Олдскул 15К+;количество слов: 51931
автор: tinplate

Зубы Дракона

саммари: Генрих скорбит по погишему другу, но однажды на него выходит некая тайная организация с вестью о том, что Иоганн Вайс ещё жив. Чтобы найти и спасти друга, Генрих обращается за помощью к профессору Штутгофу...
примечания: Текст писался на ФБ-2017 под впечатлением от заявки про беременного Вайса, оплодотворённого злобным нацистским доктором
предупреждения: Изнасилование, психологическое насилие, псевдонаучные эксперименты
Отпусти прошлое. Отпусти будущее. Отпусти настоящее.
Перешедшие на более дальний берег бытия, с освобожденным
от всего разумом, не подвергаются вновь рождению и смерти.


Будда Гаутама




Достопочтенный господин К.,



По Вашей просьбе предоставляю Вам краткий отчет касательно объекта “Эдельвейс”, упомянутого мной ранее.

Возраст — 23 года. Живых родственников не имеет. Рост 178 сантиметров, вес 68 килограммов, сложение астеническое, гармоничное. Физически здоров, крепок, вынослив. Психическая устойчивость на высоте, стабилен, сдержан. Проявляет достойную особой отметки лояльность. Искренне верен идеям Рейха. Исполнителен, усерден, послушен. Вместе с тем опыт позволяет мне разглядеть в объекте честолюбие и твердость, а также, помимо этого, чуткость и восприимчивость натуры, артистизм, гибкость ума. Расовую чистоту не представляется возможным подтвердить документально, но внешние данные объекта могут послужить заменой оформленной по всем правилам справке о пригодности для нашей цели. Помимо этого, рекомендую обратить особое внимание на поразительное соответствие объекта нашим специфическим требованиям — как по физическим параметрам, так и по самой сущности его натуры. Пользуясь тем, что это письмо носит не вполне официальный характер, возьму на себя смелость утверждать, что поиски мои увенчались абсолютным успехом. Дорогой К., Вы, возможно, сочтете меня излишне самонадеянным — но моя интуиция, которой Вы доверяли многие годы, говорит мне именно это.

Учитывая вышеизложенное, я склонен считать Эдельвейса идеально подходящим для участия в проекте.

Полагаю, вы учтете прежний опыт нашего сотрудничества, и мое мнение будет иметь для Вас определенный вес при принятии решения. Подробный отчет по объекту готов предоставить по первому требованию.

Искренне ваш, с пожеланием успехов в работе,

Аргус




Генрих курил одну сигарету за другой, с неудовольствием замечая, что это никак не помогает ему успокоиться: пепельница на столе Штутгофа уже была переполнена, и каждый новый щелчок зажигалки вызывал на лице профессора, расстроенного то ли состоянием Генриха, то ли его рассказом, мимолетную гримасу огорчения. И поводов для беспокойства хватало, отстраненно признавал Генрих — его рассказ тянул на исповедь не желающего смириться с утратой, вконец съехавшего человека, чье сознание нашло выход в диких фантазиях, которые он по привычке изливает тому, кто имел неосторожность несколько месяцев назад предложить свою помощь, давно вышедшую за рамки профессионального участия. Он понимал, что поверить в то, что произошло вчера, очень трудно, а потому старался держаться с максимально возможным спокойствием, излагать все ровным тоном по порядку — но выходило, надо признать, неважно. Он и сам себе вряд ли поверил бы вот так запросто, будь он на месте профессора. Но пойти со всем этим Генриху все равно было больше не к кому.

Вчера он уже собирался ехать домой, когда к нему подошел невзрачный человек в штатском, державшийся, впрочем, с такой уверенностью, что у Генриха даже мысли не возникло послать его подальше, когда тот предложил проехаться с ним до ближайшей пивной, чтобы “серьезно поговорить”. Опасности такое предложение не предвещало — этот тип засветился у входа в канцелярию, подошел у всех на виду, и Генрих решил, что он из расплодившихся в последнее время особых порученцев с очередным “неофициальным” предложением. Так уже случалось не раз и не два, и Генрих ничего не имел против подобных бесед — для него теперь лишней информации не существовало, все можно было использовать на благо дела. Но, тем не менее, он отказался садиться в машину порученца, а пригласил его в свою. И тот без вопросов сел.

В пивной они заняли отдельный кабинет, и Генрих, заказав кофе, обреченно приготовился выслушивать очередные вкрадчивые предложения доносить на дядю Вилли — ”в интересах Рейха”, разумеется. Хотя даже самому наивному человеку, каким Генрих уже давно не числился, было ясно, что более всего таких серых личностей интересуют капиталы дяди, сколоченные им за время службы. И пусть крысиная возня между ведомствами, в основе которой чаще всего лежали не какие-то там мифические “интересы Рейха”, а дележ награбленного, сама по себе не вызывала в Генрихе ничего, кроме гадливости, отказаться от участия в подобных встречах он не мог, чтобы не прослыть несговорчивым.

Порученец вначале долго молчал, пристально глядя Генриху в лицо, словно сличая его внешность с описанием примет, потом откинулся на высокую резную спинку деревянного стула и, закурив, поинтересовался у Генриха, готов ли тот “оказать Рейху неоценимую услугу”. Генрих, чтобы потянуть время, тоже закурил — он уже почти как по нотам мог предсказать все реплики предстоящего разговора, банальность которого вызывала лишь раздражение. Так они сидели и молча смотрели друг на друга, пока Генрих несколько резковато не предложил перестать тратить время попусту и перейти к делу. Порученец пожал плечами, словно невежливость собеседника нисколько его не задела, запустил руку за пазуху, выудил из внутреннего кармана пару
и небрежно бросил их на стол рядом с чашкой Генриха. Сложил руки на груди и кивком обозначил предложение ознакомиться. Генрих нехотя перевернул верхний снимок изображением вверх, а потом, чтобы не вскрикнуть, вынужден был сжать зубы. С досадой отмечая, что пальцы его дрожат, он поднес фотокарточку ближе, неверяще рассматривая попавшую в равнодушный объектив фотографа часть комнаты — или же, скорее, больничной палаты, если судить по абсолютно белым стенам, кафельному полу и кровати с хромированными дужками, на которой лежал Иоганн Вайс, одетый в больничную пижаму. Это был он, вне всякого сомнения: хотя снято было далековато, а лежащий на кровати человек был обрит наголо и глаза его были закрыты, Генрих не мог спутать Иоганна ни с кем другим. Справившись с шоком, он поднял глаза на порученца, и, наткнувшись на все тот же изучающий взгляд, словно он был редким насекомым под лупой энтомолога, почувствовал, как закипает в нем гнев. Аккуратно положив фотографию на стол, он поинтересовался, с какой такой важной для Рейха целью ему показывают старые снимки погибшего друга, явно взятые из его личного дела.

Порученец усмехнулся и молча перевернул вторую фотографию. Генрих всматривался в снятый крупным планом профиль Иоганна: затылок его покоился на металлическом подголовнике кресла, похожего на зубоврачебное, волосы уже слегка отросли, но еще были достаточно короткими, чтобы косой шрам от пули, задевшей его при покушении на Генриха еще в Польше, был хорошо заметен. И он был в сознании. Глаза широко раскрыты, но их выражение прочесть было невозможно из-за ракурса снимка. Но все это Генрих рассмотрел не сразу — чья-то рука, сухая, с выступающими на запястье венами, придерживающая голову Вайса за подбородок, бросилась Генриху в глаза прежде всех остальных деталей.

— Ну? — подал голос порученец. — Вы уже поняли?

Генрих и впрямь прекрасно все понял. После того, как они с Иоганном уехали в Берлин, его друг до самой своей гибели ни в какой госпиталь не попадал, а если вдруг и мог на пару-тройку дней, то волосы уж точно не сбривал, Генрих бы это заметил. А значит, в тот период снимки сделаны быть не могли. Но они также не могли быть сделаны и раньше. Этот шрам — тонкая полоска чуть выше левого уха — появился буквально за неделю перед их отъездом, а на снимках он выглядит хорошо зарубцевавшимся. Вывод, единственно логичный из всего этого, был настолько невероятным, что Генрих не решался даже мысленно на него осмелиться. Ему страшно было поверить в то, что могло оказаться какой-то мистификацией, ложной надеждой, дьявольски жестокой ловушкой, а потому он молчал. Порученец понимающе кивнул, а потом озвучил все то, о чем Генрих боялся сказать вслух:

— Ваш друг жив, и ему нужна помощь в одном очень важном деле.

Генрих ошеломленно проморгался. Реальность снова начала возвращаться к нему звуками, запахами, возможностью вдохнуть полной грудью — только сейчас он понял, что почти не дышал с того момента, как взял в руки фотографию.

— Где он? Что мне нужно сделать?! — Генрих привстал со стула, но порученец жестом велел ему сесть.

— Научитесь расставлять приоритеты, юноша. Прежде всего — интересы Рейха, а они требуют, чтобы вы успокоились и сделали правильный выбор. На сегодня мы закончили. Всего хорошего. С вами свяжутся. — Порученец ловко выдернул фотографию из пальцев Генриха и вернул оба снимка обратно во внутренний карман. — И еще: этот разговор должен остаться строго конфиденциальным, или никаких встреч больше не будет.


Он направился к выходу, не обращая внимания на Генриха, взволнованного и растерянного. Генрих бросился следом, но в дверях чуть не влетел в спину резко остановившегося порученца. Тот обернулся. На его лице теперь ясно читалось раздражение.

— Не ходите за мной. Мы еще не уверены, что вам стоит доверять, — осадил он Генриха. — И потрудитесь взять себя в руки. С вами свяжутся. Если сочтут вас достойным. Условие, надеюсь, помните. Нарушите его, и ваша кандидатура утратит для нас всякую ценность.

Оставив Генриха стоять с раскрытым ртом на пороге пивной, порученец вышел на улицу и быстрым шагом дошел до угла, где его ждала машина. Генрих запомнил номера, но побоялся выяснять, за кем они числятся. Что-то подсказывало ему, что след наверняка окажется ложным, а сама попытка отследить владельца может стать известна тем, кого представлял этот тип, и будет воспринята как нарушение их условий.

Он почему-то сразу поверил, что эти люди, кем бы они ни были, не бросают слов на ветер. И хотя его разрывало желание немедленно куда-то бежать, что-то делать, чтобы найти Иоганна и убедиться, что он действительно жив, Генрих заставил себя успокоиться. Зато первое, что он сделал, оказавшись дома, — нашел абонемент на курс массажа, в свое время предусмотрительно выписанный ему Штутгофом для обоснования их встреч.

Всю ночь он не спал, буквально считая минуты до встречи с профессором, мысленно уже рассказав ему все и поделившись догадками, что пришли ему в голову. В его воображении возникали самые нелепые и пугающие теории о том, что случилось с Иоганном, почему его фиктивно похоронили, зачем столько времени ждали, чтобы выйти на Генриха, и, самое главное, — каким образом это может быть связано с “интересами Рейха”. Но ни на один из этих вопросов Генрих не мог придумать никакого сколько-нибудь связного и логичного ответа.

Профессор, слушая его сбивчивый рассказ, не перебивал, лишь хмурился сосредоточенно, иногда вставляя уточняющие вопросы. Генрих замолчал, умоляюще глядя на Штутгофа, словно тот мог разобраться со всем здесь и сейчас. Профессор ободряюще положил руку ему на плечо, легонько сжал, и Генрих на секунду испугался, что он принял его рассказ за плод больного воображения и вместо того, чтоб помочь, назначит лечение для приведения его расшатанной психики в норму. Но Штутгоф вдруг широко и искренне улыбнулся.

— Это же отличная новость, Генрих! Трудно поверить в такую удачу, но, похоже, Иоганн действительно жив. Хорошая новость номер два — тем, кто его у себя держит, зачем-то нужен именно ты, а значит, у нас есть шанс его оттуда вытащить. Ну и третья — ты молодец, что сдержался и предпринял меры предосторожности, когда пришел сюда. Представляю, каково тебе было…

Генрих облегченно выдохнул. Профессор ему поверил, а с такой поддержкой он найдет Иоганна обязательно. Он знал Штутгофа не так уж давно, всего несколько месяцев. Собственно, отсчет их знакомства шел с тех страшных дней, когда Генриху сообщили о “гибели” Вайса и назвали дату его похорон. Не все происходившее тогда Генрих помнил отчетливо, оглушенный горем от смерти человека, вернувшего в его жизнь смысл и подарившего новую цель. Этот удар был сокрушительным, и хотя вероятность гибели всегда нависала над ними обоими, к страшной необратимости случившегося Генрих оказался не готов. Если бы его попросили описать, как он себя чувствовал тогда, первое, что пришло бы ему на ум, — сравнение с собакой, раскатанной по автобану тяжелыми колесами грузовика. Мысли о привлекательности самоубийства, которые, как он думал, Вайс навсегда отогнал от него, никуда, как выяснилось, не делись и сейчас обрушились на него с новой силой. Генрих ходил как в полусне, мечтая, что хорошо было бы просто исчезнуть, потому что тотальное одиночество после того, как он обрел настоящего друга и потом потерял его, оказалось куда невыносимее, чем раньше. Единственное, что его удерживало от какой-нибудь глупости, вроде того, чтобы устроить пальбу на приеме у фюрера, унеся с собой столько ненавистных нацистских жизней, сколько успеется до того, как его пристрелят, — это мысль о том, что Иоганн был бы разочарован таким поступком. Тем, что Генрих ничему не научился и не готов работать дальше, что он слабак, который предпочел помпезную и бессмысленную террористическую акцию серьезной работе, способной принести несоизмеримо больше пользы для победы. Этот странный долг перед Вайсом был единственным, что держало Генриха на плаву.

Но в какой-то момент он все-таки сломался. Написал письмо безымянному связному. Ему казалось, что даже если ему не ответят, то хотя бы услышат, и даже такая эфемерная возможность разделить свою скорбь с теми, кто знал Иоганна не только как преданного солдата Рейха, казалось, обещала призрачное облегчение. Генрих не ожидал, что с ним свяжутся и что человек, получивший его письмо, захочет пообщаться с ним лично, и тем удивительнее для него оказалось то, что простой формальной встречей, призванной успокоить “перспективного осведомителя”, чтобы тот продолжал функционировать с максимальной пользой, это общение не ограничилось. Не было бы преувеличением признать, что профессор тогда буквально вытащил Генриха из глубокой пропасти, куда тот летел, потеряв точку опоры.

— И что теперь будем делать? Как думаете, кто они? И зачем им нужны мы с Иоганном?

Профессор надолго задумался, и когда Генрих собирался уже прервать его молчание очередным вопросом, тяжело вздохнул, встал, заложил руки за спину и, медленно бродя по комнате, заговорил. Штутгоф с сожалением признал, что понятия пока не имеет, к какому ведомству могут принадлежать люди, вышедшие на Генриха. Логично было бы предположить, исходя из информации о последнем месте службы Вайса, что это какое-то тайное отделение при СД. Но фотографии, на которых Вайс заснят в такой странной обстановке, скорее опровергают эту версию, чем подтверждают. Если Вайс в результате какого-то серьезного ранения столько месяцев находится в госпитале, пригодным для службы внешней разведки он быть уже не может. А значит, его передали в некое другое ведомство, где сочли стоящим долговременной возни с какими-то далеко идущими планами. “И это, — профессор покачал головой, — весьма тревожный признак”. А если наложить на все эти данные весь этот подозрительный фарс с фальшивыми похоронами и конспирацией при встрече с Генрихом, а также непрошибаемую самоуверенность порученца, действовавшего практически в открытую, то можно предположить, что ведомство, которому он служит, серьезно настолько, что его сотрудники обладают правами и иммунитетом, которых хватает, чтобы проворачивать подобные дела под носом далеко не у самых последних лиц Рейха.

— Твоя задача теперь, Генрих, — резюмировал Штутгоф, — не дать им ни малейшего повода усомниться в том, что ты готов выполнить все их условия. Ни одного. Ко мне только на процедуры: я назначу тебе вдобавок к массажу курс физиотерапии. Это не вызовет подозрений: логично предположить, что после таких известий нервишки у тебя могут пошаливать. Выжидай и вживайся. Иоганн так жил годами, представь, что ты теперь на его месте. И если мы хотим снова увидеть его, придется делать вид, что ты полностью и безоговорочно им лоялен.

Генрих, ловя каждое слово, внимательно слушал, что говорит ему профессор: что, скорее всего, его будут проверять, что возможны провокации, как очевидные, так и достаточно тонкие, на которые он может попасться, если хоть на секунду ослабит бдительность. И что ему придется выполнять любые требования этих людей, чтобы получить шанс добраться до Иоганна.

— Наш козырь в том, что, если они спустя столько времени пришли к тебе, это значит только одно: ты действительно незаменимое звено в их планах. — Профессор устало снял очки и потер переносицу. — А я, в свою очередь, постараюсь выяснить все, что возможно. У меня нехорошее предчувствие, что за всем этим кроется нечто совсем паскудное, такое, что наци скрывают даже от своих.

Заметив, что Генрих совсем скис, профессор на прощание попытался приободрить его:

— Ну, выше голову, товарищ. Как говорится, выхода нет только из гроба. А Иоганн жив. Это главное, а значит, все у нас получится.

Все следующие дни Генриха то накрывало безудержной радостью от осознания того, что Иоганн не погиб, что весь кошмар, пережитый после оказавшихся фальшивыми похорон, оказался таким же фальшивым, то он погружался в тягостную тревогу от мыслей, что самое страшное, возможно, еще впереди. Даже дядя Вилли, не отличающийся особой чуткостью, заметил эти перепады настроения и спросил, чем они вызваны. Испугавшись, что его повышенная эмоциональность может стать очевидной не только дяде, но и возможным наблюдателям, и будет истолкована как угроза для сохранения их тайны, Генрих более тщательно стал контролировать свое поведение. Он мысленно общался теперь с Иоганном, советовался с ним, как будто тот был рядом, и мечтал, чтобы это когда-нибудь снова стало явью.

Несколько раз он чувствовал на себе чужой пристальный взгляд: это случалось и на службе, и на улице, а иногда в кабаках, куда он наведывался в компании сослуживцев. Генрих заставлял себя держаться непринужденно, не оглядываться и не пытаться определить направление, откуда исходит это назойливое ощущение. И хотя его грызли навязчивые мысли, что любой, включая официанта или рядового работника канцелярии, может оказаться сотрудником засекреченного зловещего ведомства, с непонятной целью похитившего его друга и теперь плетущего сети вокруг него самого, Генрих приказывал себе не поддаваться паранойе. Он черпал силы в мыслях о своем друге, который годами скрывал свою личность, шаг за шагом идя к своей цели. А раз смог Иоганн, сможет и Генрих.

Были и провокации, о которых предупреждал Штутгоф. По крайней мере, несколько разговоров точно были затеяны с ним неспроста. Так, например, как-то раз в коридоре, где Генрих вместе с целой толпой самых разных персон ожидал прибытия Гитлера, с ним заговорил незнакомый ему бригадный генерал, молодой совсем мужчина. И вроде бы разговор завязался от скуки и касался вполне злободневной темы, — на что солдат фюрера готов пойти ради спасения родины, — Генриху показалось, что это может быть частью проверки. Но это была довольно легкая ее часть. Он в любом случае отвечал бы такими словами, что их не стыдно было бы опубликовать в “Фелькишер беобахтер” в колонке с самой лютой пропагандой.

А вот через неделю, в пивной, куда он иногда захаживал, чтобы поддерживать видимость нормальной социальной жизни молодого офицера, не обремененного семьей и не имеющего особых проблем, к нему подсел незнакомый парень в форме унтерштурмфюрера СС и, умело войдя в разговор, довольно быстро перешел на то, как сочувствует он Генриху, чей друг трагически погиб почти полгода назад. Провокация была настолько топорной, что Генрих чуть не расхохотался ему в лицо, но, понимая, что его реакция будет взвешена и измерена на самых чувствительных весах, решил, что уместнее будет изобразить сдержанную скорбь и аккуратно дать понять, что он не расположен обсуждать такие личные вещи с малознакомыми людьми. Офицер посидел еще несколько минут, достаточных, чтобы допить свое пиво, и ретировался.

Шло время, но на прямой контакт с Генрихом никто не выходил, и это начало вызывать опасения, что он где-то прокололся и все его надежды рухнули, даже не начав сбываться. К профессору он наведывался строго по графику, боясь, что даже небольшой сбой в его обычном распорядке может насторожить незримых соглядатаев. Но встречи со Штутгофом не несли облегчения — тому тоже нечего было сказать, так как данных для более точечного поиска было недостаточно, а широко раскидывать сеть было опасно, чтобы ненароком не спугнуть тех, о ком толком ничего не было известно. Профессор изо всех сил старался поддерживать в Генрихе оптимистичный настрой, но даже он, и Генрих это видел, был удручен тем, что дело не движется с мертвой точки.

Как-то раз дядя настоял поехать с ним на закрытый прием в загородную резиденцию, сломив сопротивление Генриха, не желающего тратить время на бессмысленное переливание из пустого в порожнее, категоричным предложением “развеяться и познакомиться с полезными людьми”. Генрих смирился, хотя меньше всего ему хотелось тащиться за город и, изображая из себя искрящегося весельем представителя золотой молодежи, развлекать фабрикантов и банкиров, которые нужны были дяде для проворачивания всяких выгодных делишек. И прием его не разочаровал — все было ровно так, как он себе и представлял. Дорогие напитки лились рекой, речи, прославляющие фюрера и “тысячелетний Рейх”, говорились без остановки, а потом, когда все приличия были соблюдены, гости начали сбиваться в группки и расходиться по углам, где, судя по всему, и заключались те важные сделки, ради которых они все здесь собрались. Стоя у стены с едва початой рюмкой коньяку, Генрих наблюдал с тоскливым омерзением за броуновским движением всех этих наживающихся на войне дельцов и не сразу заметил подошедшего к нему пожилого человека благообразной наружности, которого можно было бы принять за обычного зажиточного бюргера, если бы не слишком дорогой костюм и швейцарские часы эксклюзивной серии на запястье. Благообразный улыбнулся ему и предложил пройти в курительную комнату на пару сигар. Генрих не стал возражать.

Плотно закрыв за собой дверь, благообразный с комфортом расположился в одном из кожаных кресел, угостил Генриха кубинской сигарой и, с наслаждением затянувшись, начал с еле скрываемым самодовольством рассказывать о том, каких успехов он добился в бизнесе, и о своей семейной жизни, очевидно найдя в Генрихе свободные уши. Его поучительные экскурсы о том, с каким трудом он шел по своему тернистому пути к вершинам поставленных в юности целей, навевали на Генриха тоску, и он, с трудом удерживая на лице заинтересованное выражение, вынужден был сосредоточиться на том, чтобы его ответные фразы не были совсем уж невпопад. В какой-то момент благообразный полез в портмоне за фотографией своей драгоценной семьи, о которой он распинался последние минут двадцать, показавшихся Генриху вечностью. Протягивая снимок через стол, он хвастливо присовокупил, что особенно гордится своим сыном, которого прочит в наследники нажитого им грандиозного, без ложной скромности, состояния.

Когда Генрих взглянул на фото, его прошиб холодный пот. Он совершенно не ожидал, что увидит там Иоганна. Тот, с отросшими до привычной длины волосами, одетый в хорошо сшитый костюм, стоял на ухоженной лужайке, на фоне живой изгороди, и улыбался кому-то, оставшемуся за кадром. Генрих повертел снимок в предательски повлажневших пальцах и небрежно вернул его благообразному.

— Не очень-то он на вас похож. Наверное, в маму пошел.

Благообразный пожевал губами, убрал фотографию и после минутного раздумья, сделав вид, что не заметил дерзости Генриха, спросил:

— Хотите, я вас познакомлю? Мне кажется, вы бы с ним нашли о чем поговорить.

Генрих равнодушно пожал плечами. Он уже успокоился. Все это — явная провокация. И раз его до сих пор подвергают проверкам, значит, ничего еще не потеряно.

— Хотя вы ведь с ним уже пересекались. В Польше, кажется. Он мне рассказывал, и как это я запамятовал?..

— Не припоминаю, — голос Генриха звучал твердо и, как он надеялся, убедительно.

— Вы уверены? — продолжал настаивать благообразный. — Ну как же? Варшава, сорок второй, неужели забыли? Жаль-жаль, — он сокрушенно покачал головой.

— Приятно было пообщаться, — Генрих встал. — Меня, пожалуй, скоро хватятся. Спасибо за сигару.

Он уже дошел до двери и взялся за ручку, когда в спину ему раздалось неожиданно жесткое, почти приказное:

— Генрих, останьтесь. Вы прошли проверку. Нам надо серьезно поговорить.

Генрих задержался на пороге, обернулся. Мучительно надеясь, что он все делает правильно, раздельно произнес:

— Не понимаю, о чем вы. Я попрошу принести вам кофе покрепче. Виски был хорош, но сигара оказалась явно лишней, — он обаятельно улыбнулся и дернул дверь на себя.

— Вы правы. Здесь душновато, — покладисто согласился благообразный, вернувшись к своему прежнему доброжелательному тону. — Вы не проводите меня на свежий воздух? Окажите гостю любезность.

На улице этот фальшивый делец попросил Генриха проводить его до машины, оставленной у самого въезда, довольно далеко от парадного входа. Шагая по слабо освещенной из-за светомаскировки дорожке, Генрих мысленно перебирал разговор, надеясь, что не совершил роковой ошибки, сделав вид, что не узнал Вайса на снимке.

Подойдя к машине, благообразный постучал в боковое стекло с водительской стороны. Хлопнула дверца, и шофер, обойдя машину, встал в круг тусклого света, давая возможность разглядеть себя. Форменная фуражка и спецовка сбили Генриха с толку, но разве что на секунду. Это был порученец, человек, который встречался с ним почти месяц назад.

— Теперь можете говорить свободно. Вы действительно прошли нашу проверку. Поздравляю, — сказал он и протянул Генриху руку.



Дорогой К.,

Ваше письмо повергло меня, признаться, в некоторое недоумение. Вы расцениваете происшествие, свидетелем которого были мы оба, как досадное свидетельство неудачи; я же, напротив, вижу в нем подтверждение нашего с Вами несомненного успеха, и, по правде сказать, ожидал, что Вы, с Вашей прозорливостью и умением проникать в суть вещей и явлений, сделаете из случившегося выводы, близкие к тем, что сделал я. Это успех, друг мой, и я буду до последнего настаивать на этом!

Позволю себе метафору, которая была бы неуместна в официальных отчетах: то, что буйвол крупнее льва, отнюдь не значит, что он превосходит его по всем прочим статям. Вы понимаете, к чему я клоню? Эдельвейс и этот несчастный, о судьбе которого мы все, разумеется, искренне сожалеем, — создания разной породы, оба, несомненно, великолепные образцы, но каждый — своего вида. Инцидент наглядно подтвердил, что совместимость, идеальная совместимость — вот ключ к триумфу в задуманном нами.

Повторю в который раз: я уверен в Эдельвейсе абсолютно, проблема, по моему мнению, возникла из-за недостаточно скрупулезного подхода к выбору ареса для него. Мы оказались слишком самонадеянны, предположив, что достаточно будет совместимости лишь по основным факторам, и этот бедняга стал жертвой нашей недальновидности — но жертвой отнюдь не напрасной: больше мы не допустим подобной ошибки, мой дорогой К., мы знаем теперь, с какой тщательностью нужно проверять и перепроверять следующих кандидатов, прежде чем перейти к практической части проекта.

И здесь я должен сказать то, о чем молчал ранее, и всей душой надеюсь, что вы поймете причину столь долгого молчания, равно как и то, почему я решил заговорить именно сейчас. Допустим, существует некто, уже проверенный мной по всем параметрам, насколько это позволяли обстоятельства, и составляющий согласно моим, пусть, признаюсь, в большей степени пока лишь теоретическим, изысканиям идеальную связку с Эдельвейсом — и готов биться об заклад, что практические исследования подтвердят мои выводы, точно также, как это было в случае с Э.; кроме того, я имел возможность наблюдать их непосредственное взаимодействие, и увиденное укрепляет мою уверенность в том, что я не ошибся и в этот раз.

Однако есть одно обстоятельство, препятствующее введению этого юноши в проект. Всего одно, дорогой друг, но довольно значительное... Впрочем, может статься, что принадлежность к достаточно известной фамилии и высокий социальный статус упомянутого мною юноши представляются серьезной помехой лишь мне, для Вас же являются сущим пустяком. Прошу извинить меня за мимолетное сомнение в Ваших возможностях.

Подробный отчет, содержащий информацию об этом потенциальном аресе, я готов выслать Вам с тем же курьером, что и в прошлый раз, по первому Вашему слову.

С глубочайшим уважением и пожеланиями скорейшего выздоровления,
Аргус

P.S.: При всей трагичности инцидента с Э., крайне лестным для меня было услышать, как впечатлила Вас молниеносность случившегося и неожиданно открывшиеся Вам физические данные моего "щуплого", как Вы выразились в одной из прошлых наших бесед, "протеже". Если забыть на мгновение о неприглядности и нелепости смерти, которая настигла того несчастного верзилу, нельзя не согласиться: зрелище было великолепным.




Во время последней встречи с Генрихом Вайс предупредил его, что, возможно, у них не будет возможности видеться довольно долгое время — как раз накануне ему сообщили о предстоящем задании, которое по своей важности превосходило все поручения, что Иоганну доводилось исполнять с начала работы на новом месте. Вайса не посвятили в подробности, поэтому он не мог ни ответить на расспросы Генриха, ни уведомить Центр о чем-либо, кроме, собственно, того факта, что должен будет на неопределенное, предположительно достаточно долгое, время покинуть Берлин.

— Но как так, Иоганн? — взволнованно спрашивал Генрих. — Не сказать тебе, ни куда ты направляешься, ни с какой целью, ни как надолго все это затянется? Неужели тебя совсем не беспокоит такая неопределенность?

— Ты же знаешь, старик, что у меня за служба, — отвечал Вайс, пожимая плечами. — В любом случае, отказаться я не могу. Да если бы и мог — не имею такого намерения.
Ему хотелось успокоить Генриха, но все, что он мог, — сохранять видимость спокойствия и надеяться, что оно передастся Генриху. Пока его не будет, Генриху придется работать одному, а для этого потребуется все самообладание, на которое Генрих способен. Прекрасно понимая это, Вайс не мог рассказать другу, какая беседа и при каких обстоятельствах состоялась у него днем раньше с Густавом.

Иоганна привели в тот же подвал, где его подвергли первому медицинскому осмотру после поступления на новую службу. Он рассчитывал увидеть тех же врачей, что его уже обследовали, но вместо них его ждал незнакомый мужчина средних лет, одетый в невзрачный гражданский костюм, подтянутый и обладающий явной военной выправкой, с грубыми, но при этом удивительно гармоничными чертами лица, как будто талантливый скульптор наметил их несколькими ударами резца, но не стал утруждать себя тонкой работой. Белый докторский халат этот мужчина небрежно накинул на плечи поверх пиджака. Когда Вайс вошел, сопровождаемый Густавом, он, вертя в пальцах ручку, со скучающим выражением на лице смотрел в лежащую перед ним на столе раскрытую папку. При появлении Иоганна незнакомец заметно оживился; захлопнув и отодвинув папку, впился в него взглядом и продолжал смотреть, пока вел короткую беседу с Густавом. Вайс почтительно молчал, вытянувшись почти по стойке смирно, не отводя глаз, когда ловил на себе холодный, цепкий взгляд незнакомца, и напряженно слушал, надеясь извлечь из этого разговора хоть сколько-нибудь полезную информацию. Мужчина задавал Густаву короткие вопросы о Вайсе, тот отвечал достаточно подробно, но без излишне живых деталей, бесцветным ровным голосом, будто вслух читал заранее написанный отчет. Они разговаривали о Вайсе так, словно его не было здесь или же он был предметом обстановки, и, хотя на какую-то секунду его это неприятно задело, он, подумав, решил, что такое беспечное пренебрежение его присутствием с их стороны может обернуться возможностью узнать что-нибудь новое о том, какое мнение составило о нем начальство и какие планы имеет на него в ближайшем будущем. К некоторому разочарованию, никаких особых откровений он не услышал: Густав сухо и удивительно точно отчитывался о всех перемещениях Иоганна со времени поступления на службу, упомянув всех, с кем ему довелось контактировать как по работе, так и в свободное время, начиная с Генриха и заканчивая Гердом и Гуго Лембергом. Мужчина в халате слушал все с той же скукой на лице, с какой листал до этого папку, лишь изредка коротко кивал. Когда Густав закончил, он встал, подошел к Вайсу и, взяв его жесткими пальцами за подбородок, чуть вздернул его голову и пристально вгляделся ему в глаза. Вайс выдержал долгий холодный взгляд, не моргнув, и мужчина, едва заметно кивнув, разжал пальцы, похлопал его по плечу:

— Ты всей душой, говорят, готов служить Рейху, а?

— Так точно! — с энтузиазмом отозвался Иоганн, вытягиваясь в струнку.

Мужчина едва слышно хмыкнул, неспешно подошел к столу, снова раскрыл папку и пробежался глазами по строчкам, барабаня по столу пальцами. Сказал, не поднимая глаз:

— Ну, так мы предоставим тебе такую возможность.

Вайсу на мгновение почудилась в его голосе насмешка, но лицо незнакомца оставалось таким же каменно-серьезным. Тем временем тот снова захлопнул папку, снял халат и небрежно повесил на спинку стула. Бросил Густаву:

— Хорошо. Готовьте, — и, не удостоив Вайса ни прощанием, ни кивком, ни даже взглядом напоследок, быстрым шагом поднялся наверх.

Вайс смотрел ему вслед, лихорадочно строя предположения, что могла значить и чем обернуться для него эта странная встреча, когда Густав тронул его за руку:

— Пойдемте, Иоганн. Поговорим наверху. Я бы выпил кофе — надеюсь, вы не против составить мне компанию?

Вайс вспомнил, как только что этот человек говорил о нем, как о неодушевленном предмете, как о наборе пунктов в досье, улыбнулся и сказал:

— Разумеется, господин Густав. Сочту за удовольствие.

За кофе Густав сообщил Вайсу, что его сочли достойным принять участие в миссии чрезвычайной важности, что от успешности этой миссии зависит мощь и процветание Рейха в будущем, и что высокое начальство и он, Густав, лично возлагают на Иоганна серьезнейшие надежды. Он говорил выспренными затертыми фразами, будто вещал с трибуны, и Вайс тщетно пытался вычленить из его напыщенной речи, содержанием — или, скорее, его почти полным отсутствием — не вязавшейся с буднично-деловитым тоном, крупицы полезных сведений, конкретных фактов, названия мест и имена. За время беседы, роль Вайса в которой ограничивалась кивками и короткими выражениями согласия, Густав, обращаясь к нему, называл его Иоганном, ни разу не обратившись к нему как к Петеру, словно в личности Крауса отпала потребность и он был тут же забыт за ненадобностью. Это встревожило Вайса, но он подавил беспокойство, предположив, что для этого чрезвычайного задания его снабдят новой личиной, еще не нигде засвеченной. Такой вариант казался вполне возможным и логичным.

Лишь в конце разговора Иоганну довелось услышать что-то более-менее определенное. Отодвинув пустую чашку, Густав промокнул губы салфеткой и сообщил, глядя Вайсу в глаза пристально и строго:

— Вы отбываете в субботу, в шесть утра ровно. За вами пришлют машину. Из личных вещей — только необходимый минимум: предметы гигиены и сменная пара белья. Все прочее необходимое вы получите на месте. Вы поняли?

Вайс кивнул. Густав наклонился к нему через стол, положил ладонь ему на предплечье и почти дружеским тоном, растянув сухие губы в подобии улыбки, сказал:

— У вас два свободных дня, Иоганн. Повидайтесь с Генрихом Шварцкопфом, вам следует дать другу знать, что вы, возможно, достаточно долго будете в отъезде. Развлекитесь, отдохните. Вам такая возможность может еще долго не представиться.

— Благодарю, господин Густав, так и сделаю, — сдержанно улыбнулся в ответ Вайс. — Если позволите спросить... Что мне следует ответить, если Генрих вдруг поинтересуется, на какой именно срок я уезжаю?

Глаза Густава сузились, лицо застыло, как холодная маска, но фальшиво-благосклонная улыбка не сошла с его губ.

— Скажите, на столь долгий, какого потребуют интересы Рейха. Полагаю, этого будет достаточно?

— О, разумеется, — поспешил горячо заверить его Вайс. — Не сомневаюсь, Генрих поймет.

— Прекрасно, — Густав поднялся из-за стола. — Отдыхайте, Иоганн. Увидимся.

Ночь он провел беспокойно — долго не мог уснуть, размышляя над этим странным разговором, строя предположения и анализируя ту скудную информацию, которой располагал. Как бы ему ни хотелось явиться в массажный салон и рассказать обо всем Штутгофу лично, он последовал голосу интуиции, вместо этого составив шифровку, в которой кратко изложил содержание беседы с Густавом и сообщил о странной встрече в медицинском кабинете, которая этой беседе предшествовала.

С Генрихом он встретился сразу после этого. Вилли Шварцкопф уехал по делам, оставив особняк в распоряжение племянника, и Вайс, сидя в кресле, с тяжелым сердцем наблюдал, как нервно Генрих расхаживает по гостиной, взволнованный его рассказом.

— Слушай, Генрих, да ну к черту все это, — сказал он вдруг сердито, повинуясь какому-то мальчишескому, беспечному порыву. — Давай напьемся.

Генрих остановился и в изумлении воззрился на него.

— Что это ты, Иоганн?..

Вайс пожал плечами:

— А что? Неизвестно, когда еще у нас будет такая возможность. — Видя, что Генрих колеблется, улыбнулся: — Я же не предлагаю нарезаться до поросячьего визга, по-скотски. Просто подумал, что пара рюмок хорошего коньяку в дружеской компании нам не помешают. Ну, что скажешь?

— Ты прав, пожалуй, — после недолгого раздумья согласился Генрих.

Алкоголь, как Вайс и ожидал, помог ему приглушить неотвязные тревожные мысли, а Генриху — успокоиться. Они действительно выпили совсем немного, и этого оказалось достаточно, чтобы Иоганн перестал чувствовать себя перетянутой струной, избежав при этом неприятных проявлений опьянения.

Они с Генрихом вышли наружу покурить и проветриться, и Генрих, перед тем, как вернуться снова в дом, положил вдруг руки Вайсу на плечи, крепко сжал, потребовал, заглядывая ему в лицо:

— Обещай, что мы обязательно выпьем вместе, когда ты вернешься!

Вайс хотел отшутиться, но, глядя в серьезное, неестественно бледное в сумерках лицо Генриха, в его блестящие от выпивки глаза с расширенными зрачками, понял, насколько больше хочет сказать его друг этим дурацким требованием, и ответил абсолютно серьезно:

— Само собой, Генрих. Обещаю.

