Олдскул 3-15К;количество слов: 11109
автор: Айрелери

После рассвета

саммари: Каллен хочет заниматься своими делами и не хочет Самсона в подопечные, но с решением суда не особо поспоришь. Жизнь Скайхолда подчинена войне, Инквизитор играет по-крупному, но что делать, если не хочешь играть и вообще привык к честной и открытой игре?
А думать о Самсоне все сложнее и сложнее.
примечания: В этой истории есть отдельно Инквизитор, м!Тревельян, и Вестница, фем!Лавеллан.
Лана не задавала вопросов. Сочувственно смотрела, хлопала по плечу — доставая до этого плеча едва ли не в прыжке — и уходила. Каллен вздыхал Вестнице вслед.
Он знал, что ей частенько некогда нормально поесть, а последний раз высыпалась она примерно тогда, когда три дня провалялась в лекарской палатке, вывалившись из Тени с Якорем на руке. И ныть ей в лицо — не просто подло, но и глупо: ей просто не до того, чтоб вытирать ему сопли. Она хотела как лучше, конечно. Просто хотела как лучше.
Каллен пытался разобраться с последствиями этого «лучше».
Он забрал Самсона из камеры на третий день после приказа. Тянул как мог. Стражники упомянули в отчете, что он перестал есть и просто лежит, отвернувшись к стене; Каллен старательно выкидывал эту мысль из головы весь день, но вечером все же спустился. Отправил стражу прочь, велел солдатам погулять подальше и зашел в камеру.
Симптомы ломки Каллен узнал; Самсону было, наверно, куда хуже, чем ему самому. Он был весь горячий и с трудом дышал, впрочем, на голос Каллена поднял голову.
— Побудешь пока со мной, — сказал Каллен, стараясь не смотреть в темные блестящие глаза. — А то если ты тут сдохнешь, какой вообще от тебя толк?
Цепи с Самсона сняли еще на суде — Лана велела. Она вообще его жалела и ждала, что Каллен тоже будет жалеть. У него не получалось. Ему было тяжело смотреть на Самсона — сразу вспоминался Киркволл, бараки, собственные кошмары и то, как Самсон выдергивал его из липкого кокона сна, грубовато, но всегда вовремя. Как потом, в патрулях, он всегда обходил квартал Нижнего города, спускавшийся к порту, — лишь бы не встретиться. Как уже накануне войны Самсон стоял перед ним — встревоженный, злой, резкий — и говорил о мятежниках, которые перешли грань.
Если бы в тот день Хоук не остановил его, Каллен мог бы приговорить Самсона вместе с мятежниками. Потом жалел бы, наверное... Или нет, если учесть, чем все закончилось. Но Самсон ушел и не вернулся — Ордену он больше не верил. Каллен порой спрашивал себя: а если мы бы тогда позвали его обратно, он бы все равно пошел за Корифеем? Потом вспоминал Мередит и понимал: да. С тем, чем был Орден в Киркволле, Самсону оказалось бы не по пути.
Теперь Каллен смотрел на него и злился. На прошлое, на лириум, на Корифея, на Мередит, на самсоново упрямство и принципы. На себя тоже.
— Спрашивай, я отвечу, — сказал ему Самсон. — Не знаю, чем еще могу вам помочь. Придумаешь — сообщи. Только скорее. Я не знаю, сколько протяну.
Не надо было, наверное, делиться. Неправильно, глупо, и ресурс дорогой. Но Каллен взял пузырек с чистым лириумом — свой собственный, который носил с тех пор, как Тревельян велел вернуть дозу, если станет мешать обязанностям — и влил Самсону в рот, придерживая его затылок. Темные спутанные волосы щекотали ладонь.
— Легче?
Самсон отстранился. Сел — уже не шатаясь, в лицо возвращались краски.
— Легче. Не стоило.
— Ну не я же тебя отсюда потащу. Вставай.
Ему было явно неуютно без доспеха. Дагна рассказывала — Каллен не то чтобы собирался слушать, ему просто выбора не оставили, — что это произведение техномагического искусства, что Самсон буквально жил и питался укрощенной лириумной силой и что отобрать доспех — все равно что отрубить руки и ноги. Конечно, у него теперь ломка и ему плохо, но кто ж в этом виноват?
Каллен с удовольствием высказал бы все это Самсону в лицо, но Самсон не жаловался и никак не давал повода.
В башне как раз закончили надстройку, из которой Каллен собирался сделать личную комнату. Ту отгородку, где он спал раньше прямо в кабинете, можно будет отдать Самсону — держать его на глазах, чтоб не натворил дел, и одновременно присматривать. А то объясняться с Ланой, если вдруг не то пленник, не то новый агент умрет, как-то совершенно не тянуло.
Что будет дальше, Каллену думать не хотелось. Они находили письма и дневники, в которых все всегда заканчивалось одинаково: люди теряли разум, прорастали и превращались в безумных чудовищ или умирали. Самсон пил лириум дольше, чем кто-либо другой, и ни во что не превратился — у него отливали алым глаза, а в бою, Каллен помнил, менялось тело — но без доспеха он выглядел как просто усталый, изможденный и уже немолодой человек. И ничего не мог. Может, теперь никакого превращения не случится, а может, и случится — тогда его придется убить, чтобы не пустить лириумную заразу в Скайхолд. Будь как будет, решил Каллен, пока поможет церковный лириум. А там посмотрим.
Самсон никак не показал, что удивлен или рад: будто так и ждал, что Каллен его заберет. Поднялся, ухватившись за протянутую руку. Пошел куда повели, не споря и не протестуя. На ногах он держался не слишком твердо, но за Калленом успевал, а когда они вышли на улицу, остановился и зажмурился, подставляя лицо солнечным лучам.
— Пойдем, пойдем, — Каллен потянул его за руку. — Это внутренний двор, тут... не стоит, я тебя потом на стену отпущу.
Потому что не объяснять же Лане, что оставил пленника без присмотра среди недружелюбных солдат.
— Извини, я сейчас. Отвык от света. Ярко.
Симптомы, понял Каллен. Это все лириум. Вот и что с ним делать? Что делать, если так злишься, что со стены бы скинул — но знаешь, знаешь, что он чувствует прямо сейчас. Понимаешь.
Он просто потащил Самсона за собой, придерживая за локоть. Так было проще, чем думать.
Плана у него, конечно, не было. Была башня, разделенная наспех сколоченными перегородками — здесь работать, здесь спать, здесь ход наверх, здесь шкаф и еще один, потому что бумаги расползлись и пытаются захватить кабинет. Бардак не усмирялся, хоть ты что делай. В той отгородке, которую он выделил Самсону, было посвободнее — койка, стул, стол, свечи. Половинка окна. Неразобранные рукописи хрен поймешь на каком языке — Лана все собиралась отнести их Соласу и все забывала.
Самсон оглядел свое новое жилище без энтузиазма. Он остановился, как только Каллен его выпустил, шел покорно и послушно, и вообще на себя был не слишком-то похож.
— Ты хочешь меня прямо тут поселить?
— А ты обратно в камеру хочешь?
— Не хочу. Можно я сяду? Голова кружится.
— Можно. Связывать тебя я не буду, но ты, наверное, понимаешь, что идти тебе некуда и сбежать ты не сможешь.
— Я не сбегу.
Он сел на кровать. Посмотрел на Каллена снизу вверх — глаза у него блестели, будто в лихорадке.
— Что ты хочешь, чтоб я сделал?
Выбросился в окно, только не сейчас, а заранее, в Киркволле. Или нет, не тогда — тогда все было хорошо. Не принимал предложение Корифея и не подсаживался на красный лириум. Не вел атаку на Убежище. Не был таким мудаком.
— Секунду. Сейчас.
Монструозный бардак на калленовом столе с утра прирос свежими донесениями — от группы Хардинг, от интендантской службы и от Жозефины, которая взяла и сгрузила Каллену всю почту с подконтрольных территорий. Нытье про деньги и про дружбу с всемогущей Инквизицией она обычно забирала себе, а что попроще — отдавала ему.
Каллен сгреб весь ворох и стряхнул Самсону на колени.
— Разбери вот это. Разведдонесения проверь — ты лучше знаешь, что они там могли высмотреть, будут поправки, отметишь. Запросы от интенданта — прикинь, где обойдутся, где нет, и дай мне, дальше я сам передам Инквизитору. Остальное рассортируй.
Самсон вздохнул.
— Ну если ты думаешь, что так я помогу тебе лучше всего...
— Хочешь сказать, ты никогда этим не занимался?
Самсон фыркнул. Ну хоть какая-то живая реакция — правда, глаза остались прежними. Блестели и ничего не выражали.
— Занимался, конечно. Просто думал, ты... ну неважно. Один вопрос — Инквизитор знает, что ты меня забрал?
Инквизитор не знал. Он таскался с Жозефиной по знатным приемам, выслушивал нытье про деньги и про дружбу, а Самсоном не интересовался. Это Лане было не все равно — так не все равно, что она повесила его на Каллена. Последствия еще обещали им аукнуться: Тревельян вряд ли очень сильно обрадуется.
— Нет. Но суд уже был, Вестница решила сама. Ее слово равносильно его. Тебя не казнят и не вышвырнут, так что будешь мне помогать, никуда не денешься.
— Нравится мне, как ты в этом уверен... Есть чем писать?
Каллен принес грифельный стержень. Подумал про перо — но не стал: перо нужно чинить, а давать Самсону в руки ничего острого он не хотел. Уговорить себя, что ничего страшного, пусть режет вены и бросается из окон сколько угодно — не получалось.
