сделать Овечкина не последней фигурой нескольких военных операций, равно как и главным звеном в одной судьбе – но тот об этом еще не знал.

Валера перевернул фотокарточку и задумчиво уставился на пометку: 1913 год. Выпуск, наверное, сколько там сейчас штабс-капитану, тридцать шесть-тридцать семь? Логично, в двадцать три закончил училище, а там и германская наступила.

Присутствовавшие на снимке также были подписаны слева направо: Тавастшерна Г.А., Ярцов Г. В.. Овечкин П.С., Скородумов М.Ф., Манштейн В.В., Румянцев Н.К., неожиданно – хорошо знакомый Валере Армадеров Г.А, нач. штаба ВОХР, выглядевший куда старше остальных, Казанский Е.С., Черемисинов Г.М., Караев Г.Н., Крылов В.А., Попов В.В **. Последними, чуть позади, подписанные отдельно, стояли куда более взрослые Крисанов Н.В., Шулькевич Б.А., непонятно как затесавшийся на этот выпускной снимок, и Искрицкий Е.А., которого в советском обществе иначе как дезертиром в штатскую преподавательскую жизнь не называли. И, Валерка поморщился, иногда, язвительно, «профессором» ***, но уже совсем не с такой детской насмешкой, как когда-то его самого.

Валера посмотрел на порядок фамилий, повернул карточку лицевой стороной, напряг память. Первый, положим, был дениковцем. Ярцов… что-то там было про офицерскую пятерку, пытавшуюся спасти царскую семью. Монархист недобитый. С Овечкиным все понятно, как и со Скородумовым – врангелевские. Манштейн, кто ж его ни помнил, «однорукий истребитель комиссаров», а по лицу не скажешь, что такая жестокосердная дрянь из человека вырастет. Румянцев – корниловец, у которого Перекопская операция была последней, а дальше – только Констанца и Галлиполь, где тот и пребывал по сей день.

Удивили Валерку другие фамилии, притом изрядно: Казанский, Черемисинов, Караев, Крылов и Попов числились в РККА.

Те же, что стояли чуть в сторонке, вторым рядом, тоже оказались личностями весьма занятными. Крисанов вот был перебежчиком от Колчака и довоевывал гражданскую в составе РККА против своего бывшего командира и Врангеля, что характеризовало его как человека сознательного и лояльного советской власти, вот только все равно предателя. Шулькевич, напротив, начинал войну в РККА, а в восемнадцатом переметнулся к белякам, дворянские гнилые пережитки не обманешь. Искрицкий... здесь было сложно сказать однозначно, но в компании подлецов и предателей тот оказался не зря, со своим-то нежеланием продолжать бороться на фронте за мировую революцию и стремлением по-интеллигентски отойти в сторонку.

Валера посмотрел на фотографию вторично, про себя удивляясь, как так точно получилось-то, будто заранее. Будто знали. И стояли они на снимке, юные, еще не знавшие войны, судьбоносно разделенные Румянцевым и Армадеровым на два лагеря: будущие белогвардейцы – слева, их апологеты – справа. Линию раздела, кажется, провела и оборона Перекопа: оба невольных делителя в ней оказались по разную сторону баррикад. Крисанов, Искрицкий и Шулькевич маячили чуть позади, как совершенно ненадежные товарищи, которым доверия нет, готовые ускользнуть со снимка, сменить сторону, ибо предавший своих так же легко предаст и чужих.

Да, это была во всех отношениях интересная фотокарточка, еще в тринадцатом, казалось, определившая роли всех запечатленных на снимке участников. Валерка вперился недоверчивым взглядом в своеобразный «второй ряд». Перебежчиков он никогда не уважал безотносительно того, на какую сторону те в итоге переходили: выбирать правильно стоило изначально.

Мысль о предателях закономерно всколыхнула в памяти Ялту, где он, как последний идиот, предлагал вот это вот все Овечкину, который для себя давно выбрал и сторону, и приоритеты. И выбору, в отличие от Валеры, следовал неукоснительно, не колеблясь. Так ошибиться в человеке мог только или полный дурак, или слепец. Дурак Валерка и был, как есть дурак.

Он задумался, если это выпускной снимок, интересно, что стало с теми, кто стоял рядом с Петром Сергеевичем? Разметало, подсказало чутье. Кого по Югославии, кого по Турции и Румынии, и не надо так хмуриться, Валерочка, да, по Румынии с ее Констанцей. Кого-то, вполне может статься, что и по Парижу.

В коридоре послышались шаги, но все, на что Валере хватило времени – это машинально сунуть снимок во внутренний карман пиджака и, споткнувшись от слишком резкого движения, дернуть на себя первый попавшийся ящик секретера, который он еще не исследовал. Оказалось, что тот доверху набит фотографиями. Пускай.

– Однако вы, Валерий, просто находка для шпиона, – мягко заметили за спиной, и этот уравновешенный тон с обманчивой теплотой ударил больнее, чем если бы Овечкин орал или по давней привычке язвительно отчитывал за промахи. – Ну-с, сами скажете, что искали? Вы ящик-то закройте, там юнкерские снимки времен училища, они вам точно ни к чему.

Отпираться было глупо. Валерка со злостью захлопнул ящик, впрочем, злился он только и исключительно на себя. Обреченно повернулся к штабс-капитану и споткнулся вторично.

Знакомая разочарованная пустота, глубокая, безотменная, смотрела на него без осуждения, спокойно и уверенно. Будто Петр Сергеевич и не сомневался, что так и будет. Будто проверял. И проверку Валера не прошел, завалив экзамен, о котором и сам не знал.

– Бумаги времен гражданской, – выдал он вполне нейтрально, хотя внутри все клокотало от желания объясниться. Сказать, что на самом деле искал, чтобы не найти. Но кто бы в это поверил? – Полагают, они у вас.

– По-тря-са-ю-ще, – с расстановкой выдохнул Овечкин, вальяжно привалившись к стене. Но этой нарочито расслабленной позой, он уже не мог обмануть собеседника, безошибочно ощущавшего готовность противника к выпаду. – Всем от меня нужны только бумаги. Так вот зачем вы в Париже… А я уж думал, вас минула чаша сея: гоняться за химерой. Неблагодарное это занятие, скажу я вам. И суетное.

У стены штабс-капитан смотрелся весьма органично. Не как человек, искавший внешней опоры, и уж конечно не как тот, кто безмерно устал. Петр Сергеевич вообще вел себя так, будто подпирал собой стены постоянно, и не он в них, а они в нем нуждались. Он даже не был растрепанным со сна. Вертел портсигар в руках и внимательнейшим образом взирал на Валеру.

Валерке же сказать было нечего. Ни в оправдание, ни в обвинение, да и пустое все, когда дальше ему должны просто и без затей указать на дверь. Потому с дилетантской робостью оттягивал неизбежное, нервно приглаживая вихры, потому что куда еще девать руки, не знал.

Фотография выпуска Павловского училища царапнула уголком, будто рвалась из кармана пиджака на законное место – или просила дополнить изображение на ней еще одним вполне конкретным лицом, которому в ряду предателей и перебежчиков было самое место.

– А меж тем вы, Валерий, были к ним однажды близки, как никогда, – смерив его долгим взглядом, негромко процедил штабс-капитан, так и не дождавшись какой бы то ни было вменяемой реакции, и каждое слово ощущалось как точный укол остриём шпаги: не убьет, но покалечит. – Они ведь лежали в том же самом сейфе, вам следовало лишь основательно там покопаться, прошерстить повнимательнее, прежде чем улепетывать со схемой. Ошибки молодости, господин мститель, роковые ошибки.

Разговор приобретал знакомое направление, в равной мере сочетающее дельный совет и провокацию. Во всяком случае, отповедь о проявленных недочетах, совсем как когда-то в Крыму, повторялась достаточно точно.

Со всей очевидностью Валерка понял, что из ялтинской бильярдной штабс-капитан так и не вышел.