Ночевать он остался у Шварцкопфов, устроившись на диване в гостиной. На короткий миг проснувшись среди ночи, он, кажется, увидел неподвижно стоящего над ним Генриха, который молча смотрел на него долгим, задумчивым взглядом — но утром решил, что это был просто сон. Сидящий напротив него за завтраком Генрих, хоть и был слегка бледен, в остальном производил впечатление отменно выспавшегося человека.

Они провели в особняке Шварцкопфов всю первую половину дня и расстались после обеда. Генрих предложил Вайсу остаться и провести последнюю перед отбытием в свою бессрочную командировку ночь в его компании, но Иоганн мягко, но решительно отказался, напомнив другу, что отъезд предстоит ранний, и ему еще нужно собраться. Генрих крепко обнял его на прощание и напомнил, нарочито строго сдвинув брови:

— Ну, значит, до встречи. И не забудь: ты обещал выпить со мной, когда вернешься!
В ответ Вайс ободряюще сжал его локоть и беззаботным тоном, что далось ему нелегко, ответил:

— До встречи, Генрих. Можешь уже запасаться выпивкой.

Утром в субботу, ровно в назначенные шесть утра, дверь комнаты Вайса открыли снаружи, не постучав. Вайс, к этому моменту уже полностью одетый, сидел на застеленной кровати; рядом лежал чемоданчик с тем, что ему велели собрать — бритва, зубная щетка, полотенце и две смены белья. В комнату вошел Густав и с ним еще один человек, которого Иоганн раньше не видел: невзрачный мужчина с блеклыми глазами и желтыми от табака усами, одетый в штатское и с саквояжем, похожим на докторский, в руке. Вайс отметил, что неброский на первый взгляд костюм этого типа, прекрасно сочетавшийся с его ничем не примечательным лицом, превосходно скроен и пошит из явно дорогого сукна.

Он встал, всем своим видом выражая готовность.

— Пойдемте, Иоганн, — сказал Густав.

Вайс наклонился за чемоданчиком, но невзрачный коротко махнул рукой и сухо обронил:

— Оставьте. Это не понадобится.

Снаружи их ждала машина. Водитель не произнес ни слова, когда они приблизились, даже не глянул на них — просто завел мотор и продолжал смотреть вперед, ритмично постукивая пальцами по рулевому колесу и, судя по тому, как едва заметно двигались его губы, что-то про себя напевая.

— Назад, — отрывисто скомандовал невзрачный.

Вайс послушно забрался на заднее сиденье, и невзрачный, вопреки его ожиданиям, не сел на переднее пассажирское кресло, а устроился рядом с Вайсом. Едва захлопнулась дверца, автомобиль тронулся. Когда они выехали за пределы города, невзрачный обратился к Иоганну:

— Снимите пиджак.

Вайс на мгновение замешкался — просьба была неожиданной, и невзрачный тут же с легким раздражением в голосе поторопил его:

— Ну же, снимайте.

Он послушался. Тип открыл свой саквояж и, пристально глядя на Вайса, произнес:

— Рекомендую не расценивать это как проявление недоверия к вам лично. Это обязательная мера для всех. Уровень секретности чрезвычайно высок, и мы считаем разумным обеспечить абсолютную безопасность всеми возможными способами. — Он извлек из саквояжа узкий пенал, открыл его, и Вайс с трудом подавил всплеск тревоги, увидев лежащий в нем шприц, наполненный прозрачной бесцветной жидкостью.

Невзрачный взял шприц и, держа его вертикально, слегка надавил на плунжер. Глядя на каплю, ползущую вниз по игле, он неожиданно мягко, почти ласково обратился к Вайсу:

— Сейчас вы уснете ненадолго. Я, признаться, почти завидую вам — это довольно скучная дорога.

Он ввел иглу в руку Вайса выше локтя прямо через ткань рубашки с ловкостью опытного врача. После аккуратно убрал пустой шприц в пенал и вернул в саквояж. Что бы это ни был за препарат, действовать он начал практически мгновенно. Иоганн попытался побороть накрывающий его с неотвратимостью тяжелой грозовой тучи сон, но не смог. Веки стали свинцово-тяжелыми, тело обмякло и тоже налилось неподъемной тяжестью. Последнее, что он услышал, прежде чем окончательно сдаться, — это слова невзрачного, сказанные, как ему почудилось, с насмешкой в тусклом голосе: "Вот так, парень, умница. Отдохни".

Когда Вайс очнулся, они все еще ехали. Верх автомобиля был опущен, прохладный ветер трепал волосы Иоганна, гладил его лицо, помогая избавиться от остатков тяжелого наркотического сна. Вайс с некоторым удивлением отметил, что кто-то укрыл его клетчатым шерстяным пледом, который показался Иоганну до абсурдности неуместным здесь своей добротной, домашней уютностью. Невзрачный тип, пока Вайс спал, переместился на переднее сиденье. Видимо, уловив движение на заднем сиденье, он обернулся, коротко кивнул, скорее, выражая удовлетворение своевременным пробуждением Вайса, чем адресуя этот кивок собственно Иоганну, и снова повернулся к нему спиной.

Вайс аккуратно сложил плед, надел пиджак и принялся внимательно наблюдать за дорогой, пытаясь углядеть хоть какие-нибудь приметы, указывающие на то, где они сейчас находились и куда направлялись. Но по обеим сторонам дороги тянулись поля, заросшие дикой травой, и изредка мелькали растущие вдоль обочин деревья. Судя по положению солнца, они находились в пути уже около трех часов, а значит, успели удалиться от Берлина на приличное расстояние, хотя наверняка все еще находились в пределах страны. Существовала, конечно, еще и вероятность, что, пока Вайс спал, они делали остановку, и в этом случае они могли отъехать совсем недалеко от города, но полное отсутствие в пределах видимости какого-либо человеческого жилья и нетронутость пейзажа за бортом автомобиля делали эту версию маловероятной.

Тем временем машина свернула с асфальта на грунтовую дорогу и через несколько километров подъехала к ограде из натянутой между деревянных столбов колючей проволоки. Ворота, через которые они въехали на огражденную территорию, были чисто символическими: огромная буква П, два высоких столба и водруженный на них сверху третий. Рядом Вайс заметил жестяной знак, предупреждающий: ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ. ОХРАНЯЕТСЯ! ВЪЕЗД СТРОГО ЗАПРЕЩЕН! Как видно, запрещен он был не для всех.

Через несколько сотен метров по тряской грунтовке автомобиль подъехал к еще одним воротам — уже настоящим. За кованой оградой Вайс разглядел ухоженный сад с посыпанными гравием прогулочными дорожками. В конце широкой, ровной подъездной дороги виднелось двухэтажное здание, особняк, выкрашенный в приглушенный красный цвет, с белыми колоннам по обеим сторонам парадного входа.
Человек в форме, напоминавшей военную, но без каких-либо знаков различия, выбежал из будки рядом с воротами и распахнул перед Вайсом и его спутниками ажурные створки. Пока машина медленно катилась к крыльцу, Вайс осматривался, пытаясь понять, куда его привезли. Сад не был безлюдным: по одной из дорожек неспешно прогуливались под руку, как старые подруги, две девушки в светлых платьях и оживленно болтали, на траве, в золотых пятнах света, которые пробивались сквозь листву старой, с замшелым стволом, яблони, сидел, скрестив ноги, молодой мужчина, уткнувшийся в раскрытую на коленях книгу. Слух Иоганна уловил доносящиеся издалека, очевидно, с заднего двора, звуки игры в мяч — удары, перекрикивания, смех. Идиллическая, неправдоподобно мирная картина озадачила Вайса. Он мог бы предположить, что попал в санаторий или в загородное заведение для отдыха, но к чему тогда вся эта история со строжайшей секретностью, инъекция снотворного, все остальное?..

Машина тем временем остановилась у крыльца здания, и навстречу ей со ступенек не по возрасту легко сбежал пожилой мужчина в легких брюках и тенниске. Его загорелое лицо, все в глубоких морщинах, тем не менее, лучилось здоровьем и доброжелательностью, голубые глаза казались необыкновенно яркими и молодыми, светлые волосы с сильной проседью были зачесаны назад, волосок к волоску. Сопровождающие Вайса вышли из машины, и он последовал их примеру. Старик поприветствовал водителя и невзрачного рукопожатием; Вайс отметил, что он пожимает их руки обеими своими ладонями. Невзрачный обменялся со стариком несколькими короткими фразами, явно понижая голос, чтобы этот короткий разговор не достиг ушей Вайса; потом расстегнул свой докторский саквояж и, достав из него картонную папку, передал старику. Тот ухватился за нее, как мальчишка за долгожданную игрушку, тут же раскрыв, пролистал, жадно бегая глазами по строчкам, воскликнул: "Превосходно, просто прекрасно!" — и только после этого, захлопнув папку, подошел к Иоганну, сжал его локоть и, ощупывая его цепким взглядом ярких, умных глаз, произнес:

— Добро пожаловать, молодой человек. Рад с вами наконец познакомиться. Впрочем, — тут он улыбнулся, и лицо его на мгновение напомнило Вайсу морду мелкого хищника, возможно, из-за острых зубов или неприятного, едва уловимого лукавства во взгляде, — познакомиться с вами мы еще успеем. Сейчас вам нужно смыть с себя дорожную пыль и осмотреться. — Не выпуская руки Вайса, он обернулся на распахнутые двери особняка и крикнул: — Беата!

На зов из дома выбежала девушка. Высокая, крепкая, с полной грудью и крутыми бедрами, она была, однако, очень юна — Вайс дал бы ей не больше восемнадцати. Она остановилась рядом со стариком, сцепив руки перед собой и с почти детским любопытством уставилась на Иоганна, чуть наклонив голову с уложенной короной толстой золотистой косой.

— Беата, дитя, покажи нашему гостю его комнату, — ласково сказал старик, отпустив, наконец, локоть Вайса и хлопнув его по плечу.

Девушка едва заметно сморщила носик и вопросительно взглянула на старика.

— Левое крыло, — подсказал тот.

Девушка кивнула, повернулась к Вайсу:

— Идите за мной, пожалуйста.

Он последовал за ней, по дороге оглядываясь и стараясь подметить как можно больше деталей, которые могли оказаться полезными в дальнейшем. Внутри особняка было светло, чрезвычайно чисто и настолько продуманно уютно, что это казалось неестественным.

Они пересекли обширную гостиную, поднялись на второй этаж по натертым до блеска ступеням деревянной лестницы, свернули в длинный коридор, и Беата распахнула перед Вайсом одну из трех одинаковых дверей, пропуская его вперед, в небольшую светлую комнату, обставленную довольно скромно, но с тем же продуманным комфортом, что и помещения внизу.

— Прошу, — сказала девушка. — Все необходимое вы найдете в шкафу. До обеда еще три часа, вы успеете вымыться и осмотреть здесь все. — Она вдруг озорно, совсем по-детски, улыбнулась Вайсу. — Обед не пропустите, не волнуйтесь. Парни не дадут.

Вайс кивнул, осматривая комнату: довольно широкая кровать, платяной шкаф приличных размеров, стол, на нем лампа с голубым абажуром, удобный стул. Большое окно — без занавесок, но и без решеток; дверь можно запереть изнутри. Определенно, это не было тюрьмой, хотя подобные подозрения мелькали среди прочих версий в мыслях Иоганна.

— Ну что же, осваивайтесь, — сказала девушка голосом, внезапно приобретшим интонации гостеприимной хозяйки. — Оставлю вас.

— Спасибо, — отозвался Вайс, и девушка, наградив его еще одной улыбкой, удалилась, аккуратно, без стука закрыв за собой дверь.

Вайс еще какое-то время стоял посреди комнаты, изучая обстановку, а потом, решив, что пока видел слишком мало, чтобы делать какие-либо выводы, заставил себя на время запереть под замок все тревоги и направился в ванную.



Дражайший мой друг,
я знаю Вас достаточно давно, чтобы усмотреть между строк Вашего письма некоторый скептицизм, хоть мне и безмерно льстит тот факт, что Вы "в целом", говоря Вашими же словами, одобряете мой выбор.

Пользуясь нашей давней дружбой, я прошу Вас — как друг прежде всего, и только потом как единомышленник — не делать поспешных выводов. Дайте ему время, и он раскроется, покажет себя. Первое впечатление может быть обманчивым, кому, как не Вам, это знать. Под внешней хрупкостью могут скрываться невероятные запасы гибкой, упругой прочности. Неужели Вам не любопытно проверить ее предел?

Дайте ему время, дорогой К., и он, уверяю, сможет удивить даже Вас.

С верой в несомненный успех нашего общего дела,

Аргус.




В первый же день в этом "санатории" Вайс завел приятельство с парнем по имени Манфред. Это был высокий, чрезвычайно физически развитый блондин с правильными, хоть и несколько простоватыми чертами лица, будто сошедший с пропагандистских плакатов, живое воплощение образцового представителя немецкой нации. Вайс не нуждался в закадычном друге и уж, конечно, не рассчитывал найти его здесь, но решил, что не помешает завести более близкое знакомство с кем-то, кто находится здесь уже достаточно давно, чтобы пролить свет хотя бы на некоторые из тех бесчисленных вопросов, ответов на которые у него пока не было.

На Манфреда выбор его пал не случайно. Сразу после прибытия, приняв ванну, Иоганн переоделся в обнаруженные в шкафу брюки и рубашку, которые оказались идеально подходящими ему по размеру и с иголочки новенькими, и отправился осматривать место, куда его привезли.

В крыле, куда его поселили, в ряд по коридору находились еще три двери; две оказались запертыми, третья открылась, когда Вайс толкнул ее, и за ней обнаружилась почти точно такая же комната, как у него, за исключением незначительных деталей обстановки — абажур на лампе другого цвета, чуть иначе расставлена мебель. Скорее всего, за запертыми дверями комнаты были такими же. Вайс обошел первый этаж: просторный каминный зал, посреди которого стоял большой круглый стол; несколько кресел, широкий диван, граммофон на тумбе в углу. Соседняя комната служила, очевидно, столовой — тут стояло несколько маленьких столиков, к каждому из которых было придвинуто по два деревянных стула, у стены, возле приоткрытого окна — большой стол на восемь человек. Из столовой вела дверь в кухню; заглянув туда, Иоганн увидел стоявшую к нему спиной девушку, которая резала овощи, тихонько напевая без слов популярную мелодию.

Он осторожно прикрыл дверь и направился на второй этаж, где обнаружилась библиотека, еще одна гостиная, поменьше, и комната, большую часть которой занимал бильярдный стол. Еще несколько дверей оказались заперты.

Вайс спустился вниз и у выхода из особняка едва не столкнулся с еще одной девушкой, которая несла корзину со стопкой аккуратно сложенного чистого белья. В ответ на его извинения девушка улыбнулась, обронила короткое беспечное "ничего" и легко взбежала вверх по лестнице. Вайс проводил ее взглядом. У одной из запертых дверей на втором этаже она остановилась, достала из кармана платья связку ключей и вдруг обернулась, словно почувствовав, что Вайс смотрит на нее снизу. Он поспешно отвернулся и направился к выходу.

Обойдя особняк, Иоганн обнаружил небольшое поле с футбольными воротами. Именно отсюда доносились звуки, которые он услышал еще в машине: несколько парней в шортах и майках, хохоча и перекрикиваясь, увлеченно гоняли мяч, пренебрегая всяческими футбольными правилами. Это была азартная, грубоватая, дикая мальчишеская игра без названия, с тычками и подсечками, с крепкими словечками и подзадориванием друг друга в такой манере, за которую вне игрового поля можно было отхватить по лицу. Вайс, стоя недалеко от края площадки, наблюдал за игроками: их было десять, еще двое сидели на траве на противоположной стороне поля и, судя по жестам, обсуждали игру. Один из них, заметив Вайса, вскинул руку — не в нацистском салюте, а в обычном приветственном жесте, как будто давно знал Вайса и ожидал его увидеть здесь. Вайс, помедлив мгновение, помахал в ответ и продолжил разглядывать игроков. Все они были молодыми, примерно его возраста, хорошо сложенными, в одинаковых коротких темных шортах и майках, вроде вермахтовской спортивной формы, двигались ловко и с неприкрытым удовольствием отдавались игре.

Один из них выбил мяч за границу поля и тут же, громко сквозь смех выругавшись, побежал за ним. Мяч упал в траву у ног Иоганна, и тот, наклонившись, подобрал его как раз в тот момент, когда догонявший его парень приблизился, остановился, тяжело дыша, уперев кулаки в бедра, и прищурился, разглядывая Иоганна. Майка на его широкой груди потемнела от пота, с волос тоже едва не капало, лицо раскраснелось. Вайс улыбнулся, протянул ему мяч. Парень с коротким кивком принял его из рук Вайса, утер лоб предплечьем, продолжая изучать Вайса пытливым взглядом прищуренных голубых глаз, и спросил вдруг:

— Не хочешь погонять с нами? — И, не успел Иоганн ответить, спохватился: — Черт, обед же. Ну, как-нибудь потом, значит. Манфред. А ты?..

Вайс пожал протянутую ему широкую, влажную от пота ладонь:

— Иоганн.

Парень снова кивнул. Его окликнули, присовокупив к имени крепкое словцо и громкий свист, и он, ответив неприличным жестом, вызвавшим у его товарищей взрыв смеха, держа мяч под мышкой, ленивой рысцой направился к центру поля. Через несколько шагов обернулся на ходу, крикнул Вайсу:

— Встретимся за обедом, ладно?

Вайс еще пару минут понаблюдал за игрой и направился назад к дому. Он еще не осмотрел правое крыло и пристройки, и сделать это было разумней всего сейчас, пока большая часть обитателей особняка, похоже, гоняла мяч.

В правом крыле тоже были жилые комнаты, обставленные с уже знакомым ему практичным умеренным комфортом, только эти были гораздо больше и рассчитаны на четверых. Замков в дверях не было, а общие уборная и душевая находились в конце длинного коридора. Несмотря на явную обжитость, все сияло чистотой, хотя и не напоминало при этом казарму или больничные палаты.

Иоганн прошел крыло насквозь и вышел к пристройкам. В одной из них обнаружилась столярная мастерская и по совместительству склад садовых инструментов и прочей хозяйственной утвари; вторая оказалась спортивной раздевалкой и душевой. Вайс заглянул в несколько шкафчиков, но не нашел там ничего, кроме полотенец и одежды. Он уже стоял в дверях раздевалки, когда увидел направляющихся к ней парней, которых чуть раньше видел на стадионе. Они неторопливо брели, переговариваясь, смеясь и хлопая друг друга по плечам. Вайс поискал взглядом Манфреда: тот шел впереди, на ходу перекидывая из руки в руку мяч, и оживленно обсуждал что-то с идущим рядом парнем, почти таким же высоким, но сложенным гораздо более изящно.

Вайс вернулся в свою комнату, пытаясь сложить в уме из того немногого, что увидел, цельную и хоть сколько-нибудь логичную картину. Он смог наконец понять, что смутно беспокоило его все то время, пока он обследовал особняк: ни в одном из помещений он не увидел ни намека на символику Рейха, нигде не было даже обязательного портрета фюрера. Создавалось впечатление, будто война шла где-то за пределами мира, в котором находилось это место, — и тем не менее, Иоганн мог бы поклясться, что каждому из встреченных им сегодня парней довелось поносить солдатскую, а может и офицерскую форму.

Его размышления прервал стук в дверь. На пороге стояла одна из девушек. Улыбаясь Вайсу тепло и открыто, как доброму приятелю, она сказала:

— Пора обедать. Вы уже знаете, где столовая?

— Да, спасибо, — улыбнулся он в ответ.

Девушка кивнула:

— Вот и славно. Поторопитесь, если рассчитываете на добавку.

В столовой стоял гам: парни, с влажными после душа волосами, в чистых рубашках, веселые и голодные, рассаживались, перешучиваясь, блестящими глазами следили за девушками, которые вдвоем споро разносили по столикам дымящиеся тарелки. Вайс поискал взглядом Манфреда, но тот заметил его первым и окликнул по имени, для верности помахав поднятой рукой. Вайс махнул в ответ, подошел и подсел к нему за столик.

За обедом, сытным и по-домашнему вкусным, он разговорил парня. Тот оказался любителем поболтать, но ничего толкового, к некоторому разочарованию, Иоганн от него не услышал. Манфред был простым, как мешок картошки, и не задавался лишними вопросами — ему было довольно того, что кормили здесь хорошо, позволяли высыпаться вдоволь, не нагружали работой и, уж конечно, не нужно было мерзнуть где-нибудь в окопе, гадая, доживешь ли до завтра или словишь русскую пулю.

В конце обеда, отодвинув пустую тарелку, с которой тщательно вымакал кусочком хлеба всю до капли подливку, Манфред откинулся на спинку стула и, вздохнув, протянул:

— Сейчас бы еще кружечку холодного пива, и было бы лучше, чем в раю…

— И закурить, — поддержал Вайс, тоже отодвигая тарелку и соображая, что он еще может вытянуть из своего нового незамысловатого приятеля. — Только вот сигарет у меня своих нет…

— Их ни у кого здесь нет, старик, — ухмыльнулся Манфред. — И пиво нам здесь тоже не светит. Запрещено, ни капли, говорят, нельзя.

— Это почему? — поинтересовался Вайс.

— Говорят, им важно наше отменное здоровье. А пиво, сам понимаешь, оно вроде как не на пользу. Хотя я вот думаю, это чушь. Кружечка-другая после хорошего обеда еще никого не убила.

— Точно, — поддакнул Вайс. — А что еще тут нельзя? Я новенький, сам понимаешь, вот и спрашиваю... Вдруг сделаю что-то не так, сам того не зная.

Парень задумался, покачал головой:

— Да вроде все. Тут всех дел — только знай себе отдыхай. Ну, разве что, в хозяйское крыло лучше не ходи, пока не позовут. Не то чтоб это было под запретом, но им не нравится, я по лицу понял, когда сунулся, а меня там застали. Да там и нет ничего интересного.

— А зачем туда зовут? — изобразил удивление Вайс. Он буквально смотрел собеседнику в рот, ловя каждое слово; такое внимание очевидно льстило Манфреду, и он становился все разговорчивей, что Вайсу и было нужно.

— Каждый понедельник — медицинский осмотр, потом беседа с Кунцем. Там у них кабинет доктора. Кунц — седой такой, уже видел, нет? Ну, за ужином увидишь, все они спускаются ужинать в столовую. Сидят отдельно, за тем большим столом, но не потому, что шибко важные — нет, по вечерам режутся в карты со всеми наравне, иногда даже мяч с нами гоняют. За руку здороваются.

— Зачем осмотр так часто?

— А как иначе? — Манфред посмотрел на Вайса с легким превосходством. — Нас же выбрали для важного дела. Значит, мы лучше всех. И здоровы должны быть, как фризские кони. Ни единого изъяна, значит.

— Мне-то толком и не рассказали, что за дело такое, — развел руками Вайс.

Манфред неловко улыбнулся:

— Это как раз беседы с Кунцем... Я не очень складно умею излагать, так что прости, друг, но уж Кунц расскажет тебе все как по книге.

Подошла девушка, чтобы убрать посуду. Манфред поднялся, хлопнул Вайса по плечу:

— Пойду-ка я часок посплю. И тебе рекомендую, слаще нет, когда после обеда можно завалиться и поспать. Ты, вроде, на левой половине?

— Да, — кивнул Вайс. — А это как, хорошо или... не очень?

Парень пожал плечами:

— Некоторые завидуют. Мол, живешь один, как король в покоях. А по мне, так у нас веселее. Заходи, если захочешь. Моя дверь — первая слева.

— Зайду обязательно, — пообещал Вайс.

До ужина Вайсу удалось втянуть в разговор еще нескольких обитателей этого "санатория", и некоторые детали, извлеченные из этих бесед, заставили его насторожиться. Все собранные здесь молодые люди были сиротами — более того, ни у одного из тех, с кем успел пообщаться Вайс, вообще не было живых родственников. Никто, кроме самого Иоганна, не поднялся по службе выше унтер-офицерского звания. При этом все до единого обладали отменным физическим здоровьем, были чистокровными немцами и внешне соответствовали арийскому идеалу — ожившая мечта безумных расовых теоретиков. Вайс попытался понять, по какому признаку их расселяли и чем отличались его соседи по крылу, получившие привилегию (если это было привилегией в глазах того, кто создал это место) в виде отдельных покоев, от остальных, но не увидел никаких различий — или же они были для него неочевидны. Ему удалось поболтать с одной из девушек, и оказалось, что женщин здесь собирали не по таким строгим критериям, как мужчин — хотя и они все как одна были безупречно здоровы, красивы и могли похвастаться чистокровным немецким происхождением, у некоторых их них осталась где-то семья, и от столь частых осмотров и бесед, какие обязаны были проходить парни, девушки были избавлены. И абсолютно никто ничего не знал о том, ради какой цели их здесь собрали — большинство даже не задавались этим вопросом, бездумно наслаждаясь возможностью отъесться и отдохнуть от военной службы или, в случае женщин, от трудовой повинности.

В первую ночь на новом месте Иоганну долго не удавалось уснуть — мозг его лихорадочно работал, анализируя все полученные за день сведения. Конечно, сложить головоломку более-менее полно не представлялось возможным, пока Вайсу еще только предстояла беседа с Кунцем и медосмотр, но можно было попытаться выстроить несколько версий и хотя бы приблизительно предположить, к чему стоит быть готовым. Пока Иоганна больше всего тревожило, что никто, похоже, не спешил воспользоваться выдающимися личными качествами находящихся здесь парней — их держали здесь, как ценных животных, на свободном выгуле и отменном корме, заботясь исключительно о том, чтобы тела их ни в чем не нуждались и набирались сил и здоровья под тщательным контролем специалистов. Разум Иоганна зацепился за это сравнение и начал раскручивать цепочку ассоциаций дальше. Если они здесь были просто скотом, то для какой цели их, грубо говоря, откармливали? Видели ли в них прекрасные выставочные экземпляры, декоративную породу, предназначенную для того, чтобы тешить самолюбие хозяина, кем бы он ни был? Или же готовили на убой? Но это было бы чистым расточительством — собрать таких великолепных представителей расы, тратить, судя по всему, огромные средства на содержание этого места и гораздо более впечатляющие — на поддержание секретности вокруг всего этого предприятия, чтобы потом…

Вайса прошиб холодный пот. Догадка, мелькнувшая в его уме, была ужасающей, но в нее прекрасно укладывалось все, что он успел узнать: и требования к физической форме и происхождению, и отсутствие семьи, и низкие чины... Даже те прекрасные условия, которые им обеспечивали здесь в тяжелое военное время.

Возможно, они и правда были мясом, но мясом действительно важным — ходячими запасными наборами органов и тканей для партийной верхушки Рейха. Вайс знал, что во многих лагерях денно и нощно работают нацистские медики, отрабатывая на живом подопытном материале самые безумные теории, и кто знает, может быть, ценой сотен, тысяч загубленных человеческих жизней ими уже освоена технология пересадки любых органов, вплоть до жизненно важных? И эту ферму, где оказался Вайс, содержат на случай, если у какого-нибудь партийного бонзы вдруг откажет изъеденная циррозом печень или у крупного промышленника случится инфаркт, или, еще проще — понадобится роговица, костная ткань или кровь определенной группы?.. Чем не чрезвычайно важная миссия для безродного сироты, которого природа наградила здоровым телом и чистой кровью — спасти кого-нибудь из отцов нации, пожертвовав собственной никчемной перед лицом процветания Тысячелетнего Рейха жизнью?

Иоганн вскочил, сердце его колотилось. Он мысленно выругал себя за то, что поддался панике из-за собственных фантазий, умылся холодной водой, глотнул несколько раз из-под крана, лег в кровать и заставил себя уснуть.

Воскресенье он провел, изображая простачка, который стремится на полную катушку воспользоваться свалившейся на него удачей — с аппетитом ел, а за обедом даже попросил добавки, хотя на самом деле не был настолько голоден, познакомился с соседями Манфреда по комнате и несколько раз сыграл с ними в карты, а потом охотно принял предложение пойти размяться на футбольном поле.

Там ему удалось наконец на время отбросить тяготившие его мысли. Он полностью включился в игру, наслаждаясь движением, и, когда матч был окончен, в голове у него царила блаженная пустота, а тело переполняла приятная усталость. В душевой, стоя под прохладными потоками воды, он украдкой разглядывал своих новых приятелей: молодые сильные тела без единого изъяна, у всех, независимо от плотности сложения, прекрасно развита мускулатура, широкие плечи, крепкие руки и ноги... Парни плескались, болтая и перешучиваясь, кто-то насвистывал. У двоих Иоганн заметил на внутренней стороне руки выше локтя маленькие татуировки с обозначением группы крови, какие делали эсэсовцам — он ничуть не удивился этому, зная, какой щепетильный подход к расовой чистоте практиковался в этом ведомстве.

Воскресенье тянулось бесконечно. Вайс, чувствуя, что с каждой минутой для него становится все более невыносимо находиться среди этой толпы бездумно наслаждающихся дармовой кормежкой, не желающих задаваться какими-либо вопросами молодых бычков и прикидываться таким же, сразу после обеда дошел до самого дальнего угла сада и там, растянувшись на траве и глядя в небо, снова и снова прокручивал в голове все возможные версии о том, что здесь происходит. Он обнаружил еще один факт, усиливший его беспокойство: по сравнению со всеми прочими, он находился в довольно высоком звании. Значило ли это что-нибудь? Была ли ему уготована какая-то особая участь? Его начальство знало, куда отправляет его, или же просто исполняло указания кого-то более высокопоставленного и влиятельного?

К досаде Вайса, вопросов становилось все больше, а ответа пока что он не получил ни одного. От легкой эйфории, вызванной физической нагрузкой и хорошим обедом, вскоре не осталось и следа, более того, неопределенность вгоняла в уныние, и на ужин Иоганн шел, как на казнь, с трудом сохраняя на лице маску удовлетворенности тем, что жизнь так удачно складывается.

Однако то, что он увидел, придя в столовую, моментально заставило его снова собраться. За большим столом сидела компания из пятерых мужчин: одним из них был старик, который встретил Вайса в день его прибытия, в другом Иоганн узнал человека, который расспрашивал о нем Густава. Еще троих Вайс не видел раньше, но вели они себя так же непринужденно по-хозяйски, как и эти двое. Было похоже, что они бывали здесь регулярно и явно чувствовали себя как дома. От их стола тянуло табачным дымом, и Вайс понял вдруг, как нестерпимо ему хочется закурить. Сглотнув слюну, он сел за столик к Манфреду и принялся за еду, наблюдая за большим столом и стараясь делать это незаметно. К несчастью, в столовой было слишком шумно, чтобы услышать хотя бы обрывки беседы "хозяев", как назвал их про себя Иоганн, но по их жестам и ухмылкам, по тому, как они переглядывались и наклонялись друг к другу время от времени, чтобы перекинуться парой фраз, было понятно: они обсуждают парней, увлеченно поедающих свой ужин. Вайс внезапно ощутил прилив такого злого, горького возмущения, что ему пришлось поспешно схватиться за стакан с водой и залпом осушить его, чтобы выражение лица не выдало его чувств этим мерзавцам, которые открыто потешались над ними, словно были посетителями зоопарка у клетки с мартышками.

Отставив тарелку с недоеденным ужином, он хотел уже встать и уйти к себе, как вдруг увидел: старик жестом подзывает его к своему столу, а остальные "хозяева" выжидающе смотрят на него.

Иоганн подошел, нацепив маску сдержанной почтительности, в совершенстве отработанную за годы службы.

— Добрый вечер, господин... — Вайс намеренно замялся.

— Кунц, — старик протянул ему сухую узкую ладонь. Рукопожатие оказалось неожиданно твердым. — И, прошу вас, обращайтесь ко мне просто по имени. — Обернулся к остальным: — Знакомьтесь, господа. Вот он, тот самый подающий надежды юноша, которого отрекомендовал наш мудрый старый друг.

Над столом прокатился смешок. Вайс стоял, вытянувшись по струнке, и с выражением служебного рвения на лице смотрел на "хозяев". Один из них, вытряхивая из пачки сигарету и засовывая ее в угол рта, отметил негромко, будто ни к кому конкретно не обращаясь:

— Не очень-то впечатляет этот самородок, должен признаться.

— Да, пожалуй, хиловат, но я все же склонен положиться на мнение старика, — возразил другой. — Он не ошибся еще ни разу, ты же знаешь.

Первый скептически хмыкнул и, прищурившись вдруг на Вайса, протянул ему сигареты:

— Хочешь? Бери.

— Благодарю, господин, но нам не положено, — отчеканил Вайс.

Мужчина снова хмыкнул, прикурил, глубоко затянулся и выпустил дым через ноздри.

— Присядьте, Иоганн, — ласково предложил Кунц, указывая на свободный стул. — Не обращайте внимания на излишнюю прямолинейность моих коллег, они все — люди дела и не тратят времени на вежливость. Что, должен сказать, меня порой огорчает. Ну, рассказывайте. Вам нравится здесь?

— О да! — с энтузиазмом воскликнул Вайс. — Не знаю, чем я заслужил…

— Раз вы здесь оказались, значит, действительно заслужили, — оборвал его Кунц. — Уже обзавелись друзьями?

Вайс счел верным не скрывать своего приятельства с Манфредом:

— Да, госп... Кунц. Парень, с которым я сидел за ужином, Манфред. Мы неплохо успели сдружиться.

— И что вы думаете о нем?

— Он хороший солдат. Всем сердцем верен идеям Рейха и благодарен за…

Кунц остановил его жестом:

— Ради бога, оставьте это, Иоганн. Что вы думаете о нем как о товарище?

— Он хороший парень. Надежный. Но я знаком с ним еще слишком недолго, чтобы…

— У вас будет время познакомиться поближе. И завести еще много друзей, — снова прервал его Кунц. — Что ж, ступайте, Иоганн. Завтра мы с вами побеседуем более обстоятельно, а пока вы свободны. Отдыхайте.

— Благодарю, — Вайс почтительно наклонил голову. — Доброго вечера, господа.

Покинув столовую, он сразу направился к себе и лег в постель. Глядя в потолок, он прокручивал в памяти короткий разговор с Кунцем, перебирал лица остальных “хозяев” и то, как они с ним обращались — как со слабоумным или, если точнее, почти как с бессловесным животным. Это задевало его и злило, но прежде всего — тревожило. Ему будто давали понять, что он не личность, а некий объект, предмет изучения, снисходить до разговора с которым вовсе не обязательно. Ласково-покровительственные интонации, с которыми Кунц обращался к Вайсу, подтверждали это даже лучше, чем откровенное пренебрежение со стороны остальных. Еще немного поворочавшись, Иоганн в итоге усилием воли отодвинул на потом обдумывание всех этих деталей и уснул.

Проснулся он на рассвете, и, как оказалось, очень вовремя: едва он успел умыться и одеться, как в дверь громко постучали. Он не спешил открывать; стук повторился, еще более громкий и настойчивый. Иоганн поднялся с кровати и, открыв дверь, увидел девушку из числа обслуги: при появлении Вайса она поспешно спрятала в карман связку ключей и улыбнулась.

— Доброе утро. Встали? Так рано!..

— Не так уж и рано, раз вы уже на ногах, и, судя по тому, как прекрасно выглядите, — довольно давно, — с ноткой игривости парировал Вайс. — Чем могу быть полезен, милая фройляйн?

— Бросьте заигрывать, — с неожиданной строгостью осадила его девушка, нахмурившись. Улыбка в мгновение стерлась с ее лица. — На мне не сработает, запомните это на будущее. Кунц просит вас к себе. Ступайте за мной.

— Как, без завтрака?.. — жалобно протянул Вайс.

— Бросьте, я же сказала, — сухо отрезала девушка. — Идемте. Кунц не любит ждать.
Вайс, оставив попытки завязать беседу, пошел за ней следом. Одна из тех дверей, что он не смог открыть в прошлый раз, была распахнута. Девушка остановилась перед ней и постучала по косяку.

— Да, — резко, даже раздраженно отозвались изнутри. — Пусть заходит.

Голос был знакомым — он принадлежал одному из "хозяев", тому самому, который вчера предлагал Вайсу сигареты. Вайс сделал шаг через порог и, остановившись, поздоровался:

— Доброе утро, господин…

Мужчина, сидящий за столом и погруженный в чтение подшитых в толстую папку бумаг, не поднял головы, проигнорировав попытку выяснить его имя, и Вайс воспользовался возможностью осмотреться. Он находился в большой комнате, которая, судя по шкафу с инструментами и лекарствами, по обитой клеенкой кушетке у стены, по стоящим в углу весам и сложным приборам, о назначении которых он не имел ни малейшего представления, служила врачебным кабинетом. Однако в остальном комната была напрочь лишена стерильной бездушности, свойственной подобным местам, напротив — была обставлена с избыточной роскошью, проглядывающей и в рисунке богатых обоев, и в солидной, дорогой даже на вид мебели на той половине, что не была занята невзрачной, утилитарной медицинской утварью.

Мужчина наконец удостоил Иоганна взглядом. Приказал отрывисто:

— Снимай одежду.

Вайс быстро разделся до белья, сложил вещи на кушетку и выпрямился, ожидая дальнейших указаний.

— Я жду, — нетерпеливо сказал мужчина, буравя его тяжелым взглядом.

Вайс после мгновенной заминки избавился от остатков одежды и замер, выжидающе глядя на "хозяина".

— Подойди, — велел тот.

Иоганн подчинился. В груди у него заныло от неприятного предчувствия, но он велел себе собраться.

То, что проделывал с ним этот человек, не слишком походило на обычный медицинский осмотр. Жесткими пальцами он ощупал тело Вайса, как будто проверял товар на изъяны — разминал мышцы, заставлял поворачиваться, сгибать руки и ноги, наклоняться и приседать; чувствительно защипнув кожу чуть повыше пупка, оттянул и отпустил, пристально наблюдая, как тает след от пальцев. Тщательно прощупал лимфатические узлы под челюстью, в подмышках и в паху — и вдруг с размаху шлепнул Вайса по бедру, заставив его вздрогнуть от неожиданности. Проведя кончиками пальцев по покрасневшей коже, пробормотал себе под нос:

— Черт знает, может, старикан и прав…

Поднявшись, он подошел к шкафу и извлек из него пару резиновых перчаток. Натянув одну на правую руку, вернулся к Вайсу и скомандовал:

— Открой рот.

Вайс послушался. Мужчина запустил пальцы ему в рот, бесцеремонно ощупал зубы, десны и внутреннюю поверхность щек, ухватил за кончик языка и потянул наружу, рассматривая. Иоганна едва не передернуло от омерзения, но он, разумеется, не подал виду — стоял смирно, позволяя этому доктору — или кем он был на самом деле — продолжать осмотр.