— Держи. Если что-то понадобится, говори. Если меня нет, то здесь есть охрана, скажи им, они меня позовут.
— А допрашивать меня ты не будешь? Про наши войска и все такое.
Кажется, впервые в его глазах мелькнуло что-то, отличное от задавленной боли и безразличия. Призрак любопытства.
— Буду, но потом. Ты же и сам знаешь, как иногда хочется отрастить вторую голову и еще одну пару рук, потому что не хватает, да? Вот, ты моя голова и пара рук. А рассказать — успеешь еще. Если что — я работаю рядом.
Сначала Каллен постоянно прислушивался — что там поделывает Самсон, что слышно. Он бы и присматривал, но если бы это его дергали каждые пять минут, это бы злило и мешало — и он не стал. Не маленький, в конце концов, сам справится. А свести счеты с жизнью там вроде бы нечем...
Каллен поймал себя на мысли, что не хочет, чтобы Самсон умирал. Пока они с Ланой пытались поймать его — вычисляли маршруты красной контрабанды, искали штаб, высчитывали перемещение войск — он страстно хотел поставить Самсона на колени и заковать в цепи. Увидеть своими глазами и убедить самого себя: он никому и никогда не причинит вреда. Никакого.
Пока Самсона в цепях и под сонными отварами везли в Скайхолд, поползли разговоры о казни — отдадут ли его в Киркволл и бросят толпе, повесят ли на площади Вал Руайо, отрубят ли голову на стене Скайхолда перед солдатами Инквизиции. Каллен отмахивался — это нескоро, это потом, главное — он побежден и сломлен.
Но суд провела Лана. Не Максвелл Тревельян, который не умел колебаться и шел вперед, перешагивая через поверженных врагов. Лана давала шанс всем, кому успевала — она завербовала магов-повстанцев, она как-то ухитрилась помирить их с Алексиусом — Каллен своими глазами видел, как Фиона и Алексиус мирно беседуют за чаем или ходят по стене под руку, хотя изначально Фиона, кажется, готова была его четвертовать. Она Блэкволла — Ренье — ухитрилась простить, зато норовила сожрать без масла тех, кто вменял ему что-то в вину.
Лана и Самсона пожалела. Удивленно спрашивала Каллена — тебе его совсем не жалко? Не жалко, понимал Каллен. Это не жалость, жалеют тех, кто сломался и больше не встанет, кто слабее тебя, ниже... Лана жалела всех — как мать жалеет детей. Каллен хотел ей ответить и запутался.
По крайней мере, ему пришлось наконец-то достроить свою башню — вечно на это не было времени, сил и ресурсов. Но Самсона все равно нельзя было оставлять в тюрьме, нельзя селить с солдатами — те попросту устроили бы ему несчастный случай. Нельзя бросать. «Ты его куратор, — сказала Лана. — Он твой».
О чем можно расспросить Самсона, Каллен не знал. Допрос провела Лелиана, и что-то делать после нее казалось совсем уж бессмысленным. Знал Самсон не так уж и много — в основном про лириум, что и как он делает с людьми, про гномов, про контрабанду... Все это Инквизиция давно выяснила и так. А вот подробностей о Корифее он не знал. И не знал о его планах. Немного знал о том, что могут венатори как политическая сила — ему это было неинтересно. Только его собственные люди — вот о них он в самом деле заботился. Переживал. Превращал в чудовищ и переживал — сказочная логика.
Через пару часов за Калленом пришла Сойрен, эльфийская девчушка из магов. Опять им надо было, чтобы кто-то из храмовников подстраховал на занятиях. Чего у Фионы не отнимешь — за безопасностью своих подопечных она следила чутко; Каллену иногда вспоминался ферелденский Круг и Кинлохская башня, какой она была до всего кошмара. Пока все было хорошо и мирно. Шепчущиеся по углам девчонки, малышня над книгами, бесконечные отработки... Только почти без охраны и ничьи филактерии не припрятаны: Фиона сказала твердое «нет». Но вот присмотреть кого-нибудь на занятиях она часто просила: самые старшие из выводка младших детей перешли к работе с Тенью, и это, конечно, было не очень безопасно. Каллен успел с ног сбиться, выделяя ей людей и через раз дежуря сам: не так уж много храмовников примкнуло к Инквизиции и еще меньше были готовы работать с магами. Любой, конечно, последовал бы отданному приказу, но Каллен понимал, что доброй воли там будет чуть больше, чем у кунари.
Сейчас это все было страшно некстати. Инквизитор просил — приказывал — представить ему план продвижения по Долам, устанавливая лагеря и беря под защиту территории. Это больше напоминало захват, но в ставке таких слов старались не употреблять.
— Подожди минуту, — сказал он Сойрен. — Сейчас.
Самсон успел с ногами забраться на кровать, исчеркать половину донесений своими комментариями и разложить письма в три стопки. Еще не разложенное громоздилось в изножье кровати.
— Пойдем-ка со мной. Ты же еще не разучился стоять в карауле на уроках?
Самсон поднял голову от бумаг. Лириумный блеск в его глазах приугас, но выглядел он неважно.
— Прямо сейчас?
— Да. К повстанцам. Там дети, ну и... мы им нужны как храмовники.
В темных глазах снова мелькнула тень интереса. Каллен поймал себя на том, что пытается высмотреть реакции. Хоть какие-нибудь. Убедиться, что он жив, а не весь зарылся в свое горе.
— Хорошо, пойдем. Я успел кое-что посмотреть... Слушай, а зачем вам столько шерсти? Холодно? Уверен, что ваша интендантслужба не торгует на стороне?
— Проверю. Но вообще здесь же юг. Ты-то к Марке привык.
— Да, наверное. Я мерзну, потому что мне нужен лириум, но...
— Но ты получишь только синий. Красного мы не держим и я его тебе все равно не дам, даже если б был, ты так себя прикончишь. Давай сюда что ты там успел посмотреть и пошли.
Разобранное Самсоном Каллен сбросил себе на стол — посмотреть потом. Поколебавшись, дал бутылочку из своих запасов. Ему сейчас нужен был адекватный Самсон, а не пожеванный очередным приступом, и чтобы они оба были в состоянии присматривать за детьми.
Сойрен недоверчиво покосилась на Самсона.
— А это разве не генерал Корифея?
— Нет, — сказал ей Самсон, прежде чем Каллен успел открыть рот. — Я агент Инквизиции. Можешь спросить Инквизитора.
Очевидно, Сойрен этого хватило. Каллен мог понять — лишний раз спрашивать Инквизитора никому, конечно, не хотелось. А еще Самсон заговорил с ней совсем не так, как с ним самим или на суде — спокойно, доброжелательно и с улыбкой. Улыбаться он, оказывается, вполне себе умел.
Они прошли по стене в башню магов. Отселили их туда не так давно — Скайхолд был огромен, треть комнат все еще стояла незанятой, но Фиона настояла на отдельном помещении для своих подопечных. Каллен подозревал, что Инквизитор подписал распоряжение только для того, чтобы она отстала. Это ведь именно Лана ходила и спрашивала — не даст ли Каллен свою комнату Самсону. Чтобы у него был свой угол, свой дом. Каллен иногда удивлялся, как эльфийка, Первая клана, приспособленная и приученная — где-то в глубокой теории — выживать и действовать жестко и решительно, вообще дожила до своих лет. Тем более, Самсон ни о каком своем угле не просил — он вообще ни о чем не просил.
Сидеть на чужой лекции было скучно. Фиона гоняла класс по теории, потом они призывали виспов — самая база, самое начало работы с Тенью напрямую. По инструкции, надо было следить не сводя глаз и держать наготове все, что умеешь — потому что если полезет незваный гость, твоя святая кара должна оказаться быстрее. На деле, конечно же, никто не бдил вытаращив глаза. Каллен привычно прихватил подставку для письма — набросать отчет для Инквизитора, — а вот Самсон смотрел. И ему явно было интересно — он не таращился в угол, на Фиону, на потолок, он с искренним интересом смотрел на детей, рассеянно улыбаясь, и Каллен поймал себя на том, что таращится на Самсона. Тот его взгляда вроде и не замечал.
— А вы к нам теперь всегда будете ходить? — спросила Сойрен, когда Фиона объявила перерыв. Дети расползлись по классу, кто-то выскочил на стену, а она подсела к Самсону. По-хорошему, конечно, болтать с охраной ученикам не полагалось, но Фиона, во-первых, вышла на стену за беглецами, а во-вторых, вряд ли запретила бы.
— Не знаю — как скажет коммандер Резерфорд. Ты, кстати, слишком сильно боишься. Не надо. Здесь ты главная, а не они.
Сойрен сморщила нос.
— Ты типа должен нас пугать вообще-то. Что магия опасная и виспы тоже, и Завеса...
— Ну что я, виспа не видел? И Завесу? Говорю же, ты главная. Тебе этот висп все равно что комар, а ты его боишься. Вот он и не слушается. Не бойся. Ему с тобой не сладить. Ты сильнее. И тут тебе не Круг, тебя никто не обидит, если что-то не получится. Я подстрахую.
Другие дети уже подходили ближе.
— Вы что, издеваетесь? — спросил мальчик постарше, почти подросток.
— А похоже?
— Не. Не очень.
— А что тогда спрашиваешь? — Самсон встал со стула, перевернул его и уселся верхом. — Я просто на вас смотрю. И говорю, где вы лажаете.
— А вы в Круге были? А в каком? А там так же было? — плотину прорвало. Стесняться дети перестали, и вопросы посыпались как горох.