– Вынужден разочаровать, Валерий Михайлович – у меня их нет: не ко всем желанным тайнам я могу указать вам ключ. Вспомните, в чьем сейфе они находились, и адресуйте свои пламенные обвинения другому лицу, – припечатал Петр Сергеевич, наконец, закурив. – Полковник и прежде вел странные политические игры. Чего стоит одно только хранение подлинной схемы в сейфе, когда было доподлинно известно, что кто-то из красных за ней да прибудет. Не думаю, что он с тех пор изменил своим привычкам. Поэтому, если эти бумаги и существуют, то только у Кудасова.

Уставший взгляд Овечкина снова поднялся от портсигара на Валеру. Холодный, разом отбивший охоту к спорам: непрошибаемая пустота ее бы просто поглотила, причем вовсе того не заметив.

– Работайте, комиссар Мещеряков. Пока что вы ловите воздух, и ловите вы его не там, юноша бледный да со взором горящим.

Валерка вспыхнул как от пощечины, но она была заслужена. И вылетел на лестницу, не дожидаясь прощальных слов. Ему было о чем задуматься и без взаимных упреков, счет которым не обнулился за давностью лет.

Мир Валеры до Ялты составляли бильярд и революционное будущее, которое требовалось построить. После Ялты же что-то в отлаженном механизме дало сбой, и прежние ориентиры потеряли былые краски. За минувшие четыре года привык, что ни одна прежняя жизненная ценность не платила ему ни отдачей, ни взаимностью. Бильярд был давно и прочно под запретом, да и не тянуло даже попробовать подойти к столу, будущее же стало священным долгом, отдачи от которого не предполагалось по определению. Новыми ценностями он так и не оброс, а потому спрашивать было не с чего.

Валерку не покидала мысль, что что-то очень важное, что могло бы такой ценностью стать, он только что самонадеянно упустил. А отдача там была, еще какая. Запоздало подумалось и о том, что разочарование Овечкина, столь явно читаемое у штабс-капитана на лице, могло иметь под собой и другое основание кроме как подтвержденная способность товарища Мещерякова к подлости. Что люди, подобные Петру Сергеевичу, вообще чужды случайных порывов. И что сбылось то дежурное «вы об этом пожалеете», вот только не применительно к совершенному тогда, а к сделанному сейчас.

Уже пройдя несколько улиц в совершенно раздраенном состоянии, Валерка понял одну оглушающую вещь, непозволительную для работников управления, какая бы печаль их ни снедала: служебное оружие так и осталось на кухонном столе. Если быть честным, вначале оно просто… мешалось, а потом Валере было слегка не до того. И стало вовсе не до того, когда штабс-капитан поймал его на рытье в бумагах. Ну а про бегство из квартиры и говорить не хотелось, там он вообще не думал.

Пока брел обратно, не думал тоже: просто вернуться и забрать маузер, ничего такого. Спросит Овечкин – надо будет сымпровизировать что-нибудь, но вернее всего, он не спросит.

По лестнице добравшись до мансарды, Валерка на пробу толкнул дверь, уверенный, что стучать все же придется, но та неожиданно поддалась. У Петра Сергеевича, видимо, военные инстинкты совсем пришли в негодность. Или же тот полагал, что безбожно ранние семь утра так же не подходят для квартирных краж, как и для светских визитов.

Валера просочился внутрь, минул короткий коридорчик – и остановился, так и не дойдя до кухни.

Картина, развернувшаяся перед ним, была поистине потрясающей. Возможно, она могла бы претендовать на целый эпизод, достойный увековечивания на холсте, если бы Валерка был художником, и рука знала кисть, а не маузер. Хотя, нет, здесь больше подошла бы шпага, сподручнее выйдет.

В уже печально знакомом Валере кабинете штабс-капитан Овечкин, сидя на корточках перед печным стояком, неспешно ворошил в огне листы бумаги, чтобы те лучше горели, и выводил себе под нос незнакомый текст. Причем гитара ему для этого была не нужна: весь мотив формировали паузы и интонации, ну и голос, что греха таить, исполненный глухой, неместной такой тоски.

Валерка вспомнил, как давно, в Ялте, все хотел поймать Петра Сергеевича на музицировании, но ему так и не довелось. Зато вот получилось сейчас.

Скоро осень, за окнами август,
от дождя потемнели кусты,
и я знаю, что я тебе нравлюсь,
как когда-то мне нравился ты.


Бумаги горели хорошо: резво занимались по краям, а там уже огонь жадно догладывал середину, сполна получив свое. Примерно также вспыхнула в душе досада, когда Валера увидел среди листов папки. Обычные такие папки, в которых чаще всего хранились документы… или метрики. И как-то сразу стало понятно, что именно уничтожал штабс-капитан. Видимо, Овечкину была близка позиция «если не по моему замыслу, то никак и никому». Разумеется, у него не было бумаг – теперь не было, и уже не предъявишь. А для этого наивного Валерку надо было спровадить следить за Кудасовым, чтобы тем временем самому оперативно избавиться от архива.

Прибить штабс-капитана хотелось неимоверно. Останавливало только то, что сейчас это уже не имело никакого смысла.

Отчего же тоска тебя гложет,
отчего ты так грустен со мной?
Разве в августе сбыться не может,
что сбывается ранней весной?
Что сбывается ранней весной…


– Что это вы сжигаете, Петр Сергеевич? – мягко поинтересовался Валерка, наконец, отмерев, хотя мальчишеская натура в нем бурлила, подталкивая к действию: вырвать из рук то, что осталось, спасти хоть что-то, не стоять бестолковым памятником самому себе. Но спасать было нечего, только пепел и золу, непригодную даже для лучших криминалистов: он опоздал. Очевидно, идея проредить бумаги в секретере посетила Овечкина сразу же с поспешным уходом ночного гостя. Какая досада, что собственная Валерина забывчивость не дала знать о себе раньше.

– Бумаги, сударь, бумаги, – не поворачиваясь, ответил штабс-капитан, особенно резво забросив прожорливому огню последнюю папку, до того находившуюся в руках. – Нет предмета – нет и повода задерживаться во Франции, не так ли. Кудасов виртуозно подставился сам, как не всякий и нарочно сумеет. Защищать его я не намерен, об остальных умолчу, никого, кого следовало бы опасаться вам или советской власти, там нет. Так, круги по интересам и сплетни со склоками, уж можете мне поверить, – Петр Сергеевич круто развернулся, прищурившись: язвительный, привычный. – Нужно же людям время от времени говорить о несбыточном: когда отечества нет, о нем, знаете ли, остается только мечтать. Можете и не верить, право ваше. Да, Перова не трогайте – он вообще давно далек от политики.

– Откуда тогда вы знаете, что я был у Пале Рояль, если не от поручика? – подозрительно смерил Валера взглядом Овечкина. Еще хотелось спросить о том, почему штабс-капитан так рьяно защищает адъютанта Кудасова, но это уж точно было лишним.

– Да потому что я сам там был, – все так же убийственно спокойно заметил Петр Сергеевич. – И следил за вами тоже я: и тогда, и позже. Не одного вас посетила в тот вечер тоска по прошлому.

Тоска, отстраненно подумал Валера, это слишком мало. То была не тоска, а насущная потребность разобраться, почему, казалось бы, знакомый только по картинкам Париж упрямо тянул его в свои улицы и переулки, как давнего знакомого, дорогого гостя и заплутавшего путника в одном лице. Но это прекрасно объясняло Валеркину тягу к ночным прогулкам со странными маршрутами и неожиданными тупиками там, где их быть не должно, и совершенно не объясняло то же у Овечкина – штабс-капитан-то давно все вспомнил.

– Чтобы вас совсем уж не распяли в управлении, возьмите, что ли, со столешницы папку, черную, – неожиданно предложил Петр Сергеевич.

Валера как зачарованный подошел к секретеру, но потом оробел. Как-то рыться в бумагах при хозяине кабинета было еще большей дикостью, чем до того.