Мужчина стянул перчатку, швырнул в корзину для мусора и натянул новую. Жестом скомандовав Вайсу повернуться спиной, он, левой рукой крепко обхватив его за руку чуть выше локтя, правой, затянутой в перчатку, быстро и уверенно ощупал его яички и член, а потом, раздвинув его ягодицы, ввел затянутый в резину палец внутрь, заставив Иоганна дернуться — и тут же вынул.

— Одевайся, — приказал, не глядя на Вайса, снял перчатку и направился к умывальнику.

Вайс, сдерживая дрожь отвращения, натянул трусы и брюки, потянулся за рубашкой. "Хозяин", вымыв руки и вытирая их полотенцем, остановил его:

— Еще не все.

Он подошел к шкафу, достал шприц и ампулу и повернулся к Вайсу. Ухмыльнулся, изучая его пристальным взглядом, и сказал неожиданно доверительным тоном, как старому приятелю:

— Кунц считает, что тебе нужно немного успокоиться, прежде чем я передам тебя ему. Как по мне, так ты в полном порядке, но у Кунца свои причуды, поэтому…

Он приподнял руку с уже наполненным шприцем. Пустая ампула, которую он не добросил до мусорной корзины, упала на пол, и нежный стеклянный звук ее падения показался Иоганну оглушающим.

Инъекция очень скоро начала действовать: Вайс, оставаясь в полностью трезвом рассудке, в то же время ощущал, что какая-то часть реальности словно ускользает от него. Больше всего это походило на чувство, когда боковым зрением, самым краем глаза, вроде бы улавливаешь какое-то движение за своим плечом, но, обернувшись, понимаешь, что там ничего нет. "Доктор" ушел, и Вайс, сидя на кушетке в пустом кабинете, настороженно прислушивался к своему телу. Мышцы его действительно расслаблялись, и, хотя это было даже, пожалуй, приятно, Иоганн с тревогой понимал, что в случае чего он не сможет среагировать так же быстро и четко, как в обычном своем, не одурманенном, состоянии. Он поднял руку, которая стала вдруг такой тяжелой, будто воздух сгустился до невероятной плотности, и преодолевать его сопротивление стоило немалых усилий. Одновременно с этим его охватывала странная беспечная радость, мягкая эйфория, пробуждающая желание рассказать о ней кому-нибудь, кто поймет, каково это, чувствовать подобное. И пока Вайс, рассеянно улыбаясь, сидел на кушетке и рассматривал собственные ладони, Александр Белов лихорадочно пытался просчитать худшие из возможных вариантов того, что могло последовать. Он не знал наверняка, сможет ли в таком состоянии удержать личину Вайса, достаточно ли прочно сросся с ней, чтобы не позволить себе быть обнаруженным; и если Вайс сейчас находился в расслабленном наркотическом восторге, то Белов всеми силами пытался ему противостоять, сохранить ясность мыслей и силу воли.

Вошел Кунц. Оценивающе посмотрев на Вайса, сказал:

— А, вы готовы, я вижу. Пройдемте в библиотеку, там гораздо более располагающая к беседе обстановка.

Вайс поднялся, последовал за ним на тяжелых, будто свинцовых ногах. На пороге он едва не запнулся, и Кунц поддержал его за локоть. Путь в десяток шагов вдоль по коридору показался Иоганну невероятно длинным. Дойдя до библиотеки, он тяжело рухнул в кресло, указанное Кунцем, тот расположился в таком же кресле напротив, закинув ногу на ногу и удобно откинувшись на спинку.

Некоторое время Кунц молчал, изучая Вайса взглядом, потом, пожевав губами, заговорил негромко и размеренно, отчетливо проговаривая слова.

— Вы верите в бога, Иоганн?

Вайс смотрел, как двигаются его губы. Теперь эйфория сменилась своего рода отупением — он великолепно слышал и понимал все, что говорил Кунц, но не мог ответить, словно забыл, как нужно складывать звуки в слова. Но старик, похоже, и не ждал ответа — вероятно, хорошо знал, как действует препарат, которым одурманили Вайса; он продолжил говорить, пристально глядя Иоганну в глаза, будто искал подтверждения, что каждое его слово будет услышано:

— Я не верю. Я не верю ни в бога, ни в судьбу, ни в случай. Я твердо убежден, что случайностей не существует, и каждое мельчайшее движение частиц, каждое оброненное слово, все, что может показаться случайностью — начало цепи закономерностей. Эту цепь можно разъять на звенья, и тогда каждое звено может стать началом новой цепи. Вы понимаете, Иоганн? Большинство людей не видят дальше собственного носа и не смеют даже думать о том, чтобы заглянуть вперед, чуть дальше собственных коротких, жалких жизней. Идеологи, теоретики, ученые, все они — близорукие трусы. — Он сделал паузу, потом спросил: — Как думаете, вы оказались здесь случайно? Или же длинная цепь на первый взгляд незначительных, не связанных между собой событий, встреч и разговоров привела вас сюда? Подумайте потом над этим.

Вайс пытался понять, к чему он ведет, но смысл речи старика ускользал от него. Возможно, никакого смысла и вовсе не было, но сам ритм этой речи, негромкий, но выразительный голос, продуманные паузы — все это гипнотизировало Вайса, как покачивание раскрытого капюшона кобры завораживает добычу.

Кунц тем временем продолжал:

— Я буду присматриваться к вам, Иоганн. Вы интересный экземпляр, наш общий друг был прав, чуть ли не восторженно отзываясь о вас. Вы умнее, чем пытаетесь казаться, — и нет, не волнуйтесь, вам отлично удается притворяться простаком, это меня довольно сложно обмануть. Ваше прежнее начальство тоже высокого о вас мнения. Бесстрашен, исполнителен, предан. Готов пожертвовать собой в интересах Рейха. Это правда, Иоганн? Я полагаю, да. К счастью, у нас с вами будет возможность проверить это на деле. Я, видите ли, тоже готов на очень, очень многое в интересах Рейха. Великого, славного, сильного, вечного Рейха, который возвысится над всем остальным миром, Иоганн. Рейха, во главе которого будет стоять достойнейший из достойных. И если есть люди, которые могут сделать эту идею, эту мечту о величии реальностью, пусть даже ценой собственных жизней, неужели вы не примкнете к ним? Не для того даже, чтобы обессмертить свое имя, но ради будущего тех, кто придет после нас?..

Умолкнув, он сузил глаза, вглядываясь в лицо Вайса, быстро поднялся вдруг, отошел к двери и, вернувшись с мусорной корзиной, зачем-то поставил ее перед ним. А буквально через несколько секунд Иоганна мучительно вырвало желчью и желудочным соком. Содрогаясь от спазмов, скорчившись над корзиной, он ощутил вдруг, как Кунц легонько похлопывает его по спине, ласково приговаривая:

— Все хорошо. Все хорошо, Иоганн. Так бывает поначалу. Постарайтесь расслабиться.

Беседа на этом закончилась, и Вайс вернулся к себе в комнату. Действие инъекции понемногу ослабевало, и двигаться было уже гораздо легче, но взамен неподъемной тяжести во всем теле Иоганна охватила слабость, как после тяжелой болезни с жаром и лихорадкой. Пару раз ему пришлось опереться на стену, чтобы не упасть; руки и ноги дрожали, тело покрылось липким потом, во рту пересохло, а голова кружилась так, что ему казалось, будто стены пульсируют, заставляя коридор сужаться и расширяться. Добравшись до кровати, он мешком упал на нее, даже не разувшись, и лежал, глядя, как покачивается над ним потолок.

Вскоре без стука вошла девушка со стаканом молока, села на кровать Вайса и, поддерживая его голову не по-девичьи сильной рукой, проследила, чтобы он выпил все до капли, после чего ушла, так и не сказав ни слова.

Вайс закрыл глаза. В голове не было ни единой мысли, только далекий низкий гул, как шум моря, который успокаивал, обволакивал, заглушая все остальные звуки, и Вайс не заметил, как, вслушиваясь в него, уснул.

Проснулся он только к вечеру, чувствуя себя уже совершенно здоровым. Он быстро принял душ и вышел к ужину, как будто пережитое утром случилось не с ним — ему показалось, что это будет верным решением.

Стол "хозяев" пустовал. Вайс сел за уже привычный столик. Манфреда еще не было — столовая только начинала наполняться, Иоганн пришел одним из первых. Он кивком поблагодарил девушку, поставившую перед ним тарелку, и принялся за еду. Только обжегшись горячей, как лава, густой похлебкой, он понял, что голоден так, как давно уже не был. Он отложил ложку, потянулся за стаканом воды — и тут в столовую ввалились шумной компанией Манфред и его соседи по комнате.

Манфред радостно поприветствовал Вайса крепким рукопожатием и, дожидаясь своей порции, начал расспрашивать, как прошел его первый осмотр.

— Да, в общем-то, ничего особенного, — ответил Иоганн, пожав плечами.

— А с Кунцем как? — поинтересовался Манфред, подвигая к себе тарелку.

Вайсу вдруг пришла в голову запоздалая мысль, что парня, возможно, приставили к нему для слежки. И есть вероятность, что этот простоватый, добродушный верзила отнюдь не так прост — он вполне мог притворяться таковым, как делал это и сам Иоганн. Пожалуй, не следовало чересчур с ним откровенничать.

— Я почти ничего и не помню из того, что он мне говорил, — сказал Вайс.

Манфред покачал головой и, зачерпнув из тарелки, подул на ложку.

— А ты, оказывается, крепкий. Я после первого раза провалялся пластом почти сутки, — с ноткой уважения отметил он. — Думал, выблюю все потроха. Но потом привык, что ли... С каждым разом все легче. Сейчас всего-то вырубает на час-другой, поспишь — и опять как новенький.

Он отправил ложку в рот, откусил от ломтя хлеба, кажется, считая этот разговор оконченным, не пытаясь расспрашивать Иоганна подробнее. Вайс наблюдал, как он с аппетитом, но без жадности ест, и пытался понять, прав ли он в своих подозрениях или Манфред на самом деле простой парень с открытой душой, испытывающий дружескую симпатию к новичку. Ему очень хотелось отчего-то верить во второе, но тревожная сирена в его мозгу не умолкала, заставляя подвергать сомнению все и всех, выискивать возможные подвохи и ловушки.

Следующие три недели прошли монотонно, как один сплошной растянувшийся во времени день. Если бы не понедельники, можно было бы и вовсе потеряться во времени — сон, приемы пищи, разминка на футбольном поле, пустые беседы, безделье без конца и края. Вайс, опасаясь, что начнет тупеть от этой затянувшейся праздности, попробовал было занять ум чтением, но шкаф в библиотеке оказался набит сплошь дешевыми авантюрными романами да примитивными детективами, героям которых любой из находившихся здесь парней мог дать сто очков вперед по сообразительности, и Иоганн с разочарованием отказался от этой идеи.

Единственное, что отличало последующие недели от первой, были понедельничные осмотры, которые свелись к тому, что Вайсу измеряли пульс, мерили давление, спрашивали как он себя чувствует, ставили укол и передавали на руки Кунцу. Делал все это тот же тип, что и в первый раз — его звали Гервальд, как сообщил Вайсу Кунц. Манфред оказался прав: каждая последующая инъекция переносилась легче предыдущей, и к третьему разу неприятные эффекты ее ограничились только сонливостью.

Во время бесед с Иоганном Кунц все так же произносил долгие вдохновенные, но по сути своей совершенно порожние монологи о судьбах Рейха, о самопожертвовании во имя идеи, о долге перед будущими поколениями и так далее. Вайс слушал сквозь пелену наркотической эйфории, отвечая кивками на обращенные к нему вопросы Кунца. Вопросы эти касались исключительно будничных вещей: доволен ли Вайс своей жизнью здесь, хорошо ли ладит с остальными и тому подобное. И хотя наркотик вызывал приятное расслабление, внутренне Вайс был натянут, как струна, постоянно ожидая, что, усыпив его бдительность этими пустыми беседами, Кунц попытается застать его врасплох и заставит ненароком выдать себя. Он, однако, при этом почти не опасался, что может проколоться фатально — с самого первого дня своего нахождения здесь он был Иоганном Вайсом больше, чем когда-либо до этого. Белов затаился глубоко внутри своей брони, почти полностью слившись со своим альтер-эго.
Явившись на свой четвертый осмотр, Вайс был уверен, что все снова ограничится измерением пульса и давления, дежурным вопросом о самочувствии и инъекцией, но Гервальд, произведя эти уже ставшие привычными манипуляции, не отпустил Иоганна, а велел ему раздеться. Вайс послушался, сложил одежду на стул и стоял, наблюдая, как Гервальд достает перчатки и натягивает их, стоя у распахнутого шкафа. Заметив на себе взгляд Вайса, он скомандовал:

— Локти на стол.

Вайс шагнул к столу, оперся на него, оказавшись в крайне унизительной позе, которая, к тому же, лишала его возможности наблюдать за действиями Гервальда. Тот все еще возился у шкафа. Вайс слышал только, как звякают склянки, потом дверца шкафа захлопнулась так резко, что стекла в ней зазвенели, скрипнули половицы под шагами Гервальда, и на затылок Иоганна легла тяжелая ладонь, грубо пригибая его голову к столешнице.

— Не дергайся, — предупредил Гервальд, и Вайсу почудилось, что в его голосе промелькнул едва уловимый оттенок раздражительности. Иоганн уткнулся лбом в свои сцепленные в замок руки, стараясь дышать ровно и испытывая нечто вроде благодарности к наркотику, который медленно растекался по его телу, помогая расслабиться и мягко гася тревогу. То ли препарат на этот раз был другим, то ли доза поменьше, но Вайс ощущал удивительную в сравнении с прошлыми разами ясность мыслей и в то же время — спокойствие, граничащее с равнодушием к происходящему.

Он все же дернулся, когда Гервальд, продолжая придерживать его за шею одной рукой, второй раздвинул его ягодицы и бесцеремонно ввел в него два пальца, затянутые в резину перчатки, холодные и скользкие от покрывающей их неизвестной субстанции. Тут же ладонь на шее Вайса сжалась сильнее, и Гервальд рыкнул:

— Я же сказал, не дергаться.

Вайс покорно замер, пытаясь отвлечься от болезненного, несмотря на расслабляющее действие инъекции, распирающего вторжения, от омерзительного ощущения того, как Гервальд двигал пальцами, словно стараясь протолкнуть скользкую дрянь, густо покрывающую их, как можно глубже внутрь его тела. Вайсу казалось, что весь его зад измазан ею, нежную кожу между ягодиц неприятно холодило, а Гервальд все продолжал грубо ввинчивать пальцы, растягивая его, одновременно крепко стискивая его шею и не давая даже шевельнуть головой. Иоганн заставлял себя стоять неподвижно, уже едва борясь с желанием впиться зубами в собственную ладонь, и тут осмотр закончился. Гервальд отпустил его шею, одновременно вытащив пальцы, бросил:

— Довольно.

Иоганн выпрямился, сморгнул выступившую на ресницах влагу.

— В соседний кабинет, — велел Гервальд и, заметив, что он потянулся к сложенной на стуле одежде, осадил его: — Нет! Не одеваться.

Чувствуя себя персонажем чьего-то абсурдного извращенного сна, Вайс нагишом вышел в коридор. До соседней двери, прежде всегда закрытой, а теперь распахнутой настежь, было всего пара шагов. Он двинулся к ней, слыша в шаге за собой тяжелую поступь Гервальда, который, едва Вайс переступил порог, захлопнул дверь за его спиной.

Иоганн осмотрелся: помещение было без окна, узким, как пенал, будто его выкроили из части полноценной комнаты. Голые белые стены, на одной из них — небольшое квадратное отверстие, забранное частой решеткой. Под потолком горела мощная лампа, заливая все жестким белым светом. Из мебели тут находилась только привинченная к полу кушетка.

Вайс сел на нее, чувствуя, как колени начинают дрожать. Перепачканные скользкой невысыхающей дрянью ягодицы неприятно прилипли к обивке, и Вайсу даже на мгновение захотелось встать, но он не был уверен, что удержится на ногах, и, к тому же, решил воспользоваться передышкой перед тем, что могло ждать его дальше. В мыслях его царило полное смятение, и он решил, что самым разумным будет не изводить себя тревожными предчувствиями по неизвестно какому поводу, а просто ждать и постараться при этом окончательно не поддаться предательской расслабленности, вызванной уколом наркотика. Иоганн положил руки на колени, выпрямил спину и, глядя на белую стену напротив, принялся считать про себя.

Ждать пришлось недолго: он досчитал до трехсот, когда услышал звук поворачивающегося в замке ключа. Вайс моментально собрался, напряженно уставился на дверь, и тут она распахнулась, и в комнатушку влетел, будто его сильно толкнули в спину, Манфред. Упал на колени, вскочил, тяжело, с присвистом, дыша и озираясь. Иоганну достаточно было краткого взгляда, чтобы понять: с его приятелем что-то сильно не так. Помимо того, что он был, как и сам Вайс, голый, Манфред был неестественно возбужден — его член, толстый, с багровой головкой, почти прижимался к животу, самую малость не доставая до пупка, вены на нем проступили так, что, казалось, его сейчас разорвет изнутри от напора прилившей крови. Лицо и шея парня тоже были багровыми, вены пульсировали на шее и висках, глаза, шарившие по комнате, казались черными из-за расширенных до предела зрачков, и взгляд их был лишен какой-либо осмысленности. Кулаки Манфреда сжимались и разжимались.

Вайс медленно поднялся, настороженно глядя на своего приятеля, и тут же сделал роковую ошибку: негромко окликнул его по имени.

Манфред обернулся на голос, замер, рассматривая также без движения замершего Иоганна; лицо его на мгновение стало беспомощным, растерянным, в глазах мелькнуло что-то похожее на узнавание, он моргнул — а потом, испустив хриплый, похожий на рычание стон, с удивительной для такого массивного тела скоростью метнулся к Вайсу, сбил его с ног, подмял под себя, прижимая к полу, навалился, бестолково тычась стоящим членом Вайсу между ног, проезжаясь по скользким ягодицам, шаря руками по его телу.

Падая, Вайс ударился затылком о твердый пол и на мгновение потерял ориентацию в пространстве, но шок от того, что делал Манфред — вернее, тот, в кого Манфред превратился, — мгновенно отрезвил его. Тело среагировало раньше, чем хоть одна мысль касательно природы происходящего успела промелькнуть в голове Вайса. Бездумно, на в одно мгновение проснувшихся инстинктах, ему удалось сбросить с себя обезумевшего парня, взять его мощную шею в захват — а через секунду со странным горьким удовлетворением он услышал хруст ломающихся шейных позвонков, и Манфред обмяк и затих.

Вайс столкнул тяжелое тело с себя и встал, шатаясь. В голове звенело, перед глазами плыли темные пятна. Он сделал шаг к кушетке, но темнота вдруг разлилась, накрыла его неподъемной тяжестью, и он, поддавшись ей, упал рядом со своим мертвым приятелем.



Уважаемый коллега!

Непредвиденные обстоятельства, требующие моего безотлагательного присутствия в другом месте, вынудили меня покинуть нашу ферму, лишив возможности приватно перекинуться с Вами парой слов. Но серьезность ситуации и дефицит времени, отпущенный на улаживание “проблемы”, не позволяют перенести наш разговор на мой следующий визит. Мы с Вами в меньшинстве по вопросу дальнейших перспектив Э. в нашем проекте. И это удручает. Но вселяет оптимизм тот факт, что Вы, как человек практики, несмотря на ранее проявленные сомнения, сумели подняться над предрассудками и упрощенным взглядом на динамику эксперимента. Наши досточтимые друзья, пусть даже и весьма компетентны каждый в своей области знаний, к сожалению, находятся в плену стереотипных представлений о поведенческих паттернах, которые якобы долженствуют быть присущи идеальному реципиенту. Они, разумеется, преодолеют свои заблуждения, ибо критерием истины всегда является практика. Но именно мы с Вами должны позаботиться, чтобы это прозрение не стало фатально запоздалым.

Утилизация такого материала — подлинное кощунство! И я сейчас в ярости, которую, к сожалению, не имею возможности выразить открыто в силу известных Вам причин. Возлагаю надежду на Ваши исключительные познания и смелость в их применении и искренне благодарен за предложенный Вами вариант, который в случае успеха — а как раз в нем я нисколько не сомневаюсь — убедит остальных в нашей правоте касаемо ценности этого объекта. Сейчас же, при всем уважении, они напоминают мне коллективную персонификацию Фомы Неверующего, который не способен увидеть чудо, даже если оно находится на расстоянии вытянутой руки. Эта аллюзия, впрочем, имеет вполне закономерную мораль, но чтобы Фома прозрел — необходим кто-то, кто поможет ему дотянуться перстами до истины и познать ее материальность. Да, да, я говорю именно о Вас, мой дорогой доктор Гервальд.

Я не буду оскорблять Вас напоминанием об ответственности перед будущим, поскольку убедился, что Вы понимаете задачу даже более тонко, чем я, профан в этой области. Я был впечатлен Вашей гипотезой, изложенной в нашей удручающе краткой беседе перед самым моим отъездом, о том, что вопрос изменения сознания и реципиента, и ареса в процессе импринтинга следует кардинально пересмотреть. Результат, которого мы добиваемся, не должен достигаться при помощи дешевых уловок. Изменения в сознании участников должны происходить естественным образом, поскольку только этот путь может гарантировать подлинность и глубину их трансформации.

С нетерпением жду возможности обсудить это с Вами во всех подробностях, а пока хочу пожелать Вам (нам всем!) удачи и жду результатов вашего исследования, о которых, я надеюсь, Вы будете держать меня в курсе. Постараюсь уладить все здесь максимально быстро, вернусь при первой же возможности.

Ваш Аргус




Они предложили ему сесть в машину и прокатиться по окрестностям, чтобы поговорить без помех. Генрих с неподдельным облегчением воспринял явление порученца: оно недвусмысленно свидетельствовало, что часть проверки все-таки пройдена и у него появился шанс получить информацию о Вайсе из первых рук. К тому же, поездка в компании человека, приглашенного на прием, вряд ли могла оказаться ловушкой, а потому Генрих без лишних слов сел на заднее сиденье и вальяжно откинулся на мягкую кожаную спинку. Порученец сел за руль, а благообразный устроился рядом с ним и, как только автомобиль тронулся с места, вполоборота развернулся к Генриху:

— Вы знаете, что означает ваше имя на древнегерманском?

Генрих ожидал услышать все что угодно, но только не это, а потому растерялся.

— Вот, к примеру, Адальберт, — благообразный скупым жестом указал на порученца, и тот кивнул, не отрывая глаз от дороги, — “блестящее происхождение”. Вот что значит это имя. И, уверяю вас, этот человек носит его по праву. Меня же можете звать Кунц, это…

— Сладкоголосый певун, кажется, — Генрих усмехнулся. — А что, вам подходит.

Кунц мимолетно нахмурился, словно досадуя на то, что Генрих так быстро освоился, но почти сразу вернул на лицо многозначительное выражение.

— На самом деле, неважно, насколько наши имена подходят нам с Адальбертом, сейчас куда важнее ваше соответствие тому имени, коим наделила вас судьба.

— Моим именем меня наделили родители, — заметил Генрих.

Кунц на это лишь тонко улыбнулся.

— Судьба, мой мальчик, многолика. И ваши родители — такие же ее орудия, как и все мы. Так вот, имя “Генрих” на древнегерманском означает “властелин двора”. Королевского двора, я бы добавил, поскольку семантическое значение всегда шире буквального перевода…

Кунц продолжал свой экскурс в лингвистические дебри глубокой старины, расписывая богатые смысловые нагрузки, которыми наделено имя, которому Генрих никогда за всю свою жизнь никакого особого значения не придавал. И хотя он, погасив первую вспышку раздражения, молча терпел, пережидая, когда же этот абсурдный монолог закончится и Кунц перейдет к более насущным вопросам, но все же в какой-то момент поймал себя на том, что совершенно утратил нить повествования, словно убаюканный низким бархатистым голосом Кунца, а перед глазами все стало как будто расплываться. Генрих заставил себя собраться и стряхнуть странное наваждение.

— Это было познавательно, господин Кунц, но я бы хотел перейти к делу. Что с Иоганном Вайсом?

Реакция Кунца доставила Генриху удовольствие: тот осекся на полуслове, брови его поползли вверх, но он тут же напустил на лицо приятное доброжелательное выражение и улыбнулся. Генриху показалось, что он только что стал зрителем на выступлении виртуозного мимического артиста, способного менять внешность одним лишь напряжением лицевых мышц.

— Иоганн Вайс, — повторил Генрих. Имя друга, произнесенное вслух, как будто само по себе придало Генриху уверенности, и он продолжил уже более твердым голосом. — Помнится, господин Адальберт обещал, если я пройду все ваши проверки, отвести меня к нему.

Генрих сложил руки на груди и замолчал. Адальберт ничего не ответил, продолжая вести машину, как хорошо вышколенный шофер, не имеющий привычки вмешиваться в разговоры пассажиров. Но Генрих ждал, что скажет Кунц.

— Вы еще не готовы, юноша, к восприятию знаний, которые понадобятся, чтобы справиться с предназначенным вам делом, — холодно произнес Кунц.

Генрих открыл было рот, чтобы возразить, но Кунц взмахом руки пресек эту попытку.

— Молчите и слушайте. Иоганн Вайс действительно жив и абсолютно здоров. И он сейчас выполняет чрезвычайно важную миссию, от успеха которой зависит, ни много ни мало, само будущее Тысячелетнего Рейха. И если вы думаете, что ваше участие в этой миссии будет похоже на увеселительную прогулку, счастливое воссоединение старых приятелей, после которого вы сможете уехать восвояси, то вы глубочайшим образом заблуждаетесь. Ваша кандидатура пока еще окончательно не одобрена — прежде всего потому, что мы в вас до конца не уверены. Да, мы видим ваш потенциал, но он еще не раскрыт. И, судя по вашим поверхностным репликам, обличающим полное отсутствие серьезного отношения и желания проникнуться важностью задачи, у вас есть все шансы остаться всего лишь кандидатом, не прошедшим, увы, окончательной проверки.

— Что я должен сделать? — натянуто спросил Генрих. Он уже понял, что совершил ошибку, пререкаясь с Кунцем.

Видимо, удрученный вид Генриха был принят Кунцем за искреннее раскаяние, а потому тон его голоса на полградуса потеплел, и он продолжил уже несколько мягче:

— Ну-ну, Генрих, я думаю, у вас все получится. Но вам придется хорошенько над собой поработать, чтобы убедить меня в том, что вы тот, кто нам нужен. Вы должны понимать, что участие в этом проекте — высочайшая честь, которой может удостоить наша великая родина. И, поскольку ставки беспрецедентно высоки, настолько же высоки и требования, которые мы предъявляем к участникам. Нам нужен доброволец, который всецело разделит наши идеи, способный подняться над привычными обывательскими представлениями о нормах морали и пределах допустимого, вступающий на этот путь с широко открытыми глазами, полностью отдавая себе отчет в том, что он делает. И ради чего он это делает. Нам нужен единомышленник, соратник. Только так, и никак иначе.

— А Иоганн, значит, отвечает всем этим требованиям? — рассчитывая вытащить из Кунца хотя бы малую крупицу информации о задании, по поводу которого тот напустил столько тумана, спросил Генрих.


— У вас с ним несколько разные задачи, — уклончиво ответил Кунц. — И ваш вопрос не имеет смысла, что вам пока не очевидно в силу отсутствия допуска к информации. Но я вижу в вас здоровое желание не упустить свой шанс вписать свое имя в историю Рейха.

— Скажите, что я должен сделать. — Генрих придал своему лицу выражение сосредоточенной решимости и выпрямил спину, словно готов был встать и отсалютовать. Кунц протянул руку через спинку кресла и похлопал Генриха по плечу.

— Ваше рвение похвально. Мы начнем обучение со следующей недели. Вы знаете в лицо меня и Адальберта, более ни с кем об этом вы говорить не должны. А пока вот вам домашнее задание. Если представить себе окружающую нас реальность как водоворот хаоса, в котором зарождается все сущее и которым оно же поглощается безвозвратно, то на что имеет право пойти тот, кто дерзнет остановить это бесконечное падение на дно бездны и заронить семя порядка, которое даст всходы для нового величайшего будущего, чтобы создать жизненное пространство для грядущих поколений властителей этого мира? Сравнимо ли величие этой цели с сомнительной ценностью мелких личных привязанностей и моральными химерами, навязанными невежественным обществом?

То ли маршрут по ночным проселочным дорогам был заранее просчитан Адальбертом, то ли они ездили все это время по кругу, чего Генрих не мог заключить наверняка из-за кромешной тьмы за окнами машины, но аккурат под конец заключительной тирады Кунца машина замедлила ход и остановилась. Генрих глянул в окно: они вернулись на то самое место, откуда отъезжали около часа назад.

Генрих сидел, не решаясь выйти, чтобы Кунц не воспринял его поспешность за легкомысленное желание побыстрее завершить разговор. Словно прочитав его мысли, Кунц отпустил его:

— Идите, Генрих. Вам есть о чем подумать до нашей следующей встречи.

И Генрих думал — правда, не совсем о том, что ему пытался внушить Кунц. Более всего Генриха тревожила беспредметность беседы, полное отсутствие конкретики и гомеопатические дозы информации, густо замешанной на мистике. Но, по крайней мере, в этот раз он шел к профессору на “прием” не с пустыми руками.

Штутгоф, слушая рассказ Генриха, выглядел чем дальше, тем более встревоженным. Генрих постарался с максимальной точностью воспроизвести все, что запомнил, хотя не мог отделаться от чувства, как глупо он, наверное, выглядит со стороны, когда с серьезным видом пересказывает всю эту ахинею про значения имен, хаос и первоматерию — словом, все то, что куда уместнее звучало бы в устах шарлатанов из “Аненербе”.

— В этом нет ни малейшего смысла! — с отчаянием закончил свой рассказ Генрих. — Не представляю, что полезного можно вытащить из этого бреда и как это может помочь нам найти Иоганна. И я не верю ни единому их слову про важную миссию и серьезный отбор. Какой, к черту, отбор, если на снимках Иоганн лежит на больничной койке с обритой головой?!.. Они вели себя как цирковые фигляры, Кунц так уж точно. Пытался меня гипнотизировать — видимо, рассчитывал, что я куплюсь на всю эту ересь.

Профессор, однако, пессимизма Генриха насчет полной непригодности полученных сведений не разделял. На упоминании гипноза он заметно оживился и очень подробно расспросил обо всех деталях, что подтолкнули Генриха к этому выводу. Покачал головой, явно еще более озадаченный, чем раньше:

— А знаешь, все сходится. В том смысле, что пока ничего не ясно, но, по крайней мере, в том, что ты мне рассказал, вкупе с информацией, что я получил совсем недавно, просматривается хоть какая-то логика.

— Так что же вы молчите? — Генрих подался вперед, чуть не заехав локтем в пепельницу. — Вам что-то уже известно?

— Не особо многое, но…

Штутгоф рассказал, что пару дней назад один из сотрудников советской разведки, работающий в довольно высокой должности как раз в аппарате Шелленберга (понятное дело, ни имя, ни должность, ни его звание профессор называть не стал) сообщил, что ему удалось узнать о судьбе Вайса. Выяснилось, что перевод Вайса в Берлин, инициированный по просьбе Вилли Шварцкопфа и согласованный с Лансдорфом, хоть и был завизирован шефом контрразведки, но участие последнего в этом переводе носило весьма формальный характер. Шелленберг этой кадровой перестановкой оказал услугу какому-то влиятельному лицу из “Лебенсборна”, и Вайса, не успел тот прибыть в Берлин, практически сразу передали в эту организацию, проведя через седьмой отдел. А после его следы терялись. И отследить, куда Вайс был направлен, этот высокопоставленный резидент не смог, как ни пытался. В сухом остатке: Иоганн Вайс в настоящее время не числится ни в СД, ни в “Лебенсборне”, ни в каком-либо ином ведомстве.

— Это очень странно, — заключил Штутгоф. — “Лебенсборн” курируется СС, и если по какой-то неведомой причине твоему дяде — насколько помню, он обер-фюрер СС — понадобился Иоганн в эту мракобесную программу, зачем было устраивать такую многоходовую шахматную партию и оформлять его перевод через Шелленберга? Это же по просьбе Вилли Иоганна забрали в Берлин, так?

— Вообще-то, по моей, — севшим голосом прошептал Генрих. — Я попросил дядю вытащить Иоганна из “штаба Вали”. Получается, это я во всем виноват. Еще радовался, как ловко удалось обставить Лансдорфа…

— Брось, Генрих. За всем этим, чувствуется, стоят настолько серьезные люди, что тобой могли воспользоваться как ширмой, чтобы придать этой интриге видимость удачно подвернувшегося случая. И они не просто так теперь вышли на тебя, не удивлюсь, если с самого начала ты тоже очень интересовал их. Но “Лебенсборн”… — Штутгоф покачал головой. — Ума не приложу, каким боком здесь эта контора, если только… если только мы не столкнулись с каким-то глубоко засекреченным ведомством, действующим под его эгидой.

— Но что им может быть от нас нужно? Плодить расово чистых младенцев? И зачем такая секретность? Ничего не понимаю. — Генрих закурил, чтобы справиться с нервной дрожью.

— Гипноз, фотографии в больничной обстановке, беседы о мистических знамениях и всем таком прочем, перевод через отдел “здоровья”… Знаешь, Генрих, все это склоняет меня к мысли, что речь может идти о засекреченных медицинских опытах.

— Если дядя в этом замешан, я все из него вытрясу!— запальчиво воскликнул Генрих. — Этот Кунц подошел ко мне на приеме, значит, дядя точно знает, кто он и откуда!

— Даже не вздумай! — Профессор впервые на памяти Генриха повысил голос. — Только все испортишь. Если Шварцкопф-старший из них, то ты себя сразу выдашь, а если нет, он решит, что у тебя проблемы с головой. Иоганн для всех мертв и похоронен, и если ты начнешь обвинять дядю в том, что он все это подстроил… сам подумай, к чему это приведет. И еще: нельзя им показывать, что Иоганн — твое слабое место. Что ты согласился сотрудничать только ради него.

— Но ведь они сами использовали его как приманку, показали снимки, пообещали устроить встречу…

— Пусть так. Но судя по тому, как тебя обрабатывают, у них на тебя особые планы. Подыграй им. Покажи, что ты тщеславен и мечтаешь начертать свое имя золотыми буквами на историческом полотне Третьего Рейха, — профессор саркастически хмыкнул. — Дай им понять, что Иоганн для тебя не основная причина, а всего лишь приятель, коллега и собутыльник, судьба которого тебя волнует постольку-поскольку. Тем более, вроде как выяснилось, что он жив и здоров, и у тебя больше нет повода переживать о нем. Ты находишься под защитой Вилли Шварцкопфа, да еще и на особом положении у фюрера, а значит, они не могут себе позволить насильно изолировать тебя от общества. Они вынуждены плясать перед тобой, добиваясь твоего согласия на участие в их мутных делах. Так дай им то, чего они хотят! Покажи им юнца-карьериста, которому они сумели запудрить мозги. Пусть считают, что ты для них безопасен, что полностью находишься под их влиянием. Это единственный способ попасть в их логово и спасти тех, кого можно. Ты же не думаешь, что речь идет об одном только Иоганне?

Генрих тяжело вздохнул. В словах Штутгофа он слышал справедливый упрек в том, что может оказаться недостаточно собранным, слишком эмоциональным для выполнения такой задачи. Его придавило осознание ответственности, которая казалась неподъемной. У него слишком мало шансов справиться с такими опытными и искушенными мерзавцами, наверняка способными видеть насквозь любую жалкую попытку их одурачить. Вести против такого матерого противника игру казалось делом заранее безнадежным. Позволив себе минутку уныния, Генрих поднял глаза на профессора.

— Сделаю все, что в моих силах. Но если я буду показывать, что сходу верю во все их бредни, разве это не вызовет подозрений? Не думаю, что они считают меня совсем уж круглым дураком.

— Веди себя естественно, — одобрил Штутгоф. — Демонстрируя доверие в целом, не стесняйся выражать и здоровые сомнения, так будет правдоподобнее. Показывай, что ты начинаешь им “верить”, не сразу — тем ценнее для них будет полученное на тебя влияние. Ты умница, Генрих. Ты справишься. И, главное, помни — ты не один. У тебя будет вся поддержка, которую мы сможем тебе обеспечить.

Но, несмотря на данное Штутгофу обещание не копать под дядю, мысли о том, что тот мог принимать во всей этой грязной истории самое непосредственное участие, не отпускали Генриха. Глядя на Вилли Шварцкопфа, попивающего за ужином коньяк и самодовольно разглагольствующего об успехах Рейха на фронте, Генрих поймал себя на том, что никогда еще до этого момента его ненависть к дяде не подходила так близко к опасной черте, отделяющей Вилли Шварцкопфа от заслуженной пули в лоб. Он помнил, кому именно обязан своим безвременным сиротством, помнил и о необходимости держать свои чувства в узде. Но сейчас, когда стремительно крепли подозрения, что дядя, уже запятнавший себя братоубийством, дотянулся еще и до Вайса, ему все труднее было держаться.

— Эй, ты в порядке?

Голос дяди вывел Генриха из глубокой задумчивости, и он обнаружил, что застыл, уставившись в тарелку, крепко сжимая вилку в неподвижной руке. Он заставил себя улыбнуться, отодвинул тарелку в сторону.

— Голова разболелась. Извини, я, пожалуй, пойду к себе.

Провожаемый внимательным взглядом Вилли Шварцкопфа, Генрих вышел из столовой. Он знал, что дядя обычно подолгу рассиживается после ужина, предпочитая за кофе выкурить сигару и почитать свежую прессу, а значит, лучшего момента кое-что выяснить трудно представить. И Генрих решительно направился в дядин кабинет.

Порывшись в лотке, предназначенном для бумаг, так или иначе касающихся светской жизни Вилли Шварцкопфа, Генрих выудил список приглашенных на прием, где он познакомился с Кунцем. Список был весь исчеркан пометками; особенно много их было в схеме рассадки, расчерченной стрелочками и кружочками, в которые были вписаны имена гостей. Внимательно изучив документ, Генрих не обнаружил ни единого упоминания о человеке по имени или по фамилии “Кунц”. Тогда он попытался воспроизвести в памяти присутствующих за столом людей, надеясь вспомнить, где именно сидел этот Кунц, чтобы определить его настоящее имя, если то, которым он представился, было фальшивым. Но, как ни напрягал он память, вспомнить Кунца за ужином Генрих не мог.

За этим занятием его и застал Вилли Шварцкопф, за каким-то чертом явившийся в кабинет вместо того, чтобы сидеть в столовой и накачиваться коньяком.

— Поработать потянуло? А я всегда говорил, что лучший способ разгрузить голову — это загрузить ее работой. — Дядя явно пребывал в самом благодушном настроении.