— Про Круг спросите вон коммандера Резерфорда, не меня. Он расскажет.
— Потом, — быстро вставил Каллен, пока дети и в самом деле не спросили.
— Это потому, что он там налажал, — объяснил Самсон. Каллену захотелось вытолкать его вон, но при детях это было бы слишком непедагогично.
— А вы лажали?
Самсон помолчал. Покосился на Каллена. Потом кивнул.
— Лажал. Еще как. Вам и не приснится. Не будьте как я, не лажайте.
— А как?
— Расскажу. Потом. Как станете полноправными магами и покажете мне что там вам будет полагаться. Бумажку какую или диплом, я ж не знаю, что вы придумали.
Каллен не выдержал. Встал и вышел. Его охватила злость — вроде бы беспричинная, но такая сильная, что на мгновение он испугался самого себя. Он знал, на что способен, и знал, что если его сейчас сорвет, заставить себя остановиться будет сложно.
Ему хотелось выволочь Самсона на стену, прижать к зубцу спиной, сдавить горло и спросить, какого хрена он творит. Он вообще-то и раньше так делал, много лет назад они как-то попали в одно дежурство. Самсон плевать хотел, что по уставу нельзя заводить с магами никаких отношений, и преспокойно болтал с тогдашними учениками. О какой-то ерунде, которая ничего не значила — но скоро уже он знал их не как «Дора — это вон та, со светлыми волосами» или «Даррен — эльф, которого мы взяли ночью на рынке», а «Дора, которая любит энтропию и котят» и «Даррен, который совсем двинутый, но у него мать больна, естественно, он попытается сбежать, и будет жопа». Сейчас не осталось ни уставов, ни правил — зато осталась суть, которую Самсон, похоже, так и не понял. Как их останавливать, если что-то пойдет не так? Как ударить Гордыню, если внутри себя знаешь, что это какая-то очередная Дора с котятами? То есть ударить можно, и ударишь, если хочешь жить и защитить других Дор — но не знать проще.
Круга не было и не было правил — но сейчас за Самсоном могли потянуться другие. Фиона и дети расскажут другим храмовникам... и если за Самсоном начнут повторять остальные, таких привязанных к магам у них будет несколько. А повторять за ним могут — пошли же за ним его красные чудовища, зная, что это он их такими сделал.
Каллен доверял своим людям, но на красную поющую смерть и дышащую смертью армию насмотрелся вдоволь.
Выпускать Самсона из башни было плохой идеей.
Он вернулся в кабинет. Работа сама себя не закончит — а Самсон прекрасно управится один, можно было не волноваться.
Каллен и не волновался. Так, проверял на всякий случай стену раз в двадцать минут да попросил охрану присмотреть.
Лана заглянула ближе к вечеру. Плюхнулась с размаху прямо на стол, улыбнулась открыто и широко — в комнате будто стало светлее, а Каллен запоздало подумал, что надо бы зажечь побольше свечей.
— Ты здорово придумал с магами, — сказала она. — Он их не боится, они не боятся его — как-то так это ведь и должно было быть, да? Я к ним заглядывала — они с Фионой обсуждали Истязания.
Новые новости.
— Серьезно? Ты думаешь, разумно устраивать Истязания здесь? И лириум, у нас ведь столько не...
— Не прямо сейчас ведь, — Лана безмятежно улыбнулась. — Потом. После победы. Они вообще-то говорили, что нужно другое название, это не очень воодушевляет и напоминает о прошлом. Когда я уходила, они разливали вино со специями и как раз согласились, что Выпускные испытания — это длинно.
— Лана... Ты сама маг. Ты ведь понимаешь, как все это несерьезно, да? Нельзя же просто так взять...
— Можно. Никто не делает ничего прямо сейчас, Каллен. А пока им нужна надежда. Я знаю, что такое Истязания, я помню твои рассказы и понимаю, зачем это нужно. Напомнишь потом Самсону, если хочешь... А они придумают, как сделать так, чтобы новым магам больше не было страшно. Ладно, я пойду, я Сэре обещала... Макс совсем не считает ее дела важными, надо, чтобы кто-то помог.
Она по-сестрински клюнула его сухими губами в щеку, соскользнула со стола и была такова.
Каллен смотрел в пламя свечи на окне — там, за решеткой уже густела вечерняя синева — и думал, что они где-то очень сильно ошиблись.

***

Каллен не думал, что можно привыкнуть к другому человеку в своей жизни так быстро.
У него за всю жизнь было много соседей по комнате — должность долго предусматривала только общий барак. Когда в его жизнь ворвалась Инквизиция, а за ней и новые люди, легче не стало — от него все время кто-то что-то хотел, приходилось много решать и думать, а решений от него ждали правильных и смотрели пристально. Всегда на глазах, всегда рядом люди, всегда кому-то что-то должен.
С Самсоном получалось не так. С ним вообще получалось странно: за несколько дней Каллен привык вскакивать ночью и слушать его дыхание — что там с ним, как он, не сжимает ли его лириумная песня. Иногда Самсон спал тихо и спокойно — во сне его лицо будто разглаживалось, исчезало замученное, затравленное выражение, и тогда Каллен, постояв пару мгновений, спокойно уходил к себе. Иногда он вскрикивал — так, что будил Каллена. Выдернуть его из кошмара было трудно: Каллен стаскивал одеяло, крепко сжимал плечи, встряхивал — если не помогало, то звал. По имени. Как когда-то давно в Киркволле Самсон звал самого Каллена, помогая переломить его собственные кошмары.
Собственное «Успокойся, все хорошо» казалось чудовищно фальшивым. Самсон не верил — он садился в постели, хрипло дыша, Каллен отстранялся, отводил взгляд и понимал: ничего он не прекратил и не успокоил. Могла помочь доза, но тут Каллен стоял насмерть: несколько глотков утром и все. Раствор, правда, разрешал делать крепкий. Он помнил, что Самсону всегда было нужно много, тем более — теперь, после красной песни.
— Тебе что, так нравится смотреть, как мне плохо? — спросил Самсон после особенно тяжелой ночи.
«Нет», — хотел ответить Каллен и осекся: оправдание прозвучало бы глупо.
И было бы чистейшим враньем.
Смотреть на сломленного Самсона ему нравилось. Как он покорно ждет свою чашу с лириумным раствором, опуская темные блестящие глаза. Как обсуждает с Лелианой нового интенданта — Самсону он отчего-то не понравился, хотя Каллен и сам был не в восторге. Как рисует на карте Свистящих Пустошей лагеря венатори и их тропы — половину разведка Инквизиции пропустила, потому что венатори знали, что делали. Рука у него была верная, линии выходили тонкие и четкие, и Каллен не раз ловил себя на том, что любуется. И самой работой, и тем, как Самсон выглядит склонившись над листом бумаги, — отросшие черные пряди достают до плеч, взгляд серьезный, из-под опущенных ресниц...
«Он все это делает для меня».
«Он сознает, что это мы на правильной стороне. Не он».
«Ему плохо, и это его искупление».
«Мы его переломили».
Каждый раз, отгоняя от Самсона кошмар, выдергивая его в живую реальность, стискивая закаменевшие от напряжения плечи, убирая с горячего лба мокрую прядь, Каллен думал: я все делаю правильно. Ему плохо. Это значит, мы все делаем правильно. Он и не должен наслаждаться жизнью, он расстается с алым пламенем в своей крови — он заслужил эту боль и через нее получит свое прощение. Он выполняет наши распоряжения — он заслужил эту покорность. Он пытается складывать бумажных птиц, когда думает, что никто не видит, и сжигает их потом в жаровне, а когда смотрит, как они горят, — молча беззвучно плачет. И это он тоже заслужил. Потом все закончится, но сначала он должен пройти через искупление.
— Я хочу тебе помочь, — сказал Каллен тогда.
Это не было настоящей правдой, но и не было ложью; Самсон, впрочем, не стал переспрашивать. Закутался в одеяло и отвернулся к стене. Каллен немного посидел рядом, ни на что не решаясь — ни встать и уйти, ни потянуться и положить руку на плечо, перебрать волосы... Уйти — это бросить его одного, выплывай, мол, сам, мне все равно — но все равно Каллену не было, а как это показать, он не знал.
Потянуться и обнять — ты не один и не должен быть один, я готов помочь, дай только знать, что помощь тебе правда нужна, что ты раскаиваешься, что ты готов принимать эту помощь — конечно же, так было нельзя, хоть и хотелось. Каллену нравилось думать о себе как о спасителе и нравилось, что он будто возвращает тот давний долг — чтоб потом можно было спокойно ненавидеть Самсона дальше. Раньше ведь получалось — когда он вбивал в офицеров: это чудовище, не разговаривайте с ним, бегите, бегите, бегите.
Никто не мог победить и сломать Самсона без него. И никто не должен был вот так же влипнуть в разговоры, влипнуть в Самсона и уже не представлять, как жил раньше, работая один. С ненавистью, в общем, не очень вышло. И с давним долгом тоже: Самсон просто не подпускал к себе близко.
Если бы Каллен не был так загружен работой, он бы, наверно, от этого спятил. От чужой близости, от того, что не знает, как помочь, и от того, что вконец сам в себе запутался.
Инквизитор Тревельян пригласил Каллена для беседы через три недели после того, как Лана вручила ему кураторство. То ли правда было некогда, то ли хотел показать — ты и твой Самсон слишком мелкие сошки, и мне не до вас.
— Все будет хорошо, — сказал Каллен, заглянув к Самсону сообщить, куда и зачем пошел. — Ты нам нужен, тебя не тронут.