– Ну? – подстегнул Овечкин, сделав приглашающий жест. – Да не эту. И уж точно не эту, здесь хозяйственные счета, правее. Смелее, Валерий Михайлович, вы прекрасно ориентировались здесь не дольше часа назад.

У Валерки от этой колкости дрогнула рука, и нужная папка, до того прикрытая «хозяйственной», обнаружилась сама.

– Да, теперь верно. Здесь бумаги на Кудасова, изучите на досуге. Ничего особенного, но советской власти будет приятно. Думаю, на этом нам стоит распрощаться: за неприглядную перестрелку, в которой вам пришлось поучаствовать, я с вами этими бумажками расплатился сполна. Вы же, как я успел понять, вообще очень любите считаться: уважаете конкретику и не выносите долгов, – ехидная усмешка, которой при этом наградил Валеру Петр Сергеевич, говорила куда больше, чем могли бы слова. – Отныне у вас есть первое и напрочь отсутствует второе, с чем вас и поздравляю. Да, и маузер ваш заберите. На кухне. Вы же за ним вернулись.

Валера почувствовал себя опустошенным, будто из него разом вынули остов и предложили идти себе дальше: экие пустяки, проживешь и так. Еще навалилась смертельная усталость, та, что сродни безразличию. Вроде бы дело было сделано: архива больше нет, господам заговорщикам придется придумать новый план, Кудасов как был, так и останется в разработке… И все же было пусто, будто все эмоции поглощались чем-то, чему не было названия. Он и порадоваться-то толком не мог.

Папка с документами на полковника оттягивала ладонь, словно там скопились не невесомые листы, а вся вина человечества с сотворения времен. Рассчитался? Это и близко не было правдой, потому что с Овечкиным он не рассчитается никогда, даже если тот и вытаскивал заплутавшего во временах Валерку по собственному почину.

Цапнув оружие с кухонного стола, вернулся в комнату. Казалось, между тем, как он покинул эту мансарду часом ранее, и сейчас прошла вечность. В первом случае Валера выходил из нее пристыженным, но решительным. Во втором он выйдет проигравшим. Победителей здесь нет. Жизнь оказалась той еще серией испытаний на прочность. Было даже немножко глупо и весьма досадно выдержать первые и так банально срезаться на последних.

Петр Сергеевич на его появление никак не отреагировал. Штабс-капитан вообще стоял к Валере спиной, с преувеличенным вниманием смотря в окно. Но, Валерка не обманывался, определенно его слышал.

Читать по лицам так же хорошо, как Овечкин, он не умел. С чтением по спине обстояло иначе: принявшие решение люди не застывают в позе показной обреченности. К тому же, штабс-капитана выдавали руки. Валера не привык видеть эти руки неподвижными: в них обыкновенно предполагался кий, наган или хотя бы портсигар, как утром. Сейчас же они лежали на подоконнике подбитыми птицами, в них не было жизни.

У Валеры к Овечкину оставался еще один вопрос, который пока так и не был задан. Другой возможности, наверное, и не представится.

– Петр Сергеевич, – негромко позвал Валерка, припомнив в той лавине воспоминаний, настигшей его в бильярдной, эпизод, в который как-то не верилось: все же странный это был разговор. – Когда-то я спросил вас, почему, зная методы, которыми действовала Миледи и которых любой разумный человек бы опасался, вы, тем не менее, никогда не пытались от нее избавиться, хотя вся ее ловкость и весь ее гений легко могли бы обратиться против вас.

Он недоговорил, не зная, как бы выразиться поделикатнее, и вопрос повис в воздухе, но Овечкин понял. Развернулся корпусом, руки дрогнули и потянулись к воротничку рубашки, поправить, хотя, на взгляд Валеры, все там и так было в порядке.

– Потому что зло, Валерий, уничтожает само себя, – размеренно проговорил Петр Сергеевич тоном человека, который тем, что озвучивал, делиться как-то не привык. – Этому можно содействовать, а можно не препятствовать. Вопрос гордыни мы уже… обсудили. То, что она граничит с самоуверенностью, очевидно. Тогда, – подчеркнул он, – я был склонен не препятствовать.

– Поэтому вы и не считали правильным то, как мы поступили, – понятливо пробормотал Валерка, но ошибся.

– Нет, не поэтому.

Валера вопросительно взглянул на Овечкина и встретил ответный взгляд, испытующий, терпеливо ищущий что-то:

– Мне, видите ли, не хотелось видеть в вас убийцу. Не мушкетера, заколовшего гвардейца в честной дуэли или подстрелившего противника при осаде крепости, а палача, самовольно присвоившего себе это право и поверившего в то, что он вправе судить. Ни тогда, ни сейчас.

Валера прекрасно уловил то, что штабс-капитан подразумевал. Стычки с гвардейцами были нормой того времени, про осаду голландской крепости, как и прочие военные операции, даже говорить нечего: сопутствующие потери, равно как и убитый казачок в Збруевке или даже сам Петр Сергеевич – в Крыму. А вот Миледи они приговорили сознательно. И суд вершили тоже сами, какое там «перед Богом и людьми»…

– Пусть она заслуживала наказания, – эхом его мыслям негромко вторил Овечкин, – но меру пресечения должны были определять не вы. Дело даже не в моральной стороне вопроса, а в той ответственности, которую это решение собой налагает. Вы к ней не готовы, это не упрек. А неподготовленный человек встает перед непростой дилеммой: всю оставшуюся жизнь искупать один неблаговидный поступок или продолжать в том же ключе, раз счет уже открыт. Громкие слова не делают убийство оправданнее, зато порождают безнаказанность, в итоге все идет по кругу, и палач становится жертвой нового палача. Та жизнь, к счастью, не успела вытравить из вас человека, – острый взгляд остановился на лице Валеры, не давящий, просто слишком проницательный. – Надеюсь, с этой будет также. Иначе я лишь напрасно вам помешал, выторговав время, которое ничему в итоге не научит.

Намек был прозрачен. Валерка понял, что аудиенция окончена. Он узнал все, что хотел, и даже несколько больше желаемого.

Покинув мансарду во второй раз, он не пересчитывал ступеньки и не проигрывал в голове этот слишком честный разговор, бредя в направлении гостиницы: зачем, когда и без того помнил каждое слово. Валера думал о том, что, в целом, та, первая жизнь, у него была интересной: лучше, чем у многих, но хуже, чем, пожалуй, мечталось. Текущая прежней ничем не уступала, разве что ненужным знанием, сколько в ней правды оставил другой человек ****.

__________________________________________________________________________________________

* Тенар и Мальборо – отсылки к историческим реалиям о Николае Николаевиче Младшем. С 1922 года он проживал во Франции под фамилией Борисов на вилле «Тенар» в Антибе, с ним же жил его младший брат Петр Николаевич, вместе с остальными Романовыми покинувший Крым в апреле 1919 года на британском крейсере «Мальборо». С июля 1923 года Николай Николаевич и его жена Анастасия поселились в загородном доме в Валь-де-Марн, в замке Шуаньи в двадцати километрах от Парижа. Среди белоэмигрантов считался претендентом на российский престол как старший по возрасту и самый известный член династии. Логично, что шифровка вопросов, относящихся к наследнику российского престола, осталась прежней – и по названию виллы, и по крейсеру.

** Первая пятерка (за исключением Овечкина, разумеется) – выпускники Павловского военного училища 1913 года, участники Белого движения. Несколько вольное обращение с датами на грани допущений: по Манштейну нет более точных данных, чем период 1912-1915, у будущего красноармейца Крылова выбран тот же год выпуска. Казанский, как и Крисанов, на деле оканчивал ускоренные курсы в 1914. Караев, наоборот, выпустился годом ранее – в 1912, как и Попов, а вот Черемисинов – в 1913-1914. Шулькевич закончил Павловку в 1906 году, Армадеров также закончил раньше, в 1909, но уж больно интересные личности. ВОХР (войска внутренней охраны республики) — войска ВЧК, ОГПУ, НКВД, в задачи которых входила охрана и оборона особо важных объектов, сопровождение грузов и охрана мест лишения свободы.