— Чувствовал себя на приеме полным болваном, не зная, с кем общаюсь, — не растерялся Генрих. — Надо было, конечно, этим озаботиться раньше, но…

— Кто-то конкретно интересует? — все с той же бесхитростной улыбкой поинтересовался дядя.

— Да так… — Генрих замялся, не зная, как вывести разговор на Кунца.

— Переживаешь, что молол чушь в разговоре с важными гостями? Не стоит. От тебя никто ничего особо умного и не ждал. — Дядя насмешливо хмыкнул, отчего Генрих невольно почувствовал себя оскорбленным. — И поверь, эти списки ничего тебе не скажут. На приеме не было случайных людей, даже если я сам не всех знаю поименно.

— Это как?

— Да очень просто. Как говорится, новые контакты — новые контракты, и поэтому проверенные члены нашего делового клуба имеют право приводить с собой друзей, таких же респектабельных, по устной рекомендации. А твоя задача — развлекать гостей приятной беседой, разбавлять, так сказать, сборище старых пираний юношеской непосредственностью. Когда-нибудь, мой мальчик, я начну вводить тебя в курс дела, но пока не стоит тебе забивать голову всякими скучными вещами. Как говорил Экклезиаст, “веселись, юноша, в юности своей”. — Вилли Шварцкопф покровительственно улыбнулся.

Генрих изобразил легкую обиду за такой откровенный щелчок по носу, и, пожав плечами, вернул бумаги обратно в лоток. Дядя приобнял его за плечи и, подталкивая к двери, вывел в коридор.

— Раз голова у тебя прошла, пойдем выкурим по сигаре.

Похоже, насчет бесполезности Шварцкопфа-старшего профессор был прав.

Зато Кунц со следующей недели занялся Генрихом вплотную. Как правило, это выглядело так: после службы его перехватывал Адальберт и предлагал проехаться. Он вез его на встречу с Кунцем, всякий раз в самые разные места, никогда не повторяющиеся. То это мог быть Ботанический сад, то какой-нибудь музей, иногда парк или озеро, где можно было прокатиться на лодке. Роднило выбранные места встреч одно — там без помех можно было пообщаться, не опасаясь посторонних ушей.

Встречаться с Кунцем приходилось довольно часто, по два-три раза в неделю. Генрих связывал такой плотный график с необходимостью в предельно сжатые сроки подвергнуть его психологической обработке, с одной стороны, и с невозможностью организовать эту самую обработку методом полного погружения — с другой.

Выслушивая очередную лекцию Кунца — безумный коктейль из оккультизма, мифологии, расовых теорий, астрологии и алхимических терминов — Генрих, внешне изображая неподдельный интерес и почти благоговейное почтение перед обширными познаниями “наставника”, про себя удивлялся: неужели существуют люди, всерьез воспринимающие все это шарлатанство?

Но, искренне или нет демонстрировал Генрих желание добиться успехов в постижении “тайн мироздания”, широта затрагиваемых Кунцем тем требовала от него определенных умственных усилий, чтобы ориентироваться в предмете изучения. К примеру, как-то Кунц спросил, что Генрих знает о греческом боге Аресе, в римском пантеоне известном под именем Марса. Единственное, что Генрих смог вспомнить, так это, что Арес был богом войны. Кунц добавил, что в среде посвященных Арес известен далеко не только этим. Куда важнее было знать, что этот бог, неважно, под каким именем его упоминают, является прародителем германских племен, появился на свет в результате партеногенеза, начальное обучение проходил у Приапа (тут Кунц многозначительно воздел вверх палец, словно эта деталь имела какое-то особенное значение), отличался исключительным чадолюбием и, ко всему прочему, породил некую хтоническую тварь. А именно — могущественного дракона, сведения о котором сохранились в легендах практически всех арийских рас. В частности, гигантский змей Ермунгард из скандинавской мифологии, который заключил в кольцо Мидгард, не давая тем самым ткани бытия расползтись по швам или быть разорванной в клочья порождениями низших слоев мироздания, известен также под именем алхимического Уробороса, кусающего себя за хвост и символизирующего тем самым бесконечность бытия.

— Ты понимаешь, о чем все это, мой мальчик? — Кунц теперь взял манеру обращаться к Генриху с покровительственной фамильярностью.

Генрих, хоть ровным счетом ничего и не понял, изобразил почтительное внимание и неуверенно кивнул, вызвав у Кунца снисходительную улыбку.

— Слишком много новой информации, да? Трудно перешагнуть через вбитые в голову догмы, что все упомянутые в мифах персонажи — не более чем отголоски религиозных представлений о мире, сложившихся в эпоху невежественной юности человечества? Однако хочу заметить: истина, не предназначенная для профанов, всегда, во все времена была зашифрована в сказках и легендах, подпитывая нацию своей силой и открываясь лишь тем, кто способен разгадать эти тысячелетние коды. — Кунц говорил нараспев, с мечтательным выражением лица, а потом вдруг резко замолчал и, после минутной паузы, добавил совершенно обыденным тоном: — На следующем нашем занятии ожидаю от тебя большей готовности к обсуждению этой темы.

И Генриху приходилось штудировать книги, найденные в дядиной библиотеке, и беседовать с профессором, который, к его удивлению, обнаружил не меньшую эрудированность, чем Кунц, хотя изъяснялся куда более академично и систематизировано. Само по себе это не было совсем уж скучным, отдаленно напоминая беззаботные годы учебы в университете, когда можно было часами обсуждать всякую ерунду. Но все омрачалось непроходящей тревогой за Иоганна, о котором Генрих не забывал ни на миг.

Кунц всегда проверял, насколько хорошо Генрих сделал “домашнее задание”, расспрашивая так дотошно, словно от глубины понимания всей этой чуши зависел успех “великой миссии”, к которой его якобы готовили. Шли недели, а Кунц все не спешил перейти к конкретике, погружаясь в оккультный маразм все глубже и глубже. Особое место в лекциях старого упыря занимала алхимия. Видимо, расплывчатость аллегорий этой лженауки наиболее полно соответствовала задаче Кунца толкать долгие, многозначительные речи, не говоря притом ни слова по существу. К темам, которые старательно обходил Кунц, относилась и участь Иоганна Вайса. А Генрих, памятуя о наставлениях профессора, больше не задавал неудобных вопросов, надеясь, что рано или поздно Кунц все расскажет сам.

И однажды, когда прошло уже больше месяца, это случилось. Все было как обычно: Адальберт встретил его после работы и, подобрав по пути Кунца, отвез их обоих в парк. Там они медленно прогуливались по ухоженным тропинкам среди деревьев и клумб, пока Кунц рассказывал о традициях цветовой символики в алхимии. Генрих слушал вполуха о том, что черный цвет символизирует вину, греховность и низшие силы, слегка насторожившись, когда Кунц заговорил о прохождении материи через “врата смерти” и символическом умирании. Уже довольно свободно ориентируясь в намеках “наставника”, Генрих решил, что Кунц подводит его к тому, насколько опасной будет его миссия. Но он уже давно смирился с возможностью смерти, поэтому манера Кунца описывать банальности в столь пафосных выражениях вызывала лишь раздражение и зубодробильную скуку. Генрих, борясь с зевотой, глубокомысленно кивал в паузах, оставляемых ему собеседником, когда тот вдруг прервал свой бесконечный монолог и остановился.

— Генрих, мне нужен цветок эдельвейса. — Он жестом указал на альпийскую горку, разбитую в нескольких метрах от тропинки.

Генрих непонимающе уставился на Кунца, не уверенный, что правильно его понял.

— Здесь же нельзя рвать цветы.

— Вопрос не в том, что можно, а что нельзя, — терпеливо разъяснил Кунц, — а в том, что ты не должен задавать вопросов, когда наставник от тебя что-то требует. Если ты не готов нарушить такие незначительные правила, значит, я зря потратил на тебя столько времени.

Генрих, чувствуя себя мелким хулиганом, сходил к горке и, выбрав самый жухлый цветок, сорвал его. Протянул трофей Кунцу.

— Это не для меня. Мог бы выбрать цветок и получше, но для примера сгодится и такой. — Кунц покачал головой, словно Генрих чем-то разочаровал его. — Итак, “благородный белый” — таково название этого цветка, и в его символизме сокрыто огромное множество смыслов, которые, впрочем, сводятся к вполне конкретным понятиям. Белый, — Кунц многозначительно посмотрел на Генриха, который стоял с цветком в руке, не зная, что с ним делать, — символизирует в алхимической науке Луну в ее исконном значении. А Луна, мой мальчик, в свою очередь, является символом женской природы и пассивности, но при этом еще и символом бессмертия. Ты понимаешь, о чем я сейчас говорю, Генрих? Белый — вот ключ к нашей цели и смысл твоего задания.

Генрих почувствовал, как у него внутри похолодело от дурных предчувствий. А Кунц продолжал:

— Невинность, порядочность и чистота — вот качества белого. Что ты чувствовал, когда срывал эдельвейс? Отвечай, не раздумывая.

Генрих покрутил желтоватый в вечерних сумерках цветок и бросил его в траву:

— Да ничего особенного. Слегка удивился что вы потребовали от меня это, но раз надо, так надо.

Как будто Генрих только что успешно сдал трудный экзамен, Кунц расплылся в сладкой улыбке.

— Если бы ты сказал, что получил удовольствие от этого акта разрушения, я бы решил, что ты нам не подходишь. Тот же результат был бы, признайся ты, что сожалеешь о загубленном тобой прекрасном цветке. Тот, кто во время выполнения задания испытывает лишние эмоции, нам не нужен. Это была еще одна маленькая проверка перед основной. И насколько успешно ты ее пройдешь, зависит буквально все. Бессмертие Тысячелетнего Рейха зависит от тебя, мой мальчик. Потому что предопределенность синтеза черного, — тут Кунц легонько коснулся сухими старческими пальцами его плеча, — и белого содержит в себе и семя, и плод нашего великого будущего.

Генрих уже окончательно потерял нить разговора, не понимая, к чему клонит его собеседник. Но на последних словах Кунца ему вдруг стало не по себе от внезапной дикой догадки.

— Мне показалось, или там, где вы говорили о “черном” и “белом”, речь шла о Шварцкопфе и Вайсе?

Кунц восторженно просиял.

— Именно, мой мальчик! Наконец-то ты тоже начал видеть знаки, которые нам, посвященным, были очевидны с самого начала. Ну так что? Ты готов сделать то, что от тебя потребует Рейх?

— А что от меня потребует Рейх?

Кунц подошел ближе и, положив ладонь Генриху на плечо, доверительно склонился к нему, обдав тяжелым запахом дорогого одеколона.

— Помнишь, мы говорили о том, как важно уметь жертвовать своими привязанностями ради великой цели? И что наши представления о морали и нравственности перед лицом подлинного величия — ничто? Вижу, помнишь. Осталось доказать, что ты готов следовать этим принципам.

— Вы можете выражаться яснее? — Генрих изо всех сил старался казаться невозмутимым, понимая, что рука Кунца на его плече — это не только способ навязать близкую дистанцию, но еще и возможность контролировать его состояние, чувствовать дрожь или напряжение мышц, что может рассказать о попытке скрыть мысли или выдать подлинную реакцию. Этакий живой детектор лжи, который сможет многое поведать Кунцу, даже если язык Генриха будет лгать вполне правдоподобно. — “Врата смерти”, сорванный эдельвейс, “белый” как мое основное задание… я не вполне понимаю, чего вы от меня хотите. Я должен… убить Иоганна?..

— Ну что ты! Что ты! — Кунц даже отступил на шаг и протестующе всплеснул руками. — Ни в коем случае! Иоганн Вайс очень важен для нас. Сохранность его жизни и здоровья — залог успеха миссии. Но от тебя потребуется совершить поступок, которым ты причинишь ему физическую и, возможно, моральную боль. Тебе придется переступить через собственные представления о правильном и допустимом. К сожалению, все прорывные эволюционные изменения происходят через конфликт и требуют жертв.

Генрих молча ждал пояснений. Заверения в том, что от него не собираются требовать, чтобы он убил своего друга, несколько успокоили его, но не особо: слишком уж тщательно Кунц уходил от прямого ответа на заданный ему вопрос.

— Сорвать цветок означает не только убить, — наконец, сказал Кунц, грустно улыбнувшись, глаза его при этом оставались неподвижными и холодными, как у змеи, гипнотизирующей мышь. — Только такой чистый молодой человек, как ты, мог не понять этой аллегории.

— То есть…— Кровь бросилась Генриху в лицо, а руки непроизвольно сжались в кулаки, когда смысл сказанного Кунцем начал доходить до него, — вы хотите, чтобы я… Я ведь правильно вас понял?!..

— Да, Генрих. Да. Понимаю, это может шокировать, и наверняка кажется совершенным абсурдом. К счастью для тебя, бремя самых тяжких знаний судьба возложила на других, а потому никто и не требует, чтобы ты брал на себя моральную ответственность за все, что ты сделаешь на благо великой Германии.

— Какого черта! — Генрих взорвался. Он честно пытался сдерживаться все эти недели, притворялся, что всецело увлечен шизофреническими беседами с Кунцем и мечтает совершить подвиг во славу Рейха, или что там от него требовалось. Но это было уже слишком. — Вы меня совсем за идиота держите?! Уж простите, но у меня в голове не укладывается, что будущее Рейха зависит от того, что вы мне тут пытаетесь впарить!.. И если даже поверить, хотя бы на секунду, что в этом есть хоть какой-то смысл, вы разве не в курсе, что ни я, ни Иоганн на такое не способны?! Да у нас за подобное выписывают путевку в концлагерь, как раз в интересах здоровья нации, между прочим. А вы намекаете, что я во благо Рейха должен поиметь собственного друга?!.. — Генрих умолк, переводя дыхание.

— Успокоился? — Голос Кунца звучал на удивление доброжелательно. — Это нормальная реакция, и если бы ты сохранил хладнокровие, я бы заподозрил тебя в лукавстве. У нас всего два варианта, милый Генрих. Ты честно признаешь, что это тебе не под силу и мы расстаемся. Наши пути никогда более не пересекутся, а тебе останется жить с мыслью, что ты струсил на пороге в великое будущее. Или же мы продолжаем. Решать тебе. Ну? Мне продолжать?

Генрих, с трудом преодолев оцепенение, нашел в себе силы кивнуть, и Кунц снова заговорил.

— Это не имеет ничего общего с похотью, и не наслаждение является целью, — пояснил он, — в отличие от педерастов, погрязших в пороке, ты сделаешь это не ради удовольствия, а потому не о чем будет и сожалеть.

— Но я не смогу. Физически не смогу, если вы понимаете, о чем я.

— Это не должно тебя волновать, — отмахнулся Кунц, — это наша проблема. Ты вообще не о том думаешь. Сознание перед материей первично, а Сатурн, твой покровитель, управляет физической оболочкой, властвует над мужской силой и способен подавлять инстинкты, включая базовые.

— Но зачем это нужно? И что по этому поводу думает Иоганн? Я ведь должен это знать.

— Вообще-то, не должен. По крайней мере, пока. Пропуском к знаниям служат лишь поступки. Твой поступок послужит доказательством тому, что тебе можно доверять. А что касается Вайса… Он полностью готов. И если откажешься ты, что ж, мы вынуждены будем привлечь других кандидатов.

— Каких других кандидатов? — оторопело переспросил Генрих. Чудовищное само по себе предложение только что стало еще кошмарнее.

— Мы бы рады никого больше не рассматривать, — сокрушенно развел руками Кунц, — таких идеальных показателей как у тебя, ни у кого больше нет. Феноменальное совпадение по всем параметрам. Другие кандидаты не обладают и половиной нужных нам признаков. Но я думаю, они смогут компенсировать этот недостаток иными качествами. Такими, например, как большая решительность и отсутствие рефлексий, вызванных сильно переоцененной привязанностью, которая, по-видимому, для тебя и является основной помехой.

В итоге Кунц дал Генриху два дня на раздумья, еще раз напомнив, что отрицательный ответ его ни к чему не обязывает, но при этом окончательно лишит права на участие в “проекте”.

Приехав к Штутгофу, Генрих обессиленно рухнул в кресло и надолго замолчал, не находя слов, чтобы рассказать об ультиматуме, предъявленном ему Кунцем. Но в итоге профессору все-таки удалось разговорить его, и когда Генрих закончил, Штутгоф выглядел таким же потрясенным, как и он сам.

— Может, это проверка? — со слабой надеждой спросил Генрих. И тут же сам себе ответил: — Нет, не похоже. И все-таки я не понимаю. Это же какой-то бред. А что, если они пытаются сфабриковать компромат на дядю Вилли? Хоть какая-то логика…

— Думаешь, твой дядя такая уж большая шишка, чтобы настолько изощренно копать под него? Куда логичнее было бы подкинуть ему антиквариат, предназначенный какой-нибудь важной персоне, или ценные бумаги, да что угодно, но попроще. Нет, вряд ли дело в твоем дяде. А вот на многоступенчатую подставу и интриги между ведомствами похоже больше. Вы же с Иоганном в разных службах, и оба в достаточно высоких званиях. СС, где числишься ты, курирует Гиммлер, а Шелленберг руководит СД, куда перевели Иоганна. Возможно, эта грязная провокация нацелена на кого-то из них. Не зря Шелленберг так поспешно избавился от Иоганна, сбагрив его в СС, если вспомнить о “Лебенсборне”. Может, он что-то знал… — Профессор задумчиво покрутил в пальцах очки.

— Я думал над этим, — вздохнул Генрих, — но все равно не складывается. Слишком много усилий, чтобы скомпрометировать наши ведомства фотографиями двух офицеров, опустившихся до полного скотства. Да и замять такое несложно, было бы желание. Так что же мне делать, профессор?

Генрих жалобно смотрел на Штутгофа, уже понимая, что тот ему скажет, и отчаянно не желая признавать, что это и будет единственно верным решением.

— А какие у нас варианты? — устало ответил доктор вопросом на вопрос. — Води и дальше их за нос. Если они тебе поверят, то ты сможешь выяснить, где находится их змеиное гнездо, и мы тогда получим шанс накрыть их всех разом.

— Но Иоганн…

— Генрих! Иоганн с самого начала прекрасно осознавал, насколько его работа здесь опасна, и шел на этот риск абсолютно добровольно. И уж поверь, все это время он был готов к вещам гораздо худшим, чем ты можешь себе вообразить. Так что прекрати сомневаться в нем. Повторю еще раз — главное, что он жив.

***

Очнулся Иоганн в своей комнате. Его не только перенесли сюда, но, похоже, еще и вымыли, одели в чистое белье и заботливо укрыли одеялом. Он полежал немного, настороженно прислушиваясь к себе: чувствовал он себя на удивление хорошо, разве что слегка кружилась голова и живот сводило от голода.

Он сел, спустил ноги на пол и попытался как можно подробней вспомнить, что случилось перед тем, как он отключился. Произошло нечто ужасное, это можно было сказать наверняка; его передернуло, когда он вспомнил звук, с которым сломалась шея Манфреда.

Он убил своего приятеля голыми руками. Вайсу стало искренне жаль его: Манфред был неплохим парнем, и здесь, где они оба находились в почти одинаковом положении — в роли подопытных крыс — Вайс не мог даже считать его врагом. В любом случае Манфред не заслуживал такой смерти, он явно не был виноват в том, что творил, его одурманили до полной невменяемости.

Но зачем?

И почему Вайса никак за это убийство не наказали?

Возможно, они предполагали, что именно так все и выйдет, и в таком случае Манфреду заранее была уготована роль жертвы, а Иоганну наказание не полагается именно потому, что он сработал ровно так, как нужно “хозяевам”. Но если бы события развивались иначе, и Вайс не сумел бы одолеть противника, который значительно превосходил его размерами и которому, к тому же, сил придавал наркотик в его крови? Судя по предварительным манипуляциям с телом Вайса и по тому, в каком состоянии пребывал Манфред, когда его втолкнули в ту комнату, “хозяева” рассчитывали, что произойдет именно то, чего Вайс избежал ценой жизни своего несчастного приятеля. Противоестественная животная случка — другого слова Вайс подобрать не мог. Но, в таком случае, смерть Манфреда была незапланированным инцидентом, и снова вставал вопрос: почему Вайс не понес за нее наказания? Или же ему просто дали отсрочку?.. Или…

Он встал, заставив себя усмирить растущий в груди страх пополам с беспокойством. Какие бы грязные, чудовищные вещи тут ни происходили, обдумывать ситуацию и делать выводы следовало на ясную голову, не позволяя панике затуманивать ум. Иоганн заправил постель, умылся, оделся и вышел из комнаты.

С кухни уже тянуло запахом готовящегося обеда. Вайс заглянул в столовую: две девушки, оживленно болтая, раскладывали по столам приборы и расставляли корзинки с нарезанным хлебом. Одна из них, заметив Вайса, улыбнулась, постучала пальцем по запястью и отрицательно покачала головой — мол, еще рано. Вторая — ее Вайс видел здесь впервые, очевидно, новенькая — смотрела на него с любопытством, но не более того. Значит, обслуга не в курсе того, что он сделал и что пытались проделать с ним, или же это здесь в порядке вещей. Вайс скорее был склонен поверить в первое.

Он покинул столовую и вышел из дома. На спортивной площадке, как обычно перед обедом, шла игра. Вайс поколебался, раздумывая, идти ли туда сейчас: ему хотелось выяснить, что знают о случившемся товарищи Манфреда, и какая причина его смерти была им озвучена “хозяевами”, — но потом свернул в сад, решив, что прогулка в тишине и одиночестве поможет ему хоть немного упорядочить мысли.

Он брел по тенистой тропинке, глядя под ноги, снова стараясь во всех деталях воскресить в памяти то, что произошло с ним вчера. Внезапно до его слуха донеслись звуки, вносившие диссонанс в идиллическую симфонию летнего сада: стоны или глухие крики, короткие и ритмичные. Он остановился, настороженно прислушиваясь, медленно повернул голову в поисках источника этих странных звуков, и замер: в десятке метров от него один из соседей Манфреда самозабвенно совокуплялся с девушкой из обслуги, наклонив ее возле яблони и задрав юбку. Вайс не мог оторвать взгляд от ритмично двигающегося зада парня и от белых пальцев девушки, цепляющихся за зеленоватую кору дерева. Спущенные штаны, стреноживая парня, болтались чуть ниже колен, пряжка ремня едва слышно звякала при каждом рывке его бедер, и этому звяканью тут же вторил отрывистый сдавленный вскрик девушки. Очнувшись, Вайс хотел уж было ретироваться, пока его не заметили, но тут парень закончил — громко застонал, замер, запрокинув голову и вцепившись в бедра девушки, потом отстранился и, звонко шлепнув ее по голому пышному заду, принялся подтягивать штаны. Девушка одернула юбку, поправила растрепавшиеся волосы и быстрым шагом направилась к особняку. Она прошла в полуметре от Вайса, мимоходом удостоив его коротким взглядом и едва намеченным приветственным кивком, и Вайс узнал в ней Беату, которая встречала его в первый день вместе с Кунцем.

Парень, на ходу застегивая ремень, вразвалочку подошел к Вайсу и как ни в чем не бывало протянул руку. Вайс пожал влажную ладонь.

— Закурить бы, — доверительно сказал парень. — Ну, и так неплохо. Что там с обедом?

— Уже время, кажется, — ответил Иоганн, стараясь заставить свой голос звучать непринужденно.

Парень хлопнул его по плечу:

— Ну, так пойдем. Жрать хочу, как волк.

Они вдвоем двинулись к дому прогулочным шагом. Вайс был не особо рад неожиданной компании, опасаясь, что парень начнет расспрашивать его о Манфреде и, возможно, начнет даже подозревать, что исчезновение Манфреда как-то связано с отсутствием Вайса за завтраком. Но спутник Иоганна, на его удачу, оказался любителем поговорить.

— Пока ты спал, твоего дружка отправили, — сообщил он. — Здорово же тебя, приятель, обкололи в этот раз, а?

— Куда отправили?

— В Берлин, — парень недоуменно пожал плечами, как будто ответ на вопрос Иоганна был очевидным. — Ты не знал, что ли? Тебе не сказали? Если кто-то съезжает, значит, отправили в Берлин. Обещают непыльную работу и повышение в звании. Мы тут все вытащили счастливый лотерейный билет.

— Да уж, — отозвался Вайс, внутренне холодея. — Быстро же его… отправили. Когда это случилось?

— Вчера утром, еще до завтрака. За завтраком Кунц нам как раз и сказал, мол, ваш товарищ отлично проявил себя здесь и надеемся, что не хуже проявит на своем новом месте.

— Вчера?.. — переспросил Вайс. — Не сегодня? Какой сегодня день?..

Парень со смехом хлопнул его по спине:

— Да, хорошо же тебя выключило. Вторник, приятель, сегодня вторник. Так и всю войну проспать можно.

Выходит, он провалялся без сознания больше суток, и за это время “хозяева” успели избавиться от тела Манфреда и накормить своих подопытных сладкой сказкой о том, что их заботами жизнь бедняги будет отлично устроена и за пределами этого пансионата. И за убийство наказывать Вайса не стали потому, что вроде как и не было никакого убийства.

За обедом Вайс сидел в одиночестве. Пустое место напротив вызвало у него неожиданную злость на тех, кто, похоже, возомнил себя некими высшими существами, раз они так легко распоряжались жизнями собранного здесь “стада”. Он заставил себя притушить закипающий гнев и принялся за еду.

Отправляя в рот очередную ложку наваристого супа, боковым зрением он заметил, что в паре шагов от его столика переминается с ноги на ногу один из его соседей по крылу, похоже, раздумывая, сесть ли к нему за столик или выбрать другое место. Это был совсем юный парнишка, с которым Вайс перекинулся от силы десятком слов за все время — такой же крепкий и красивый, как и все здесь, он был необычайно тихим и даже, кажется, слегка дичился шумной развеселой компании остальных. Вайс наблюдал за ним краем глаза, не прекращая есть. Когда паренек, наконец решившись, сделал шаг к столику Вайса, к нему тут же подошла девушка, и, ласково взяв за локоть и приговаривая что-то негромким увещевающим голосом, будто объясняла ребенку про “нельзя” и “можно”, усадила рядом с одним из соседей Манфреда. Вайс опустил глаза в тарелку, анализируя только что подсмотренную случайно сцену.

И тут в уме его сложилось наконец все одно к одному, как будто не хватало именно этого кусочка, чтобы картина стала цельной и обрела смысл. Новая версия могла бы показаться безумной, но в нее вписывался и инцидент с Манфредом, и разделение “питомцев” на две группы по неочевидным с первого взгляда признакам, и даже то, почему убийство сошло Вайсу с рук.

Что, если это заведение было не фабрикой донорских органов, как изначально предположил Вайс, а неким тренировочным центром, где готовили тех, кто должен удовлетворять извращенные сексуальные потребности влиятельных лиц? Красивые, здоровые, чистокровные жеребцы для ублажения высокопоставленных сластолюбцев или их скучающих жен. И такие, как Манфред, отличались от тех, кто, как Вайс, жил в левом крыле, именно тем, какая роль им отведена в том, для чего их тут готовили. Это объясняло и численное соотношение тех и других, и разное к ним отношение со стороны девушек из обслуги. Понятно, что по замыслу “хозяев” потакать плотским потребностям тех, кому в будущем полагалось подставлять зад облеченным властью извращенцам, не было никакой пользы. Потому девушкам и велено отсекать любые их заигрывания и попытки сблизиться. При этом сношения девушек с теми, кто, по мнению “хозяев”, пригоден к активной роли в постельных делах, здесь, похоже, были вполне обычным делом, а то и поощрялись.

Вайс понимал, что не сможет найти точного ответа на вопрос, по каким признакам его определили в левое крыло. Возможно, из-за довольно тонкого сложения, а может, из-за характеристики, данной ему бывшим начальством, где наверняка упомянуты такие его качества, как способность беспрекословно подчиняться приказам и исполнять их с максимальным рвением. “Хозяевами” могло двигать что угодно, и, в общем-то, это уже не имело большого значения. Куда более интересным и ужасающим было возникшее в лихорадочно работающем мозгу Вайса предположение о том, почему так тихо и быстро замяли инцидент с Манфредом — и почему, собственно, все это вообще могло произойти. Возможно, Вайса специально подбирали под вкусы какой-то определенной персоны, и он подошел настолько хорошо, что “хозяева” потрудились выдернуть его сюда из-под покровительства достаточно высоких чинов Рейха, не остановившись даже перед трудностями, связанными с не таким уж низким званием Вайса и важностью его работы в Абвере.

Значит, вероятно, что этот гипотетический человек, для которого готовили Вайса, может оказаться очень большой шишкой, возможно, из самых высших кругов Рейха. И существует вероятность, что “хозяева” рассчитывали именно на такую реакцию Вайса, готовя из него оружие, которое принесет этому человеку смерть. В их планах Вайс должен убить его так же, как он сделал это с Манфредом.

Вайс невольно мотнул головой. Нет, это уже полная чушь. Абсурд! Но все вокруг — и само это место, и то, что здесь происходит, и беседы с Кунцем — разве все это было менее абсурдным?

Тут, как в поговорке о том, что случается, когда поминают черта, в дверях появился Кунц и, обведя взглядом столовую, уверенно направился к столику Вайса. Когда тот приподнялся со стула при его приближении, положил руку на плечо Иоганну и мягко сказал:

— Нет-нет, обедайте. Приятного аппетита.

— Благодарю, — отозвался Вайс, снова садясь. Брать в руки ложку он, однако, не спешил.

Кунц сел напротив, оперся подбородком на сцепленные в замок руки, внимательно изучая Вайса пронзительным взглядом. Вайс выдержал это визуальное ощупывание, не отведя глаз, сумев удержать маску полного спокойствия и не дав тревоге проглянуть сквозь нее.

— Как вы себя чувствуете, Иоганн? — спросил наконец Кунц.

— Хорошо, — сдержанно ответил Вайс.

— Никаких необычных ощущений? Усталость, боль в мышцах, головокружение? Еще какие-нибудь неприятные симптомы?..

— Нет, ничего подобного, госп…Кунц, благодарю, я чувствую себя полностью здоровым, — отчеканил Вайс.

Брови Кунца едва заметно приподнялись — не удивление, но намек на него, словно он ожидал другого ответа.

— Что ж, это просто замечательно, — сказал он с преувеличенным удовлетворением и, перегнувшись через стол, накрыл руку Вайса сухой ладонью и, понизив голос, доверительным тоном, от которого у Вайса по спине пополз холодок, произнес: — Могу я попросить вас, Иоганн, после обеда зайти на минутку ко мне в кабинет?

Вайс на миг оцепенел. Вот оно, наказание, которого он, как ему казалось, избежал. Сейчас он поднимется в кабинет, и там…

Что “там”?

Это не имело значения — сбежать он не может, да и некуда. И вряд ли его ждет смерть за то, что он сделал — если бы они хотели избавиться от него, сделали бы это сразу. А значит, нужно собраться и не поддаваться панике. Справившись с собой, Вайс кивнул, и глядя прямо в светлые глаза Кунца, ответил:

— Конечно.

— Замечательно, — после недолгой паузы повторил Кунц и, похлопав его по руке, поднялся и вышел.

Проводив его взглядом, Вайс вернулся к обеду, но обнаружил, что не может заставить себя проглотить ни куска больше. Он отодвинул тарелку и попытался смыть горький привкус страха, выпив залпом стакан воды. Помедлив еще несколько секунд, которых ему хватило, чтобы подавить усиливающуюся тревогу и обрести удивительно близкое к равнодушию спокойствие, Вайс решительно встал и без промедления направился к кабинету Кунца. Оттягивать неизбежное не имело смысла.

Кунц, похоже, не ожидал, что он явится так скоро, но легчайшая тень удивления мелькнула в его глазах на такой короткий миг, что Вайс не заметил бы ее, не будь все его чувства обострены страхом.

— Присядьте, Иоганн, — радушно предложил он, указывая на кресло. — Это не займет много времени. Я отлучусь на минуту, не больше, если вы позволите…

Вайс кивнул, чувствуя, как сводит скулы от злого, горячего возмущения, вызванного этой фальшивой любезностью. Он сел в предложенное кресло, сердито напомнив себе, что давать волю чувствам сейчас для него — непозволительная роскошь. Кунц почти сразу вернулся в компании Гервальда, который держал в одной руке уже наполненный шприц и резиновый жгут — в другой.

— Сиди, — резко бросил он Вайсу с порога и в пару шагов пересек разделявшее их пространство. Присел на корточки рядом с креслом Вайса и, действуя с уже привычной бесцеремонностью и сноровкой, быстро ввел ему в вену содержимое шприца.

Стремительно проваливаясь в черноту наркотического беспамятства, сопротивляться которому оказалось невозможным, Иоганн слышал далекие голоса Кунца и Гервальда. Они, кажется, говорили о нем, но слова будто уносило ветром все дальше с каждым мгновением, и он окончательно отключился, так и не сумев ничего разобрать.

Пробуждение было таким же внезапным, как и отключка, и притом крайне неприятным. Страшно кружилась голова, а свет, когда Вайс открыл глаза, резанул так болезненно, что он едва не застонал и снова зажмурился, пережидая, пока перестанут плыть под плотно сжатыми веками алые пятна.

И тут же, словно за ним постоянно наблюдали, ожидая, когда он очнется, в помещение вошли, судя по шагам, двое, остановились у кровати. Он уловил запах табака и одеколона. Один из посетителей дышал тяжело, с присвистом, как легочный больной. Некоторое время они стояли молча, видимо, наблюдая за Вайсом, который лежал неподвижно, по-прежнему не открывая глаз.

— Вам показалось, — с ноткой раздражения произнес наконец один из них, судя по хриплому, напряженному, будто каждое слово давалось ему с трудом, голосу — тот, одышечный.

— Да нет же, — благодушно возразил второй, и Вайс узнал его — это был Кунц. — Видите? Глазные яблоки у спящих так не двигаются. — Попенял мягко, явно обращаясь к Вайсу: — Хотели нас провести? Ай-я-яй, зачем же? Что за мальчишество, право…

Вайс открыл глаза и увидел склонившегося над ним Кунца. Каждая морщинка на его лице излучала почти отеческую заботливость. Второй стоял прямо, скрестив руки на груди, и смотрел на Вайса нечитаемым взглядом из-под густых хмурых бровей.

— С добрым утром, Петер, — улыбнулся Кунц. — Мы рады, что вы снова с нами. За храбрость принято хвалить, но это я предоставлю господину Хесслингу, а от себя, признаюсь, мне хочется вас пожурить. Храбрость храбростью, но голову следует беречь. Вы гораздо лучше послужите Рейху, если будете осмотрительным и живым, чем безрассудно храбрым и мертвым. — Он легонько похлопал Вайса по плечу. — Господин Хесслинг хотел перекинуться с вами парой слов с глазу на глаз, так что я, пожалуй, покину вас. До встречи, Петер.

Оставшись наедине с Вайсом, Хесслинг, кем бы он ни был, не говоря ни слова, подтащил поближе к койке табурет и грузно опустился на него, буравя Иоганна тяжелым взглядом. Вайс воспользовался затянувшимся молчанием, чтобы попытаться уложить в гудящей, как колокол, голове все происходящее. Он снова был Петером Краусом и находился в больничной палате, белой и безликой, с окном, занавешенным белой шторкой, которая пропускала достаточно света, но не давала возможности увидеть, что за окном. Одет Вайс был в сероватую больничную пижаму, не по размеру большую, судя по тому, что рукав закрывал ладонь почти до кончиков пальцев. Что-то еще беспокоило его, что-то было не так, не считая головокружения — какое-то незначительное, но изводящее своей неправильностью ощущение… Потянувшись почти бессознательно к голове рукой, он обнаружил, что его обрили под ноль, пока он лежал без сознания. Но зачем?..

Впрочем, на данный момент это имело настолько малое значение по сравнению со всем остальным, что едва ли стоило внимания вообще.

Хесслинг наконец заговорил:

— Неизвестный убил троих сотрудников службы гестапо, ранил двоих и сам, предположительно, погиб. Вы знаете, о ком я говорю, Петер?

Вайс отрицательно покачал головой.

— О вас. Вы действительно храбрец. — Хесслинг извлек из кармана пиджака платок, надсадно откашлялся и сплюнул в него. Поморщившись, убрал назад в карман и продолжил: — К счастью для нас всех, вы не погибли, но доктор Кунц настаивает, что вам следует провести здесь довольно много времени, прежде чем вы снова сможете геройствовать. Надеюсь, это займет меньше, чем он предрекает. Как вы понимаете, шеф слишком занятой человек, чтобы навещать вас лично, но, уверяю, он очень, очень вами доволен. — Он прищурился на Вайса и вдруг расплылся в неприятной, хищной ухмылке. — Ба! Да вы, похоже, ничего не помните.

— Боюсь, вы правы, господин Хесслинг, — изобразил сожаление Вайс. — Вероятно, это контузия… Или…

— Вероятно, так, — согласился тот. Ухмылка его стала шире, будто разговор с каждой секундой веселил его все больше. — Вероятно очень многое, Петер. Но это не имеет значения. Поправляйтесь, вы нужны нам здоровым. — Он поднялся. — Здоровым и крепким, Петер. Между тем, мне, пожалуй, пора. Мы с вами еще увидимся. Возможно, — он снова ухмыльнулся, — возможно, к следующей нашей встрече вы многое вспомните и сможете мне рассказать.

Оставшись в одиночестве, Вайс какое-то время вслушивался в звуки за дверью: удаляющиеся шаги, голоса Хесслинга и Кунца, слишком далекие, чтобы можно было разобрать хоть слово, и, наконец, тишина. Выждав еще немного, он откинул одеяло и встал с постели. Пошатываясь от необычайной слабости во всем теле, которая, судя по сопутствующей ей тошноте и головокружению, была последствием инъекции, сделанной ему Гервальдом, Иоганн подошел к окну и, немного отодвинув занавеску, выглянул в него.

Он увидел ухоженный газон, дорожки, посыпанные гравием, ведущие в старый тенистый сад. Похоже, он все еще находился в “санатории”, в особняке. До земли было метра четыре — значит, палата на втором этаже, возможно, за одной из прежде всегда закрытых дверей, по соседству с той комнатой, где он убил Манфреда.

Если он действительно убил его. Кого-то он определенно убил, и, по словам Хесслинга, даже не одного человека, а нескольких. Впрочем, если верить его словам, Вайс — точнее, Петер Краус — и сам считался погибшим.

Проблема в том, что он совершенно не помнил этого.