— Ты все еще думаешь, мне есть до этого дело?
— Мне — есть, — жестко отрезал Каллен и понял, что это сейчас ложью не было. Ему не все равно, что там будет дальше и что решит Максвелл Тревельян об их общем будущем. Очень сильно не все равно.
— Ну вот сам себя и успокаивай. Хочет меня казнить, пусть казнит, не вмешивайся, не ссорься с ним. Ты же прекрасно понимаешь — у меня не осталось ничего. Мне жить уже незачем. А у тебя смысл вон есть, дело есть, так не вышвыривай это все, я того не стою.
Для Самсона это была длинная речь. Он раньше любил поболтать, а сейчас, если не пропадал у Фионы и ее юных магов, все больше молчал. Самому Каллену он обычно коротко рассказывал, что вычитал из документов или там что рассчитал по финансированию Клинков Гессариана, и больше ничем не делился. У него появилась привычка сидеть у камина или жаровни, близко придвигаясь к огню, и кутаться в плащ. Так он порой и сидел, завернувшись во что-нибудь теплое, у огня, с очередной стопкой бумаги. Почти не обращая внимания на Каллена и не заговаривая с ним сверх необходимого, тихий и будто весь высушенный. Не то лириумная ломка, не то поражение и плен медленно выпивали его, и он весь уходил в себя, будто закрываясь в раковине из безразличия и тишины. Он оживал и улыбался только в башне с магами — но именно там Каллен его почти не видел, посылая вместо себя и радуясь, что хоть на него там никто не жалуется и все счастливы. И он сам, похоже, тоже был вполне счастлив — ну по крайней мере, похож на человека, а не на бледную молчаливую тень.
— Я ничего не вышвыриваю. Делай ты с собой что хочешь, только нам сначала помоги. И помогать ты еще не закончил, так что ты нам нужен. И пока никто тебя не тронет, я не дам.
В ответном взгляде Каллен поймал не то удивление, не то непонимание, не то что-то третье, а может, и все сразу.
— Я же все, что знал, рассказал. Сейчас просто тебе по мелочи разгребаю твои же рапорты... ты б лейтенантов себе, что ли, завел — я проверял, помогает. Кого-нибудь, кто не тупо приказы выполняет, а думает сам и вообще в случае чего мог бы тебя подменить. И вам вообще нужен храмовничий корпус, хотя бы против винтов, не только чтоб помогать Фионе, и кто-то должен этим заняться, пока не поздно.
— Ну я тебя и завел. Госпожа Лавеллан приказала. Не нравится, иди скажи это ей.
— Не буду я ей это говорить. Иди к этому вашему Инквизитору... и не подставляйся там.
Душевного равновесия Каллену эта беседа не прибавила. Он взбежал по лестнице в покои Тревельяна, чуть не сшибив охранников, а перед глазами так и стоял темный блестящий взгляд, выступившая на лбу испарина — ну точно, ему плохо на минимальных дозах, но он не жалуется из принципа — и упавшая на шею прядь волос.
Инквизитор нечасто беседовал со своими советниками в собственных комнатах. Чаще заходил сам — была у него привычка пошарить на чужом столе и заглянуть в чужие письма, подойти к книжным полкам; он приговаривал, что так лучше узнает другого человека. Каллен сообразил вдруг, что Инквизитор Тревельян ни разу к нему не заглянул с тех пор, как Каллен забрал Самсона из камеры к себе.
В покоях Инквизитора было светло, чисто и просторно. Лана занимала небольшую комнату под башней магов, и там царил хаос и бардак; у Тревельяна было идеально прибрано, хотя в Скайхолде он редко задерживался надолго.
— Заходи, садись. Вина?
Лана обычно предлагала чай.
— Спасибо, но нет. Я вчера присылал отчет по нашим войскам...
— Я хотел поговорить не об этом. Ты давно уже забрал Самсона. Что сейчас между вами происходит? Он тебе доверяет?
Вопрос сбил Каллена с толку; он как-то совсем не задумывался, доверяет ли ему его же пленник-подопечный. Думая о Самсоне, он думал не о доверии, а о том, что понятия не имеет, как помочь и что будет дальше.
— Наверное. Я его ни разу ни в чем не обманул. Ну и... все что он нам сообщал, подтверждалось. Мы можем ему доверять. Он вообще-то неплохой человек... был когда-то. И будет, если помочь ему вспомнить, каким он был. С магами он неплохо ладит, и...
— Это я знаю, — перебил Тревельян, задумчиво прищурившись. На свои девятнадцать он совсем не выглядел — ни наедине с советниками, ни сидя на инквизиторском троне. Дело, пожалуй, было даже не в возрасте, а в общем ощущении: Тревельян верил, что может и готов судить и решать.
— Так что да. Мы ему доверять можем. И из всех нас он, пожалуй, больше всего поверит мне.
— Хорошо. Ты с ним спишь?
— Че... го?
Каллен в первое мгновение подумал, что неправильно расслышал, но Тревельян спокойно, не меняя тона, повторил вопрос.
— Нет, конечно, с чего бы мне вообще...
— Ясно, значит, это я понял неправильно. Жаль, могло бы помочь. Но нам хватит и доверия. Мне нужно, чтобы ты подробно расспросил его о красных храмовниках. Не про сам механизм обращения, а про этот их красный лагерь вообще. Почему они за ним шли, зная, что лириум превратит их в чудовищ. Почему слушались.
— Потому что любили и верили. Это я и так знаю. Ему больно вспоминать и вообще про это говорить, так что мы...
— Больно? Любопытно. Расспроси подробнее. Придумай что-нибудь, вытяни его на откровенный разговор, напейтесь вместе, в конце концов... Тут тебе виднее, не мне тебя учить. Разберешься. И нужно, чтобы ты решил что-нибудь с вашими личными отношениями. Нужно, чтобы он был к тебе привязан, доверял и доверялся.
— У нас нет никаких личных отношений. Он считает себя пленником, ему спокойно с магами, и я бы предложил дать ему должность при Фионе — нам тоже будет спокойнее, если мы обойдемся без внезапной одержимости. А он присмотрит и у него получится. Это я точно могу сказать.
Тревельян закатил глаза.
— Каллен, друг мой, я не прошу у тебя совета, что нам с ним делать дальше. Я отдаю распоряжение, что с ним дальше нужно сделать тебе. И не надо мне рассказывать, что у тебя нет ничего личного, я прекрасно помню, кто ходил и зудел на ухо Лавеллан, как это важно, как поймать Самсона, как забрать Самсона, как судить Самсона, куда деть Самсона. Разберись, что там у тебя с ним, и сделай так, чтобы он тебе верил. Сейчас он должен быть на самом дне, так что протяни ему руку, вытащи, и он к тебе привяжется. Это понятно?
— Да, но разве не лучше дать ему то, что у него получится?
— Это приказ, а не просьба. Больше тебя не задерживаю.
Каллен сам не заметил, как спустился по лестнице и вылетел во внутренний двор. Ему было жарко, в висках стучала кровь, щеки, наверное, горели. Не оттого, что Тревельян думал о нем — о них — Создатель знает что, а оттого, что Тревельян разговаривал с ним как с рядовым новобранцем. И оттого, что чуть ли не прямо велел доламывать Самсона окончательно. Можно было не обольщаться — ничего хорошего это привязывание к себе не принесет. Самсону так точно, а может, и самому Каллену тоже.
Но протянуть руку и вытащить — это правда надо было сделать. Потому что Самсон остался совсем один. И дать ему выговориться про своих людей — тоже, потому что его не отпустит и ему не полегчает, пока он носит все это в себе и постоянно думает о том, что не смог сохранить. Он старается зарыться в работу, он только с детьми похож на человека, и оттого, что он просто не дает себе осознать и пережить все, что с ним случилось, лучше, конечно, не будет. И конечно, правильно будет помочь.
Лана бы посоветовала то же самое.
Надо было, наверное, вернуться к Самсону и поговорить с ним, ну хотя бы успокоить в том, что никто не потащит его казнить и вообще не собирается трогать, но Каллен не мог придумать, с чего тут начать. Даже думать о том, чтобы сейчас с ним заговорить, было неловко — в ушах все еще звенело «Ты с ним спишь?».
Каллена всегда интересовали только женщины. И уж точно не другой мужчина, который на пятнадцать лет старше, с отвратительным чувством юмора и совершенно неприемлемым для Каллена мировоззрением. Правда, с ним оказалось не так уж сложно — он очень много помогал, и сейчас Каллен иногда чувствовал себя так, будто у него в самом деле отросли запасные руки вместе с мозгом. И если забыть про красную армию — можно было бы представить, что Самсон нормальный. Как был когда-то, еще в Киркволле.
Самсон обнаружился у окна с бритвой Каллена в руках. Он был обнажен до пояса; по всему правому боку к груди тянулся свежий шрам — остался от битвы в храме Митал, от Тревельяна на память. Каллен сам тогда перетягивал рану и останавливал кровь, чтобы довезти на суд не покойника, как случилось в прошлый раз с герцогиней, а потом слушал, как целители матерятся. Они тогда справились, но вот шрам остался. Про растущий внутри лириум они ничего сказать не могли — это у всех случалось по-разному, и сколько осталось Самсону, предсказать никто не мог. Пока кристаллы не прорастали наружу — просто бледная кожа, темные волоски на руках и на груди, старые шрамы и ни одного лириумного проростка. Вены на руках отливали синим, не красным, а к алому блеску в глазах Каллен давно привык.
— Я тут одолжил, ладно? Я в твоих вещах не рылся, она валялась сверху.