*** Искрицкий, окончивший Павловку в 1892 году, был назначен начальником Военно-ученого архива и библиотеки ГУГШ как раз в 1913, поэтому вполне мог фигурировать на снимке в Петербурге. Что касается дезертирства, Искрицкий – пример того, что вариант «отойти в сторонку, промолчать многозначительно и поглядеть, чем все кончится» был неверным и от репрессий все равно не спас: в 1918 году он добровольно вступил в РККА, чтобы продолжить сражаться с немцами. После капитуляции Германии, не желая участвовать в гражданской войне против армии независимой Эстонии и русских белогвардейских полков, оставил руководство войсками и перешел на преподавательскую научную работу, за что позже «награжден» двумя десятилетними сроками ИТЛ и ограничением проживания, когда Искрицкому припомнили службу в Русской императорской армии. Он же является фигурантом репрессий ОГПУ по печально известному делу «Весна».

**** Отсылка к песне, не подходящей по таймлайну, но подходящей по отголоскам эмоций – Вольта «Не спрашивай».


VIVI
В «Корнилове» Валерка и Данила обосновались за тем же столиком, что и в первый раз. В угоду местным привычкам взяли фрукты и сырную тарелку, к фруктам подали вино. Не то, что когда-то в бильярдной, кислое и отдававшее безнадежностью, а хорошее, французское.

За вялыми разговорами и ожиданием скорого отбытия мерно утекало время. Надрывная эмигрантская лирика, звучавшая со сцены, уже не трогала, вызывая только отдаленное чувство досады. Хотя, возможно, будь тут Перов, это могло бы измениться: гитара поручика преображала, а заодно разбивала местный застой.

Но адъютант Кудасова появляться не спешил. Полковник также отсутствовал. И Даня напрасно вертел головой, выискивая то ли господ белоэмигрантов, то ли, украдкой, свою Сонечку.

Валерка же вдумчиво чистил апельсин. От утонченного винограда его мутило, от чужих громких разговоров за соседними столиками мутило не меньше. Ему определенно казалось, что он занимается совершенно не тем, чем должен.

– Валер, да не придут они. Только время теряем, – тоскливо протянул Данька, чья деятельная натура бунтовала против бездействия.

– Подождем, – в который раз за минувшие полтора часа повторил Валерка. Уже совсем не так уверенно, как до того.

Если быть честным, он тоже считал, что они тратят время впустую. Но что им еще оставалось в этот последний вечер в Париже?

…Утром заспанный Данька передал ему телеграмму. В ней четко было обозначено: в Москве они нужны безотлагательно, инструкции по прибытии, выезжать завтра же самым ранним поездом, в одиннадцать утра, через Берлин.

То есть, конечно, телеграмма была далеко не первой в событиях этого утра. Сначала Валера долго и в подробностях выслушивал печальную историю похождений юного романтика, до рассвета прогулявшего с дамой сердца по ночному Парижу. С точки зрения Дани, все было прекрасно, но, как оказалось, Сонечка придерживалась другого мнения и посвящать в рыцари новоявленного кавалера не спешила. Проще говоря, для нее Данька оказался не того полета птицей, о чем деликатно, но твердо было упомянуто с фигурно выверенной долей сожаления.

Плюс в этом был только один: утомившийся к утру Даня, свалившийся досыпать оставшиеся до рассвета несколько часов, умудрился пропустить то, что сам Валера в номере не ночевал. Это было весьма кстати, потому как и без того нелепая история, выдуманная на ходу по поводу появления у него тонкой черной папки, могла и вовсе потерпеть полный крах, если бы цепкий к деталям Данька сопоставил длительность его отсутствия с предполагаемой длительностью слежки и погони. И пришел к закономерному выводу, что те несопоставимы.

Телеграмма телеграммой, но у них оставались еще сутки во Франции, равно как и желание узнать больше: в папке оказались какие-то жалкие несколько листов. За Кудасовым договорились проследить в «Корнилове», заодно отметить Валеркину условную удачливость и Данино разбитое сердце. Впрочем, Валера не верил, что Данька и вправду настолько переживает, и подозревал друга скорее в желании с размахом "пострадать" в свой последний день в Париже.


Валерка поправил пиджак и удивленно посмотрел на три очищенных апельсина, к которым так и не притронулся. Руки были как чужие: что-то тянули, отковыривали, вынимали без какого-либо его сознательного участия.

Фотография во внутреннем кармане пиджака, контрабандная и так и не изъятая, прожигала рубашку. Валера не мог ее достать и рассмотреть получше, потому что тогда Данька обязательно поинтересуется, что это за память былых времен, и уж конечно опознает Овечкина: тот не больно-то изменился. Дело было даже не в серии неприятных расспросов, которые за этим последуют, а в самой этой фотографии, лежавшей при идеальном порядке в секретере отдельно от остальных снимков, среди тех самых писем с шифровками на русском. Сложить два и два оказалось несложно, но получившийся результат можно было оставить на уровне смутной догадки – а можно пустить в ход. С учетом тех безмерно малых сведений, которые они с собой привезут, в фотографию вцепятся хотя бы в качестве оперативной проверки. Но все это возможно будет потом... А вот будет ли, решать только ему, Валере, и прямо сейчас.

Апельсины закончились даже раньше, чем раздумья о фотографии, сумбурные и неровные, пошли по второму кругу. К тому же, певица из эмигранток, накрашенная ярко и броско, как это было здесь принято, запела типично ресторанные куплеты про полковника, выехавшего за кордон и не желавшего умирать за Россию, ибо он не полный идиот, а желавшего умирать в объятьях ветренной кокотки, очевидно, долго и со вкусом. Этого Валера вынести уже не мог. Выматывающее ожидание, ресторанная пошлость, собственные неприглядные поступки дали о себе знать, да и вино было хорошим, терпким. От него слегка кружилась голова и тянуло, вопреки ожидаемому, не на подвиги, а на что-то благородное, совершаемое не по долгу, а по чести.

Мантрой засело в голове насмешливое «за неприглядную перестрелку я с вами этими бумажками расплатился сполна: вы, как я успел понять, очень любите считаться: уважаете конкретику и не выносите долгов». Хотелось рассчитаться тоже. К сожалению, средств для этого было мало, возможностей – еще меньше, и прямо сейчас Валерка мог сделать только одно: вернуть то, что ему не принадлежало, и забыть о том, что эту фотографию вообще когда-либо держал в руках.

Из «Корнилова» они ушли далеко не сразу, да и до гостиницы пришлось брести неторопливым шагом, комфортным для Дани, который, с одной стороны, хотел напоследок пройтись по вечернему Парижу, и в то же время явно планировал всласть отоспаться перед завтрашним поездом. Ожидание выматывало, но торопиться было нельзя: Валерка совершенно не хотел прятать правду под декорациями лжи, сочиняя очередную нелепицу, но и говорить о фотографии, как и о том, куда собирается на ночь глядя, не хотел тем более. Вот и приходилось терпеть любопытство друга и его же неспешность.

Из гостиницы Валера вышел спустя контрольные полчаса, оставленные на случай, если Данька решит к нему заглянуть, дольше он бы все равно не высидел.

Валерка был уверен, что до означенной мансарды будет плутать минимум с час, ибо оба раза, что он покидал квартиру на верхнем этаже, делал он это в спешке и в разобранных чувствах. Однако ноги, казалось, сами принесли его к нужному дому, потому что по тем ориентирам, с которыми Валера худо-бедно сверялся в потемках, найти верную дорогу он бы просто не смог.