Вайс сел на кровать и уставился в стену, мысленно восстанавливая в мельчайших деталях недавнюю беседу с Хесслингом. Кто же, все-таки, этот человек?.. Кажется, Вайс все же видел его лицо раньше — в Берлине, в компании Густава. Имя тоже вызывало неясный отклик в памяти — впрочем, если этот тип знал его как Петера Крауса, то и сам он, возможно, был знаком Вайсу под иным именем…

Иоганн поднялся, добрел до крошечной уборной, примыкавшей к палате и даже не отгороженной от нее дверью, облегчился и напился из-под крана. От холодной воды ему стало легче — тошнота прекратила мучить его, и даже в голове немного прояснилось. Жаль, не настолько, чтобы разобраться в творящейся чертовщине — для этого Вайс слишком мало знал. Он подвернул слишком длинные рукава пижамной куртки, поплескал водой в лицо, обтер бритую макушку мокрой ладонью и, почувствовав себя гораздо бодрее, медленно обошел палату по периметру, обдумывая ситуацию. Напротив двери остановился, на пробу толкнул ее, и, к его удивлению, она открылась. Вайс осторожно выглянул наружу — в короткий, в полдесятка шагов, освещаемый одной тусклой лампой под самым потолком коридор, заканчивающийся невзрачной дверью. Поколебавшись пару секунд, Иоганн двинулся к ней, оставив дверь в палату распахнутой.

Он не ожидал, что, открыв дверь в конце коридора, окажется в кабинете Кунца, где обнаружит его самого, сидящего за столом и что-то пишущего. Вайс замер в дверном проеме, лихорадочно соображая, как вести себя дальше — и тут Кунц поднял голову.

— Бог мой, Петер, вам еще рано вставать! — Кунц стремительно поднялся из-за стола и чуть ли не бегом подбежал к Вайсу, подхватил его под локоть и подвел к креслу. — Сядьте. Я понимаю, ваша деятельная натура воспринимает лежание в больничной койке как форменную пытку. Но я настаиваю — нет, даже приказываю — вы должны вернуться в постель и позволить себе отдохнуть и поправиться!

Он говорил с такой преувеличенной заботливостью, что Вайсу стало не по себе. Он покорно опустился в мягкое кресло, наблюдая, как Кунц достает из книжного шкафа толстый том в темной обложке и садится в кресло напротив.

— Как вы себя чувствуете? — поинтересовался Кунц, раскрывая книгу.

— Хорошо, — ответил Вайс, испытывая острый приступ дежа вю.

— Выглядите вы отнюдь не так, — усмехнулся Кунц. Он начал листать книгу — переворачивал страницу за страницей в размеренном ритме, пристально глядя Вайсу в лицо. — Но вы прочнее, чем можно предположить. Как обманчива бывает внешность, правда? Главное — то, что внутри. Не всегда, но куда чаще, чем мы привыкли думать.

Он говорил, продолжая переворачивать страницы — двумя пальцами подцеплял верхний уголок, плавное движение кисти справа налево и сверху вниз — и снова, и снова, и снова, так, что множество одинаковых движений сливались в одно беспрерывное, будто на закольцованной кинопленке. Вайс обнаружил, что не может оторвать взгляда от пальцев Кунца и от мелькания страниц; голос Кунца звучал словно издалека, и сознания Вайса достигали обрывки его речи, казалось, лишенные здравого смысла:

— …синтез противоположных сущностей дает начало чему-то новому, и это древнейший закон мироздания, так можем ли мы пойти против него, переписав книгу величайшей мудрости наново?.. Стоит ли подвергать сомнению то, что создано до нас? Ответ однозначен — да, разумеется. Деконструкция и созидание, жизнь и смерть, черное и белое… Петер. Петер!.. Петер, вам плохо?.. Сестра, скорее, сюда!

Вайс замотал головой, пытаясь избавиться от морока, попробовал встать — но Кунц оказался за его спиной, удержал его, надавив неожиданно сильными ладонями на плечи, заставляя остаться в кресле:

— Сидите, Петер. Сейчас. Сейчас все снова будет хорошо.

Если бы у Иоганна и были хоть какие-то сомнения, что эти уверения — стопроцентная ложь, они бы рухнули в следующую же секунду, когда в кабинет вбежала медсестра — он видел эту девушку не раз, в этом он мог поклясться, но не в этом белом халате и уж точно без шприца в руке. Как бы ни хотелось ему оказать сопротивление, он прекрасно знал, что это ни к чему ни приведет — и поэтому расслабился, сжигаемый изнутри безмолвным, беспомощным гневом, и позволил им сделать укол.

Когда он проснулся в следующий раз, это случилось не в больничной палате, а в его комнате, и он, похоже, снова был Иоганном Вайсом. И опять потянулась рутина — сон, еда, спортивные игры, томительное безделье и ожидание неизвестно чего. Вайс не мог найти логически обоснованного объяснения эпизоду с больничной палатой, кратковременным “воскрешением” Петера Крауса и явлением Хесслинга. Единственное предположение, которое пришло ему в голову, — что это какая-то психологическая проверка, но, если и так, то “хозяева” не могли не понимать, насколько непродуманной и топорной она выглядела. Вайс мог повестись на такое, пока его способность мыслить и воспринимать реальность была притуплена наркотиком, но никак не когда он был в трезвом уме.

Но кем бы он ни был для “хозяев”, Иоганном Вайсом или Петером Краусом, совершенно понятно было одно: на неопределенное время, пока он здесь находится, о том, что он — Александр Белов, нельзя было вспоминать ни на миг.

Вайс решил для себя, что единственно разумной линией поведения будет просто принять навязанные ему правила игры, одновременно наблюдая за действиями противника, — впрочем, иных вариантов у него и не оставалось. Он подчинялся установленному распорядку, не нарушая его даже в мелочах, вел себя, как образцовый заключенный в тюрьме — послушный, дисциплинированный, почти бессловесный — терпеливо ожидая хоть каких-то перемен.

А перемены были. После возвращения Вайса из больничной палаты остальные обитатели “санатория” держались от него в стороне, как будто на нем лежала теперь невидимая печать некой опасной исключительности. Никто не заговаривал с ним первым, не пытался подсесть к нему в столовой, некоторые и вовсе отводили глаза, едва встретившись с ним взглядом. Единственное место, где все оставалось почти по-прежнему — спортивная площадка, но и там Вайс ловил отголоски этого нового настороженного отношения — а может, ему просто казалось, что парни принимают его в игру со старательно маскируемой неохотой, как мальчишки, которым взрослые велели не гнать школьного изгоя, и они вынуждены терпеть его, чтобы не быть наказанными.

Помимо этого, Кунц теперь вызывал к себе Вайса чаще, два-три раза в неделю вместо одного, и каждый визит в его кабинет предварялся инъекцией. Гипнотический трюк с книгой, испробованный на “Петере”, Кунц теперь применял постоянно. Вайса это поначалу серьезно тревожило — не было для него ничего ненавистней и опасней, чем потеря контроля над собственным разумом, но, кажется, организм его быстро привыкал к наркотику и вскоре почти перестал поддаваться его воздействию. Не было больше тяжелого похмельного состояния наутро, и даже находясь под препаратом, Иоганн чувствовал лишь легкую расслабленность. Он даже научился получать от нее своего рода удовольствие, не связанное с физическим: наркотик в сочетании с голосом Кунца и размеренным мельканием страниц книги становился призмой, рассматривая через которую происходящее, Вайс, казалось, замечал новые детали, дополняющие картину происходящего. Единственное, что доставляло ему беспокойство, — это то, что, когда действие препарата заканчивалось, он практически ничего не мог вспомнить из этих умопостроений.

Речи Кунца были все так же туманны и бессодержательны. Вайс, однако, старался внимательно вслушиваться в них, все еще надеясь выловить крупицы полезных сведений в потоке словесной воды. Он вынужден был признать, что иногда эти разговоры увлекали его, погружая в своего рода зачарованное состояние, как ребенка, слушающего пугающую волшебную сказку: например, когда Кунц заговорил вдруг о героях древних мифов, о воинах и чудовищах, богах и их потомках. Было совершенно очевидно даже одурманенному Вайсу, что старик проводит аллегории между Рейхом и великими империями из древних легенд, но кого он видел в роли новых богов и героев? Вероятней всего, себя и своих безумных единомышленников. Какая же, в таком случае, роль отводилась Вайсу и прочим “питомцам”? И кормили ли этих прочих такими же сказками?.. На эти вопросы Иоганн ответить не мог.

За ужином его стали приглашать за стол “хозяев”. Он уже знал Гервальда, Кунца и еще одного, Адальберта, который появлялся реже этих двух, но тоже достаточно часто, как минимум раз в неделю. Были еще те, которых Вайсу удалось увидеть раз или два; их имен ему узнать не довелось. “Хозяева”, похоже, считали, что им удалось убедить его, будто общаются с ним почти как с равным, но Иоганну было совершенно очевидно за их напускным покровительственным дружелюбием, что его присутствие за столом и участие в их беседах их откровенно забавляет. Вайс даже начал испытывать нечто вроде симпатии к Гервальду, который и не пытался делать вид, что считает его полноценным человеком.

Через некоторое время, однако, Иоганн начал понимать, что недооценил воздействие регулярных инъекций. Случилось это потому, что наркотик позволял ему сохранять способность мыслить, но при этом странным образом искажал восприятие реальности и нарушал чувство времени. Вайс ощущал себя заблудившимся в зеркальном лабиринте, порой будучи не в состоянии четко сказать, что из происходящего с ним реально, а что — сон или воспоминания, возможно, ложные. Время иногда превращалось в череду скачков, в склейку сменяющих друг друга стоп-кадров: вот он бежит по футбольному полю, вдыхая запах свежескошенной травы, разгоряченный игрой, а в следующее мгновение обнаруживает себя сидящим в кресле в каминном зале, и человек в дорогом костюме, которого он где-то видел раньше, хвалит его за отличную работу, называя Петером, а остальные, среди которых он узнает только Кунца и Хесслинга, хлопают его по спине и посмеиваются. Или же он просыпается на больничной койке, глядя на тонкую трещину в побелке потолка, и тут же словно сменяется кадр, и вот он уже бредет по саду, и идущий рядом смутно знакомый человек с жестоким, непроницаемым лицом, кривя тонкие губы в неприятной усмешке, рассказывает, замедляя шаг, чтобы достать из бумажника фотографию, какие замечательные похороны устроили героически погибшему Иоганну Вайсу.

Этот эпизод Вайс запомнил в мельчайших деталях, вплоть до расположения пятен солнца и тени на гравии под ногами, до тонкой царапины на большом пальце руки, сжимавшей фотографию. Рука эта была слишком тонкой и холеной и плохо сочеталась с грубым лицом и холодным безжизненным голосом человека, которому принадлежала.

— Я бы и сам не отказался, чтобы меня похоронили в таком прекрасном месте, — говорил он, держа фото у лица Вайса. — Вам нравится надгробие? По мне, так очень неплохо. Оцените надпись.

Вайс смотрел на могильный камень с надписью “Незабвенному Иоганну Вайсу”, пытаясь понять, не является ли это все какой-то изощренной шуткой, но что-то глубоко внутри подсказывало ему: это не насмешка и не сон, не игра заблудившегося в наркотическом тумане разума. Человек убрал фотографию в бумажник и достал другую, поднес к глазам Иоганна.

— Для кое-кого вы, похоже, и вправду “незабвенный”. Не каждого живого так часто навещают приятели.

В его тусклом голосе промелькнуло нечто вроде насмешки, но слова его донеслись до Вайса как сквозь слой ваты, далекие и глухие. Вайс не мог оторвать глаз от фотографии, тщетно пытаясь совладать с охватившим его волнением: то же надгробие, снятое издалека, и стоящий перед ним человек, с опущенной головой, ссутулившийся. Иоганн не мог ясно различить лица, виден был лишь нечеткий профиль, но он узнал его мгновенно — Генриха, застывшего перед его могилой, придавленного горем.

В тот момент ему кое-как удалось справиться с собой. Человек, показавший ему фото, смотрел на него с холодным любопытством, считывая его реакцию, и Вайс, не желая доставлять ему удовольствия заметным проявлением чувств, произнес, сдержанно улыбнувшись:

— Для мертвеца я чувствую себя очень неплохо.

Человек скептически хмыкнул и убрал фотографии в бумажник. В молчании они сделали еще один круг по саду и вернулись в дом, где, попрощавшись с Вайсом коротким кивком, человек направился на второй этаж, а Иоганн, которого накрыло внезапное оцепенение, еще с полминуты постоял посреди пустой гостиной, прежде чем пойти к себе.

Генрих с фотографии не шел у него из головы. Вайс пока не имел никакого понятия, почему его считают мертвым, как объяснили его мнимую смерть всем, кто его знал, и зачем понадобилась эта мистификация — все это было не так и важно в сравнении с тем фактом, что Генрих, похоже, теперь уверен, что Иоганн действительно мертв и лежит под этой надгробной плитой. Вайс кружил по комнате, как загнанный зверь по клетке, едва сдерживаясь, чтобы не закричать от беспомощности и тревоги, настолько сильных, что они пробились даже сквозь наркотический туман, притуплявший его чувства и разум.

Возможно, именно этого “хозяева” и добивались, пришло ему вдруг в голову. Может, эти фотографии — искусная подделка, провокация, рассчитанная на то, чтобы окончательно выбить его из колеи. Еще одна игра с его измученным, запутавшимся разумом… И, кто знает, может, в этот самый момент они наблюдают, как он мечется по комнате.

Заставив себя остановиться, Иоганн сел на кровать. Какое-то время он сидел неподвижно, глядя в пространство перед собой, потом потянулся за книгой, лежавшей на тумбочке, раскрыл ее на середине. Глядя на страницы и не забывая время от времени перелистывать их, он думал о Генрихе, стоящем над могильной плитой с начертанным на ней его именем. Если это фото не фальшивка, и Генрих действительно считает своего друга мертвым, не толкнет ли его скорбь на необдуманные поступки? Хватит ли у него сил, чтобы не сделать чего-то необдуманного и непоправимого, поддавшись чувствам? Сможет ли он это выдержать, не сломаться, пережить все и жить дальше?

Да, сможет, — решительно ответил сам себе Иоганн. Он всей душой хотел верить в способность Генриха выдержать этот удар, и, хоть беспокойство и сомнения не перестали мучить его, ему удалось приглушить их, заставить звучать совсем тихо. Он захлопнул книгу и, ополоснув пылающее лицо холодной водой, направился в столовую.

В этот раз Кунц усадил его рядом с собой. Других “хозяев” не было — то ли их присутствие и не предполагалось, то ли они должны были явиться позже. Пока несли еду, Кунц заговорил с Иоганном, доверительно наклонившись к нему и положив сухую морщинистую руку ему на плечо, этим жестом напомнив Вайсу о Лансдорфе.

— Мой друг показал вам кое-что, — тон старика не подразумевал вопроса, он явно знал о фотографиях. — Любопытно узнать, что вы думаете на этот счет?

— Я не совсем понимаю, — ответил Вайс. Он не лгал, говоря это, и надеялся, что беседа хоть что-то прояснит, хотя надежда была слабой — он давно уже прекрасно усвоил, насколько бесполезно искать ответы в речах Кунца.

— Что именно?

— Это настоящая могила?

Кунц позволил себе тонкую улыбку:

— Разумеется. Как и надгробие. И горе вашего друга, я полагаю, тоже неподдельное.

Вайсу едва удалось погасить мгновенно захлестнувший его горячей волной гнев. Надеясь, что голос не выдаст его, он спросил:

— Но зачем было… хоронить меня?

— Это же очевидно, Иоганн, — с легким укором сказал Кунц. — Давайте посмотрим на это так: вы умерли для мира, в котором жили, и возродились заново, в новом мире, для новой, великой цели, в сравнении с которой все, что вам приходилось делать… — он снова улыбнулся одними уголками губ, — скажем так, по ту сторону, — просто жалкая суета. Тем более, что старый мир опасно, и совершенно предсказуемо, близок к краху. Нужно быть идиотом или слепым, чтобы не видеть этого.

— Я не уверен, что в полной мере понимаю смысл ваших слов, — с неловкой виноватой улыбкой сказал Вайс.

— Вам и не нужно, — мягко ответил Кунц, снисходительно-ласково похлопав его по плечу. — Скажите лучше вот что… но я жду от вас честности, Иоганн. Мой друг отметил, что вы, кажется, беспокоитесь о Генрихе Шварцкопфе. Это так? Он, видно, особенно дорог вам?

— Мы давно знакомы, — ответил Вайс, внутренне напрягшись. — Еще с довоенных времен.

— Как близко?

Вайс заставил себя легкомысленно пожать плечами.

— Как хорошие приятели.

— И не более того? Даже не друзья? — Кунц прищурился, лукавой усмешкой давая Вайсу понять, что не вполне верит в его искренность.

— Да, пожалуй, друзья. Нам приходилось проводить много времени вместе… Генрих легко привязывается к людям, он…

Кунц остановил его жестом:

— Довольно, Иоганн. Нет ничего постыдного в личных привязанностях и крепкой дружбе, не пытайтесь представить вашу связь с Генрихом как нечто не стоящее внимания. Подобные связи ценнее всяческой дешевой романтической чепухи. Не стоит их обесценивать, юноша. Или же вы думаете, что я ничего не знаю о дружбе?

Вайс сжал зубы до боли в скулах. Старик, похоже, неприкрыто издевался над ним.

— Вполне понятно, что Генрих скорбит — как скорбели бы и вы, будучи уверенным, что вашего друга нет в живых. Но у меня есть приятное известие, Иоганн. Мы могли бы устроить Генриху встречу с вами. Мне думается, он — тот человек, которому можно доверять во многих вопросах. Вам бы хотелось этого?

Вайса словно ударили под дых. Он не мог сказать ни слова, оглушенный услышанным. Надежда вспыхнула в нем ослепительным ревущим пламенем — и тут же сменилась острым приступом страха. Это не могло быть правдой, наверняка за всем этим стоял какой-то изощренный замысел “хозяев”. Вайс чудовищным усилием взял себя в руки, но надежда не погасла совсем, осталась тлеть крохотным огоньком глубоко в его сердце.

— Что за вопрос, конечно, вам было бы это приятно. — Голос Кунца звучал глухо из-за пульса, грохотавшего у Вайса в ушах. — Вы замечательно себя проявили, Иоганн, и, я считаю, заслуживаете поощрения, что бы ни говорили по этому поводу мои уважаемые коллеги. Единственное, чего я хочу попросить, — это вашего дальнейшего сотрудничества. Полного и беспрекословного. Могу я на него рассчитывать? Я уверен, что могу, я ведь не ошибаюсь, Иоганн?

Вайс нашел в себе силы кивнуть.

Они с Кунцем уже почти закончили ужинать, когда явился Гервальд. Он кивнул Кунцу и, повернувшись к Вайсу, велел ему встать и следовать за ним.

Гервальд привел Вайса в уже знакомую больничную палату, проследил, чтобы тот снял с себя все и переоделся в пижаму на голое тело, с брезгливым выражением лица сгреб в охапку снятую одежду и, не сказав больше ни слова, оставил Вайса одного. Дверь он запер снаружи на ключ.

Вайс долго ходил по палате кругами, пытаясь упорядочить в голове недавние события, но мысли его пребывали в полном беспорядке. Единственное, что ему оставалось — лечь в кровать и попробовать уснуть.

Назавтра к нему никто не пришел. О нем как будто забыли вовсе — он провел день без еды, без уже ставшей привычной инъекции наркотика, то беспокойно меряя палату шагами, то ложась на кровать и забываясь в неспокойной полудреме, то, невидяще уставившись в окно, погружаясь в воспоминания об их с Генрихом прошлом. День тянулся бесконечно, а ночь, которая наступила после этого тягостного долгого дня, принесла сны, из которых Вайс наутро помнил только смутное ощущение тревоги и неизбежной, совсем близкой опасности.

Следующие три дня прошли так же — взаперти и в полном одиночестве. Кормить Вайса, похоже, никто не собирался, но он был настолько взвинчен, что, так или иначе, вряд ли кусок полез бы ему в горло, а воды у него было в достатке. К тому же, организм его, привыкший уже к регулярным дозам наркотика, отвыкал теперь от него, и, хоть это состояние нельзя было назвать мучительным, оно было крайне неприятным: Вайса изводили слабость во всем теле и озноб, который не удавалось унять ни горячим душем, ни завернувшись в одеяло до самого носа.

К моменту, когда Иоганн услышал звук поворачивающегося в замке ключа, он чувствовал себя настолько паршиво, что с трудом заставил себя сесть в кровати. В палату вошел Гервальд. Окинув Вайса оценивающим взглядом, он коротко мотнул головой и буркнул:

— Раздевайся и ступай вымойся. Как следует.

Под его тяжелым взглядом Вайс снял пижаму и послушно побрел в ванную. Гервальд двинулся за ним. Все время, пока он тер себя мочалкой, поворачиваясь под горячими струями, Гервальд стоял в дверном проеме, наблюдая. Смывая мыльную пену с головы, Вайс с изумлением отметил, что волосы отросли почти до прежней длины. Сколько же он пробыл в этом безумном месте?..

Когда он закончил с мытьем и тщательно вытерся, Гервальд велел ему снова надеть пижаму и скомандовал:

— За мной.

Они прошли по короткому коридору в кабинет Кунца, вышли из него и в итоге оказались у той самой комнаты, где нашел свою смерть бедняга Манфред. Сердце у Иоганна сжалось, он почувствовал, как ладони становятся липкими от холодного пота, но выбора у него не было, и он шагнул внутрь. Гервальд захлопнул дверь, бросив короткое “Жди”.

Иоганн сел на кушетку, глядя перед собой, как в тот раз — с той лишь разницей, что сейчас он все-таки был одет, а тело его перед этим не подвергали унизительным манипуляциям. Но это не принесло никакого облегчения — неизвестно было, чего ждать на этот раз. Вайс посмотрел на свои руки, лежащие на коленях, и с досадой заметил, что пальцы заметно дрожат. Он стиснул кулаки и, стараясь дышать медленно и глубоко, принялся ждать.

Ожидание затянулось гораздо дольше, чем в тот страшный раз. Несколько дней голода и болезненная слабость, вызванная отменой наркотика, давали о себе знать: Вайса уже начало утягивать в мутный полусон, когда звук открывающейся двери выдернул его из этого состояния. Он встал, пытаясь собраться, чтобы встретить во всей готовности, на которую у него хватит сил, того, кто переступит порог, кто бы это ни был — и, когда дверь распахнулась, обнаружил, что совершенно не готов.

Он шагнул назад, пошатнувшись, будто от удара, замер, глядя на стоящего перед ним человека.

— Генрих, — сказал он и не узнал собственного голоса, безнадежного, растерянного и хриплого. — Это ты. Генрих.



Приветствую Вас, дорогой коллега!

Мое письмо вполне может дойти до Вас одновременно со мной, явившимся во плоти, но мне не терпится поделиться с Вами некоторыми соображениями перед событием, которое должно будет или подтвердить наши с Вами гипотезы, или же опровергнуть их на глазах у тех, кто все это время изводил нас сомнениями и, не побоюсь этого слова, недоверием. Есть вероятность, что когда я приеду, мы по известным причинам не сможем побеседовать в спокойной обстановке наедине, однако, я бы хотел выразить Вам свою признательность за Ваше трудолюбие, самоотверженное подвижничество, и восхищение за блестяще проделанную работу, и неважно, каков будет исход практических испытаний. Хотя на девяносто девять и девяносто девять сотых процента я уверен, что все пройдет отлично — наш новый арес демонстрирует все к этому предпосылки, а Эдельвейс, чье состояние Вы подвергли столь тщательному исследованию, вряд ли сумеет выйти за границы своих резистентных возможностей, Вами же и спрогнозированных. Хочу заодно развеять Ваши опасения насчет вероятности повторения того прискорбного эксцесса, призывая Вас довериться мне в моих суждениях, равно как я доверяю Вам и Вашему профессионализму.

Согласно Вашим же исследованиям, две контузии, перенесенные Эдельвейсом ранее, не сказались на его когнитивных функциях и не повредили психику, а значит, инцидент с первым аресом не был результатом тех старых травм. Прошу извинить меня за то, что я использую против Вас Ваши же слова, воспринимайте это лишь как еще одно свидетельство моего крайнего уважения к Вам и Вашей работе. Вдобавок хочу заметить, что помимо чисто органических факторов, задействованы еще и такие тонкие материи, как психика и, пусть незримые, но от этого не менее четко и безальтернативно работающие механизмы человеческих привязанностей. Наша страховка от повторения первой неудачи кроется в самих объектах. Личность этого ареса по отношению к Эдельвейсу сама по себе служит обезоруживающим фактором, этакий аналог нервно-паралитического агента: в каком бы состоянии Э. ни находился, этому человеку он не сможет причинить серьезный вред. Я изучил досконально всю историю их взаимоотношений и выяснил, что помимо сильной односторонней привязанности к аресу, Э. в прошлом не раз спасал ему жизнь — а такие паттерны просто так не ломаются. Именно поэтому данное сочетание объектов прямо-таки обречено на благополучное вхождение в практическую стадию нашего великого эксперимента. Единственное, что способно ограничить волю к сопротивлению у такой личности как Э., — это его собственное волеизъявление. Поэтому после его детоксикации прибегать к дополнительной медикаментозной обработке нет никакого смысла. Равно как нет и необходимости подвергать ареса седативной премедикации. Во-первых, это нарушит чистоту эксперимента, и во-вторых, сведет на нет саму его цель и суть. Разрушение собственных личностных барьеров всегда травматично, ломка моральных установок болезненна, но если облегчить этот процесс искусственно, мы никогда не узнаем, достаточен ли потенциал испытуемого, пригоден ли он сам для нашего проекта. И в-третьих, это дорога с двусторонним движением и раз мы не собираемся воздействовать на психику реципиента, то и психика ареса должна остаться в естественном состоянии, чтобы он имел возможность находиться на пике своей восприимчивости и, соответственно, не утратить способность реагировать быстро и сообразно обстановке.

Прошу простить мне мою старческую дотошность, во мне, наверное, говорит элементарное волнение и многолетняя привычка держать под контролем все, что имеет для меня особое значение. А наша работа, безусловно, представляется, пожалуй, самым важным, что судьба начертала совершить за отпущенный нам срок. Надеюсь на Ваше понимание и до скорейшей встречи.

Искренне Ваш,

Аргус.




Двое суток, отпущенные Генриху Кунцем, пролетели незаметно. После беседы с профессором, не принесшей никакого облегчения, к сомнениям в своей способности потянуть столь серьезную игру, прибавилось и давящее чувство неотвратимости поступка, отмазаться от совершения которого, возможно, не удастся. Вспоминая напутствие Штутгофа “водить этих сволочей за нос”, Генрих понимал, что профессор пытался его успокоить, внушить мысль, что, если продолжать лицедействовать с полной отдачей, то можно будет выяснить всю нужную информацию, не доводя до исполнения поставленных ему условий. Но в глубине души Генрих знал — они вряд ли позволят обвести себя вокруг пальца.

К концу рабочего дня Генрих совсем измаялся от нервного ожидания и тяжелых предчувствий. Пусть предложение Кунца и вызывало отвращение, еще больше его пугало то, что Кунц мог принять его нерешительность во время последней беседы за признак недостаточной благонадежности, и к нему больше не придут. А потому Генрих едва ли не обрадовался Адальберту, когда тот наконец появился.

Кунц ждал его в машине. Невидимый с улицы за тонированными стеклами, он подвинулся, приглашая сесть рядом. Как только машина тронулась с места, Генрих, чтобы исправить все допущенные им ошибки, способные вызвать сомнения в его лояльности, обернулся к Кунцу и решительно выпалил:

— Я согласен, мой наставник! — Это обращение было чистой импровизацией, рожденной сиюминутным вдохновением, но, судя по реакции Кунца, оно оказалось весьма удачным.

Кунц расплылся в самодовольной, торжествующей улыбке и царственно кивнул, как сюзерен, только что принявший долгожданную присягу на верность от ранее строптивого вассала.

— Ну что ж, мой мальчик, иного ответа я и не ждал. В четверг будь готов уехать из города на пару суток. — На попытку Генриха выяснить, что сказать на службе, Кунц упреждающе поднял ладонь, не успел Генрих открыть и рта. — Насчет причины для отсутствия не волнуйся, мы все уладим. Просто явишься на службу в обычное время, будь в штатском, с собой возьмешь только самое необходимое. В десять утра за тобой заедут. Командировочное удостоверение будет настоящим, но расспрашивать начальство о цели поездки настоятельно не советую. Все понял?

Генрих кивнул, преданно глядя Кунцу в глаза.

Он сделал все, как ему велели. И, когда в полдесятого секретарь вручил ему предписание на двухдневную командировку на оружейный завод, находящийся в ста километрах на север от Берлина, Генрих не удивился. Документ был оформлен по всем правилам, со всеми положенными подписями и печатями, и Генрих постарался запомнить его содержимое дословно — скорее всего, эти данные всего лишь ширма, а подписи вовсе не свидетельствуют о том, что все расписавшиеся замешаны в делах “фанатиков”, но все равно, даже из этого можно попробовать что-нибудь извлечь. Например, направление или возможное расстояние до места, куда его повезут. В том, что Кунц позаботится, чтобы он не смог отследить дорогу, Генрих не сомневался, но какими окажутся меры предосторожности, пока не представлял.

На этот раз в машине Адальберт был один, но когда Генрих собрался сесть вперед, он указал ему на заднее сиденье. Не заводя мотора, Адальберт пересел к нему и достал из футляра наполненный шприц. Генрих растерялся, но тут же постарался скрыть замешательство насмешкой.

— Это похищение? И к чему такие хлопоты? Я же и так согласился с вами ехать.

Адальберт в ответ на колкость позволил себе проявить эмоцию — закатил глаза и вздохнул, словно Генрих сморозил чушь.

— Думай головой, парень, прежде чем такое говорить. Ну?..

Генрих безропотно протянул руку, закатав рукав до локтя, чтобы Адальберт сделал ему инъекцию, практически сразу погрузившую его в глубокий сон. Проснулся он, когда машина уже въезжала в ворота большой ухоженной усадьбы. Как ни пытался Генрих определить по проплывающим мимо видам, где она может находиться, у него ничего не вышло: никаких опознавательных знаков, табличек или указателей. Но самым удивительным оказалось обнаружить беззаботно гуляющих людей здесь, в месте, которое Генрих себе заранее представлял в виде мрачных застенков, где творятся страшные вещи. Вглядываясь в лица обитателей усадьбы, — по большей части это были молодые привлекательные парни и девушки, — он выискивал Иоганна. Но, к сожалению, на глаза ему Вайс так и не попался.

В усадьбе Генриху отвели уютную, хоть и довольно скромно обставленную комнату на втором этаже. Адальберт лично проводил его, вручил ключ и, посоветовав освежиться с дороги и отдохнуть, ушел. Генрих, оставшись один, погрузился в раздумья о том, что ждет его дальше. Пока вся обстановка, за минусом способа доставки и сделанного ему ранее предложения, настраивала на вполне мирный лад. В душе затеплилась надежда, что, возможно, разговоры о том, что он должен переспать с Иоганном, всего лишь еще одна проверка, дикая, дурацкая, но довольно логичная, если мыслить категориями этих людей. И, выразив недвусмысленную готовность на все, что бы ему ни предложили, Генрих эту проверку, по идее, прошел. А значит, от него ничего такого не потребуют: он встретится здесь с Иоганном, который, возможно, на самом деле выполняет какое-нибудь секретное поручение, и, чем черт не шутит, сможет пообщаться с ним наедине, придумать, как наладить связь с внешним миром, попутно внедрившись в эту тайную организацию. Хорошо бы, если так.

Генрих принял душ, оделся и, какое-то время постояв у окна, откуда был виден ухоженный сад и посыпанная битым красным кирпичом дорожка, прилег на кровать поверх одеяла и закрыл глаза.

Не заметив, как задремал, Генрих проснулся от деликатного стука в дверь. Увидев на пороге Кунца, он слегка удивился, что тот явился за ним лично, а не отправил прислугу. Кунц же с видом радушного хозяина поприветствовал Генриха и пригласил разделить “скромную трапезу” с ним и его коллегами.

За столом, когда они с Кунцем вошли в просторную гостиную, расположенную на том же этаже, уже сидел Адальберт и незнакомый Генриху человек, которого Кунц представил как Гервальда. Этот Гервальд, довольно хмурый тип, молча привстал, чтобы пожать ему руку, и вновь вернулся к еде.

За ужином разговор вращался вокруг таких тривиальных тем, как погода в Берлине, новые зажигательные речи фюрера и успехи на Восточном фронте — одним словом, обо всем том, о чем разговаривают благонадежные немцы в сотнях подобных гостиных по всей Германии. Генрих по мере сил поддерживал разговор, стараясь держаться в колее поведения, приличествующего скромному новичку в компании важных лиц. Когда ужин близился к концу, он, улучив момент, когда Кунц похвалил его за надежность и пунктуальность, имея в виду четкое следование инструкциям в этой поездке, все же не выдержал.

— Быть здесь — большая честь для меня. И я надеюсь стать для вас по-настоящему полезным. Вайс ведь тоже здесь? Я смогу с ним встретиться?

Кунц, Гервальд и Адальберт переглянулись, и Генрих прикусил язык, ругая себя последними словами за то, что мог сболтнуть лишнего.

— А ты так торопишься, мой мальчик? — Кунц приторно улыбнулся. — У тебя будет возможность с ним пообщаться. Кстати, — он кинул взгляд в сторону сосредоточенно смотрящего в тарелку Гервальда и сидящего с безразличным лицом Адальберта, — наш юный друг прав. Предлагаю переместиться в более подходящее место и обсудить уже, наконец, то, ради чего мы здесь собрались.

После этих слов, как по сигналу Адальберт сдержанно попрощался с присутствующими и вышел из гостиной, и, не успела дверь за ним закрыться, Гервальд и Кунц тоже поднялись из-за стола и направились к выходу. Генрих пошел за ними.

Они миновали несколько поворотов, прежде чем Кунц остановился перед дверью, открыл ее ключом и запустил всех в просторный кабинет, сочетающий в себе элементы роскошной приемной в дорогой клинике и смотровой, оборудованной по последнему слову медицины. Кунц по-хозяйски уселся за стол, а Гервальд подошел к стеклянному шкафу и принялся деловито перебирать какие-то склянки. Генрих же, которому сесть не предложили, стоял, стараясь не обращать внимания на то, как Кунц, беззастенчиво и откровенно настолько, что это было почти неприлично, в свою очередь, наблюдал за ним самим. И чем дольше затягивалась пауза, тем неуютнее становилось Генриху.

Наконец Гервальд закрыл шкаф и повернулся, держа шприц в одной руке и смоченную спиртом ватку в другой.

— Ну-с, приступим? — нарушил молчание Кунц, — К чему тянуть время?

Он указал рукой на кушетку, но Генрих не двинулся с места. Он смотрел в глаза Кунца, холодные и гипнотически неподвижные, что в сочетании с приподнятыми уголками его рта выглядело пугающе.

— А это зачем? — Он кивнул в сторону Гервальда, так и стоящего с шприцем в руке возле кушетки. — Считаете, я недостаточно выспался?

— Отнюдь. Даже, я бы сказал, напротив. Пришло время пробудиться по-настоящему. Время сомнений прошло, и ты принял решение. Если мне не изменяет память, на нашей последней встрече ты выразил свое согласие вполне определенно. — В голос Кунца просочилась нотка раздражительности, и казалось, что еще немного, и он вспылит уже по-настоящему. — Может, хватит уже делать вид, что ты не понимаешь, зачем здесь находишься? Иди к Гервальду, потом получишь остальные инструкции.

— Тогда, раз уж мы разговариваем начистоту, объясните, зачем мне инъекция, — с намеренной резкостью сказал Генрих. К его удивлению, Кунц рассмеялся.

— Мальчик мой, ты же сам говорил, что не имеешь природной склонности к удовлетворению сексуальных потребностей с мужчинами. А раз нет склонности, да, собственно, и удовлетворение не предусмотрено, нам не обойтись без достижений фармацевтики. Ну?.. — Кунц добродушно, словно учитель, объясняющий прописные истины отстающему ученику, улыбнулся. — Препарат поможет обмануть твое тело, но это единственное жульничество, которое мы можем себе позволить. Все остальное должно быть по-настоящему.

Стиснув зубы, Генрих шагнул к кушетке. Гервальд, не особо церемонясь, ввел ему в вену состав, и, прижав к локтевой впадине ватку, согнул ему руку, велев подержать так несколько минут. Генрих до последнего надеялся, что все, что ему наговорили эти безумцы, окажется блефом, проверкой, да чем угодно, только не реальным требованием, но когда препарат начал действовать, осознание неизбежности предстоящего обрушилось на него каменной тяжестью. Он чувствовал, как кровь по его венам начинает бежать быстрее, как откуда-то из центра живота по всему телу распространяется жар, заставляя пылать уши и щеки, и как совершенно без его желания, без участия воображения или хоть какого-либо уместного для подобных вещей стимула, его член начинает подниматься, наливается кровью, болезненно пульсируя.

Дискомфорт становился все нестерпимее, и Генрих невольно заерзал на кушетке, стараясь найти более менее удобное положение.

— Инъекция действует ровно столько, сколько тебе потребуется, чтобы добиться эякуляции, — сухим безразличным тоном проинформировал его Гервальд. — Хочу лишь заранее предупредить: этот препарат значительно снижает чувствительность, так что твоя выносливость может стать для тебя сюрпризом. Все понял?

— Да. И что теперь? Вы отведете меня к Вайсу, и мы с ним должны будем вступить в половую связь, верно? Его вы тоже подготовили к этой важной миссии? — надеясь, что в его голос не просочилась ненависть, спросил Генрих.

— Кстати, насчет Вайса, — спохватился Кунц, как будто только что вспомнил нечто малозначительное. — Я надеюсь, ты способен в случае необходимости сломить его физическое сопротивление?..

— Так что, я должен буду его… изнасиловать? — Генрих оторопело уставился на Кунца, не веря своим ушам.

— Прекрати истерику, — велел Кунц, — рассматривать твою задачу в подобных категориях неприемлемо. Там, где нет похоти, желания унизить или растоптать чью-либо гордость, нет и изнасилования. Изнасилование — это преступление, но преступление невозможно без субъекта. А в нашем случае субъект отсутствует. Есть лишь битва двух стихий и процесс улучшения ценного материала, избавление объекта от нежелательных качеств, которые могут стать помехой нашей общей цели. — Кунц взмахнул рукой, пресекая попытку Генриха что-либо возразить. — Все, что тебе сейчас необходимо знать, — это что Вайс для тебя потенциально опасен, и твоя обязанность, не только перед собой, но и перед всей нашей программой, — принять все необходимые меры, чтобы не случилось то, что произошло с твоим предшественником.

Генрих сглотнул комок в горле. Предшественник. Эти чокнутые сволочи водили к Иоганну обколотых конскими дозами афродизиака парней, и те…Видимо, не добились никакого успеха, раз эта хитрая мразь сейчас его предупреждает.

— И что произошло с моим предшественником? — удивляясь собственному ледяному спокойствию, спросил Генрих.