Каллен смотрел на острое лезвие, близко поднесенное к открытому горлу, и не мог выдавить из себя ни слова.
— Что-то не так?
— Я... Да нет, все нормально. Бери.
Самсон нахмурился.
— Ты что, подумал, я решил зарезаться, что ли? Нет, зачем бы мне с такими сложностями. Просто достало, скоро борода отрастет как у Блэкволла, дети начнут шарахаться. И мне не идет.
Каллен подошел ближе. Самсон успел сбрить бороду и обтереть лицо, но на плечах и груди блестели капельки воды. Наверное, надо было разжечь жаровню, а то он опять замерзнет.
— Дети тебя вроде любят.
— Я просто их не пугаю. Ты Киркволл до Мередит ведь уже не застал?
— Нет. Сразу застал ее выговоры тебе за нарушение устава.
— Ну вот. Раньше мы — ну я, еще там кое-кто... мы обходили устав, потому что ну дети же. Что толку их еще больше пугать? Сначала мы их забираем, потом запугиваем, потом отнимаем все... Конечно, они будут нас бояться и бунтовать. И сдаваться демонам. А вот прямо здесь мы с ними можем обращаться нормально. Я с Фионой говорил, она упомянула, что им обещали дать шанс, если докажут, что безопасны... Мэдди я так и не помог. А им — могу. Из них вырастут непуганые взрослые... Ты знаешь, я у винтов насмотрелся на их порядки. Они, конечно, в своей секте двинутые совсем, но знаешь что? Ни одного одержимого я в их армии не видел. Они не боятся. Не магия управляет человеком, а человек магией, вот как есть — я только в армии Корифея понял, как это выглядит. И это мы должны учить детей не бояться.
— Ты сейчас наговорил на пару суток карцера, ты же знаешь?
Самсон фыркнул; улыбка вышла не слишком веселая, но хотя бы искренняя. При Мередит он все-таки старался не распускать язык, но когда его судили — оторвался. Каллен тогда услышал много и о ней, и о системе Кругов, и о магах, и о том, что все они одинаковые, а Мередит потеряла берега и хуже убийцы...
— Знаю, но ты меня оттуда уже забрал. Что сказал Инквизитор? Меня будут судить еще? Или они договорились?
Каллен кинул ему полотенце и рубашку, приготовленную и аккуратно развешанную по стулу. Рубашка была, кажется, его собственная, но Самсон не первый раз потихоньку одалживал его вещи. Своих-то у него почти что не было, а одежда Каллена в принципе подходила, они это узнали еще в Киркволле.
— Да, что-то вроде... договорились. Тебе нравится с детьми?
— Ну... — Самсон запнулся. Отложил наконец бритву. — Просто я вроде как чувствую, что хоть что-то я точно делаю правильно. Не зря, понимаешь? Я уже никого не спас, мы проиграли, мои люди погибли. Мы хотели, чтобы было по-другому... не у нас, мы понимали, что не доживем, но могли сделать так, чтобы у других хоть шанс был. А леди Лавеллан здесь с магами и дала по-другому сделать. Мне самому. С Фионой.
— Так тебе все-таки не все равно, что с тобой будет?
Самсон отвел взгляд. Заходящее солнце светило в окно, выхватывая четкий темный силуэт — стоя против света, Каллен с трудом мог прочитать выражение лица.
— Не знаю, Резерфорд. Я даже не знаю, сколько мне еще осталось. У Корифея я был на своем месте. Понимал, что мы делаем и зачем. И у меня были мои люди. Теперь... Я могу сколько угодно помогать Фионе, но того, что все погибли, я ведь уже никак не отменю.
Сейчас, наверное, был самый подходящий момент, чтобы надавить и расспросить его — но Каллен просто не смог. Слушал надломленный усталый голос и просто не смог сделать еще больнее.
Самсон застегивал рубашку, и у него заметно подрагивали пальцы. Не то от того, что доза была давно, не то его просто опять накрыло.
— Ладно. Хорошо. Я тебя понимаю. Ты собирался к магам?
— Да, к Фионе, если я тебе сейчас не нужен.
— В принципе, нет. Я только... Ты знаешь, Инквизитор думал, что я... что мы... что я с тобой сплю, — кажется, он все-таки покраснел, но сказать надо было. — Не знаю, почему он так, просто постарайся не лезть ему на глаза, пока он еще что-нибудь тебе не приписал. Не стоит его провоцировать лишний раз.
— Не знаешь, почему? — Самсон подобрал плащ и застегнул у горла. Пряжка была старая, киркволльская и с его доспеха — Дагна отдала. Лириумная пропитка сохранилась не везде, а Лана велела вернуть Самсону то, что можно было. — Ты забрал меня из камеры, я живу с тобой здесь, почти в одной комнате, и весь Скайхолд видит, как ты на меня смотришь. Так что, думаю, повод у него был. Все, я ушел, если буду нужен — зови, мы или в башне, или рядом на стенах.
Он прихватил букет цветов из скайхолдского травного садика — тот поджидал на столе, незаметный в ворохе бумаг, — и вышел, хлопнув дверью. И зачем Фионе цветы — даже не лекарственные травы, не усилители магии, а сорняки, понадерганные наспех?..
Каллен молча проводил его взглядом и рухнул в кресло. Сердце колотилось где-то в горле; его бросало то в жар, то в холод, как от лириумного передоза. Но это был не лириум, а просто разговор.
«Ты с ним спишь».
«Весь Скайхолд видит, как ты на меня смотришь».
О ком-то другом Каллен сказал бы — мы просто друзья. Но Самсон не был ему другом. Самсона отдали в его распоряжение, в его власть, а до того Каллен ночами не спал, думая о нем, желая вычислить, найти и поймать. Убеждал себя и войско, что они ловят чудовище. Теперь это самое чудовище одалживало его одежду, помогало с рапортами, и с ним вместе было как-то уютно и спокойно молчать по вечерам.
Конечно, Каллен не смотрел. Просто не отворачиваться же от человека, когда с ним разговариваешь. И прикасаться получалось по делу — не стоять же рядом столбом, если ему плохо по ночам — вполне естественно сесть на кровать, приобнять, когда будишь, — быстрее приведешь его в норму, быстрее пойдешь и заснешь сам. Ничего такого.
Просто Тревельяну еще надо довзрослеть до некоторых вещей, а Самсон любит поязвить — ну то есть раньше любил, и хорошо, если старая привычка возвращается. Это хороший признак.
Ничего не было и нет.
Поразмыслив, Каллен спустился в трактир. Ему очень сильно требовалось отвлечься — качественно и как следует.

***

— Просто скажи ему.
У Ланы все звучало просто. Просто возьми и скажи ему: я неделю ходил и думал над словами Инквизитора, и он прав — ты мне очень дорог. Просто возьми и скажи: нам надо закончить войну и я не знаю, чем все кончится, но пока не кончилось — я хочу быть с тобой.
Даже мысленно это звучало так убого, что Самсон, наверное, в лучшем случае рассмеялся бы ему в лицо.
— Потом. Когда победим. Сначала нам нужна красная армия.
Инквизитор редко снисходил до личной беседы с пленниками-агентами — что с Алексиусом, что с Самсоном. Собственно, насколько Каллен знал, их позавчерашний разговор был единственным таким. Инквизитор явился в их комнаты и расспросил — о том, что и так знал из отчетов Каллена.
Наверное, стоило следить за Инквизитором — чтобы понять, чего он хочет и зачем все это делает. Но Каллен смотрел только на Самсона. Как он отводит взгляд, как сжимаются его пальцы на подлокотнике кресла, как он застывает — двигаются только губы, когда он говорит. Каким чужим и пустым становится голос.
Нельзя было вытолкать Инквизитора из комнаты и наорать — оставь его, хватит его мучить, оставь его в покое. Нельзя было подсесть к Самсону и хоть руку на плечо положить: я с тобой, ты не один и не обязан быть один. Приходилось сидеть и слушать то, что Каллен в целом и так давно знал. И смотреть.
Самсон рассказал про красных храмовников все как есть. Как чудовища слушали и узнавали его голос. Как он успокаивал во время приступов обращения тех, у кого все шло не слишком гладко. Как опустившиеся, сторчавшиеся вконец, отчаявшиеся люди — похожие на самого Самсона в Киркволле — снова вспоминали, какими они были. Прорастая лириумом, переставая быть людьми внешне, они куда больше были похожи на людей внутри. «У нас у всех была цель и мы все понимали, чего хотим. Словно глаза открылись, понимаете? Я думал о других людях, строил планы, вел армию и по-настоящему понял, кто я такой. Понял бы раньше, успел бы спасти Мэдди. Вот это был я, а не нищий из Клоаки, который только и хотел, что порошка».
Каллен мог бы напомнить, что тот нищий из Клоаки, мечтавший о порошке, выводил из города детей-магов, а потом влез в заговор и вообще влезал везде, где получалось, и спас немало жизней. Мог, но не стал. Он не был уверен, что Инквизитор отреагирует нормально, зато боялся, что к Самсону появятся еще вопросы. Неудобные.
Он просто поднялся с места — вроде как отдернуть занавеску и впустить в комнату побольше света — но не вернулся на место и встал за креслом Самсона, положив руку на спинку. Так и простоял остаток разговора — когда Самсон отодвигался назад, ладонь Каллена почти соприкасалась с его плечом.
И слушал, слушал снова, как красные храмовники сплотились и сомкнулись вокруг одного человека. Верили ему, умирали за него и слушали его.