Он задрал голову и, прищурившись, пригляделся. В интересующей квартире, неплотно зашторенной, горел свет, а на балконе одиноким огоньком сигары обозначался силуэт человека. На фоне светлого пятна окна в темной фигуре сложно было признать Петра Сергеевича, но Валера просто знал, что это он. Был уверен в этом ещё до того, как отметил знакомую сутулую спину и характерное подергивание шеей, которое в темноте выглядело скорее попыткой вправить старый вывих, давний и болезненный.

Курил Овечкин красиво. Не торопясь, со вкусом. А, может, сам и не замечал этого, полностью погруженный в свои мысли, с такого расстояния сложно было сказать наверняка. Валера для порядка потоптался под окнами, но человек на балконе так и не переменил позы. Пришлось тащиться по лестнице вверх, с каждой ступенькой сочиняя все более нелепые варианты объяснения, зачем он здесь, и проклиная свое хваленое красноречие, не вовремя почившее вместе со способностью импровизировать.

Дверь ему открыли не сразу, что подтвердило догадку: Петру Сергеевичу на балконе было вполне уютно в своих мыслях и сигарном дыме. Стало даже неловко, что пришлось эту умиротворенную картину своим появлением прервать. Вино испарилось быстро, оставив привкус сожаления и остаточную отчаянность, что еще была с ним после подсчета лестничных маршей.

Штабс-капитан оперся рукой о косяк двери и безучастно смотрел на Валеру, не задавая вопросов, оставляя ему объясняться. За спиной Овечкина постановочно тускло желтел проем двери, без слов предупреждая: нет, Валерочка, дальше тебе ходу нет.

– Петр Сергеевич, думаю, это ваше, – поспешной скороговоркой выпалил Валерка и протянул фотографию лицевой стороной вниз. Не специально, так получилось. Ровный ряд подписей осуждающе смотрел с изнанки, выведенный чьим-то безукоризненным почерком.

Петр Сергеевич опустил взгляд на снимок. Потом цепко посмотрел на Валеру и вновь вернулся к фотографии. Провел пальцем невидимую линию под списком фамилий, остановившись на Румянцеве. Помолчал, перевернув фотокарточку изображением вверх, ненароком прикрывая ладонью ее левую часть.

– Мне стоит беспокоиться об изображенных здесь людях? – а голос такой устало-безразличный, будто любой исход Овечкина бы устроил.

Валера вновь подумал о том, что у него отличная память, фотографическая: фамилии хоть сейчас воспроизведет для телеграммы. Дальнейшее предугадать несложно: информация уйдет к нужным людям, там посовещаются и примут меры, а результат, каким бы он ни оказался, потом назовут сопутствующим ущербом.

Еще подумал о том, что те, которые слева на снимке, прикрытые чужой ладонью в понятном защитном жесте, вполне могут быть живы и находиться здесь же, во Франции. Наверное, озлобленные и жаждущие реванша. Возможно, как раз фигуранты сожженных дел. Возможно, просто обычные люди, которые свое уже и отвоевали, и отбоялись.

И, конечно, легким уколом пришлось понимание, что жить по совести он так и не научился, раз колеблется. Как не научился и уравновешивать противоположный дружескому полюс. А стоило бы, раз уж вся жизнь впереди, настойчиво впихнутая в руки случайным подарком: бери, проживи как надо.

– Не думаю. Мучеников революции у нас достаточно и без того.

Петр Сергеевич одарил его удивленным взглядом. Не ожидал. И как же оказалось приятно – не оправдывать чужие ожидания. Это даже несколько смягчило штабс-капитана, во всяком случае, во взгляде мелькнуло былое тепло, которое Валерка уже и не чаял увидеть применительно к себе. Еще, на самом дне, там плескалось уважение, но поверх была другая эмоция, объемнее, ярче.

Ответная нежность ввинтилась в висок, острая, насквозь пробирающая. Невыразимая, пугающая даже – тем, что не ослабла за день, точно такая же, как и утром. Фотография вдруг показалась ничтожным предлогом, когда говорить следовало о другом.

Он судорожно сглотнул и, моргнув, с усилием отвел глаза, сам себя испугавшись. Дышать сразу стало легче, и тишина меж ними перестала звенеть скрещенными шпагами, когда одно неловкое движение способно как спасти, так и убить.

– Когда уезжаете? – сухо спросил Овечкин. Валера уже устал удивляться, как тот все время догадывался о том, чего знать просто не мог.

– Завтра утром. Одиннадцатичасовым, – добавил непонятно зачем. Не рассчитывал же, в самом деле, что его придут проводить. Это было бы смешно.

– И там, где был когда-то отчий дом, теперь лежит зола да слой дорожной пыли… Но некому мне шляпой поклониться, ни в чьих глазах не нахожу приют*, – не в рифму продекламировал штабс-капитан, впрочем, не напоказ, скорее, себе самому. – Что ж, Валерий Михайлович, честь имею, – Петр Сергеевич с серьезным видом протянул ему руку. Как равному. И легко добил окончательным «Прощайте».

А Валера стоял, как пыльным мешком по голове пришибленный. Наверное, так опрокинуто чувствует себя человек, с азартом читавший интересную книгу в перерывах от службы да по ночам, жмурясь от нехватки света, урывками, запоем, но вот последняя страница перевернута, все слова сказаны, и никаких других уже не будет. И смотришь на эту пустую страницу – единственную пустую страницу в конце книге, которую почему-то всегда оставляют, и ждешь, расписываясь в собственном бессилии, непонятно чего. Ну вот хоть невидимых чернил, проступающих на солнце, если подождать достаточно долго, потому что подарок судьбы надобно заслужить, а достойны его лишь терпеливые. Но ничего, конечно, не происходит: страница, сколько ни выжидай, так и остается пустой.

Природа владевшего им в эту минуту ощущения потерянности была той же: недосказанность ощущалась почти физически. Он машинально ответил на пожатие, крепкое, уверенное, и тщетно попытался поймать взгляд штабс-капитана, но тот не оставил ему такой возможности: коротко кивнул и скрылся за дверью кабинета.

Впрочем, выражение лица Овечкина ранее, когда тот процитировал Есенина, накрепко врезалось в память. Валерка видел, что за деланным спокойствием была и тревога, и непонятная грусть, и, пожалуй, даже смятение.

Возможно, страница еще не была перевернута. Но тоненький, предательский голосок внутри твердил, что на этот раз Валера бесповоротно опоздал.

Он уже спустился по лестнице, когда своевольный Париж решил напоследок напомнить о французской легкости в умении шутить: громыхнуло одиночным выстрелом, зашумел ветер, брызнули на дорогу первые капли – а потом стеной пошел дождь. Валерка только и успел, что добежать до соседнего дома, укрывшись под узким козырьком. Оставалось переждать ливень – или идти прямо так. В безнаказанность ночных прогулок в мокрой одежде до гостиницы, которая не находилась за углом, Валерка не верил, а потому решил обождать.

Ситуация вновь повторялась дурным рефреном, вот только не было у Валеры в этот раз ни собеседника, к чьему вниманию он стремился, ни осторожных разговоров, ни робкого обоюдного узнавания. Да и ливень закончился слишком быстро, не оставив ощущения долгой, неясной истории, маячившей впереди.

***

Гар-дю-Нор встретил их как и любой другой вокзал, которому доводилось видеть одни и те же лица во второй и последний раз: без прощальных нот, без тени сожаления. Всеми своими скамейками и платформами он отпускал Валеру и Даню обратно, не удерживая: зачем Парижу чуждые российские юнцы, прибывшие в город по делам и не думавшие хоть когда-нибудь остаться здесь насовсем? Такие вещи Париж считывал хорошо, потому и поторапливал: из гостиницы выписались чуть ли не первыми, без очереди, такси мигом домчало их до вокзала, на самом вокзале нужный путь тоже отыскался подозрительно быстро.

В половину одиннадцатого поезд подали к платформе. Они разместились в купе, и Данька, воровато оглянувшись на видимые из вагона платформенные часы и пообещав скоро вернуться, вприпрыжку направился в сторону привокзальной кондитерской. За эти несколько дней в Париже Дане очень полюбились круассаны, очевидно, он планировал набрать их в дорогу, да побольше.