— Ему сломали шею. Это было невероятно, в таком состоянии проявить боевые качества, настолько отточенные, что это походило на врожденный рефлекс…

Генриха осенило внезапной догадкой. Если знать, кто такой Иоганн Вайс, то удивляться наличию у него смертоносных навыков ближнего боя не приходилось — его наверняка готовили, обучали таким приемам у него на родине. Но для Кунца подобное владение искусством самообороны со стороны ничем не примечательного репатрианта из Прибалтики, сумевшего построить карьеру исключительно умом и исполнительностью, выглядело почти сверхъестественным. И что там Кунц обронил насчет состояния Вайса?..

— Спасибо за информацию, я это учту, господин Кунц, — с подчеркнутой формальностью ответил Генрих. — Еще указания будут?..

— Оставь пиджак здесь, он тебе не понадобится, — посоветовал Кунц. — Ну что, готов?

— Готов он, как же, — вдруг вмешался Гервальд, до этого всю беседу просидевший в своем кресле, делая пометки в каких-то документах, похожих на медкарты. Поднялся, взял из шкафа, откуда ранее брал шприц, маленький цинковый тюбик и, подойдя к Генриху, вложил ему в руку. Раздраженно, с ноткой враждебности в голосе, пояснил: — Надеюсь, с практической стороной вопроса ты знаком? Ты даже не поинтересовался насчет смазки. Выведешь объект из строя — придется приостанавливать программу, так что давай без травм.

Генрих машинально сунул тюбик в карман брюк. Резкие слова Гервальда с трудом доходили до его сознания, он чувствовал себя слегка заторможенным и при этом противоестественно спокойным, практически безразличным.

Гервальд вывел его в коридор и, открыв соседнюю дверь, подтолкнул в спину.

— Мы будем наблюдать за тобой, — и захлопнул за ним дверь.

Генрих оказался в маленькой комнате с зарешеченным окном в стене и привинченной к полу кушеткой в качестве единственной мебели. И в этой комнате был Иоганн Вайс. Живой. Генрих стоял столбом и смотрел на него, не в силах отвести глаз. Слишком много времени прошло с их последней встречи, и слишком много событий, которые делали этот факт практически сбывшимся чудом. На первый взгляд Иоганн, босой, в заметно великоватой ему серой больничной пижаме, выглядел почти так же, как в их последнюю встречу, но это было неправдой. Никогда еще Генрих не видел его таким потерянным — и это настолько не соответствовало прежнему Иоганну, что Генрих растерялся.

— Генрих. Это ты, Генрих... — Голос Вайса вывел Генриха из оцепенения.

— Здравствуй, Иоганн, — Генрих улыбнулся, напрочь забыв, зачем он здесь, — видишь, я пришел.

Ему хотелось броситься к Иоганну и крепко обнять его, и Генрих даже сделал шаг вперед, но как на стену натолкнулся на внезапно ставший жестким и колючим взгляд. Сам Иоганн медленно от него пятился и Генрих, проследив направление его взгляда, понял, что тот смотрит на его брюки, недвусмысленно вздыбившиеся в районе паха. Он дотронулся до плеча Вайса, желая успокоить его, от волнения скомкав ткань рубахи, но Вайс вдруг отдернулся с такой силой, что по комнате разлетелись оторванные пуговицы, а сам он вывернулся и отпрыгнул к стене. В сжатом кулаке Генриха осталась только его пижамная рубашка. Вайс, прижавшись голой спиной к стене, волком смотрел на него, и теперь в его взгляде не осталось ни намека на узнавание, только паника и решимость биться до последнего.

Генрих разжал пальцы, позволив рубахе упасть на пол. Он уже понял, что никакого разговора не получится — да и возможен ли разговор, когда они заперты здесь, как две подопытные крысы в клетке вивисектора, когда за ними наблюдают и наверняка в любой момент вмешаются, чтобы пресечь любую попытку договориться?.. И самое главное — Вайс сейчас видит в нем врага, с которым готов драться насмерть, что с его точки зрения правильно: ведь откуда ему знать, что Генрих не заодно с теми, кто столько времени держит его здесь на положении подопытного объекта? Сейчас он не мог ни помочь Вайсу, ни объяснить, почему на самом деле здесь оказался. А значит, нужно как можно быстрее покончить со своим так называемым “заданием”, доказав тем самым Кунцу и Гервальду, что он целиком и полностью на их стороне. К тому же, теперь Генрих доподлинно знал: если он откажется, они ни за что не отступятся от своих планов, будут приводить сюда своих “претендентов” до тех пор, пока у одного из них не получится сделать с Вайсом то, что они хотят.

Этот последний довод окончательно избавил Генриха от сомнений и он, понимая, что любое проявление неуверенности будет истолковано наблюдающими не в его пользу, сделал пару глубоких вдохов, возвращая себя в состояние холодной решимости, шагнул к Иоганну и наотмашь ударил его по лицу.

То ли удар получился слишком сильным, то ли Вайс был не в самой лучшей форме, но он не удержал равновесия и упал на кушетку. Не давая ему подняться, Генрих ударил еще раз. Эти две оплеухи слегка оглушили Вайса, но он не оставил попыток сопротивляться: перекатился по кушетке, приземлился на пол по другую ее сторону и, слегка пошатываясь, встал на ноги. Генрих, в два шага преодолев разделявшее их расстояние и молясь, чтобы у него получилось сделать все быстро, не причиняя Иоганну лишней боли, сшиб его с ног, подмял под себя и сел на него верхом, прижав животом к полу. Вайс пытался скинуть его с себя, брыкался, но все было тщетно: Генрих торопливо расстегнул ремень, вытянул его из шлевок, поймал одну руку Вайса, захлестнул на ней ременную петлю, заломил за спину и, проделав то же самое с другой его рукой, крепко стянул его запястья.

Вайс почти сразу сдался и замер, уткнувшись лбом в пол и тяжело дыша. Лишая его даже шанса на бесплодное и ненужное сопротивление, Генрих намотал на кулак конец ремня и потянул на себя. Вдруг Иоганн повернул голову и глухо произнес:

— Генрих, что же ты творишь…

Сердце Генриха сжалось, словно его коснулась ледяная игла, но он стиснул зубы, провел свободной рукой по шее Вайса, зарылся всей пятерней в волосы на его затылке и, сжав их в горсти, аккуратно повернул его голову обратно, лицом в пол: сделать хоть что-то, пока Иоганн на него смотрит, Генрих чувствовал себя бессильным.

Что было дальше, он помнил обрывками — как будто его сознание каким-то непостижимым образом раздвоилось, и ему мерещилось, что действует не он, а кто-то другой, похожий на него как две капли воды. Этот фальшивый Генрих, каждое движение которого было похоже на четкую, бездушную работу заведенного механизма, не отпуская ремень, которым были связаны руки Вайса, свободной рукой приспустил с него штаны, расстегнул на своих брюках ширинку, высвобождая каменно стоящий член, сжал коленями бедра Вайса и снова навалился на него всем телом. С первого раза, видимо, ничего не получилось, потому что этот лже-Генрих тихо выругался сквозь зубы, нашарил в кармане смазку, торопливо смазал себя, отшвырнул тюбик в сторону и... Настоящий Генрих, со стороны наблюдающий за этим бесконечно долгим кошмаром, вдруг снова стал самим собой и с беспощадной отчетливостью и остротой теперь чувствовал не только как его собственный член с трудом протискивается в невозможно узкую горячую тесноту, но и, казалось, одновременно с этим воспринимал боль и отчаяние Иоганна, словно это его самого сейчас насиловали на жестком деревянном полу маленького бокса.

Чертов препарат действовал ровно так, как и обещал Гервальд, и Генрих старался двигаться как можно медленнее и осторожней, но это делало все только хуже — он не мог приблизиться к завершению даже на полшага, оно словно ускользало от него. Он заставил себя ускориться, отбросил сдержанность, но время замерло в одной точке, не давая кошмару закончиться. Иоганн был неподвижен и все время молчал, хотя по его сорванному дыханию было понятно, что он едва сдерживается, чтобы не стонать. Генрих кончил, практически ничего не почувствовав, кроме, разве что, чисто физического облегчения — словно ему позволили наконец вытряхнуть из ботинка натирающий ногу камешек.

Он обессиленно скатился на пол и растянулся на спине, тяжело дыша. Трясущимися руками застегнул брюки, и сразу же потянулся к неподвижно лежащему Иоганну, чтобы распустить ременную петлю на его запястьях и осторожно перевернуть на спину. Иоганн смотрел сквозь Генриха остановившимся, расфокусированным взглядом, иногда медленно моргая.

— Прости меня, пожалуйста. Прости, прости меня... — шептал Генрих, забыв о том, что их видят, и, возможно, слышат сволочи, вынудившие его сотворить такую страшную вещь со своим единственным другом.

Он не услышал, как скрипнула дверь, почувствовал лишь, как сильные пальцы берут его за предплечье, вздергивают на ноги. Как в тумане, он подчинился и позволил вывести себя из комнаты.

Когда плотный туман в голове рассеялся, Генрих обнаружил себя сидящим в кресле с полной коньячной рюмкой в руке. Над ним склонился Гервальд, держа за свободную руку и считая пульс, а Кунц, сидящий в кресле напротив и греющий в руках такую же рюмку с коньяком, с сияющим видом продолжал о чем-то говорить:

— …и теперь мы можем уверенно переходить к самой важной стадии нашей грандиозной задачи, благодаря тебе, мой мальчик, оставшейся не просто смелой гипотезой, но обещающей претвориться в реальность. Прозит! — Кунц поднял рюмку и осушил ее в один глоток.

Генрих проморгался, возвращаясь в реальность. В голове звенело, как после обморока, а там, где раньше было сердце, казалось, застрял ледяной шип. Он выпил коньяк, совершенно не чувствуя его вкуса, поставил рюмку на столик.

Кунц разливался соловьем, расхваливая его и поздравляя, но Генрих не в состоянии был выдавить из себя ни слова в ответ на эти дифирамбы. Перед глазами до сих пор стояло лицо Иоганна, его пустой взгляд и окровавленный рот.

Гервальд снова подошел к нему, заглянул в глаза, покачал головой, и, доверху наполнив его рюмку коньяком, вложил ее Генриху в руку.

— Пей. Это поможет.

Генрих послушно выпил. Мало-помалу спиртное начало действовать, по телу разлилось тепло, в голове стало проясняться — парадоксальным образом этот эффект не имел ничего общего с опьянением, скорее, наоборот. Кунц сложил руки на груди и уже менее восторженным тоном поинтересовался:

— За что ты просил прощения? Все прошло замечательно, ты великолепно проявил себя, но к чему было это твое “прости”? Жалеешь о том, что сделал? Или это была мимолетная слабость?

Генрих, которого циничность вопроса застала врасплох, неожиданно для себя вспылил:

— Я, черт возьми, не животное! Я сделал то, что вы от меня хотели. Но не требуйте от меня, чтобы я ничего по этому поводу не чувствовал!

Кунц слушал его с совершенно серьезным лицом, Гервальд же отошел к шкафу и словно невзначай приоткрыл дверцу, поглядывая на Генриха. Смысл этого маневра дошел до Генриха даже сквозь гнев, застилавший сейчас его сознание красной пеленой. Сейчас они вырубят его и очнется он уже в Берлине, так и не выяснив ни где находится эта тюрьма, замаскированная под санаторий, ни как вытащить отсюда Иоганна. И следом, логически продолжая эту мысль, в голову пришла страшная догадка: а что, если все намного проще, чем ему пытаются внушить? Что, если они вовсе не сумасшедшие, не фанатики, помешанные на эзотерике и завиральных теориях, а сотрудники контрразведки, использующие весьма небанальные методы. И дело все в том, что Иоганна все-таки раскрыли как советского разведчика. Взяли, долго допрашивали, вне всяких сомнений пытали, но ничего до сих пор не смогли добиться, потому им и понадобился Генрих в качестве живого орудия пытки. И если сексуальное насилие вполне себе применимо для подобных целей, то использовать в качестве насильника единственного друга стократно усилит эффект. А раз им пришлось прибегнуть к столь эксцентричным методам, значит, расколоть Иоганна они до сих пор не смогли.

Генрих похолодел от ужаса. Нет никакого “задания”, нет никаких, пусть и шизофренических, планов на его дальнейшее внедрение в “секретную организацию”. Его отвезут обратно, а Вайс останется здесь, уверенный в том, что Генрих заодно с ними, и надежды на спасение нет.

Повисла тяжелая пауза, которую вдруг нарушил Гервальд. Он отошел от шкафа, бросив на Кунца многозначительный взгляд, сел на соседнее с Генрихом кресло и снова потянулся к бутылке.

— Это нормальная реакция, все в порядке, — сказал он, обращаясь к Кунцу, словно они были в комнате вдвоем, — я предупреждал. Премедикация решила бы проблему, но мы от нее отказались. Вот и результат. — Он снова наполнил рюмку Генриха, повернулся к нему: — Выпей еще.

Кунц после слов Гервальда вздохнул и обратился к Генриху уже доброжелательным, почти дружеским тоном:

— Ты, Генрих, похоже, до сих пор нам не веришь. Считаешь, что мы тут какие-то садисты, мучающие людей для собственного удовольствия, а ведь, как я и говорил, с твоим Вайсом ничего плохого не случилось. Он в полном порядке, и тебе не за что было просить у него прощения.

— Я бы не сказал, что он в порядке, — тщательно обдумывая каждое слово, медленно произнес Генрих.

— Уверяю тебя, это так. Хочешь убедиться?

Кунц поднялся и подошел к стене, на которой висела картина, изображающая пасторальный пейзаж, отодвинул ее в сторону и взмахом руки подозвал Генриха ближе.

— Вот, смотри.

Обмирая от тяжелых предчувствий, Генрих заглянул в зарешеченное смотровое окошко. Иоганн уже сидел на кушетке, держа в руках подобранную с пола пижамную рубаху, и пытался ее надеть. Генрих под пристальными взглядами Кунца и Гервальда изо всех сил старался сохранять невозмутимое выражение лица, с тревогой отмечая заторможенные движения Иоганна, пока тот, отрешенно глядя перед собой, непослушными пальцами пытался застегнуться, забыв, видимо, что пуговицы оборваны.

— … сила, которую ты проявил, способность подчинять и навязывать свою волю, не должна вызывать у тебя чувство вины… — бубнил над ухом Кунц, но Генрих едва ли слышал его, впившись взглядом в Вайса. С Иоганном что-то очень сильно было не в порядке, и непохоже было, что дело исключительно в шоке, который он только что получил. Может, его чем-то обкололи? Или от продолжительных пыток он повредился в рассудке? И вдруг, если что-то в его психике и осталось целым, то именно Генрих и станет тем, кто доломает его до конца. Кунц, очевидно решив, что показал достаточно, снова закрыл окно.

— Вот, сам видишь — он жив, здоров и готов к новым встречам с тобой.

Генрих вскинул голову.

— То есть, вы хотите сказать, я должен буду это повторить?!..

Кунц утвердительно кивнул.

— Я выполнил ваши условия, и вы обещали мне все объяснить. Мне кажется, я заслужил немного правды, — потребовал Генрих.

Кунц, переглянувшись с Гервальдом, вернулся на свое место и, пристально глядя Генриху в глаза, начал:

— Ну что ж... Только хочу предупредить тебя, мой мальчик, для восприятия этой информации тебе придется очистить разум от догм и шаблонов и с полнейшим доверием открыть его для новых истин.

Кунц говорил в своей излюбленной манере, щедро пересыпая речь оккультистскими терминами и именами мифологических персонажей, но Генрих, уже привычный к такому изложению, отсеивал все лишнее, сосредоточившись на сути. И чем дальше он слушал, тем страшнее ему становилось. Кунц поведал, что Третий Рейх, зарождение и расцвет которого они застали, находится на грани краха: “Только слепец или идиот не видит того, что грядет, мой мальчик!”. И даже фюрер, признанный лидер нации, не в состоянии решить проблему, исключительно в силу того, что “мать-Германия породила его из своих недр для совершенно иных целей”. Фюрер был стерилен, у него не было и не предвиделось наследников, да если бы они и появились, это совершенно не значило, что они смогут повести нацию в будущее. И нашлись люди, истинные патриоты великой Германии, обладающие тайными знаниями и вооруженные последними достижениями науки, которые приняли на себя это бремя. В качестве прикрытия была запущена программа по выведению суперсолдат, для чего использовался генный материал самого цвета арийской нации, но, пользуясь этим неисчерпаемым ресурсом, группа сподвижников поставила себе задачу куда более грандиозную, и работа над ней держится в самом строжайшем секрете от всех, включая самого фюрера.

— Нам нужен живой бог, мессия, который возглавит и приведет Рейх к вечному процветанию и господству над низшими расами. И именно тебе, Генрих, предназначено стать отцом этого сверхчеловека. Генный материал, моральные качества, интеллект и духовная основа, все безукоризненно соответствует нашим требованиям. И, что еще важнее — идеально совпадает с соответствующими параметрами Иоганна Вайса, синтез с которым и даст нам искомый результат. Господи, у вас даже группа крови совпадает, а сочетание фамилий…

Генрих не верил своим ушам, пока слушал Кунца, впавшего от собственных безумных речей в экстатический восторг. Он зарекался перебивать старика, но последние слова все-таки заставили его открыть рот и задать самый логичный из вопросов.

— Я впечатлен грандиозностью замысла и польщен оказанной мне честью, но... но рожать детей мужчина не может, даже если его поимеет другой мужчина, — он развел руками, словно извиняясь за неловкость высказанного им сомнения.

— Это тебе лучше объяснит Гервальд. Он гениальный ученый, хоть и предпочитает держаться в тени, но поверь, с научной точки зрения наша задача вполне выполнима. Гервальд? — Кунц повернулся к коллеге.

— Вряд ли он поймет, — грубовато пробормотал тот, — но если в двух словах, то яйцеклетка будет взята у женщины, тщательно отобранной и идеально соответствующей всем нашим требованиям. Оплодотворена она будет твоим семенным материалом, а Вайс нам нужен для того, чтобы выносить плод и передать ему свои качества, тоже мужские, но при этом отличные от твоих. Сверхчеловек должен будет сочетать в себе такие взаимоисключающие признаки, как, например, твоя взрывная агрессия и его потрясающая выносливость, твои лидерские качества и умение переступать через эмоции против его гибкой приспособляемости, и так далее. Это сделает плод вашего слияния практически непобедимым. Техническая сторона вопроса тебя не касается, это уже наше дело.

— Но… но зачем тогда все вот это, — Генрих махнул рукой в сторону стены, за которой сейчас находился Иоганн, — если дело не в способе зачатия?

— Вайса следует избавить от лишних свойств его натуры, из-за которых он сможет причинить вред плоду, плюс воздействие твоего семени на его организм тоже часть физиологической подготовки... И прежде чем мы приступим к приживлению эмбриона хирургическим путем, ты должен подготовить его, очистить от качеств, которые могут вступить в конфликт с аналогичными твоим. Иными словами там, где ты будешь брать и верховодить, он должен беспрекословно принимать и подчиняться. Понимаешь?

— Звучит логично, — Генрих не в силах был поверить, что они говорят всерьез на темы, больше уместные между обитателями дурдома, — но вы говорите о высоких требованиях к здоровью, а я заметил, что Вайс несколько не в себе. Вас это не смущает?

— Для наших целей он абсолютно “в себе”. Нам этого достаточно, — Гервальд усмехнулся, став похожим на какую-то хищную рептилию. — Ну так что скажешь, Генрих? Ты с нами?

Генрих, изображая минутную задумчивость, взял недопитую рюмку с коньяком, покрутил ее в руках, а потом улыбнулся, поднял ее и отсалютовал — сначала Гервальду, а потом Кунцу.

— Разумеется. За Тысячелетний Рейх и его величие!

***

Вайс помнил с удивительной ясностью, как Гервальд отвел его обратно в палату и оставил одного. Как чуть позже зашла девушка и положила на табурет чистую одежду, сложенную аккуратной стопкой, и молча удалилась. Как он долго сидел, вцепившись в край кровати, в странном мертвенном оцепенении, пока в мыслях его творился абсолютный хаос, и единственным звуком, который он слышал, был его собственный оглушительный пульс, грохочущий в висках.

Наконец он заставил себя встать и пойти в ванную. Раздеваясь, он словил взглядом свое отражение в зеркале и с легким отстраненным удивлением подумал, что глаза человека в зеркале — глаза безумца, расширенные, светлые, смотрящие куда-то сквозь стену. Вайс машинально потер пальцами уголок рта, где запеклась кровь, и тут же вздрогнул и скривился от боли — губа была здорово разбита. Как ни странно, эта короткая неяркая вспышка боли заставила его вынырнуть из почти кататонического оцепенения — так укол булавкой заставляет сведенную судорогой мышцу снова работать.

Чуть ли не до скрипа вымывшись под горячей на грани переносимого водой, Иоганн включил холодную и несколько минут стоял под ледяными струями, пока зубы его не начали выбивать дробь. Тогда он перекрыл воду и выбрался из ванны.

Его била неудержимая дрожь, но это было ничтожной платой за прояснившийся разум и за то, что он снова чувствовал себя живым и относительно здоровым. Тело напоминало о случившемся отголосками боли, но они были такими далекими, словно все случилось очень, очень давно — а может, и вовсе не с ним. Тошнота, мучившая Вайса с того момента, как его привели в палату, отступила, и он осознал, что страшно голоден. Стиснув челюсти, чтобы не стучать зубами от озноба, он оделся в чистое и снова сел на кровать. Как бы ни хотелось ему убедить себя в том, что последние часы были дурным сном, он принудил себя вспомнить каждую секунду пережитого, надеясь понять, какую цель преследовали "хозяева", заставив его пройти через этот кошмар.

И не только его — Генриха тоже. Генрих не мог по доброй воле сделать это, его наверняка загнали в ловушку, заставили, лишив возможности отказаться. Но каким рычагом они могли воздействовать на Генриха? Было ли это что-то, связанное с Иоганном Вайсом... С тем, кем Иоганн Вайс на самом деле являлся?

Это был бы худший из всех возможных вариантов, но что-то шептало Вайсу, что дело обстоит не так. Тогда что? А может, все-таки Генрих с ними заодно, и встреча с Иоганном — поощрение для него, награда, возможность свести старые счеты и отомстить бывшему другу за долгие годы притворства, за чудовищного размаха обман, за предательство, за то, что Вайс цинично использовал его дружбу и доверие в своих целях... Но если все обстоит именно так, почему Генрих выбрал такой извращенный способ удовлетворить свое чувство мести? Этому можно было бы найти объяснение, но в картину не вписывался случай с Манфредом, который, похоже, был репетицией перед тем, что случилось сегодня, и — самое главное — произнесенное Генрихом "Прости".

— Прости, — вырвалось у Иоганна.

Палец его кольнуло болью. Вайс опустил глаза и увидел, что так вцепился в железную раму кровати, что содрал ноготь. Он безотчетно сунул палец в рот; металлический вкус крови напомнил ему о том, как Генрих ударил его по лицу, и он почти услышал, как лопается губа, как рот тут же наполнился теплой солоноватой кровью. Вайс сглотнул вязкую слюну, борясь со вновь накатившей тошнотой.

Дверная ручка вдруг повернулась. Он замер, напряженно вперившись в дверь, и едва удержался, чтобы не вскочить, когда она распахнулась, и в палату вошел Лансдорф. С горькой иронией Иоганн осознал, что почти не удивлен появлением здесь своего бывшего шефа. Выходит, он причастен ко всему этому — и, возможно, с самого начала…

Вайс сжал зубы, борясь с желанием высказать старику все, что думает о нем, прежде чем сомкнуть пальцы на его дряблом горле и сжимать, пока он не перестанет дышать. На краткий миг он подумал, что и вправду мог бы это сделать, и даже если бы ему самому пришлось расплатиться жизнью за содеянное, он бы принял смерть с чувством удовлетворения, что захватил с собой одного из мерзавцев. Но это была глупая мысль, секундная слабость, и Вайс отмахнулся от нее. Нельзя было разменивать свою жизнь, единственное, что у него оставалось, на такую ничтожную мелочь. Тем более сейчас, когда появился Генрих, который, несмотря на то, что сотворил, все еще был его надеждой, все еще мог оказаться на его стороне, остаться тем же, кем был для него раньше, просто на время прикинувшись одним из этих. Генрих…

Вайс заставил себя не думать о нем, не цепляться за эфемерные надежды. Вместо этого он переключил внимание на Лансдорфа, который, подвинув к себе табурет, сел напротив, так близко, что едва не касался коленями его колен. Старик помолчал, очевидно, ожидая, что Вайс заговорит первым, и, не дождавшись, начал беседу сам.

— Поздравляю, — едко сказал он, ощупывая Вайса взглядом. — Наконец-то твоим талантам нашлось достойное применение, и ты не проведешь остаток жизни, подтирая зады тем, кто выше тебя по чину. Впрочем, мне и себя следует поздравить. Не хочешь спросить, с чем?

— С чем, — безразлично повторил Вайс, давая старику понять, что не нуждается в ответе.

— С тем, что я поставил на тебя и выиграл. И не я один, все мы, все! Пусть я и не сомневался никогда в своем выборе, мои коллеги были отнюдь не единодушны в решении признать тебя достойным. — Лансдорф извлек из кармана жестяную коробочку, достал из нее круглую пастилку, закинул в рот, и какое-время молчал, рассасывая ее, продолжая при этом изучать Вайса цепким взглядом своих пронзительных птичьих глаз. Заговорил снова, покачивая головой: — Сколько мне довелось спорить с ними, доказывая, что я не ошибаюсь в тебе. Какие подробнейшие отчеты я вынужден был составлять с того дня, как увидел в тебе искру того, что мы так долго искали. А случай с этим... — Лансдорф пощелкал пальцами. — Тебя подумывали списать и ликвидировать после того, как ты свернул шею тому неудачливому дураку, и, как ты полагаешь, кто удержал их от такого необдуманного расточительства, кто доказал, что этот нелепый случай доказывает лишь твою стопроцентную пригодность и исключительное соответствие нашим требованиям?.. — Он сделал паузу, и Вайс с отвращением увидел на его лице знакомое со времен работы на этого безумного старика выражение заносчивого самодовольства. — И вот потому сегодня я поздравляю прежде всего себя — с тем, что мое творение, мое открытие, мое дитя, заняло наконец свое место в грандиозном плане, который изменит абсолютно все. Я искренне надеюсь, что ты достаточно умен, чтобы не совершить чего-нибудь глупого и необдуманного, и будешь делать то, что тебе велят. Потому что если тебе в голову придет какая-нибудь глупость и ты решишь воплотить ее, это выльется в весьма неприятные последствия. И не только для тебя. Ты понимаешь, о чем я говорю?..

— Да, господин Лансдорф. — Вайс надеялся, что покорность в его голосе прозвучала достаточно убедительно. Так, похоже, и было: после секундной паузы старик коротко кивнул.

— На случай, если ты все-таки понял недостаточно хорошо... У меня есть для тебя новость из твоей прошлой жизни. Оскар фон Дитрих, помнишь его? Конечно же, помнишь, я вижу по твоему лицу... Так вот, он мертв. Не стоило ему проявлять такой чрезмерный интерес к тебе. Бывают случаи, когда увлеченность идеей докопаться до сути оказывается фатальной. Как ты полагаешь, если мы предпочли в интересах дела избавиться от одного из наших, задумаемся ли мы о сохранении твоей жизни в случае, если ты попытаешься каким-либо образом саботировать проект, поставить под угрозу это самое дело, масштаб которого ты своим ограниченным разумом вряд ли в состоянии хотя бы примерно объять?

— Нет, господин Лансдорф.

Вайс видел, что старику не нужно от него иного участия в беседе, кроме этих коротких реплик согласия — Лансдорф явно упивался собственной речью и был крайне горд и доволен собой. Однако при всем этом он ни на миг не спускал глаз с Вайса, со свойственной ему пронзительной наблюдательностью изучая его лицо, и Иоганну приходилось тщательно следить, чтобы не выдать ни горечи, гнева и страха, которые пробуждала в нем эта беседа, ни собственной слабости. Он сидел идеально прямо, спокойно выдерживая ощупывающий взгляд старика, хотя это стоило ему немалых усилий. Он был так за последние дни измотан физически и душевно, что ему казалось, будто его держит только тонкая натянутая струна где-то внутри, которая вот-вот лопнет от невыносимого напряжения.

Ему хотелось послать Лансдорфа к дьяволу, лечь, свернувшись под одеялом, и уснуть, но он внимательно слушал: слова старика несли в себе хоть какую-то информацию, в отличие от бесконечных сказок Кунца.

Значит, Дитрих мертв. И, судя всего, потому, что слишком близко подобрался к этому клубу сумасшедших. В иной ситуации Вайс, может, и порадовался бы, что одним врагом стало меньше, но сейчас он ощутил нечто похожее на жалость к Дитриху.

— Фройляйн Бюхер оказалась умнее, — сказал Лансдорф, будто прочел его мысли. — Кто бы мог подумать!

— Ангелика... тоже?.. — невольно вырвалось у Вайса.

Тонкие губы старика растянулись в неприятной улыбке.

— А ты и не подозревал, верно? Да, я в свое время попросил ее приглядеться к тебе. Подвергнуть проверке твои, скажем так, моральные качества, прежде чем я сам вплотную займусь тобой. Фройляйн заслужила щедрого вознаграждения за свои труды и особенно за то, что действовала строго в рамках инструкций, не пытаясь совать свой милый носик куда не следует и задавать лишние вопросы. Я бы, пожалуй, поблагодарил ее от себя лично за то, что подтвердила мои предположения на твой счет.

Лансдорф замолчал, с жестоким любопытством глядя на Вайса, явно ожидая от него вопроса. Иоганн молчал; тогда старик наклонился совсем близко, словно хотел доверительно сообщить что-то ему на ухо, и положил руку ему на колено. Вайс удержался и не отпрянул. Он чувствовал дыхание Лансдорфа на своем лице, стариковский запах, пробивающийся из-под аромата одеколона. В памяти всплыли омерзительно липкие эпизоды из того невероятно теперь далекого времени, когда он служил при Лансдорфе. Ладонь Лансдорфа ползла по его ноге, как гигантское насекомое, перебралась с колена на внутреннюю сторону бедра и продолжила убийственно медленно продвигаться выше. Желудок Вайса скрутило приступом дурноты, но он продолжал сидеть смирно и лишь слегка вздрогнул, когда цепкие пальцы добрались до его промежности и сжали член сквозь ткань штанов.

— Вот это я в тебе и искал, — вкрадчиво, почти ласково сказал Лансдорф. — При всей твоей невинности и — какое смешное слово! — чистоте, в которых я удостоверился в том числе и с помощью нашей милой приятельницы фройляйн Бюхер, мне ты ни разу не возразил, не сказал и слова против. Никогда не сопротивлялся. Всегда был услужлив и послушен. А ведь, пожалуй, если бы ты воспротивился, ясно сказал "нет", дал понять, что тебе противно подобное — я бы, наверное, забраковал тебя. И ты бы так и остался никем, дослужившись, разумеется, до какого-нибудь чина, который тебе на тот момент казался верхом мечтаний. И погиб бы самым дурацким образом, как погибнут многие, когда агонии той химеры, которую называют Третьим Рейхом, придет закономерный и очень скорый конец. Какая удача, что все сложилось надлежащим образом. Твое имя останется вписанным в историю, как и мое. И у тебя самого есть все шансы прожить еще долгую и приятную жизнь, если ты будешь таким же послушным и сговорчивым, каким я знал тебя раньше.

Лансдорф разжал наконец руку, отодвинулся и, достав из кармана пиджака платок, с показной брезгливостью вытер пальцы.

— Я рискну поверить, что ты достаточно крепок, чтобы достойно перенести все то, для чего ты нам нужен. Но есть кое-что, что тебе следует твердо уяснить на случай, если ты решишь по какой-то причине сбежать или выкинуть что-то еще в подобном роде. Этого не будет. И даже если вдруг в твою голову придет мысль, что смерть могла бы стать формой бегства, запомни хорошенько: умереть тебе не дадут. К тому же, есть способ предотвратить дальнейшие попытки побега, лишив тебя возможности двигаться, и при этом в назидание оставив тебе способность мыслить. Чтобы ты, будучи полностью обездвиженным и слепым, все же мог обдумать как следует свои ошибки. Поскольку я испытываю к тебе определенную симпатию, по-доброму советую ошибок не совершать. Послушание и сотрудничество, более от тебя ничего не требуется. Надеюсь, ты действительном меня понял?

— Разумеется, господин Лансдорф, — ответил Вайс, с горечью понимая, что голос все-таки дрогнул, выдал его смятение, отвращение и страх.

Старик коротко кивнул и удалился, на прощание потрепав его по щеке и проронив угрожающе-ласковое "Смотри не подведи нас".

Вскоре пришла девушка и проводила Вайса до столовой. Ужин уже давно закончился, и Вайс совершенно один сидел в полутемном помещении, освещаемом только лампой на столе "хозяев", над миской горячего куриного супа, которую поставила перед ним та же девушка. Он через силу съел все до последней ложки, заедая бульон подсушенным белым хлебом, и, чувствуя вместо прилива сил смертельную усталость, доплелся до своей комнаты, рухнул, не раздеваясь, на кровать и моментально уснул.

Проспал он почти до обеда следующего дня и проснулся, чувствуя себя совершенно разбитым. Хотя тело его чувствовало себя неплохо, учитывая все пережитое за последние дни, Вайс долго не мог заставить себя подняться с кровати — лежал, уставясь в потолок, и вспоминал слова Лансдорфа о смерти как способе сбежать. Но собственное бессилие и малодушие показались ему настолько отвратительны, что он все же нашел в себе силы побороть их и встать.

Как в повторяющемся дурном сне, все снова пошло привычным чередом, по знакомому расписанию. Вайс, правда, обнаружил, что остался единственным обитателем в левом крыле. Тем не менее, как-то ночью он проснулся от шума за стеной — там словно двигали мебель, хотя Вайс точно знал, что сосед, тот самый застенчивый мальчик, которому в свое время не позволили подсесть к нему в столовой, уже пару дней как был отослан прочь. Наутро Иоганн подергал дверь соседней комнаты и обнаружил, что она заперта на ключ.

Повинуясь интуиции, Вайс больше не участвовал в спортивных играх с оставшимися "питомцами", предпочитая заниматься физическими упражнениями в одиночестве, в своей комнате, или же поздно вечером, когда стадион был пуст. Он вообще старался не сталкиваться с людьми, если в этом не было необходимости. Шагая в одиночестве по дорожкам сада, он вспоминал встречу с Генрихом. Воспоминания причиняли ему боль, и он всей душой хотел бы, чтобы они оказались сном или той полуявью, в которую его погружал наркотик, но все говорило о том, что это случилось в реальности. И Вайс безжалостно препарировал воспоминание о том, как его изнасиловал лучший друг, воскрешая в памяти каждую страшную секунду, раз за разом прокручивая перед внутренним взором каждое движение Генриха, каждый звук, все ощущения. Он пытался понять, вычислить по каким-нибудь едва уловимым намекам, которые он мог тогда упустить в круговороте ошеломления и боли, на чьей стороне был Генрих, есть ли хоть слабая надежда на спасение для них обоих.

Ему снова начали делать уколы, и он, к своему стыду, воспринял это почти с радостью: наркотик притуплял постоянную саднящую боль в душе. Когда его впервые после встречи с Генрихом позвали к Кунцу в кабинет, Вайс был благодарен Гервальду за дозу дурмана, без которого этот разговор был бы непереносимым.

Кунц заговорил о Генрихе.

— Что вы думаете о встрече с другом, Иоганн?

Если бы в его голосе слышалась издевка или насмешка, Вайсу было бы, пожалуй, легче. Но Кунц говорил доброжелательно и спокойно, и это отчего-то заставило Вайса дернуться. Боль была почти физической и такой острой, будто ему капнули уксусом на открытую рану.

— А что я должен думать? — спросил он, взяв себя в руки.

Кунц пожал плечами:

— Я спросил потому, что хотел услышать именно ваше собственное мнение. Вы ведь не так представляли себе эту встречу, верно? А! Смеетесь? Прекрасный признак. И все же, давайте поговорим серьезно.

Вайс с трудом оборвал хриплый напряженный смех, который звучал так неестественно, словно исходил из чужого горла. Это все наркотик, сказал себе Вайс, это все проклятая химия.

— Серьезно, — повторил он. — Серьезно. Зачем вы это делаете?

Кунц выглядел неожиданно довольным этим вопросом.

— Дело в том, дорогой Иоганн, что далеко не всегда залогом выживания и процветания является грубая сила, — доверительным тоном сказал он. — Часто способность подчиниться обстоятельствам, смириться, адаптироваться играет в процессе эволюции гораздо более важную роль. Мы хотим развить в вас именно эти качества. Покорность, стойкость, адаптивность. Не только для вашего блага, но и ради нашего общего будущего.

— Таким вот способом? — горько спросил Вайс.

— Вам, наверное, это кажется слишком жестоким, — понимающе кивнул Кунц. — Но... Видите ли, Иоганн, если бы мы подвергали вас более легким проверкам на прочность, у нас не было бы гарантии, что, с легкостью выдержав их, вы все-таки не сломаетесь на по-настоящему серьезном испытании. И поэтому мы взяли на себя смелость рискнуть и... Вы могли сломаться, но этого не произошло. А значит, мы в вас не ошиблись. Вы не просто оправдали наши ожидания, вы превзошли их. Как бы мне ни было жаль беднягу Манфреда, — Кунц сделал секундную паузу и свел брови, что, вероятно, должно было изображать нечто вроде скорби, — но я испытывал чувство, близкое к ликованию, когда убедился в вашей стойкости.

— Вы говорили о покорности, — иронично напомнил Вайс. — Или так, по-вашему, она проявляется? В том, что я сделал тогда?

Кунц прервал его жестом:

— Вы забегаете вперед. Те качества, о которых я говорил, предполагалось начать воспитывать в вас после…

— Как? — Вайс перебил его, ощущая что-то вроде приятного легкого опьянения от возможности наконец-то хоть немного выговориться. — Наркотиками? Новыми изнасилованиями? Вашим дешевым балаганным гипнозом?..

— Из ваших уст это звучит очень неприглядно, — поморщился Кунц. — Я признаю, что со стороны, для человека, не способного проникнуть глубже, в суть, так все и выглядит. Но на деле…

— Зачем вы втянули в это Генриха? — резко спросил Вайс.

Кунц издал короткое довольное "ах", как будто наконец услышал то, что хотел, и развел руками. С мягкой улыбкой наклонился к Вайсу и терпеливо, словно вынужден был объяснять нечто очевидное маленькому ребенку, произнес:

— Понимаете, Иоганн, ваш друг Генрих проявлял такую заинтересованность в участии в нашем проекте, что мы просто не могли не оказать ему эту маленькую услугу.