Про штаб в храме Думата Самсон рассказать не смог, но то, что было там, Инквизитор в подробностях знал от Ланы. Еще и попросил ее пересказать два раза, особенно про несчастного Мэддокса: не поверил. Каллен бы тоже не поверил, если не увидел сам, потому что усмиренные не умеют жертвовать собой, чтобы защитить своего дорогого человека, потому что дорогих людей у них быть не может.
Беседой Инквизитор, похоже, остался доволен. Он отпустил Самсона к магам — тот исчез из комнаты так быстро, как только позволяла вежливость. А Инквизитор широко и открыто улыбнулся Каллену.
— Ты был прав. Они его любят, и он это знает. Они уже не люди, но эта любовь в них осталась. Они за ним пойдут. Дальше твоя работа. Уговори его, чтобы он заставил их к нам примкнуть. Тех партизан из Изумрудных могил, которых мы никак не переловим.
— Что?.. Это... Это не слишком разумно. Где мы их разместим? Лириум заразит нам всю крепость. И он им постоянно нужен, нам понадобится снабжение. И в лириуме скверна, значит, Корифей может влиять на них, как на Стражей. И Самсон... Ему будет тяжело.
Инквизитор насмешливо фыркнул.
— Да ты его не трахаешь. Ты его любишь. Не переживай так за него, он получит свою красную армию, а я получу боеспособное подразделение в своей. Где разместить и взять лириум — моя забота, не твоя. Уговори Самсона, потому что звать их должен он. И разговаривать должен он, они больше никого не послушают. Он достаточно тебе верит, чтобы поверить сейчас. Как получишь согласие, доложишь.
Разговор случился позавчера, а Каллен не мог выбросить из головы — не приказ, нет, а походя брошенное «ты его любишь». Лана вернулась с очередной миссии только на рассвете — и сразу поняла, что с ним что-то не то. Убедилась, что Самсон ушел в интендантскую, и вытрясла из Каллена все как есть.
— Он даже слушать меня не будет.
— А его ты все-таки спросить не хочешь? Ему плохо, ему одиноко, мы ему чужие, а тебя он десять лет как знает. Ты про красных храмовников уже говорил с ним или тянешь?
— Нет пока. Пока не говорил.
— Сначала признайся. Пусть сразу знает, что ты бы ни за что не причинил ему вреда и не обманул, потому что я б Максвеллу не поверила. Ну, на его месте. Я-то Макса знаю, знаю, что он правда хочет как лучше, а Самсон не знает.
Это было невыносимо. Лана смотрела своими огромными глазищами — почти так же, как еще не Страж-командор Солона Амелл, а ученица Круга Соль когда-то давным-давно, смотрела прямо в душу и метко пинала прямо по самому больному. Не чтобы обидеть или задеть, а чтобы Каллен добился своего.
— Я подумаю. Наверное, ты права.
Инквизитор дал Каллену срок — два дня на разговор, потом Самсон должен был, как он выразился, «предоставить согласие», потому что тянуть дальше некуда. Каллен в целом мог понять: завербовать остатки красных храмовников — это одним разговором выиграть пару важных битв и вдобавок отобрать у Корифея ресурс. И одновременно понять не мог: впускать в Скайхолд красную заразу... Да, Дагна и самые вдохновленные маги с помощью усмиренных брали лириум на исследования, но одно дело — пара осколков, а другое — живые кристаллы. Бывшие братья по ордену.
Каллен промаялся до вечера. Разобрался с ротой Сатерленда — несколько недель руки не доходили ведь! — обсудил с Кассандрой работу с разведкой. Все шло к тому, что Лелиана вскоре их покинет, но ее разведчики оставались в Инквизиции, а Каллен понятия не имел, что с ними делать дальше. Давно собирался обсудить и тоже давно не доходили руки. В конце концов он убрался на столе и вернул книги в библиотеку.
Уже стемнело, когда он наконец решился. Вернулся в башню. Постоял перед дверью — да что такое, это его комнаты, в конце концов, его собственные, а он не двадцатилетний мальчишка, удирающий от хохочущей Соль! — и вошел.
Самсон сидел на подоконнике, привалившись спиной к окну, и что-то читал. Что-то не особенно историческое, судя по яркой обложке. Услышав скрип двери, он поднял голову.
— Я уж думал, тебя куда-то услали.
— Нет. Пока нет.
Он подошел ближе. Слова куда-то подевались и воздух тоже — сложнее, чем тогда было с Соль. У демона было ее лицо, а у него осталась злость, и с ней тогда получилось проще.
Шаг. Еще ближе.
— Все нормально? Потому что у тебя сейчас такое лицо...
Каллен поцеловал его, поймав за руки и прижимая к стеклу. Книга полетела на пол.
Это, наверное, была свежая лириумная доза — грозовой вкус и ударившие в голову искры; щетина у Самсона кололась, да у самого Каллена, наверное, тоже, но это ничего страшного. Самсон ответил на поцелуй неуверенно, будто забыл, как это бывает, но ответил, не оттолкнул, и Каллен выпустил его руки, обнимая. Спустя мгновение он почувствовал чужие ладони у себя на спине.
«Мы ему чужие, а тебя он десять лет как знает».
«Ему одиноко».
Наплевать, подумал Каллен, ловя чужое дыхание, пусть он не любит, а просто хочет чувствовать себя нужным кому-то, пусть ему все равно, зато он больше не будет один.
Он выпустил Самсона первым.
— Это сейчас что было? У тебя совсем все плохо, никто не дает, и уже все равно? Ломка по лириуму, а тут целый я? Или?..
— Или. Мне не все равно. Мне именно ты нужен. Ну ты, наверное, и так давно понял.
Самсон прикрыл глаза. Медленно вдохнул и выдохнул. Каллен расцепил пальцы — он не заметил, как стиснул кулаки так, что ногти царапали ладонь.
— Ты так усердно слезал с лириума, что точно свихнулся. Понимаешь же, да, что я хрен знает сколько еще протяну? Во мне спят красные кристаллы, и они однажды проснутся. Когда я превращусь, тебе со мной целоваться не захочется. Нет, погоди, я не договорил. Я вижу, что ты это серьезно, я же не слепой. И люди не слепые, я раз восемь уже говорил разным людям, что нет, ты ничего от меня не хотел. Люди все еще не слепые и опять же все поймут, только переврут. Тебе будут задавать идиотские вопросы. Именно тебе, не мне, меня еще и за твою жертву примут, а тебя за насильника, и я вот не охренеть рад, поверь. Заметь, я тебя не спрашиваю, нахрена именно я, если вокруг много кого помоложе и не подыхающих без дозы. Ты небось и сам не рад. Но тебе это правда надо?
— Я тебя люблю.
Самсон соскользнул с подоконника.
— Тогда ладно. Только на людях не надо, хорошо? Не хочу, чтоб пялились и сплетничали. Все равно будут, но хоть не открыто.
Он подобрал книгу с пола и положил на стул.
— И не зажимай меня вот так на окне, ладно? Мне все-таки не двадцать и даже не тридцать, спину больно.
Каллен растерянно кивнул.
— И раз ты пришел, я спать.
— Нет, погоди. У меня еще разговор от Инквизитора.
Самсон вдруг рассмеялся — искренне и от души.
— То есть поцелуи важнее этого поручения? А до завтра оно не подождет, нет? Ну давай тогда быстренько.
Быстренько не получилось. Выплыла из-за вершин и проплыла через все окно луна, догорела и погасла свеча, а Самсон спрашивал. Не о плане — о Максвелле Тревельяне. А что отвечать, Каллен плохо представлял; он начал говорить и понял, как мало о нем знает. Вот Лану — знал. Как звали ее друзей в клане, какие у нее любимые песни, как она щурится, когда злится, какая она честная и с друзьями, и с врагами.
А о Максвелле Тревельяне — Инквизиторе — почти ничего не знал. Маг из Оствикского круга, марчанин, знатного рождения. Очень юный. Неудачно пытался поухаживать за Лелианой. Ему близки придворные игры и он умеет командовать и вести — это дар, настоящий дар, он наравне с Кассандрой и Лелианой пытался разгрести творящийся после Конклава кошмар. Успешно. Его решения всегда вели к победам и к успехам, даже если в процессе Кассандра прибегала к Каллену проораться, позлиться и сообщить, что их вождь, похоже, основательно спятил. Но каким бы безумным решение ни было — оно всегда оборачивалось Инквизиции на пользу.
— Я думаю, у него есть план. У него всегда есть план, Райли.
— Рали. Хочешь звать по имени, так хоть не перековеркивай. По-марчански правильно — Рали. Я не понимаю, зачем мы ему. Ладно я, без меня там все рассыпалось, ну и я правда помогаю вам. А те, кто выжил в Изумрудных могилах... У нас там не слишком большой гарнизон, а теперь и еще меньше, вы же их отлавливали. За мной они пойдут, ваш Тревельян прав. За мной, а не за ним, понимаешь? И я думаю, он тоже это понял. Но все равно предлагает.
— Значит, ему важнее, чтобы они хоть как-то, но присоединились. Поведешь-то их все равно ты.
— А. Они не предадут меня, а я не предам Инквизицию, получив личную армию, потому что не предам тебя. Расклад, наверное, такой. Хорошо, Каллен. Передай, что я согласен, но мне надо отправить письмо, пусть Лелиана даст ворона. Но завтра, а сейчас я спать, потому что если не уйду, то сейчас усну уже прямо на тебе.
Он ушел в свою отгородку — а Каллен только спустя несколько секунд сообразил, что его в ответ тоже назвали по имени.
Над горами занимался серый рассвет.