Валерка же смотрел в окно, но вряд ли видел хоть там что-то: мысли его были далеко. Эта поездка дала ему куда больше, чем он мог представить.

Валера нашел разгадку почти всему, что ранее не давало ему покоя: от дурацкого сна в юношестве до любви к холодному оружию и непонятного напряжения, сопровождавшего его встречи с Овечкиным: видимо, так реагировала память, не в силах прорваться наружу, пока ее к этому не вынудили.

А сон-то сбылся в точности, как и пророчился. Недостойных поступков на пути к цели по отношению к Петру Сергеевичу у Валеры набралась целая вереница: и в Ялте, и в Париже. Удача – что со схемой, что с уничтоженным архивом – и в самом деле не принесла ему не только радости, но хотя бы удовлетворения. Что казалось желаний, те, как и обещалось, были путаны и крайне труднодостижимы: их было слишком много, а его, Валеры, слишком мало, к тому же, они противоречили одно другому.

Про отвергнутую любовь Валерка старался не думать. Какая любовь? Это уж точно деревенские выдумки. А то, что произошло на мансарде… бес попутал, не иначе. Жить с этой мыслью было приемлемо: право на ошибку имеет каждый, обычные человеческие слабости, никто не безгрешен. Думать в другом ключе Валера себе не позволял, в противном случае его затопила бы безысходность.

Еще Валера узнал о себе то, без чего с большой бы радостью прожил: что мог совершенно невозмутимо врать, и не белогвардейцам на задании, а в лицо – другу и товарищу.

Он вспомнил, как сочинил целую историю вокруг этой папки, убедив Даню, что досталась она ему чуть не в неравном бою с противником и огнем. И как до того хирургически точно подпаливал углы папки с вложенным в нее досье в какой-то подворотне, а потом долго задувал огонек, вымазав пальцы в золе, помнил тоже. А уж как ненавидел себя за то, что делалось все это исключительно для подтверждения легенды – перед своими, перед Даней, с которым они столько пережили вместе, – вообще грозило не забыться никогда. И ради чего?

Не к месту накатило воспоминание. Опять из той, прошлой жизни. В которой он так же, желая скрыть свои истинные мотивы и побуждения, хитрил перед самыми близкими людьми, стараясь исподволь выведать их собственные мысли и планы, переманить на свою сторону. Расчетливо и точно дергал за нужные рычажки, безошибочно угадывая к каждому из товарищей свой подход... И сейчас вдруг, сидя в купе поезда, Валерий Мещеряков увидел перед собой как наяву глаза своего прежнего друга, некогда самого дорогого и любимого: проницательные, всегда все понимающие глаза графа де Ла Фер... Как будто тот опять стоял рядом, взглядом стараясь проникнуть в самую глубину сердца и, совершенно к тому не стремясь, вызывал в душе друга стыд и желание провалиться под землю.

Валера зло сплюнул и прикрыл ладонью глаза, прогоняя наваждение. Покачал головой. Себя не переделаешь...

Правда была в том, что у Валерки появилось то, о чем не рассказать. В частности, не рассказать о Петре Сергеевиче. И ночь на мансарде здесь была даже не основной, хотя и существенной причиной. Дело было в ином, что он увидел и успел понять.

По всему выходило, что Овечкин не рвался на родину, был вполне счастлив и вряд ли заслуживал пристального внимания советской власти, не добившей белогвардейца в первый раз. К тому же, Валера был ему обязан своим чудесным возвращением после ранения под Бузулуком, в этом сомневаться не приходилось.

Возможно, Валерка и был большая дрянь, вот только, в отличие от штабс-капитана, был он именно таким же простым, каким казался, и предпочитал долги оплачивать, пусть и весьма своеобразно. А потому о Петре Сергеевиче он умолчит. Не расскажет на летучке в управлении, не упомянет с ребятами в разговоре. Умер штабс-капитан Овечкин, убит в Крыму, в бильярдной.

Валера закрыл глаза. Еще полчаса, может, уже меньше, и он отчалит из Парижа раз и навсегда. И из старого, и из нового. Хватит с него Франции. А сегодня надо просто пережить. Закончится же оно когда-нибудь.

Хлопнула дверь купе, пропуская вернувшегося Даньку.

– Представляешь, видел сейчас Перова, – хохотнул тот, пристраиваясь напротив со свертком, из которого доносились поистине божественные ароматы. – В кондитерской. Тоже любитель свежей выпечки оказался. Шел себе, в кои-то веки без этой своей гитарки, уткнувшись в газету так, что никого вокруг не замечал. Про какой-то кураж и шарм еще выдохнул с таким восхищением, будто его признали вторым Касторским, чему, конечно, не бывать, есть же у французов глаза, какой из него народный артист? Так, на безрыбье. Но вообще не знал, что поручик настолько интересуется прессой, Перов чуть свою поклажу не уронил, а это было бы истинное преступление по отношению к трудам честных кондитеров.

У Валерки появилось нехорошее предчувствие. Очень нехорошее. Во-первых, настораживало само присутствие поручика на вокзале, равно как и «далекий от политики Перов», с упоением читавший утреннюю газету. А во-вторых, рассеянность за поручиком не водилась, и по бильярдной Валера помнил это очень хорошо. Зато она была присуща любому человеку, если тот обнаруживал в привычном для себя распорядке вещей нечто ошеломительно неожиданное – или, напротив, долгожданное.

– Courage charmant? – с сомнением переспросил он, и Даня кивнул.

– Точно. Хотя, может, это он не о газете, а о выпечке. Не себе ведь купил, знает, прохвост, толк в кураже: конечно, там, с гитаркой, и шарм, и само очарование будет, а уж если еще предупредительно приносить круассаны под утро некой даме… – очевидно, Сонечка все еще не была забыта.

– «Courage» по-французски еще и смелость, – задумчиво поправил Валера. – Очаровательная смелость, если быть точнее. И это определенно не о выпечке… Даня, сколько до отбытия поезда?

Валерка не мог бы объяснить, что именно было не так. Но Данька не знал поручика. И Данька не знал Овечкина. Валера же знал обоих, последнего, как он думал, достаточно хорошо. Как-то снова упустил из виду, что тот знал его гораздо дольше.

Мысли складывались односложно. Газета, значит. Утренняя, только вышла. А в ней новость или заметка, важная для белогвардейских эмигрантов. Притом достаточно наглая, чтобы выбить из привычной невозмутимости Перова. И достаточно неброская, чтобы попасться на глаза лишь тому, кто в курсе, чего следует ожидать. Но почему в утренний тираж… сегодня…

Валере захотелось стукнуть себя по лбу, хорошенько так, от души. Да потому что был только один человек, который доподлинно знал, когда товарищи чекисты отбудут из Парижа и перестанут представлять угрозу, пытаясь вычислить местонахождение архива. Валерка ведь сам ему об этом сказал. И про газету они не должны были узнать, не повезло Перову, засветился.

А трюк-то был стар, как мир. И Валера опять попался на ту же удочку, что и в Ялте. Тогда он не посмотрел на направляемый им во взрывчатку биток, сейчас, в Париже – не убедился, что Петр Сергеевич сжег именно то, что он искал.

Что Валерка видел? Золу, старую папку и остатки бумаг? Да ничего он не видел на самом-то деле. Папка могла быть той, даже нужной, вот только листы – пустыми или вовсе не о том, так, хозяйственные расходники, что в секретере валялись в избытке. Да еще и материалы на Кудасова как утешительный приз вручили этаким щелбаном по носу: бывай, разведчик, не суйся, куда не просят, и пока что вот, изучай и радуйся.

Про треклятый неуловимый архив что-то было в газете, которую этим утром изучал Перов. Но вот в какой?