У Вайса пересохло в горле.

— Вы лжете, — сказал он, чувствуя, как кровь приливает к голове и в ушах начинает шуметь. — Это неправда. Это…

И тут, глядя в сочувственное лицо Кунца, он с обреченностью понял, что именно это ложью не было.

Надежда, связанная с появлением Генриха, не погасла совсем, но огонек ее тлел теперь так слабо, так глубоко был погребен под навалившимся разом на Вайса тяжелым ощущением безвыходности, что ему каждое утро приходилось искать причину не покончить со всем этим одним махом. Но, во-первых, он помнил слова Лансдорфа о том, что ему не позволят сбежать, убив себя, и предупреждение это отнюдь не казалось ему пустым; во-вторых, совершить подобное ни за что не позволил бы ему Белов, который твердо был убежден: единственное безвыходное положение — это как раз-таки смерть, именно она ставит окончательную точку.

Поэтому Вайс продолжал каждое утро вставать с постели, проживая день в сером плотном тумане апатии. Он заметил, что с какого-то момента отношение его к регулярным дозам наркотика изменилось: раньше он расценивал их как угрозу, теперь же подставлялся под укол почти с благодарностью. Химический дурман не приносил ему облегчения, но он размывал границы между реальностью и сном. В итоге Вайс постоянно пребывал в неком необозначаемом пространстве, где время и реальность сами по себе не имели значения, в юнгианском нигредо, полном тревожных образов и полустертых воспоминаний о событиях, которые то ли происходили с ним наяву, то ли являлись порождением его измученного разума. Он совершенно четко помнил, как его несколько раз вытаскивали в людную комнату, где пахло сигарным дымом, стоял гул разговоров и негромко пел патефон. Помнил, как ему жали руку, задавали вопросы и откровенно забавлялись его присутствием, как если бы он был мартышкой, наряженной для потехи в пиджачную пару. Лица присутствующих смазывались и расплывались, будто он смотрел на них сквозь залитое мутной водой стекло, слова, обращенные к нему, казались бессмысленным набором звуков, от приклеившейся к лицу улыбки сводило скулы.

В моменты, когда разум Вайса прояснялся, его придавливало абсолютной ангедонией. У пищи не было вкуса, но он все же заставлял себя есть; невероятным усилием преодолевая отвращение к одной мысли о том, чтобы встать с постели, он заставлял себя подниматься и двигаться. При любой возможности он уходил в глубину сада и бродил между деревьев, касаясь замшелых стволов, глубоко вдыхая кислый запах гниющих в траве яблок. Неоспоримая реальность травы под ногами и шершавой, сероватой от лишайника яблоневой коры под пальцами заставляла его чувствовать себя лучше. Кроме того, это место пробуждало память о Генрихе, о лучших днях, проведенных с ним вместе когда-то очень давно, еще до войны. Эти воспоминания походили на глубоко засевшую в воспаленной плоти занозу: любое прикосновение к ним причиняло боль, но Вайс не мог от них избавиться, выдернуть Генриха из своих мыслей и признать окончательно, что именно он — причина всего, что творится с Вайсом сейчас.

Однажды настал день, когда Вайс, явившись в кабинет Гервальда, не получил привычной дозы. Вместо этого его подвергли медосмотру — почти такому же тщательному и унизительному, как в первый раз. Он выполнял отрывистые указания с механическим безразличием, точно и покорно, и под конец с пробившейся сквозь пелену апатии легкой тенью удивления отметил, что это по какой-то причине вызвало недовольство Гервальда.

На следующий день наркотика тоже не было. Вайс ожидал, что его снова запрут в палате, лишив пищи, или отведут в комнату с кушеткой, но этого не случилось — он по-прежнему был предоставлен самому себе.

На третий день без уколов плотный кокон безразличия дал трещину, и пришло чудовищной силы душевное похмелье. Одна часть Вайса вопила от невыносимого желания вернуться в отупляющую серость сомнамбулической апатии, в которой он пребывал в последнее время; другая же, та, что затаилась в самом неприступном уголке его сознания, с мазохистским наслаждением упивалась этим мучительным пробуждением. Тело его было относительно здорово и пребывало в довольно сносном состоянии, единственное, что могло бы беспокоить, — это гнетущее ощущение постоянной усталости, вызванное, вероятней всего, абстиненцией. Но разум Вайса, его душа, являли собой сплошной оголенный нерв. Иоганн часами бродил по саду, тщетно пытаясь восстановить хотя бы подобие равновесия, старательно избегая любых встреч с кем-либо, с "питомцами" или "хозяевами". Он опасался, что любое случайное слово, даже просто обращение к нему по имени, может заставить его сорваться. Обнаружив, что отсчитывает дни, прошедшие с последней дозы, он испытал приступ отвращения и ярости, обращенных на себя самого, и строго приказал себе прекратить счет.

Кажется, прошла неделя, а может, и гораздо больше, когда к крыльцу особняка подъехал знакомый Вайсу автомобиль. Иоганн наблюдал, прислонившись к дереву, как машина остановилась, и тут же из дома появился Кунц, сбежал с несвойственной людям его возраста легкостью по ступенькам крыльца, обменялся, улыбаясь, рукопожатием с вышедшим из авто шофером, которым оказался Адальберт.

Потом открылась задняя дверца с той стороны, которая была не видна Вайсу. Только когда пассажир выбрался из салона и выпрямился, он увидел — и, узнав, едва не задохнулся от болезненного укола в груди — белокурую голову, картинный профиль, плотно сжатые губы. Его охватило жгучее желание выкрикнуть имя, позвать, пусть даже он понимал всю безнадежность и бессмысленность этого, но Кунц опередил его — шагнул навстречу гостю, горячо пожимая его руку, приобнимая по-отечески за плечо другой рукой, воскликнул радостно:

— Генрих! Рад вас видеть, мой друг. Проходите, мы заждались.

Вайс закрыл глаза.



Приветствую Вас, дорогой коллега!

Готов изложить впечатления по итогам моего разговора с Эдельвейсом, который я провел непосредственно после успешного завершения его первого контакта с аресом. Прошу извинить меня за то, что не поделился выводами сразу, но мне было нужно время, чтобы систематизировать полученные данные и сопоставить их с Вашими предложениями. Сразу хочу оговорить — я преклоняюсь перед Вашим профессионализмом и ни в коем случае не собираюсь подвергать сомнению Ваш вклад в общее дело, однако, должен заметить, что кое-какие Ваши представления о допустимости некоторых методов обработки реципиента грешат однобокостью, простительной, впрочем, человеку с сугубо научным складом ума. В частности, я прекрасно понимаю Ваш скепсис относительно духовной составляющей нашего эксперимента, которую Вы не раз в наших приватных беседах именовали не иначе как “мракобесием” (о чем я упоминаю не с целью надавить на Вас, упаси Бог, а исключительно чтобы напомнить о том, насколько хорошо я вник в тот внутренний конфликт, который сопутствует Вам всю нашу совместную работу). И отчасти я с Вами в этом согласен, хотя и вынужден подыгрывать остальным (в особенности нашему дражайшему К.) в их наивной убежденности насчет определяющего характера этих эфемерных материй.

Но с чем я не могу и не собираюсь соглашаться, так это с Вашим неприятием способа подготовки Э. к его роли. Хотя с Вашей точки зрения насильственный импринтинг не несет в себе никакой смысловой нагрузки и даже способен навредить, это свидетельствует не о Вашем похвальном гуманизме, а, скорее, о недостаточном понимании самой сути такого рода воздействия. Могу лишь представить, как это выглядит в Ваших глазах! Наверняка Вы считаете эти сеансы бессмысленной жестокостью, способной исказить психические ориентиры объектов, подвергающей их неоправданному риску. Но, лелея подобные суждения, Вы отталкиваетесь от мотивов, лежащих на поверхности, тех самых, которые так любят приводить в качестве аргументов наши собратья, оперирующие ненавистными Вам понятиями мифологически-оккультного спектра. Все эти витальные энергии, алхимические реакции, астрология и прочая чушь. От Вас же я ожидал большего, потому что, если счистить эту шелуху, то в сухом остатке можно увидеть причины, ничего общего со всем вышеупомянутым не имеющие. Мне, право, неловко излагать все это Вам, ученому, но поскольку мы с Вами уже давно одарили друг друга привилегией не лукавить между собой, буду писать прямым текстом.

Вы наверняка лучше меня представляете, насколько хрупка человеческая психика, особенно если ее носителю приходится переживать опыт, не имеющий практических аналогов. Реакция реципиента после осознания безальтернативности его положения может быть весьма непредсказуемой, и диапазон ее возможных вариантов довольно широк. Сумасшествие, немотивированная агрессия, стремление уничтожить эмбрион, спонтанные, а потому непрогнозируемые попытки самоубийства, не говоря об устройчивом и тщательно маскируемом намерении изменить навязанное ему состояние. Все это может стать реальной угрозой для нашей многолетней кропотливой работы, если каким-либо образом не подстраховаться.

И что же вы предлагаете? Применять корректирующие препараты после операции? Но это нонсенс! Вы не можете не знать о том, насколько сильно вредят плоду наркотические вещества на стадии вынашивания. Я понимаю, что более всего Вас волнует творческая сторона эксперимента, его, так сказать, научная составляющая, но я возьму на себя смелость напомнить Вам о собственно цели этого самого эксперимента. Что логически отсекает применение наркотиков после проведения операции по приживлению эмбриона.

Реципиент должен быть послушен, спокоен, воспринимать любые манипуляции с его телом как само собой разумеющееся и, если отбросить медикаментозную психокоррекцию, способов добиться необходимого нам поведения не так уж и много. Прекрасным сдерживающим фактором является страх, но он действует ограниченный отрезок времени, и, если не подкреплять реальными поступками угрозы, его вызывающие, теряет свою силу.

Самым эффективным и наименее рискованным способом добиться искомого результата остается сексуальное насилие, и его противоестественность лишь служит дополнительным усиливающим фактором воздействия. Я разговаривал с Э. сразу после его первого импринтинга — поверьте, этот способ работает. Я был знаком с объектом задолго до его попадания в программу, и изменения в его поведенческих паттернах просто бросаются в глаза. Если эффект, достигнутый всего лишь единичным случаем контакта с аресом, можно считать условно кратковременным, то регулярность подобных сеансов будет держать его в желаемой для нас психической форме. И когда придет время, нам не потребуется медикаментозно вмешиваться в его биохимию или ограничивать в подвижности — в этом не будет никакой необходимости. Так что, разделяете Вы или нет мою убежденность в правильности этого метода, я буду на нем настаивать. Возможно, Вы сможете лучше понять меня, если рассмотрите эту меру как способ психологической обработки, что не должно противоречить Вашим представлениям о ее научности.

Надеюсь, чисто рабочие разногласия не омрачат наших с Вами отношений, которые я ценю, более всего за исключительную искренность и откровенность, позволить которые я могу далеко не со всеми.

Искренне Ваш,

Аргус.

P.S.

Вы оказались куда проницательнее меня касаемо Ш., стоило Вас послушать, прежде чем устраивать ему проверку. Надеюсь, Вы понимаете, чем было вызвано мое беспокойство на его счет. Ценность нашего Ареса (пожалуй, он заслужил право на заглавную букву) возросла многократно, а потому любая персона, контакты с которой выходят за рамки служебного или эпизодического взаимодействия, должна быть тщательно проверена. Еще раз приношу извинения за свою склонность к чрезмерному контролю вверенного мне дела.

До скорой встречи. А.




Генрих мог бы сказать, что возвращение в Берлин прошло для него как во сне, если бы эта фигура речи не была буквальной — его снова усыпили. Он пытался прикинуть расстояние до города по времени в дороге — примерно три с половиной часа, но с такими скудными данными, не зная, делались ли остановки и не кружила ли машина по пригородам, даже приблизительно угадать, где он побывал, было невозможно.

После всего случившегося Генриха проводили в отведенную ему комнату и оставили одного. Несмотря на крайнюю душевную измотанность, на количество выпитого во время беседы с Кунцем и Гервальдом алкоголя, на желание поскорее забыться, сбежать от гнетущей реальности хотя бы в сон, заснуть ему удалось только под утро. Почти всю ночь он ходил по комнате и много курил. Рассказ Кунца о зачатии и рождении мессии казался бредом даже по их меркам, и логичнее было бы думать об этом как об очередном витке обмана, скрывающем какие-то иные, более реальные цели. Воображение отказывало, когда он пытался представить, что же настолько страшное задумали эти люди, если для сокрытия правды им приходится прибегать к подобным сказкам. Но в голову ничего не шло, и от этого становилось еще страшнее.

Перед самым отъездом, за завтраком, Генрих попытался выяснить у Кунца, какие у него теперь обязанности в свете его принятия в круг посвященных. Но тот ответил как всегда уклончиво, рассыпав множество намеков и иносказаний, смысл которых сводился к тому, чтобы Генрих не прыгал выше головы, ждал, когда на него выйдут, и не задавал лишних вопросов. В Берлин его доставил Адальберт. Генрих немного задержался у машины, надеясь, что Адальберт напоследок все же скажет что-нибудь насчет способа связи или времени следующей встречи, — но тот лишь напомнил, что командировочное удостоверение надлежит отметить только завтра, а значит, Генрих может не являться сразу на службу.

Еще не вполне отошедший от наркотического сна Генрих стоял у подъезда, глядя на проезжающие машины, на людей, идущих мимо него по тротуару, и не мог избавиться от ощущения нереальности того, что случилось какие-то сутки назад. Ему казалось, что эта поездка — всего лишь страшный сон, какие случаются после долгой болезни, и часть его хотела, чтобы так оно и было. Но в этом ночном кошмаре все-таки было кое-что, в реальность чего Генрих хотел верить всей своей душой. Все ужасы меркли перед тем, что Вайс на самом деле жив, а не лежит в могиле под гранитной плитой.

Но как Генрих ни пытался себя взбодрить, действие спасительной душевной анестезии, что позволила ему пережить эти два дня, почти ничего не чувствуя, ночью окончательно иссякло, и на него всей тяжестью обрушилось чувство вины, смешанное с почти маниакальным беспокойством об оставшемся в руках безумцев Иоганне. А мысли о том, что он сейчас далеко и ничем не в состоянии помочь, разъедали его душу, как кислота.

К профессору он явился, как только смог. Генрих не сразу смог собраться с духом, чтобы откровенно рассказать о том, что произошло в поездке, но в итоге, скурив три сигареты подряд, начал с самого начала. Штутгоф слушал не перебивая, лишь все больше мрачнел, и Генриху казалось, что профессор испытывает к нему отвращение, считает его негодяем и мразью, то есть именно тем, кем сам он чувствовал себя все эти дни. Дойдя до момента, когда он ударил Иоганна по лицу, Генрих запнулся и надолго умолк, и тогда Штутгоф встал и, положив руку ему на плечо, сочувственно сжал.

— Не вини себя, ты сделал то, что был должен. Иногда, чтобы кого-то спасти, требуется пойти на жестокость. И поверь, Иоганн знает об этом куда лучше тебя, — сказал профессор.

И Генрих продолжил. На пересказе беседы с Кунцем Штутгоф сначала недоверчиво хмурился, но с каждым словом Генриха линия его рта становилась все жестче, а во взгляде все явственнее проступало понимание.

— Они называют свой проект “Зубы дракона”, — с нервным смешком закончил Генрих. — Представляете? Это же какое-то безумие!

— На первый взгляд, да и на второй — безусловно. Безумие и бред, — после долгой паузы произнес Штутгоф. — Но знаешь, достаточно, чтобы они сами верили в то, что делают. Наци уже доказали, что нет таких бесчеловечных и немыслимых в своей жестокости деяний, которые они бы уже не совершили или не попытались бы совершить. Воображение нормального человека пасует перед уже известными их преступлениями, стоит ли удивляться, что вседозволенность и маниакальные фантазии идеологов Рейха могли породить и такое?... И я склонен все же поверить в серьезность их намерений. “Лебенсборн”, доклад нашего человека в ставке Шелленберга, плюс, пока ты отсутствовал, я кое-где копнул и выяснил кое-что насчет трафика людей для целей “Лебенсборна” из концлагерей, где содержатся неблагонадежные арийцы — все сходится. Видимо, через “Лебенсборн” и поставляется человеческий материал для этой тайной организации, а “Зубы дракона” — лишь один из немногих проектов. Но если ты сумеешь к ним внедриться, мы их обезвредим.

— Я был весьма убедителен, — горько усмехнулся Генрих, — только вот незадача, доверять мне они все равно не торопятся.

— Рановато для доверия. Они будут проверять тебя дальше. А твоя задача номер один — выяснить, где они обосновались, и как только узнаешь, я соберу группу, мы накроем их гнездо и спасем всех, кого сможем. Секретность, которой они себя окружили, — обоюдоострое оружие. Она даст нам шанс их ликвидировать, не привлекая внимания официальных структур, для которых, по-видимому, эта группировка попросту не существует.

— Но мне придется… вы же понимаете, что я должен буду делать то, что они велят.

— И ты будешь делать это с полной отдачей, так, чтобы они поверили, что ты теперь с ними. Иоганн, насколько я понял, представляет для них определенную ценность, значит, если ты сможешь втереться к ним в доверие до того, как они займутся им всерьез, мы вытащим и его.

— Он был какой-то странный… — не выдержал Генрих.

— Он мог притворяться, они могли ему что-нибудь вколоть, в конце концов, у него множество причин быть, как ты выразился “странным”, — перебил профессор с раздражением, за которым явственно угадывалась боль. — Прекрати заранее паниковать! Он им нужен живым и здоровым, а в то, что он сошел с ума, при его-то закалке, я не верю. И ты не верь. Ты и понятия не имеешь, насколько он крепкий и выносливый.

— Они сказали о нем примерно то же самое. — Генрих с удивлением понял, что уныние в его душе начало замещаться злостью. Слова профессора напомнили ему о том, кем Иоганн был и наверняка оставался до сих пор: бесстрашным советским разведчиком, много лет работавшим в тылу врага, и верным другом, не побоявшимся открыться Генриху, чтобы спасти его. Этот его Иоганн точно не станет сходить с ума и утрачивать волю к жизни, он будет бороться до последнего вдоха. — И, видит бог, больше всего я хочу, чтобы тут они оказались правы.

Разговор со Штутгофом придал Генриху немного уверенности, но поддерживать ее в себе с каждым днем становилось все труднее. Фанатики о нем как будто забыли, и Генрих даже начал подозревать: его предположение, что он выступил чем-то вроде средства воздействия на Иоганна, не так уж далеко от правды. Они не рисковали в этом случае ничем: ведь Генрих никому не сможет рассказать об этой поездке. Потому что рассказ о том, как его привезли в тайное место, где он изнасиловал своего погибшего и воскресшего друга, чтобы зачать мессию для Тысячелетнего Рейха, станет его путевкой в сумасшедший дом раньше, чем Генрих успеет закончить этот рассказ.

Прошло почти две недели после возвращения из “санатория”, когда он снова встретился с Кунцем. Генрих не смог сдержать широкой улыбки при виде старого подонка, почувствовав безмерное облегчение от его появления. В этот раз Кунц обошелся без прогулок, они просто катались в машине по городу без малого пару часов в компании как всегда молчаливого Адальберта, сидящего за рулем. Впрочем, поездка была обставлена с комфортом — Кунц достал из ведерка со льдом бутылку шампанского, попросил Генриха ее откупорить, а сам вытащил из походного несессера пару бокалов и предложил выпить. Они успели осушить эту бутылку, пока Кунц сыпал нафталиновыми остротами, и, как будто был Генриху дальним, но хранящим теплые отношения родственником, с живым интересом обо всем расспрашивал его. Круг интересующих его вопросов, однако, не выходил за рамки совершенно обыденных вещей: успехи на службе, свежие столичные сплетни, здоровье дяди Вилли и настроение самого Генриха. Кунц играл свою роль безукоризненно, не позволив себе ни разу выбиться из нее, но Генрих порой ловил на себе его цепкий взгляд, такой мимолетный, что его можно было бы и не заметить. И ни разу разговор не зашел ни о “Зубах дракона”, ни о Вайсе. Прощаясь, ни Кунц, ни Адальберт ни словом не намекнули о том, когда они встретятся снова.

Но все же, новые встречи были, целых две, ничем, по сути, не отличавшихся от первой. Раз в неделю они наматывали круги по городу под пустые разговоры Кунца, угощавшего Генриха то коньяком, то выдержанным вином — “из личных запасов, еще довоенное”. Генрих поначалу переживал, не ошибся ли он, выбирая линию поведения, и не потому ли Кунц больше не разговаривает с ним откровенно, используя эти поездки исключительно как способ его контролировать. Этими сомнениями он делился с профессором, но тот посоветовал не копать так глубоко: ”Просто представь, что ты — это ты, только до того, как стал работать против наци и еще не до конца разочаровался в их идеях. Самовлюбленный высокопоставленный барчук, слегка сентиментальный, но чертовски тщеславный. Не особенно жестокий, а потому наверняка рефлексирующий из-за того, что сделал по их приказу с другом. Но все твои сомнения перевешиваются желанием взлететь на самый верх, и даже будучи таким Генрихом, ты обречен испытывать неуверенность при общении с этими прожженными интриганами. Куда подозрительнее будет, если ты попытаешься переиграть их на их же поле”. И Генрих, вооруженный его советом, старательно изображал этого придуманного им молодого человека, именно такого, каким его, судя по всему, видели фанатики.

То ли они оказались удовлетворены поведением Генриха, то ли просто подошло время, но во время третьей по счету встречи Кунц достал из внутреннего кармана пиджака фотографию и передал ее Генриху. Это был снимок Иоганна, сидящего под деревом с книгой на коленях и, судя по склоненной голове, увлеченного чтением.

— Соскучился по другу? — Кунц забрал фотографию. — Вижу, соскучился. У меня для тебя хорошая новость. Отъезд завтра в девять утра, командировочное получишь на пять дней.

В “санатории” его разместили в той же комнате, что и в первый приезд. То, что эта командировка рассчитана на без малого неделю, тревожило Генриха. В голову лезли версии одна хуже другой. Что, если фанатики решили повысить градус воздействия на Иоганна, что, если изнасилование было лишь первым номером в их программе, а теперь они потребуют от Генриха чего-то посерьезнее, такого, что, даже если на кон будет поставлен исход всей войны, он ни за что не станет делать. Необратимо искалечить или пытать с особой жестокостью. В итоге, устав пугать заранее себя самого, Генрих успокоил себя мыслью, что, если ситуация развернется совсем уж кошмарным образом, он, в крайнем случае, успеет избавить от страданий и Иоганна, и себя.

После прибытия Генрих был предоставлен самому себе, его никто не беспокоил, полдник ему принесла прямо в комнату молодая привлекательная девушка, из тех, кого в народе принято называть “кровь с молоком”. Когда Генрих решил прогуляться, его никто не остановил и не предложил составить компанию. Дыша воздухом ухоженного сада, Генрих, вспоминая показанную ему Кунцем последнюю фотографию Иоганна, высматривал его в надежде встретиться и поговорить без свидетелей — но, видимо, такая встреча не входила в планы хозяев “санатория”.

Вечером его пригласили на ужин, вызвавший в нем ощущение дежа вю: компания была все та же — неизменные Кунц, Адальберт и Гервальд — как, впрочем и темы для беседы. И он совсем не удивился, когда после его отвели в уже знакомый медкабинет, и Гервальд, не тратя времени на пояснения, с порога направился к шкафу и достал шприц и ампулу.

— Успех, достигнутый тобой в прошлый раз, необходимо закрепить, — деловито проговорил Кунц, — но у нас не так уж много времени. Работу над подавлением такого базового инстинкта, как инстинкт самосохранения, можно было бы продолжить в лабораторных условиях, но для нас это непозволительная роскошь. Поэтому ты переместишься в более, так сказать, естественную обстановку, чтобы объект воспринимал свое подчиненное положение как нормальное, без привязки к обстоятельствам эксцесса.

— А можно попроще?

— Ничего сложного, Генрих. У Вайса не должно оставаться иллюзий, что существует место, где он может чувствовать себя свободным от уготованной ему роли. Видишь ли, комната, в которой он живет, воспринимается им как квази-убежище, где он пока имеет возможность цепляться за такие химеры, как “нормальность” и “исключение из правил”. Он должен четко себе уяснить, что подчиняться необходимо не только когда его к этому подготовили, заперли в предназначенном для этого помещении и не оставили выбора. Отнюдь. Послушание должно стать его натурой, естественной реакцией на любое твое намерение. Подчинение — обыденностью и единственной доступной ему реакцией.

— А если мое намерение ограничивается желанием поиграть с ним в шахматы? — не удержался Генрих. На это Кунц сначала секундно нахмурился, а потом снова расплылся в сладкой улыбке. Погрозил Генриху пальцем, словно хоть и не сразу понял шутку, но все-таки ее оценил.

— Интересное допущение, мой мальчик, и, если бы нам от Вайса требовался прежде всего его блестящий аналитический ум, пожалуй, стоило бы потренировать его таким образом. Но увы, для нашей задачи куда важнее иные его качества.

— Значит, мое появление станет для него неожиданностью? — уточнил Генрих.

— Разумеется, мой мальчик. О твоем приезде ему ничего неизвестно.

— Тогда мне нужно что-то более подходящее, чем ремень. Если вы понимаете, о чем я. — Генрих с вызовом посмотрел на Кунца.

Гервальд нашелся быстрее.

— Держи, — он достал из ящика своего стола наручники и протянул Генриху, сухо ухмыльнувшись, добавил: — Идешь к женщине, не забудь плетку.

— Ницше вроде писал не об этом, — огрызнулся Генрих, забирая браслеты. Гервальд пожал плечами, словно тема разговора перестала его интересовать.

Комната Иоганна находилась в том же крыле. Снаружи дверь была незапертой — Гервальд толкнул ее и отошел в сторону, пропуская Генриха внутрь.

Генрих сразу обратил внимание, что комната во всем оказалась практически копией его спальни: расположение мебели, дверь в ванную, даже занавески на окнах того же цвета. Иоганн, раздетый до трусов и майки, лежал на незастеленной кровати, закинув руки за голову. Он повернул голову на звук и, увидев Генриха, мгновенно перешел от состояния сонной расслабленности к полной боевой готовности — вскочил на ноги и настороженно замер, выжидающе глядя на Генриха. А потом вдруг судорожно вздохнул и решительно шагнул к нему.

— Поговорим? — голос Иоганна звучал глухо, словно он давно им не пользовался, глаза были злыми. — Или ты не за этим пришел?

Генрих внезапно испугался до взмокших ладоней. Он вдруг представил: а что, если Иоганн сейчас выдаст их обоих? Ведь если он считает, что Генрих его предал, разве не логично было бы наказать предателя, упомянув о его участии в сопротивлении? Он может даже это сделать не нарочно, если не вполне осознает, где находится и что происходит. Генрих отрицательно мотнул головой, надеясь, что Вайс поймет его правильно, а Кунц и Гервальд истолкуют его жест как нежелание вести разговоры с тем, кого ему предстоит научить покорности. Но Иоганн проигнорировал его наме и сделал еще один шаг вперед.

— Генрих? Так и будешь молчать?..

Худой и кажущийся нелепым в своих трусах и майке, он босиком стоял перед полностью одетым, обладающим всеми преимуществами Генрихом, и все же Генриху казалось, что сейчас вся его решимость растает без остатка и он ничего не сможет сделать, парализованный требовательной уверенностью Вайса. И тем самым фатально все провалит. Иоганн еще на пару шагов сократил дистанцию, приблизившись почти вплотную, и Генрих, пока окончательно не стало поздно, вскинул руку и сжал пальцы на его шее.

Иоганн даже не отшатнулся, но Генрих почувствовал, как под ладонью напряглось его горло, словно он все еще пытался что-то сказать. Генрих предупреждающе сжал пальцы чуть сильнее, а когда Иоганн в ответ на это резко дернулся, сделал подсечку и повалил его на пол, рухнув сверху. Не давая ему подняться, Генрих прижал его за шею к полу, и свободной рукой отвесил тяжелую пощечину. Иоганн уже не сопротивлялся, когда Генрих достал наручники, защелкнул браслет на правой руке Иоганна, вздернул его на ноги, подтащил к кровати и, бросив поперек нее на живот, застегнул второй браслет на металлической дужке. Генрих заглянул Иоганну в лицо и невольно отшатнулся. Этот взгляд он уже видел — пустой и бессмысленный — именно так смотрел Иоганн сразу после первого изнасилования. Он поспешно задрал на Иоганне майку до самых лопаток, желая выяснить, есть ли на его теле следы серьезных истязаний, но ни свежих шрамов, ни следов от ожогов — ничего из того, что может оставить на человеческом теле следователь гестапо, действующий по стандартной процедуре, не обнаружилось. Взгляд Генриха скользнул выше, и он увидел на локтевом сгибе прикованной руки синяки и точки уколов. Генрих не сдержал облегченного выдоха — с наркотиками они разберутся потом.

Генрих расстегнул брюки, достал из кармана смазку, и, пока наносил ее, он, якобы бездумно озираясь, пытался вычислить, где находится скрытое окно, наверняка замаскированное под предмет интерьера или элемент декора. Вероятнее всего, наблюдение велось со стены напротив кровати. Генрих подтянул Иоганна к краю, и встал на колени позади него, закрыв обзор наблюдающим своей спиной. Медленно вошел и, придерживая Иоганна за свободную руку, начал двигаться короткими, осторожными толчками. Он закрыл глаза, чтобы ничего не видеть, но все равно слышал ритмичный лязг наручника о металлическую дужку, и ему казалось, что вся его реальность состоит из этого назойливого, оглушающе громкого позвякивания металла о металл, скрипа кровати и его собственного дыхания.

Когда препарат наконец выветрился или, как говорил Гервальд, “количество фрикций оказалось достаточным для эякуляции”, все закончилось. Генрих осторожно вышел, стараясь не смотреть на Иоганна, не реагирующего даже на то, как Генрих вытирал его полотенцем, приводил одежду в порядок и укладывал на кровать: только свернулся на боку, поджав ноги и спрятав лицо в сгибе локтя. Генриху хотелось прикоснуться к нему, сказать, как сожалеет он о том, что ему снова пришлось сделать. Но Иоганн вряд ли оценил бы его “лицемерное” утешение, зато оценил бы Кунц, чего лучше было бы не допускать. Бросив на Иоганна последний взгляд, Генрих вышел.

В коридоре было пусто, никто его там не ждал, и это было хорошо. Очередной душеспасительный разговор с Кунцем был бы уже чересчур. Добравшись до своей комнаты, Генрих сразу же залез под душ и долго стоял под почти ледяными струями, потеряв счет времени. Ему казалось, что отмыться после всего сделанного невозможно, перед глазами, словно кадры на закольцованной кинопленке, безостановочно прокручивалось все то, что происходило какие-то несколько минут назад.

Из глубокой задумчивости, граничащей с оцепенением, Генриха вывел глухой стук в дверь. Чуть не поскользнувшись на онемевших от холода ногах, Генрих поспешно выбрался из ванной, накинул халат и выглянул в комнату, едва не столкнувшись с Кунцем, который стоял под самой дверью ванной комнаты.

— Прошу извинить за назойливость, но… — Кунц извиняюще развел руками. Впрочем, эта наигранная неловкость не помешала ему удобно устроиться в кресле, не дожидаясь приглашения. Генрих запахнул халат плотнее и сел на кровать, с терпеливым безразличием ожидая, что именно Кунц так желал ему поведать, что не смог утерпеть до утра.

— Не собираюсь тебя задерживать, скажу лишь, что ты делаешь успехи. У тебя впереди еще четыре дня, и мы решили, что в ежеминутном контроле ты больше не нуждаешься. Ты теперь знаешь, где комната Вайса, и она для тебя будет всегда открыта. — Кунц положил на тумбочку ключ. — Так что продолжай навещать его. Мы не собираемся диктовать тебе, когда и сколько ты должен это делать, но раз в сутки — обязательно. Чаще — только приветствуется. Во всем остальном ты полностью свободен. Если будет желание составить нам компанию за столом, распорядок знаешь, но если предпочтешь уединение, никто не обидится.

Договорив, Кунц встал с кресла и направился к двери.

— Подождите, — позвал Генрих, поднимаясь вслед за ним, — у меня один вопрос...
— Что еще? — Кунц остановился, недовольно приподняв брови.

— Значит, мои визиты должны быть для Вайса непредсказуемыми? Но вы же не думаете, что я в любое время дня и ночи буду для этого готов?

— А… Вот ты о чем. Как соберешься к другу в гости, — Кунц хмыкнул, и у Генриха этот издевательский смешок моментально вызвал прилив дикой злости, справиться с которой стоило ему больших усилий, — загляни к Гервальду. Он почти всегда у себя в кабинете, а если и нет, то найти его — минутное дело. И, раз уж речь зашла о вспомогательных средствах, наручники — это ты хорошо придумал. Пока формируются поведенческие шаблоны, сойдет. Но на будущее: не увлекайся искусственными средствами контроля. Повиновению грош цена, если его можно добиться только внешними ограничителями. Доброй ночи, Генрих. — Кунц ясно дал понять, что разговор окончен, и Генрих больше не стал его задерживать.

Он лег на кровать, обдумывая слова Кунца. Получается, ему наконец стали больше доверять и, возможно, теперь не станут каждый раз наблюдать за ними? Значит ли это, что у Генриха появится возможность поговорить с Иоганном, а к насилию он сможет и вовсе не прибегать? И пусть они себе думают, что он, как прилежный послушник их сатанинской секты, в точности исполняет их изуверские приказы! Ну разве это не долгожданная возможность? Генрих даже слегка оживился от открывшихся перспектив. И тут же оборвал себя: нет, это было бы слишком просто. За ним наверняка будут следить в несколько пар глаз — прислуга, хозяева, возможно, постояльцы “санатория”, наверняка не все из которых являются жертвами, кто-то из них может работать на хозяев. В общем, как ни крути, а фантазировать, что наблюдение будет снято, глупо. Так, перебирая в уме разные варианты, Генрих не заметил, как уснул.

Следующие три дня показались ему самыми тяжелыми за всю его жизнь. Он был лишен благословенной возможности притуплять чувства алкоголем, как делал это раньше, и сейчас, несмотря на все богатые возможности надраться, предоставляемые ему радушными хозяевами, сознательно отказывался облегчать себе жизнь подобным способом. На ужинах, исправно им посещаемых, он лишь делал вид, что пьет наравне с присутствующими, надеясь, что никто особо не следит за этим, а если и следит — плевать! Он просто старается быть в форме, чтобы лучше делать то, что ему поручено.

Визиты к Иоганну казались Генриху без преувеличения сошествием в ад — так тяжело он чувствовал себя до, во время и после. Иоганн будто начал смиряться со своим положением: он почти не провоцировал Генриха на применение силы, встречал Генриха неизменно безразличным взглядом, глядя на него, как на пустое место. И его истинное отношение к происходящему выдавали лишь незначительные детали: слишком твердая линия рта; побелевшие костяшки пальцев, комкающих край подушки, в которую Генрих утыкал его лицом; судорожно дергающийся кадык, когда Иоганн пытался сдержать стоны. Обычно Генрих приковывал его за руку к спинке кровати — пусть Кунц и проявил легкое недовольство этим “жульничеством”, Генрих не мог пока обойтись без этого: он считал, что наручники отчасти помогают и самому Иоганну, играя роль “непреодолимой силы”, делающей сопротивление бесполезным.

Кунц все эти дни общался с ним как с гостем, заехавшим отдохнуть и поправить здоровье приятными прогулками на свежем воздухе. Гервальд тоже, за исключением моментов, когда Генрих приходил к нему за инъекцией, ни разу не коснулся в разговоре того, для чего он эти самые уколы делает. Все это напоминало какой-то театр абсурда, постановку безумного режиссера, где актеры, собравшиеся на сцене, невозмутимо пьют чай и беседуют о погоде, пока прямо перед ними, на этой же сцене, совершается жестокое убийство.

В предпоследнюю ночь перед отъездом уединение Генриха было нарушено. Он лежал в постели и курил, стряхивая пепел в поставленную на тумбочку пепельницу, когда дверь вдруг тихо открылась и в комнату вошла девушка — одна из тех, что прислуживали в столовой. Она мягко притворила за собой дверь и, не поднимая головы, плавным шагом приблизилась к кровати. Генрих молча затушил окурок и закинул руки за голову, наблюдая, что она будет делать дальше. Девушка стрельнула на него исподлобья светлыми глазами, быстро скинула с себя легкую сорочку, оставшись полностью обнаженной, присела на край кровати и безо всякого смущения запустила теплую ладонь Генриху в трусы. Не испытывая к девушке даже самого вялого интереса, Генрих с циничной придирчивостью разглядывал ее ритмично покачивающиеся полные груди, когда она, умело обхватив его член неожиданно крепкими пальцами, двигала ими, пока у него не встало. Ничему уже не удивляясь, Генрих позволил ей сдвинуть трусы ниже и оседлать себя, не проронив ни слова, пока она направляла рукой его отвердевший член в свое влажное горячее лоно. Он лишь откинулся на подушку и положил руки на ее пышные бедра, когда она начала двигаться. Много времени это не заняло — всю работу сделала девушка сама: она наращивала темп, издавала горячие громкие стоны, и Генрих отдался на ее волю, решив не противиться природе.

Когда все закончилось, она поднялась, невозмутимо накинула сорочку и, обмотав вокруг головы распустившуюся косу, также молча ушла. Было совершенно очевидно, что эта особа пришла к нему не по причине страсти, которой воспылала, пока подавала Генриху тарелки — ее наверняка прислали хозяева. И представив, как она сейчас отчитывается перед ними о том, с каким “энтузиазмом” и “воодушевлением” он ее ублажал, Генрих вдруг неожиданно для себя расхохотался. Он не стал глубоко задумываться о цели этого “сюрприза”, не желая думать об этом всю ночь.

Однако на следующий день он не удержался и спросил у Гервальда про ночную гостью. Тот насмешливо хмыкнул, но до объяснений снизошел:

— Здоровый молодой человек твоего возраста должен вести регулярную половую жизнь. Я надеюсь, ты не воспринимаешь свои занятия с Вайсом как проявление нормальной сексуальной активности?..

Генрих испуганно замотал головой.

— Вот и хорошо. Значит, мы друг друга поняли. Препарат, который ты получаешь, запускает механизм чисто физического возбуждения, так сказать, принудительно. Но это не значит, что твои потребности в нормальной половой жизни удовлетворяются должным образом. Мы же не хотим, чтобы твой организм впал в зависимость от подобного рода практик? Нет? Я так и думал. В общем, считай визит милой фройляйн профилактическим сеансом, прививкой от педерастии, на которую то, что ты вынужден делать с Вайсом, технически очень смахивает. — Гервальд неожиданно дружеским жестом потрепал Генриха по плечу.