Следующие дни слились в один, бесконечно долгий. Улыбка Тревельяна — по-настоящему довольная, Каллен его редко таким видал. Лелиана, рассылающая воронов. Ее разведчики и летучие отряды, отбывающие в Изумрудные могилы, — там стояли лагеря, но, сказал Инквизитор, недостаточно.
Лейтенант Кэррол ответил Самсону — и назначил место встречи.
— Они боятся подвоха, — объяснил Самсон. — Могу их понять. Я использовал наши знаки... но вы их могли у меня под пытками вытащить, так что они там сейчас совещаются, надо ли им приходить или надо за меня мстить. Ну и согласись, что звучит как-то слишком хорошо — тут им и я, и правильная сторона, и лириум дадут.
Они бок о бок шли по стене — Каллен проверял караульных и потом спускался к баракам, отдать офицерам распоряжения. День занимался холодный и ясный, трава покрылась инеем. Скоро придут холода, и вся зелень завянет, в Скайхолде станет еще холоднее, и нужно будет подвозить еще больше дров. Самсон в орлейском меховом плаще чувствовал себя неуютно, но хотя бы согрелся. Когда Каллен спросил, как он раньше не мерз, получил в ответ мрачный взгляд и узнал, что лириум глушил и голод, и холод.
— Ну теперь только все возвращается. Я нормально согреюсь разве что в Тевинтере, совсем на севере. Хреновая ж в вашем Ферелдене погода... — объяснил он, одергивая капюшон.
Если уж совсем придираться, Скайхолд стоял скорее на орлейской территории, но горы столько раз переходили туда-обратно и граница столько раз сдвигалась, что в принципе было уже все равно. Каллен знал одно — лучше дурацкий плащ и слушать про холодный отсталый Ферелден, чем дать даже немного красного лириума. Каллен и так не знал, сколько им еще осталось и переживут ли оба войну — наверное, только сейчас он начал понимать Хоука, который за своим любовником-бывшим-Серым Стражем рванул в восстание, а до того старался урвать каждую минуту. Если не знаешь, сколько минут впереди, ценишь их все. Хоук остался у Кошмара, получив лет семь вместе, Каллен не был уверен, что у них с Самсоном будет хотя бы семь месяцев. Он даже не знал, что у них с Самсоном будет и как это назвать. Просто вцепился в то, что ему давали, и не выпускал.
— Да, слишком хорошо. Я бы тоже напрягся. Но Лана верит, что план хороший. А я считаю, что собственный красный отряд будет нам очень нужен. Тем более если с тобой.
От ветра Самсон щурился. Каллену показалось, что его глаза блестят меньше обычного и не так сильно отливают алым.
— Главное, пустите меня вперед. И не лезьте. Донеси до своих. Это не чудовища, это мои люди. Они будут говорить со мной.
— Я донесу.
Они выдвинулись в Изумрудные могилы не особенно большим отрядом — так, объяснил Инквизитор, быстрее. Друзья самого Инквизитора — Солас, Железный Бык, Блэкволл. Бывшие Искатели Кассандры, лучники, шевалье из новых — Каллен их едва знал. Когда-то знал всех в лицо и по именам, а сейчас Инквизиция и его собственные войска в ней сильно разрослись, и это уже давно было не так. Зато лошадей хватило на всех — местных, ферелденских, привыкших и к горам, и к грязи, и к снегу.
Самсон совсем ушел в себя. Каллен пытался растормошить его всю дорогу, но бесполезно, свои переживания Самсон с ним не делил. Задумывался, не сразу слышал, когда окликали, на привалах сидел в стороне и почти ничего не ел. Брал свою лириумную дозу и пил ее совсем не жадно, как обычно.
Они отправили еще несколько воронов и договорились о месте встречи. Инквизитор забирал у Самсона письма — и те, что писал он, и те, что присылал Кэррол, — но ничего сверх написанного буквами по пергаменту оттуда не извлек.
— Да нет у нас никаких секретов, — вздыхал Самсон. — Они просто хотят пожить нормально.
В Изумрудных могилах Каллен раньше не бывал — не приходилось. Не такой старый как Арбор, здешний лес казался куда более чуждым. Мертвым, несмотря на стада баранов-август, порскающих из-под ног нагов и пение птиц где-то над головой. Здесь пронеслась война и до сих пор слишком страшно проступали ее следы.
Место встречи, предложенное Кэрролом, Инквизитор одобрил. Он, похоже, знал, где это, — Самсон не знал, так что был даже благодарен, что не придется прочесывать весь лес в поисках Лионского павильона. Самсон уверял, что где-то на севере живут великаны и спрятано драконье гнездо; отряды Инквизиции этот север как-то ухитрялись обойти, а вот красные храмовники, судя по донесениям, нет. Но сейчас им, к счастью, было скорее на запад.
На место встречи они прибыли первыми. Вовремя — к полуденному солнцу, которое светило сквозь листву, окрашивая ее золотом. Здесь могло бы быть очень красиво.
— Пойдем вперед? — спросил он Самсона.
— Нет, вы стойте. Просто стойте. Я сам.
Лионский павильон, омытый недавним дождем, стоял среди деревьев как дорогая игрушка. Самсон медленно пошел вперед — без оружия, без доспехов, в старой калленовой рубашке, совсем непохожий на разряженных шевалье.
Они вышли навстречу. Из тени павильона, из лесной чащи — куда больше, чем предполагал Каллен. С полсотни. Некоторые обратились в ужасов, некоторые в теней и уже мало напоминали людей. Большая часть все же ими осталась — пусть искаженными и измененными. Те, что ждали в павильоне, вели пятерых чудовищ.
Каллен почти почувствовал, как стоявшие за его спиной люди отшатнулись на пару шагов.
— Командир.
Голос Каллен узнал. Вспомнил. И вспомнил Кэррола, которого лириум сожрал за несколько лет. Он правил лодкой, что перевозила обитателей Кинлоха по озеру, и, как они все тогда шутили, не мог отыскать собственную задницу без карты и помощника.
Самсон подошел ближе.
— Это не западня. Это я. Видите — я не в цепях. Я не пленник. И вы не будете пленниками, даю слово. Нам всем предложили еще один шанс. Надрать задницы винтам и Корифею, который бросил нас умирать под лавиной, бросил умирать в Арборе и бросил сейчас, когда понял, что мы ему не нужны. Пойдете со мной?
Краем глаза Каллен заметил, как отряд Инквизитора снова передвинулся, расступаясь. Рядом вдруг оказался Солас, за его спиной — Кассандра со своими солдатами.
Кэррол медленно двинулся навстречу Самсону. Весь красный отряд — за ним.
— Мы пойдем с тобой.
Самсон обернулся к Инквизитору.
— Теперь мы все можем идти? Мне к ним можно?
— Да, — Инквизитор улыбнулся и подошел к Самсону. — Да, разумеется.
Пальцы его руки сложились как-то странно — Каллен узнал начало заклинания. Что-то было не так, и он хотел окликнуть Самсона, но понял, что не может ни шевельнуться, ни выдавить хоть звук.
Там, где стоял Самсон, расцветала парализующая руна, а Инквизитор выхватил кинжал и поднес ему к шее.
— Вы все — сдавайтесь. Сложите оружие.
Каллен не видел ни лица Самсона, ни лица Тревельяна — оба стояли спиной. Под парализующей руной Самсон не смог бы ни закричать, ни хоть как-то вмешаться — как не мог сейчас и Каллен. Он мог только беспомощно глядеть, как Инквизитор придерживает одной рукой Самсона за волосы и другой — вдавливает кинжал ему в горло.
Так ведь не может быть? Зачем избавляться от тех, кто стал бы полезен? Почему? За что так с Самсоном?
— Сложите оружие, — эхом приказал Кэррол. Искаженный лириумом голос больно толкнулся в уши.
Зазвенели мечи. Те, что уже обратились, ничего сложить не могли — они просто опустили руки. Или кристаллы.
— Теперь отпустите его.
— Сейчас. Вы все — пять шагов вперед. Постройтесь.
Инквизитор шевельнул кинжалом. Лицо Кэррола на мгновение исказилось — наверное, кинжал оцарапал кожу. Да, лучше так и думать — не убьет же Инквизитор Самсона прямо сейчас.
— Делайте что он сказал.
Это ловушка, бегите, бегите же, хотел закричать Каллен, вы не спасете его, спасите хоть себя — ради него же. Но то, что держало его самого, наверное, такая же руна, держало слишком крепко.
Медленно, медленно текли секунды — медленно шагали вперед, на лесную поляну красные храмовники, строились в правильное каре, и локоть руки Инквизитора, сжимающей кинжал, слегка подрагивал, а руна светила ярко и не думала гаснуть. Каллен видел, что руны держит Солас, видел его руки, но что тогда делает Инквизитор?
Ответ пришел быстро. Стоило отряду собраться и выйти — Инквизитор Тревельян активировал руну. Незнакомую и чудовищно сильную.
Что-то похожее они сделали с Самсоном тогда, в храме. Иссушили силу доспеха и обезвредили его. Только сейчас удар был многократно сильнее — Каллен, не прикасавшийся к красному лириуму и давно бросивший обычный, и то ощутил словно бы удар под дых.
Красные воины рухнули на колени. Кто-то упал навзничь. Лириум вспыхнул, будто озаренный солнцем и померк — и по храмовникам, упавшим и падающим, ударили стрелы, подкрепленные магией. Солас активировал еще одну руну, удерживавшую на месте красный отряд, но они и так были бессильны. Самсон, сопротивлявшийся лириуму, и то не сразу смог подняться — а им просто не дали времени.