Если бы Дане вздумалось сейчас посмотреть на Валеру, его выражение лица тому бы совершенно не понравилось, напомнив о чердаке явки в их последний день в Ялте и такой же оголенной, больной усмешке: «сегодня я буду играть в открытую».

По счастью, Данька смотрел на вокзальные часы.

– Да пятнадцать минут еще. Стой, куда?

Но Валерка уже метнулся обратно на перрон в сторону газетного киоска.

– Сегодняшние газеты, пожалуйста, – выдохнул он, запыхавшись. Боялся опоздать – и уехать, не найдя очередную разгадку. Чутье подсказывало: ключевую.

– Какие именно? Есть «Возрождение», «Morning post», хроника «Paris-Soir», «Попюлер» и «Юманите»…

– Все свежие газеты, – вежливо повторил Валера.

– Еженедельный «Путь»? – с сомнением протянула ему издание продавщица. – Он воскресный. И вечерний «Интрансижан», но он за вчера.

– Все давайте, – уже без реверансов попросил Валерка, в нетерпении пританцовывая на месте. Потом замер. Вспомнил, как в книгах важные сведения маскировались под объявления. В любой газете были постоянные объявления и те, что появлялись от случая к случаю. Или являлись заказными. – И вчерашние тоже, если остались, не только вечерние.

Когда он скорым вихрем влетел в вагон, держа в руках стопку прессы, Даня сосредоточенно уничтожал последний привет из Парижа – контрабандный круассан. Но зрелище нагруженного газетами Валеры было столь ошеломительно, что он прервался, едва не уронив свою драгоценность.

– Гимназия, думаешь, тебе будет настолько скучно в дороге?

Валерка не слушал, он искал. Бросил половину Даньке, быстро перетасовав газеты, чтобы одноименные издания в стопке повторялись.

– Смотри последние страницы объявлений там, где газета ежедневная. Нужно что-то, отсутствовавшее вчера, но появившееся сегодня. Что угодно подозрительное с указанием на фамилию, адрес или объект.

– Погоди, не части, объясни толком, – взмолился Даня, который не привык видеть Валеру в таком взвинченном состоянии. Но, надо отдать ему должное: круассан оказался забыт.

– Некогда. Потом.

Валерка просматривал объявление за объявлением, приходя в отчаяние: ему просто не хватит времени. Потом поставил себя на место штабс-капитана. Как бы он спрятал информацию? Как прячут лист в лесу, то есть среди таких же однотипных листов. Задача не упрощалась. Это могло быть что угодно: открытие кондитерской или магазина готового платья, объявление стоматолога с измененным адресом или заметка о скупке золота. И как найти нужное?

– Валер, да тут половина объявлений новых, и из них почти любое под твое описание. Летние кафе, выступления, книги…

Некое смутно знакомое внутреннее чувство подсказало Валерке оторвать взгляд от прессы и посмотреть на перрон. Он-то полагал это ранее чувством опасности или интуицией, в зависимости от ситуации, даже гордился этим. Оказалось, все проще: Валера просто всегда знал, когда рядом оказывался Овечкин. В бильярдной только не услышал, здесь, в Париже, очень уж был занят нежеланием брать в руки кий.

Станция белела облицовочным кафелем, около будки начальника станции царила непривычная пустота: вся очередь толпилась у вагонов, а скамейки были заняты провожающими, сентиментально прощавшимися со своими. В глаза бросилась эмалированная вывеска «Gare du Nord» и подсвеченное панно, обозначавшее выход. Почему-то Валере казалось, что для него, как ни крути, выхода предусмотрено не было. Не спроектировали еще.

Он, как был, припал к окну, выискивая среди толпившихся на перроне одно знакомое лицо. Так и стоял, обняв стопку газет в руках, пока через стекло не увидел темные глаза, внимательно смотревшие на него.

Штабс-капитан стоял боком так, что в глаза не бросался, и по всем шпионским правилам одет был неброско. Серый пиджак, брюки в тон, штиблеты только приметные, впрочем, приметные на Валеркин вкус: в Париже они не были редкостью. Словом, совершенно обыкновенный человек, увидишь такого на улице – легко пройдешь мимо.

Валера же пройти мимо не смог бы при всем желании. Он изучающе всматривался в ответ, в голове было пусто и как-то звонко. Надо же, проводить пришел.

Овечкин поднял правую руку и отсалютовал ему зажатой в ладони газетой. Буквы на развороте были крупные – и приметные: «Последние новости». Ну конечно, он ведь уже видел эту газету у штабс-капитана в квартире, даже спорил с ним про голодающее Поволжье. К чему привели те разговоры, тоже помнилось очень хорошо.

А потом Петр Сергеевич плотнее запахнул пиджак – и быстрым шагом пошел прочь с перрона.

Валерка разрывался между порывом тут же выскочить из вагона, чтобы догнать Овечкина, и потребностью досконально изучить эту газету, чтобы знать наверняка, что вменить тому в вину.

Он даже не хотел знать, что Петр Сергеевич тогда показательно сжег. Как тот обманул его, вновь совершенно ничего для этого не сделав: Валера обманулся сам. Все важное, что могло быть, было в этой проклятой газете. Или же там не было ничего: он все себе придумал, и Перов действительно ни при чем, и Овечкин давно вышел из игры.

До отбытия поезда оставалось пять минут. Ровно столько же – до принятия решения о необходимости покинуть состав, если Валерка все понял правильно и его опять виртуозно переиграли, оставив с носом и вручив, по сути, пустышку на Кудасова, в то время как настоящие документы находились неизвестно где.

В объявлениях сегодняшних «Последних новостей» не нашлось ничего интересного, даже когда он изучил их по второму кругу, а вот пространная заметка на втором развороте «По старому Парижу», рассчитанная на туристов, привлекла внимание – может, оттого, что Валера в принципе любил историю, но вернее по другой причине: старый Париж был и его историей. Такой же реальной, как и нынешняя жизнь.

Валера рассеянно скользил взглядом по строчкам, пока не зацепился за знакомое название – Пляс де Вож, ранее – Пляс Рояль, еще ранее – площадь Нераздельности и площадь Федералистов, о чем любезно сообщалось в статье. «В ожидании лучших времен национализированные дворцы переходили в чужие руки», – едко заметил автор, и Валерку будто линейкой по руке стукнули за невнимательность, хлестко и остро. Тон-то был знакомый. И весьма. А уж контекст…

Дальше Валеру поджидали и вовсе неприятные сюрпризы, да такие, что показались плевком в лицо: «…кардинал Ришелье, живший в доме двадцать один… Марии Медичи, госпожа де Савиньи, родившаяся здесь первого февраля 1626 года… маркиз Данго, советник Людовика XIV».

Погружаясь все дальше в текст, он понял, что определенно недооценил наглость Овечкина, легко прятавшего примечательные факты за оценочными суждениями: «На смену старым обитателям пришли новые люди, чуждые духу Пляс де Вож. В доме номер восемь… в соседнем отеле, ныне превращенном в интересный музей, в течение пятнадцати лет жил Виктор Гюго…. Сколько блестящих людей прошло под этой колоннадой!»

Валерка прекрасно помнил роман, но еще вернее он помнил эту площадь. Соседний, значит, по четной стороне улицы… да, все сходилось. И именно в этом доме жила Миледи согласно трактовке Дюма, трактовка была правильной, впрочем, какой еще она могла быть, если роман вполне автобиографичен. Дом шесть по Пляс де Вож.

Валера впился глазами в строчки, выискивая то, что здесь должно было быть. И нашел.