Кэррол, пробитый сразу дюжиной стрел, с трудом вскинул голову. Он смотрел на Самсона — только на него. Губы шевельнулись, но слов Каллен не разобрал.
Чудовищ добивали солдаты. Магия придержала их с трудом, и даже после лириумного удара они еще были способны драться. Видимо, на этот случай Инквизитор и привел своих бойцов.
Выиграть такую битву — без жертв и одним ударом.
А потом действие руны кончилось — Каллен рухнул на колени, задыхаясь, кое-как поднялся и рванулся к Самсону. Инквизитор его уже выпустил, не убирая, правда, руну — смысл угрожать ножом, если те, кому угрожали, мертвы или умирают.
— Стой. Выдернешь из руны — не удержишь. Сейчас Солас снимет заклинание с трупов и его вырубит.
Инквизитор улыбался. Устало, но спокойно.
— Зачем?
— А ты не понимаешь? Я остановил их. Я сохранил наших людей, все живы, и я остановил красную заразу. Ну да, нечестно. За это я перед Создателем, если он есть, отвечу сам. Но чудовища больше никого не убьют. Они все равно не жильцы. Я просто остановил их и спас наших. И не только наших — здесь мирные поселения стоят. Дороги через Орлей. Ты думаешь, они крестьян бы пожалели?
— Зачем ты так с Самсоном?
— Ты бы на моем месте выбрал то же самое. Избавиться от красной заразы и спасти сотни жизней важнее, чем один Самсон. Да, твои чувства использовал — ты его любишь, и он тебе поверил. Вот за это да, извини. Здесь виноват. Но сделал бы так еще раз.
Каллен молчал. Слов не находилось.
— Можешь его забирать, он нам больше не нужен. Дай только вырубим, а то его сорвет.
Инквизитор все еще улыбался. Он одержал большую победу — с чего бы ему печалиться.
— Поговорим с тобой потом, когда успокоишься. Ты сейчас не в себе. Ну все, иди к нему, уже можно.
Солас действительно успел со своим энтропийным усыплением; Самсон рухнул на землю. Каллен присел рядом и перевернул его на спину.
Под наведенным сном лицо было спокойным и расслабленным, только по шее тянулся порез. Кровь уже почти остановилась. Каллен провел ладонью по темным волосам и вздохнул.
Он не знал, что делать и о чем говорить. Знал только, что всех тех лет — или месяцев, или дней, — которые он успел себе навоображать, у них не будет. Потому что не будет вообще никакого «у них».

***

Как орет Лана, Каллен услышал второй раз в жизни. Первый был в Адаманте, и орала она на Эримонда. Теперь вот — на Максвелла Тревельяна, Инквизитора и вождя Инквизиции, победителя красных храмовников.
От того, что она ничего не знала, было чуть легче. Не так мерзко и пусто.
Инквизитор по-прежнему не видел проблемы. Снисходительно смотрел на Лану. С гордостью — на советников. На Каллена он смотреть избегал — «использовать втемную плохо, знаю, но не было у нас выбора, ты бы не согласился, а эта победа намного важнее твоего мудака». Ну да, говорил Каллен, я понимаю, почему. Победа важнее, люди важнее, Самсон наворотил такого — за всю жизнь не искупить, красные храмовники были так и так обречены, и это был, можно сказать, удар милосердия, а придуманные Дагной и магами руны потом можно будет использовать для истребления лириума как такового, спасать зараженные земли, и вот какое полевое испытание вышло. Все правильно. Все как надо, все верно, вот из таких ступеней и складывается лестница к большой победе. Эти игры чистыми не бывают, так что они еще обошлись малой кровью — гордостью самого Каллена, небольшой ложью, вот и все. А обман врага не считается. Многие говорили именно так — Лана, знал Каллен, страшно поругалась с Соласом, который план поддержал и все твердил про большие перемены и большую победу, про новый мир, которому не бывать без жертв, как бы это ни было горько и страшно. Солас, конечно, говорил все правильно. И Лелиана, объяснявшая про большую орлейскую Игру — что она бывает страшней и грязней войны, но это лучше, чем кровь, а они сохранили жизни. И Жозефина, которая прямо сказала, что нельзя приводить в Скайхолд смерть. И Инквизитор, который сказал, что это — его совесть, его кошмары, и он разберется с ними сам.
Если бы впереди не маячила необходимость отыскать и уничтожить Корифея, у которого все еще оставалась армия винтов, Каллен плюнул бы и ушел. Но Кассандра — хороший полевой командир для небольших отрядов, как и Бык, и войска Инквизиции просто некому было бы повести. Нельзя ни предать людей, ни рискнуть всем миром.
Каллен попытался объяснить Самсону, что не хотел, не знал, не понял, но тот оборвал его в самом начале:
— Да знаю я, что ты ни при чем. Ты простой как миска, что в тебя налили, то и донес. И врать ты не умеешь. Это я конченый кретин — проглотил и не поморщился. Это я привел их на смерть.
Он не хватался за бритву или за веревку, он не плакал, он не кричал по ночам, он спокойно ел и пил, он по-прежнему помогал Каллену в работе, просто жизнь совсем ушла. Он словно бы весь выцвел, растаял, и что тут сделать, Каллен не знал. Он бы отпустил — но куда Самсон пойдет? Кто даст ему лириум? Что он будет делать один?
Ответа у Каллена не было.
— Я тоже не знаю, как быть, — сказала Лана. Она коротко обрезала волосы после ссоры с Соласом и сняла свой волчий медальон. — Я только знаю, что вот так побеждать нельзя. Есть вещи, которые никакая цель не оправдает.
— Лучше б это ты была Инквизитором.
— Да, наверное. Но Макс — это Макс, а я — это я.
Минуло четыре недели. Разведчики отыскали отряды венатори в Свистящих пустошах, а однажды ночью из Скайхолда исчез Солас. Лана замкнулась в себе; Метка беспокоила ее все сильнее, и на советах все чаще говорили: пора. Пора выманить Корифея и дать последний бой.
Самсон слушал все, что Каллен ему пересказывал. Иногда переспрашивал — когда Каллен пытался объяснить, что рассказывала и предлагала дикая ведьма Морриган. Он и сам не особо понимал.
— Ты мне можешь кое-что обещать? — спросил Самсон вечером после особенно долгого совещания. Каллен ушел не дожидаясь конца, когда речь зашла о магических материях, прихватил с кухни свежий хлеб с травами, и они с Самсоном выбрались на верхушку башни. Ветер трепал огонек свечи, хлеб был мягкий и таял во рту, а ночь пахла снегом. Самсон сидел близко, прислонившись к Каллену теплым боком, — впервые он был так близко после Изумрудных могил.
— Если в моих силах будет это сделать.
— Возьмешь меня на эту битву? Необязательно отчитываться Инквизитору. В ваших шлемах все на одно лицо.
— Ты понимаешь, о чем просишь?
— Понимаю, вроде мои мозги пока при мне. Не вернусь — значит, так тому и быть. Вернемся — тогда посмотрим.
— Обещаю. Возьму. Обещай не подставляться просто так. Я все понимаю, но хочу, чтоб ты вернулся.
Самсон придвинулся еще ближе.
— Холодно как. Ты бывал в Антиве? Там, говорят, теплое море и вообще снег выпадает только в редкие зимы, в горах.
— Хочешь в Антиву? Победим и поплывем. Там Тевинтер близко, будем ловить агентов венатори.
— Угу. Победим и поплывем.
«Вернемся», «победим» и «поплывем» подразумевало некое «мы», что бы за этим «мы» ни стояло. Окрыленный, Каллен нащупал в темноте ладонь Самсона и сжал ее, переплетая пальцы.
Под его пальцами рука в тонкой кожаной перчатке показалась тверже и будто окостенелей, чем обычно. Каллену хотелось верить — от холода. Он видел руки Самсона вчера — бледные, сухие, без единого следа прорастающих кристаллов.
Но взять Самсона за руку и стянуть перчатку он так и не решился.
Где-то за горами и ночью был Корифей, а еще дальше — Антива и ее теплое, пахнущее солью и северными грозами, глубокое синее море.
МКБ-102021.09.08 15:59
Замечательный текст, очень вдумчивый, очень сильный, весь из сомнений, неоднозначностей, противоречивых эмоций, забирающий целиком от первого и до последнего слова.
Очень притягательный Самсон - смелый, даже когда ошибается, умеющий признавать поражения и жить потом с этим. Находящий общий язык с детьми и магами. Способный рискнуть всем. И в итоге, кажется, пойти на смерть - но финал открытый, так что, как знать, чем их предприятие обернется. А вдруг - победой?
Очень неоднозначный, но тем и интересный Каллен. Чувства эти его - на кончиках пальцев, неосязаемые. Которые инквизитор Травельян так легко и без малейших сомнений называет любовью. Не оторваться от его размышлений, внутренней ревизии в каждый момент жизни. Это сложно и очень красиво. И замечательно описано.
Сам Травельян привлек, кстати, сильнее, чем Лана Лавеллан, она хочет быть мудрой, конечно, но это какая-то "эльфийская" в плохом смысле мудрость, безответственная и легковесная. Травельян для своих девятнадцати тоже не великий вождь, но он... затягивает, как в омут, своей холодностью и умением распоряжаться чужими судьбами. Вообще разделение главного игрового персонажа на двух - очень небанальный ход, интересно было следить за обоими!
В общем, спасибо за эту работу, она действительно увлекла и дала по иному посмотреть и на Каллена, и на Самсона, и на мир вокруг них.
цитировать