«Обойдите всю Пляс де Вож, войдите в дом Гюго по каменной, широкой лестнице, по которой столько раз поднимался поэт, – ясно изъяснялся неведомый журналист, в почерке которого просматривалась узнаваемая, сардоническая манера. – Пройдите высокие, светлые комнаты второго этажа, поглядите на старые, пожелтевшие листы рукописей, бледные, выцветшие фотографии, письма…»

Он вцепился в газету так, что чуть не порвал разворот. Поразительная наглость, прямо-таки готовая инструкция! И смелость очаровательная, прав был Перов со своей оценкой. Да как Овечкин посмел вот так в открытую…

Рукописи, письма… рукописи, значит, подменили на архив, и архив этот они проморгали. Комиссары, юные надежды управления – куда там, позор один. Хотя, может статься, что пока еще нет. Газета ведь вышла утром, сколько времени потребуется опознавшему в газете шифр от наводчика, чтобы добраться до музея, даже если это сам Перов, а не какой-нибудь неприметный человек? Уж всяко меньше, чем неудачникам-разведчикам, готовым навсегда покинуть Францию ни с чем.

– Тысяча чертей! – выругался Валерка, совершенно позабыв, в каком он сейчас времени.

Даня посмотрел на него озадаченно, зажав в одной руке «Путь», а в другой – вчерашнее «Возрождение». Еще бы, советскому человеку ведь ни в Бога, ни в черта верить не полагалось.

Нет, Валерка определенно недооценил штабс-капитана: тот любил наряжать правду в одежды не менее правдивых декораций, которые понял бы только посвященный – или тот, с кем код был оговорен заранее. Например, упоминание дома Ришелье в совершенно рядовой заметке о Париже.

Валера взял себя в руки и дочитал. Внутри клокотала неописуемая смесь восхищения и негодования. Еще по старой военной привычке отщелкивались минуты. Внутренние часы были точны, ему не требовалось сверяться с циферблатом: без двух одиннадцать.

«… Потом подойдите к раскрытому окну, поглядите на площадь, залитую ярким, летним солнцем, пустынную и торжественную…»

Он еще и издевался! Будучи Ришелье, сочинял трагедии, в шкуре же штабс-капитана Петру Сергеевичу, очевидно, куда лучше давался гротеск.

– Валерка, да что там такого в этой газете? – нетерпеливо замаячил над плечом Данька.

«…Прислушайтесь к необычной тишине и, может быть, вы почувствуете себя далеко от Парижа, – вот и тоска по родине прорезалась, ну точно Овечкин писал, – на старом, заброшенном кладбище, запущенном и заросшем густой травой – и все же хранящем очарование далекой старины**».

Сравнение старины – и страны – с кладбищем привело Валеру в невесомое состояние. Ему даже показалось на миг, что острие чужой шпаги застыло у горла. Потом прорезалось неистовство, а с ним вернулась и способность действовать, отчаянно и не раздумывая.

Поезд дал протяжный гудок и медленно пополз вдоль перрона, набирая ход.

– Архив все еще в Париже, – свернул Валерка газету, бросил на стол. – Второй разворот, исторический очерк, дом Гюго.

Проверил маузер – на месте, документы – в кармане пиджака, не в саквояже, подхватил и сам саквояж – неизвестно, насколько он еще застрянет… задержится в Париже.

– Передашь материалы по Кудасову в управление, я отправлю телеграмму, как проверю музей. Нельзя упустить архив! И газету, газету не забудь отдать Ивану Федоровичу!

– Валерка, погоди!

Но он уже не слышал. Вылетел из купе, промчался по узкому коридорчику под возмущенные окрики, наступил кому-то на ногу, провожаемый вслед отборной бранью, чуть не сшиб проводника в тамбуре, спрыгнул на перрон и покачнулся – платформа заканчивалась в считанных сантиметрах от него, счастье, что не свалился кубарем вниз. Впрочем, как там говорил о нем его лучший противник? «К вам удивительно благоволит удача, Валерий. Так, что с ней даже не хочется спорить».

Поезд разгонялся, но был уже далеко от Валерки – не допрыгнуть. Ему и не требовалось: оставались незаконченные дела здесь, во Франции, прежде чем он сможет так же, как Даня, без сожалений проводить глазами парижский пейзаж, доедая купленный в кондитерской круассан.

Валера повертел головой, цепким взглядом выискивая в толпе желательное лицо, но разумеется, никакого Петра Сергеевича Овечкина на платформе не наблюдалось. Да и зачем тому было оставаться? Штабс-капитан увидел уже все, что хотел, и, убедившись, что одураченный Валерка сел на поезд, отбыл восвояси.

Мимо взволнованного Валерки прошмыгнули запоздавшие провожающие, бойко щебетавшие по-французски. Вокзальные часы упорно переливались трелью, знакомой всем: и успевшим, и опоздавшим, и даже неопределившимся, куда им дальше.

«Всему свое время в той полной случайностей игре, которую вы избрали…» – прошелестело в памяти мягкой насмешкой так до дрожи знакомо, будто говоривший был рядом.
И время это, до того раннее, ненаступившее, по-настоящему настигло Валеру именно теперь, взъерошенным воробьем замершего на платформе, выскочившего из одного поезда и так и не нашедшего себе другого.
Секундная стрелка сделала полный круг и дрогнула на насечке, отмечая начало нового часа: одиннадцать ноль одна.

В самом деле, игра им была выбрана давно, следовал ей Валерка неукоснительно, всегда оставляя неизменным для себя то ли противника, то ли партнера. А то, что чуть было не сел на обратный поезд до Москвы, так и не поняв главного, только подтверждало: игра еще не окончена. Не отпустит Валерку Париж, да и сам он себя из этого города личного прошлого и короткого, но ценного настоящего не отпустит. Не сейчас.

Серое небо, хмурившееся, печальное, так и не разрешившееся дождем, сегодня вполне могло быть одним: что в Париже, что в Петербурге, что в Москве. Конец июля, почти август. Приближение осени с приближением августа было неизбежным. Неизбежность была светлой, имела стойкий привкус сигар, запах жженой бумаги и звук одного романса, исполненного без гитары.

На Королевской площади, а ныне – Пляс де Вож – Валеру дожидался архив. Нужно успеть к нему первым.

И, Валерка не мог ошибиться, где-то в Париже, на мансарде, к которой сейчас пришел бы и с закрытыми глазами, дожидался его Петр Сергеевич – безотносительно результата этой операции.

___________________________________________________________________________________

* Из стихотворения С.А. Есенина «Русь советская», 1924

** «Последние новости» под редакцией Милюкова, выпуск 1305 от 27 июля 1924 года. Цитируемый текст, как это ни парадоксально, действительно существует и приведен в соответствии с оригиналом.


end
22 июля 2019 - 16 февраля 2020


*** От автора. ***

Трек-лист этого текста во время написания и сведения правок пережил ряд ревизий. Помимо уже указанной песни Вольта «Не спрашивай», в нем есть песни Яна Френкеля, среди которых, конечно же, исполняемый Овечкиным "Август", а Перовым – "Ветер северный", в том числе есть не вошедшая в текст и довольно малоизвестная «О разлуках и встречах». Но финальной композицией я бы поставила эту: Tracey Thorn «Why does the wind?». Она идеальна всем: текстом с крайними полюсами и внутренними метаниями, мелодией, после которой неудивительно принятие, голосом, интонацией и, конечно, заключительным аккордом.

Подобный условно открытый конец – на любителя, но для меня эта история закончена. В том числе на той визуальной точке, когда, будь это экранизация, из динамиков лилась бы уверенная скрипка в сочетании с трогательной флейтой, только вплетающейся в партию. А по экрану незаметно бежали титры, оставляя в памяти не их, а этот последний, поставленный на «стоп», кадр, когда один человек понимает, что нужен другому на самом деле.

У наших героев все будет хорошо. Они это заслужили в своей теперь уже последней жизни как никто. Потому что перерождений больше не будет: в них нет нужды. Конечно, Петр Сергеевич к этому сейчас куда ближе, чем Мещеряков, но Валерка научится, он уже меняется, верный физике с ее постепенным набором скорости у объекта, скатывающегося с горы, и твердой руке, запустившей эти изменения. А ведь не всем так везет, чтобы вовремя направили, чтобы переосмыслить.
Так что никуда уже Валера с Овечкиным друг от друга не денутся. Судьба.
цитировать