Генриха захлестнуло волной горького негодования. Вот, значит, как они решили позаботиться о его нравственной чистоте и здоровье — подложили под него девушку, как племенному жеребцу на ферме приводят в стойло молодую кобылу. С трудом сдержавшись, чтобы не высказать Гервальду все, что он по этому поводу думает, Генрих постарался напустить на себя вид, будто он крайне польщен и доволен проявленной к нему заботой.

— А в этом заведении первоклассный сервис, — он самодовольно ухмыльнулся.

Последним утром Генрих собрал вещи, рассчитывая, что его сразу после завтрака отправят домой, но Кунц непрозрачно намекнул, что перед отъездом ему не мешало бы еще разок навестить Иоганна: “Мы сторонники рационального использования отпущенного нам времени, так что не теряй эти полдня даром”, — напутствовал он. А после, провожая до машины, похвалил за хорошую работу и выразил уверенность в скорой встрече с ним. Генрих, который вышел из комнаты Иоганна меньше часа назад и все еще находился в состоянии сжатой пружины, чувствовал, что еще немного, и он сорвется, ударит Кунца, и не так, как ему приходилось бить Иоганна, а со всей имеющейся в нем силой, чтобы навсегда стереть эту фальшивую улыбку с морщинистого лица старого подонка. Пребывание в этом месте словно отравляло его медленным ядом, и с каждой проведенной здесь минутой концентрация отравы становилась все сильнее, грозя передозировкой. К счастью, прощание было недолгим, и Генрих с искренним облегчением подставил руку под усыпляющий укол.

По возвращении в Берлин жизнь его снова пошла своим чередом, и в следующий раз Генриху довелось вернуться в “санаторий” почти через месяц. За это время Кунц виделся с ним примерно раз в неделю: снова катал в машине по городу, делясь малоинтересными новостями, в которых порой, как крупицы золота в тоннах пустой породы, мелькала информация об Иоганне. Кунц будто случайно мог обмолвиться о том, что Иоганн превосходно себя чувствует, исправно исполняет все свои обязанности и ”очень скучает” по своему другу.

Шло время, а фанатики как будто не торопились воплощать свой грандиозный замысел в жизнь — потому что этих пяти-шестидневных ежемесячных поездок было уже целых три, и они ничем не отличались одна от другой. Генриха заселяли в его комнату, а дальше все происходило по накатанной схеме. Уколы; насилие над Иоганном, который с каждым приездом Генриха казался все более погруженным в себя, безучастным настолько, что даже слабые искры сопротивления, вспыхивающие раньше, погасли, казалось, навсегда; ночные визиты девушек, в каждый его приезд разных, но одинаково привлекательных, готовых на все и целеустремленных в желании это все от Генриха получить; а на фоне всего этого — будничная размеренная жизнь оздоровительного пансионата, с вечерними посиделками в гостиной под коньяк и сигары, беседами об отвлеченном и прогулками по саду.

Но в четвертый приезд Кунц вдруг пригласил Генриха к себе на рюмку коньяка, и под треск дров в камине и негромко играющего в патефоне Вагнера, принялся разглагольствовать в своей уже несколько подзабытой манере, с метафорами и иносказаниями.

— Знаешь ли ты, Генрих, что ты неимоверно богатый наследник? И речь сейчас не о твоем дяде и его скромных сбережениях. Третий Рейх в том виде, в каком мы его знаем, доживает свои последние дни — не буквально дни, конечно, но его эпоха уже на излете. И скоро никого из нас здесь уже не будет, по той или иной причине. Многие погибнут, но некоторые, избранные, в число которых тебе повезло попасть, смогут избежать катастрофы, отправившись в уже подготовленное для нас место. Ультима Туле — это не просто мифология, скорее, отраженное в прошлом наше с тобой будущее. Мы взрастим семя обновленного, вечного Рейха на новых пажитях благословенных земель, и именно тебе предначертано унаследовать все то, что кропотливо собирали предыдущие поколения. Я уже стар и могу позволить себе говорить откровенно — нет в жизни большей сладости, чем дожить до воплощения мечты, которой ты эту жизнь посвятил. Понимаешь ли ты меня, Генрих?..

Генрих мало что понял, кроме того, что либо весь этот адский вертеп готовится к эвакуации, либо эксперимент собираются свернуть. Обе версии вызвали у него предательский холодок страха в области солнечного сплетения.

— Я не вполне понимаю, что именно вы пытаетесь до меня донести, — сказал он, не особо рассчитывая на то, что Кунц снизойдет до конкретики. Но, к его удивлению, тот именно так и поступил.

— Я говорю тебе, что наш эксперимент близится к завершению. Так или иначе, мы доведем задуманное до конца, но лишь от тебя зависит, в каких условиях нам придется это делать. Время дорого, у нас его осталось совсем мало, и пусть тебя не обманывают бравурные сводки с фронта — еще примерно полгода-год, и все закончится. Здесь у нас прекрасная база, лаборатории, операционная, все условия. И было бы лучше, если бы операцию мы провели здесь, дали плоду прижиться и уже потом отправились туда, где нас ждут единомышленники. И хотя там для нас тоже созданы сносные условия, по степени пригодности они далеки от этих. Цена вопроса — время, нам нужны эти полгода здесь.

— Но почему все это зависит от меня? — совершенно искренне спросил Генрих.

— Ты тормозишь работу с Вайсом. Мы не уверены, что он полностью готов к операции, вернее, не к ней даже, а к дальнейшему периоду, самой ответственной и важной стадии, когда даже самая малейшая угроза плоду — это неприемлемый для нас риск. Почему ты до сих пор используешь наручники? Ты не уверен, что без них он подчинится тебе? И как, в таком случае, можем быть уверены мы, что он не выкинет какую-нибудь глупость, когда все будет поставлено на кон? Ты его боишься? Или что?..

Генрих от неожиданности не нашелся, что сказать на все эти претензии.

— Я был сторонником того, чтобы предоставить тебе полную свободу действий, хотя некоторые из нас пытались расписать каждый твой шаг, составить тебе подробнейшую инструкцию, отходить от которой ты не имел бы права. Но я сделал ставку на твой ум, на твою силу и инстинкт прирожденного лидера, я сказал, что ты сделаешь все как надо сам, повинуясь интуиции и зову своего предназначения. И что мы видим? Ты настолько ограниченно подошел к своей задаче, что установил для себя некий шаблон, за узкие рамки которого не осмеливаешься выйти. Я почти разочарован, мой мальчик, почти…

Генрих лихорадочно пытался понять, чего именно ждет от него Кунц и чего им не хватает, чтобы они сочли Иоганна “достаточно подготовленным”.

— Он уже давно не сопротивляется, ни в чем не перечит, а наручники — просто напоминание о том, кто главный…

— Он не сопротивляется, потому что ты не оставляешь ему выбора! — перебил его Кунц. — Ты должен добиться, чтобы он выполнял твои команды сам! С готовностью, не задумываясь, без малейшего признака нерешительности или сомнений! От тебя не требуется учить его высшей математике, которую - не удивлюсь, если - в отличие от тебя, он может и знать! Область твоего влияния — его тело. Что тут может быть сложного? Я старик, и мне неловко касаться таких деталей, но я попробую объяснить тебе, молодому, активному самцу, как именно проявляется покорность в сексуальной сфере.

Кунц не на шутку распалился, высказывая все это уже на повышенных тонах. Таким рассерженным Генрих его не видел никогда.

— Или мне найти кого-нибудь более изобретательного и менее рефлексирующего, чтобы он преподал и тебе и Вайсу пару уроков? Посмотришь, поучишься…

— Я все понял, господин Кунц, — почти взмолился Генрих. — Видимо, я недостаточно хорошо осознавал свою ответственность. Я хочу сам довести это дело до конца.

Кунц, будто внутри него сработал переключатель, внезапно сменил гнев на милость. Добродушно усмехнулся, наполнил коньяком рюмки и примирительно подвинул одну из них Генриху.

— Полно, Генрих. Я же не сказал, что отстраняю тебя. Если бы мы окончательно разочаровались в тебе, этот разговор не состоялся бы. — Он наклонился и похлопал Генриха по колену. — Всем нам порой нужна хорошая взбучка, верно?

Этот разговор привел Генриха в состояние, близкое к панике, — он отчетливо понял, что ему больше не позволят продолжать “общение” с Иоганном в более-менее щадящем режиме. Приготовившись к худшему, в следующий раз он пришел к нему, исполненный решимости устроить для Кунца что-то вроде шоу, которое удовлетворит наблюдателей, но при этом не заставит причинять Иоганну серьезного вреда. К счастью, если это слово вообще подходило, Иоганн уже настолько погряз в безвольной апатии, что не доставил ему никаких проблем. Когда Генрих начал отдавать ему отрывистые приказы — раздеться, лечь на кровать, раздвинуть ноги, — тот, двигаясь как сомнамбула, в точности исполнял их, что вызвало у Генриха двойственное чувство облегчения и горечи. Видимо, рассудок Иоганна был уже на грани распада, и неясно, останется в нем хоть что-то живое к моменту, когда они смогут его отсюда вытащить.

Впрочем, была и хорошая новость: Кунц очевидно остался доволен результатом и не замедлил перед самым отъездом похвалить Генриха.

— Мне следовало доверять твоим суждениям больше. Ты был прав насчет положительной динамики. Продолжай в том же духе.

В Берлине Генрих навестил Штутгофа и, как обычно, рассказал все, что сумел узнать. Новость о планируемой эвакуации не на шутку встревожила профессора, но с этим все равно пока ничего нельзя было поделать. Форсировать события, пока Иоганн все еще находился у них, было опасно. Надеяться приходилось только на одно — если Генрих так глубоко сумел внедриться в эту организацию, что с ним начали делиться планами, то рано или поздно они доверят ему информацию, которая ляжет в основу их краха. И словно в ответ на их мольбы, так и случилось.

В машине, когда наступило время очередной поездки, Адальберта на этот раз не оказалось, вместо него на сидении рядом с водительским Генриха ждал Кунц.

— У старины Адальберта много обязанностей, мой мальчик, но это не повод менять наши планы. Надеюсь, ты водишь машину не хуже, чем он.

Слегка ошарашенный, Генрих нерешительно обошел машину и сел за руль. Не веря, что это происходит на самом деле, он повернул в замке зажигания ключ и вопросительно посмотрел на Кунца, комфортно развалившегося в своем кресле.

— Поехали, — велел он, — дорогу я покажу.

***

Будь Иоганн еще способен иронизировать, он бы непременно вспомнил поговорку о том, что следует бояться своих желаний, ибо они могут сбыться. Он хотел увидеться с Генрихом — и вот, его желание сбылось настолько извращенным, жестоким образом, какого он еще недавно не мог и вообразить.

Он до последнего глубоко в душе верил, что Генрих делает то, что делает, не по собственной воле, что это некое изощренное испытание, навязанное им обоим под угрозой куда более страшных вещей. Когда Генрих впервые пришел к нему в комнату, Вайс попытался заговорить с ним, пусть слабо, но все же надеясь, что это сможет что-то изменить. Через несколько долгих минут, наполненных болью, унижением и отчаянием, он понял: изменить уже ничего нельзя. Позже, смывая с себя следы грязного, равнодушно-грубого насилия, Вайс понял: Генриха, которого он когда-то знал, которого спас от черной самоубийственной тоски, больше нет. Его место занял кто-то другой, внешне похожий на него как близнец, это был не его друг Генрих Шварцкопф, а оболочка, заполненная непроглядной холодной тьмой, чуждой и враждебной.

Вайс понял еще кое-что: теперь не осталось места и времени, где он мог бы укрыться от абсурдной, вывернутой наизнанку реальности. Генрих мог прийти к нему в комнату в любое время суток, открыв дверь снаружи своим ключом. Визиты его мало отличались один от другого — равнодушное совокупление, грубое, но лишенное при этом жестокости. Для насильника Генрих действовал, пожалуй, слишком осторожно — словно не хотел портить раньше времени ценную вещь, не получив от нее в полной мере все, что она могла дать. Бережливость — вот было подходящее слово. Грубость, похоже, проистекала не из садистического желания Генриха причинить боль, а из попыток Вайса сопротивляться насилию. Попытки эти ни к чему не приводили, кроме сбитых о твердый пол коленей, синяков на лице да воспаленно-розового кольца ссаженной наручником кожи, опоясывающего запястье, как браслет, — исход всегда был один.

Вайсу понадобилось не так много времени, чтобы понять: это не прекратится, будет повторяться снова и снова, пока "хозяева" не достигнут того, что хотят, или Генрих не решит, что добился от Вайса желаемого. Вайс не знал, какую цель преследуют ни те, ни другой, и при этом разум его твердил, что это вряд ли бессистемные, спонтанные эпизоды, выплеск извращенных желаний, похоти, мести... Он подозревал, что в происходящем вообще нет места каким-либо чувствам и низменным страстям — в пользу этого говорила прагматичная, почти механическая безэмоциональность, с которой действовал Генрих, и строгий распорядок этих унизительных случек. Поэтому Вайс приравнял визиты Генриха к неприятной рутине, вроде медосмотров, от которой можно было сбежать в единственное место, которое оставалось ему укрытием, туда, куда пока еще не удалось никому проникнуть — в собственный разум. Это помогало — он словно наблюдал за тем, что делал Генрих с его телом, со стороны, превращаясь в безразличного зрителя, который видел этот спектакль уже много раз и, зная, каков будет финал, не испытывал никакой экзальтации и сопереживания, одну только равнодушную скуку. Так душевная боль почти не тревожила его, не жгла изнутри каленым железом сомнений и горечи. А то, что происходило с телом, вполне можно было вытерпеть.

Генрих приезжал раз в месяц на несколько дней, и каждый из этих дней включал в себя визит к Вайсу — кажется, это был такой же обязательный пункт в расписании, как обед или сон. Вайс запретил себе нарочно наблюдать за ним, да и почти абсолютная уверенность в том, что его бывший друг, превратившийся теперь в мучителя, заодно с "хозяевами", говорила о том, что в этом наблюдении нет смысла, все ясно и так. Но так или иначе Иоганн натыкался на него взглядом: видел, как в столовой он сидит за столом "хозяев", непринужденно беседуя с ними, как прогуливается в компании Кунца по саду. Несколько раз Вайс заметил его гуляющим под руку с красивой блондинкой, которая явно наслаждалась его компанией; что чувствовал по этому поводу Генрих, Вайс не мог определить, но то, как он сжимал руку блондинки чуть выше локтя, говорило само за себя.

На следующий день после отъезда Генриха Гервальд вызвал Вайса к себе и сделал ему укол. Вайс с досадой словил себя на том, что воспринял это как награду, как долгожданное облегчение сродни тому, какое приносит мучительно умирающему больному доза морфия. Убрав шприц, Гервальд не отпустил Иоганна сразу, а быстро осмотрел и остался крайне недоволен, что тут же озвучил со свойственной ему прямолинейностью:

— Ни к черту не годишься. У тебя, надеюсь, хватает мозгов понять, что, если ты не желаешь по какой-то причине жрать сам, есть как минимум пара способов заставить тебя делать это? И это, — он ткнул Вайса пальцем в живот, заставив вздрогнуть от неожиданности. — Да ты едва ноги таскаешь. Мне плевать на твои душевные муки, я в ответе за состояние твоего тела, и то, что ты оказался слизняком и так запустил себя, меня злит. Ты, черт тебя подери, что себе думаешь, а? Мне что, выволакивать тебя наружу и лично гонять по стадиону? Это разозлит меня еще больше, а ты, поверь мне, этого не хочешь.

Вайс был почти благодарен Гервальду за то, что он напомнил ему о старом проверенном способе хотя бы на короткое время очистить разум от любых тревог. По вечерам, когда футбольное поле было пустым, он выходил на него и бежал — круг за кругом, все ускоряясь. Пока он бежал, не существовало ничего, кроме воздуха, со свистом входящего в его пересохшее горло, и звука, с которым его подошвы ударялись об утоптанную до каменной твердости землю — все быстрее и быстрее, как и бешено колотящееся в его груди сердце. Он изматывал себя физическими нагрузками до красной пелены перед глазами, взамен получая глубокий черный сон без сновидений. Гервальд осматривал его каждую неделю, измеряя пульс, давление, объем легких, тонус мышц, как будто Вайс был спортсменом накануне важного соревнования. Он больше не высказывал своего недовольства вслух, вернувшись к привычному мрачному молчанию, нарушаемому односложными приказами. Это, очевидно, свидетельствовало о его относительной удовлетворенности физическим состоянием Иоганна. Собственно, это единственное, что интересовало Гервальда — он следил за состоянием тела Вайса, не пытаясь играть с его разумом, как Кунц, и не прикрываясь маской доброжелательности. Он был врагом, как и остальные, но хотя бы честным, и встречи с ним странным образом отрезвляли Иоганна, не позволяя утратить чувство реальности — гораздо лучше видеть откровенно оскаленную волчью пасть, чем находиться среди стада хищников, прячущих свои истинные намерения под овечьими шкурами.

Тем более, Вайс однажды уже проглядел такого замаскированного волка рядом с собой, за что теперь и расплачивался. Уверенность в том, что Генрих действительно предал его, стала почти абсолютной, когда Вайс, не получавший наркотика уже несколько дней и потому находившийся в болезненно-нервном состоянии, обострившем до невыносимости все чувства, вспомнил, как попал сюда. Это Генрих в свое время подсуетился с его переводом в Берлин, Генрих договаривался на его счет с Лансдорфом, а потом появился здесь. Это мало походило на совпадение, но так сильно напоминало подлое, жестокое предательство, что мысли о Генрихе причиняли Вайсу боль, которая была реальней физической. Он, однако, постоянно возвращался к этим мыслям, намеренно препарируя и изучая их, надеясь в глубине души, что боль рано или поздно перегорит в холодную ярость. И тогда, если ему удастся выбраться из этого места живым, он сможет видеть в Генрихе только предателя и врага, которым тот и является, и воспоминания о старой дружбе не спасут Шварцкопфа от расплаты. Оставался вопрос, почему Генрих не раскрыл его личность. Возможно, потому, что сам не хотел оказаться уличенным в связи, пусть и недолгой, с советской разведкой. Даже при том, что он потом переметнулся обратно на сторону наци-фанатиков, этот факт мог обернуться для него неприятными последствиями: подозрительность на грани паранойи была привычным делом в кабинетах Рейха.

За несколько дней до очередного приезда Генриха Вайсу переставали делать инъекции. Поначалу это казалось ему изощренной пыткой: переживать все это во вздернутом, болезненном состоянии абстиненции было почти невыносимо, и, будь у него выбор, он предпочел бы оставаться на это время одурманенным. Но, когда его озарила догадка о причастности Генриха, эта обостряющая все чувства нездоровая трезвость стала работать на него: он намеренно растравлял себя мыслями о Генрихе, отстраненно отмечая, как понемногу боль вытесняется растущим в его душе ожесточением. Это было как вычищать зараженную рану — процесс, что поначалу причиняет страдания, но без которого невозможно исцеление.

Отдаваясь этому добровольному самоистязанию каждый раз, когда Генрих являлся к нему, Вайс запечатлевал каждый момент на кинопленке своего разума, чтобы потом, если ему удастся выбраться отсюда, использовать эту хронику насилия, предательства и жестокости против "хозяев" — и против Генриха.

Он перестал сопротивляться, погружаясь в состояние, подобное гипнотическому трансу, пока Генрих насиловал его. Он не знал, что Генрих думает по этому поводу — разочаровывает ли его безучастность Вайса или же, напротив, облегчает процесс. Он перестал использовать наручники, но в остальном вел себя по-прежнему. Вайс мог бы по пальцам пересчитать все произнесенные им слова, короткие приказы, напоминавшие манеру Гервальда. Вот так все и происходило каждый раз — молча, с равнодушным усердием, никогда лицом к лицу. Возможно, потому, что от старого Генриха что-то еще оставалось в этом человеке, и он не мог смотреть Вайсу в глаза, насилуя его. Но это уже не имело никакого значения.

К тому дню, когда Генрих впервые встретился с ним взглядом, эти визиты давно уже перестали вызывать у Иоганна отчаяние и горечь. Он исполнял указания Генриха с тем же безысходным послушанием, с каким подчинялся Гервальду, и в этот раз тоже молча разделся, когда Генрих велел ему сделать это, лег на кровать, уткнувшись лбом в подушку, и тут же услышал:

— Не так. На спину.

Вайс на мгновение испытал нечто вроде удивления, но перевернулся. Генрих стоял в шаге от кровати, медленно расстегивая штаны и со странным выражением на лице глядя ему в глаза. Он повернул голову, не желая встречаться с Генрихом взглядом, опасаясь, что тот сможет прочесть в его взгляде ту холодную злость, которую он взращивал в себе все это время. Генрих сделал шаг и, помедлив, опустился на кровать, лег на Иоганна, навис над ним, опираясь на руки. Он сам не разделся, только разулся, снял пиджак да приспустил штаны, и Вайс ощутил, как пуговица его рубашки слегка царапнула кожу на животе.

— Смотри на меня, — вполголоса сказал Генрих. — Смотри. Посмотри мне в глаза.

Он не приказывал, в его голосе не было ни угрозы, ни требовательности, но он и не просил. Его слова прозвучали так, будто он пытался дозваться того, кто крепко застрял в дурном сне, разбудить, вывести из кошмара на свой голос.

Вайс медленно повернул голову и встретился с ним глазами. Генрих смотрел на него с напряженным ожиданием, сосредоточенно сведя брови, будто искал в его взгляде ответ на какой-то свой важный вопрос.

Что-то шевельнулось глубоко в душе у Иоганна, что-то, что, как он считал, давно уже угасло. Он безотчетно вцепился в простыню, сжимая ее обеими руками, вытянутыми вдоль тела, и тут Генрих подхватил его под колени, навалился на него, прижался щекой к его щеке и лихорадочно, без пауз, зашептал, одновременно входя в него и начиная двигаться, из-за чего голос его прерывался, как на заезженной пластинке.

— Молчи и слушай. Я не знаю, слышишь ли ты меня, и понимаешь ли, если слышишь. Я даже не знаю, здесь ли ты, в себе ли. Но я надеюсь, я молюсь, чтобы это было так. Мне нужно, чтобы ты меня услышал. Что бы ты ни думал, я никогда не хотел причинять тебе боль. Но иначе было никак. Я знаю, какой ты сильный... Не мог говорить с тобой раньше, за нами наблюдают. Постоянно. И сейчас тоже. Молчи и слушай: я вытащу тебя отсюда. Совсем скоро. А они — они все получат по своим делам. Все, все до единого. Они еще не знают, но приговор им уже подписан. Слышишь, Иоганн? Приговор окончательный.

И Вайс, который не мог вдохнуть с самого начала этой сбивчивой речи, с трудом втянул сквозь сжавшееся горло глоток воздуха и выдохнул Генриху в висок:

— Обжалованию не подлежит.



Достопочтенный господин К.,

С огромной радостью и, не побоюсь признаться, благоговейным трепетом жду назначения окончательной даты, когда наш титанический подготовительный труд будет вознагражден новой точкой отсчета, которую мы нанесем на карту истории. Как три волхва, спешащих засвидетельствовать рождение новой эры, так три наших главных элемента — Арес, Эдельвейс и “матка”, достигнув окончательной готовности, пожертвуют самым в себе ценным, чтобы породить Дракона, который, окружив наш мир кольцами своей неуязвимой силы, скрепит его навечно в монолит Тысячелетнего Рейха и удержит от низвержения в небытие.

Прошу простить меня за высокопарность, но я взволнован близостью этого момента, и, не имея возможности выразить свой восторг лично, вынужден ограничиваться бледным его отражением в виде банальных слов на листке бумаги.
Я раздумывал над Вашим предложением по поводу введения Ареса в Круг и, как Вы помните, был против этого шага. Сейчас же, поразмыслив более взвешенно, я готов признать, что предложение это не лишено смысла. Возможно, дополнительно на меня повлияло известие о планируемом в ближайшее время предварительном зачатии (думаю, никто из нас не собирается спорить о том, что пока эмбрион не окажется там, где ему предстоит сформироваться до рождения, зачатие не может считаться свершившимся) и вдохновили успехи Ареса — это не имеет большого значения. Главное — Вы абсолютно правы в своей убежденности в том, что Арес доказал, что он один из нас, и мы должны смотреть правде о собственной бренности в глаза, а потому позаботиться о преемнике, который продолжит наше дело, мы должны уже сейчас. Я не воспринял Ваши доводы вначале лишь из-за сфокусированности своего внимания на Аресе — Вы наверняка прекрасно помните, что именно я представил его кандидатуру, но ограниченность сферы использования его талантов меня и подвела. Я видел в нем многое, но за лесом не увидал деревьев — не оценил масштаба его личностных перспектив. Но лучше поздно, как говорится, и сейчас я хочу поблагодарить Вас еще раз — за то, что Вы своим упорством подарили мне еще один повод гордиться своей, пусть не всегда осознанной, прозорливостью. Забавно, но даже А.Ш. чувствует в нем этот потенциал, пусть и не понимает его природы.

Что касается Эдельвейса, я очень надеюсь на искусство нашего гениального коллеги, который, хоть и со свойственным ему скепсисом считает, что шансов выжить у него после завершения эксперимента не более пяти процентов (а на деле, я думаю, Г. просто желает перестраховаться), но наверняка приложит все усилия, чтобы он остался в живых. Но если и не удастся — что ж, уникальное сочетание качеств, великолепное в своем ускользающем совершенстве, Эдельвейс передаст нашему творению. И в свете этого ценность Ареса возрастает многократно. Живой свидетель акта творения, обладающий интеллектом, целеустремленностью и волей, принесет огромную пользу на стадии становления нашего будущего лидера. Жду с нетерпением новостей,

Ваш Аргус




Впервые за долгое время Генрих почувствовал себя живым: в нем бурлила радость, которую он изо всех сил пытался скрыть от Кунца и Гервальда, надеясь, что те не заметят эту резкую перемену в его настроении, а обнаружив — не разгадают ее причин. Но несмотря на радость, весь вечер и всю ночь перед отъездом Генрих был настороже, опасаясь, что его отчаянный поступок все же раскрыт, и привычная обходительность со стороны хозяев — не более чем попытка усыпить его бдительность. Но больше всего страшила его не собственная возможная участь: Генрих боялся, что все рухнет именно сейчас, когда он установил с Иоганном связь, убедился, что он сохранил рассудок и до сих пор, несмотря ни на что, верит ему. И самое главное — он дал Иоганну надежду, и мысль о том, что эта надежда может не сбыться, приводила Генриха в исступление. Но все обошлось. Кунц даже не напросился на обратной дороге в попутчики, напомнив лишь о том, чтобы Генрих не забыл отогнать машину на стоянку, где Адальберт потом заберет ее.

Все-таки они ему начали по-настоящему доверять, значит, все мерзости, которые ему пришлось делать по их приказу, не были напрасными. А взгляд Иоганна, когда он понял, что Генрих не предатель и пришел за ним, был для Генриха искуплением за все, через что им пришлось и наверняка еще придется пройти.

По дороге в Берлин Генрих запоминал все повороты, посты охраны, расположение военных объектов на подступах к “санаторию” — одним словом все, что способно осложнить или, напротив, облегчить работу диверсионной группы, обещанной Штутгофом. Сам профессор, когда Генрих сообщил ему все новости, будто даже помолодел от переполнивших его чувств.

— Осталось определиться с датой и составить план атаки и отхода. Собрать группу недолго, проблема в другом, — резюмировал Штутгоф, — нам потребуется не менее пятнадцати человек, а они не смогут в полной готовности находиться в этом квадрате длительное время. Но основная сложность не в этом. Объект территориально находится почти в центре Рейха, в хорошо укрепленном районе. Эвакуация за линию фронта — вот что требуется продумать особенно тщательно. Выбраться оттуда будет куда сложнее, чем проникнуть.

— Но мы не можем так долго ждать. Эти сволочи к тому времени сбегут, прихватив с собой Иоганна, а перед этим еще успеют его искалечить! — возмутился Генрих.

— Не кипятись, я понимаю твое нетерпение. Но такое дело требует серьезной подготовки. Мы не имеем права рисковать, действуя поспешно. Обещаю, все будет готово как раз к твоей следующей поездке. А пока давай-ка займемся делом. — Штутгоф достал из сейфа лист тонкой миллиметровки, подвинул Генриху карандаш. — Рисуй максимально подробный план “санатория”, его внутреннее устройство и все, что вокруг. А я в самое ближайшее время свяжусь с нужными людьми, они возьмут на себя все остальное.

Умом Генрих понимал правоту Штутгофа, но душой не мог смириться с тем, что надо ждать еще как минимум месяц, прежде чем все закончится. И закончится ли благополучно?..

Для Генриха потянулись бесконечные дни, наполненные тревожным ожиданием и навязчивыми страхами. Больше всего он боялся, что фанатики сделают Иоганну так называемую “операцию” (а точнее — подвергнут изуверским опытам) до того, как ликвидация “санатория” станет возможной. На каждую еженедельную встречу с Кунцем Генрих шел как на казнь, опасаясь, что тот во время своей непринужденной пустой болтовни вдруг обмолвится, как о чем-то незначительном, что “эксперимент проведен успешно” (или наоборот — “к огромному сожалению, нас постигла прискорбная неудача”) и предложит выпить по этому поводу. Как бы то ни было, выпивать с Кунцем приходилось и безо всякого повода — ему, казалось, доставляло удовольствие спаивать Генриха, попутно за ним наблюдая. А так как к концу поездки Генрих понимал, что пока еще ничего непоправимого не случилось, то тугая пружина тревоги слегка отпускала его, а действие алкоголя, напротив, усиливалось. И домой Генрих возвращался изрядно набравшимся, что даже пару раз привело к серьезному разговору с дядей, уже настолько привыкшему к трезвости племянника, что эти “загулы” начали вызывать у него беспокойство — а не взялся ли Генрих за старое.

От нервного перенапряжения он перестал нормально спать: забывался на пару часов под самое утро, из-за чего ему даже пришлось попросить у Штутгофа снотворного, чтобы вернуть себя в работоспособное состояние. Профессор не баловал Генриха новыми деталями насчет подготовки, и Генрих, как бы ни разрывало его нетерпение, понимал, почему. Все, что он знал, уже было передано командиру диверсионной группы, и по большому счету от него ничего уже больше не зависело. В случае же, если Генриха вдруг раскроют, он не должен обладать информацией, которую можно было бы вытащить из него на допросе.

В один прекрасный день Штутгоф сообщил, что все готово, и осталось лишь выяснить, когда Генрих будет в “санатории”, чтобы скоординировать усилия. Они договорились о зашифрованном сообщении, которое Генрих оставит профессору через регистратуру клиники, когда получит сигнал к выезду, а профессор назначит начало операции на третьи сутки от даты отъезда.

— Ну, Генрих, с богом. Мы с тобой можем увидеться еще нескоро, мне еще придется задержаться здесь, а вы с Иоганном отправитесь за линию фронта. Возвращаться в Берлин после всего тебе будет опасно. Я верю, что все будет хорошо, и ты верь. — И Штутгоф крепко обнял Генриха на прощанье.

В “санатории” ничего не изменилось за прошедший месяц. Кроме, разве что, снега, теперь белым покрывалом лежащего в саду и на газонах у дома. Бывая здесь с довольно редкой периодичностью, Генрих мог наблюдать за сменой времен года, как будто чья-то невидимая рука перелистывала календарь. В “санатории” готовились к Рождеству, и это тоже вносило дополнительную ноту абсурдности в и без того странное место, с виду обещающее покой и комфорт, но на деле являющееся логовом, где происходит надругательство над здравым смыслом и нравственными законами.

Кунц встретил Генриха на крыльце, приобнял за плечи:

— Проклятая светомаскировка, приходится во всем себя ограничивать, — он махнул рукой в сторону прибитых к дверям еловых венков, украшенных колокольчиками, — а какую, бывало, мы раньше устраивали иллюминацию…

Предаваясь ностальгическим воспоминаниям о старых добрых деньках, не снимая руки с плеча Генриха, Кунц завел его внутрь.

— Кстати, пусть мы и не придаем большого значения христианскому мифу, но ты же в курсе, наверное, что христианство практически полностью позаимствовало праздники и ритуалы у куда более древних и истинных верований, которые как раз обладали глубинным смыслом и отражали незримые грани реальности. И рождественская неделя не исключение — в этот краткий отрезок времени как бы открываются между мирами врата, позволяющие нам получить доступ к божественной силе и, как Прометей, украсть в мир людей немного священного огня. Так вот… — Кунц, не отпуская от себя Генриха, взмахом руки подозвал кого-то. С диванчика у стены тут же поднялась девушка, подошла к ним. Она была очень красива: Генрих не мог не отметить на редкость гармоничные черты точеного лица, толстую косу светло-пепельных волос, венчающую ее голову подобно серебряной короне, и роскошную фигуру, соразмерно сочетающую в себе пышность форм и летящую стройность. Кунц с хорошо продуманной теплотой в голосе представил их друг другу.

— Грета. — Девушка склонила голову в приветствии. — Генрих. Познакомьтесь.

Видимо, сочтя, что этого достаточно, Кунц небрежным жестом снова отослал девушку прочь, а когда та послушно развернулась и направилась к лестнице, фамильярно хлопнул Генриха по плечу.

— Хороша, да? И вся твоя на эту неделю. А это неделя особенная. Плод, зачатый тобой и Гретой, и станет тем семенем, которое мы взрастим в теле третьего участника нашей мистерии. Ты живое воплощение древнего Ареса, Грета — “матка” для твоего семени, а Эдельвейс — сосуд, в котором Дракон созреет для рождения в наш мир.

Генриху показалось, что у него пол уходит из-под ног — у них с Иоганном почти не осталось времени. А еще задание, связанное с Гретой, могло поставить под угрозу возможность связаться с Вайсом: они могли его изолировать, а Генриха ограничить общением с девушкой.

— Эдельвейс?.. — переспросил Генрих, нахмурившись. — Вы так Вайса называете? И, кстати, что насчет него? Мне больше не следует им заниматься?

— Ну, Генрих, — Кунц укоризненно посмотрел на него, словно Генрих сморозил глупость, — это даже не обсуждается. Используй эту неделю с максимальной пользой. До операции осталось не так много времени, и готовность Вайса не должна вызывать никаких сомнений. Так что придется тебе потрудиться на оба фронта.

За то, что его не лишили возможности увидеться с Иоганном, Генрих даже простил Кунцу мерзкий смешок.

На следующий день, собираясь к Иоганну, Генрих тщательно обдумывал, как рассказать ему о готовящемся штурме. Способ, сработавший в прошлый раз, Генрих отверг: он прекрасно знал расположение смотрового окна, как и то, что кровать Иоганна находилась прямо напротив него. И если в первый раз получилось, то, возможно, лишь потому, что наблюдатели отвлеклись, или не поняли что к чему. Во второй раз такое могло и не выгореть.

Поэтому Генрих, едва за ним закрылась дверь, быстро огляделся в поисках оптимального решения. Иоганн, которого он не видел целый месяц, с опущенной головой сидел на кровати, выпрямив спину и положив руки на колени, но когда он поднял голову, Генрих успел увидеть короткую вспышку радости и надежды, ровно на секунду озарившую его лицо, прежде чем снова погаснуть.

— Подойди, — скомандовал он. Когда Вайс подошел ближе, Генрих едва заметно кивнул ему, лишь наметив искреннее приветствие, прежде чем продолжить все тем же приказным тоном: — Разденься и иди к столу.

Стоящий в углу письменный стол частично попадал в слепую зону, и Генрих решил этим воспользоваться. Наблюдатели могли видеть, как он подошел к Иоганну, уже раздетому, развернул его спиной к себе, заставил лечь животом на столешницу и грубо растолкал его ноги в стороны, расстегивая собственные брюки. Генрих обхватил запястья Иоганна и, склонившись над ним, вытянул его руки вперед и плотно прижал к столешнице — по его расчетам та часть стола, к которой Иоганн сейчас прижимался щекой, в поле зрения наблюдателей не попадала. Осторожно и медленно двигаясь, он шептал Иоганну прямо в ухо, экономя, насколько возможно, время и слова:

— Завтра все закончится. Как начнет темнеть, будь готов. Я приду. Покажи, что понял.

Иоганн открыл глаза, а потом медленно опустил ресницы, подтвердив согласие слабым кивком. Генрих в ответ чуть сильнее сжал его правое запястье, а потом, больше не произнеся ни слова, продолжил делать то, для чего, с точки зрения наблюдающих, он сюда пришел.

Последние сутки перед атакой Генрих, вопреки собственным опасениям, провел не в состоянии нервной взвинченности, а в холодном спокойствии. Он даже уделил внимание Грете, найдя ее после ужина и пригласив погулять в заснеженном саду. Мысленно находясь от нее на расстоянии нескольких световых лет, перебирая в уме инструкции Штутгофа о том, какой пароль следует назвать, чтобы не быть пристреленным своими же, когда ждать сигнала к началу штурма и множество других важных деталей, он, тем не менее, умудрялся поддерживать беседу с девушкой, осыпая ее комплиментами и разбавляя разговор фривольными намеками. Однако к себе он ее не пригласил, сославшись на то, что уже успел выпить и это может помешать ему сделать их первую ночь по-настоящему особенной. Он знал, что Кунц вряд ли будет этим доволен, но завтра все это станет уже неважно. К тому же, меньше всего ему хотелось напоследок заделать Грете ребенка, как того хотели хозяева.

Проводив Грету до ее комнаты и нежно, многообещающе поцеловав на прощанье в губы, Генрих попрощался с ней до завтра, мысленно пожелав ей уцелеть во время штурма. Кем бы ни была эта девушка, наверняка она такая же жертва фанатиков, как и они с Иоганном.

У себя Генрих принял холодный душ, выпил таблетку успокоительного, которую ему дал Штутгоф и, приказав себе выспаться как следует, лег в кровать. Он уснул почти сразу, словно провалился в глубокую черную шахту.

Рано утром Генрих еще долго лежал в постели, обдумывая, как рассчитать время, чтобы не явиться к Иоганну преждевременно и этим не спровоцировать хозяев на резкие действия. Весь день он не выходил на улицу, стараясь держаться рядом с комнатой Иоганна, а когда до расчетного времени осталось меньше часа, нашел Гервальда и сообщил, что через час заглянет к нему в кабинет. По замыслу Генриха, этот маневр должен был позволить ему пойти к Иоганну, не вызывая подозрений, поскольку вряд ли Кунц, бывший свидетелем их с Гервальдом беседы, станет проверять, получил Генрих свою инъекцию или нет.

Когда Генрих открывал дверь комнаты Иоганна ключом, его чуткий напряженный слух уловил звук далекого выстрела. Видимо, бесшумно снять часовых на подступах не удалось, и надо было торопиться.

— Ты готов? — вместо приветствия спросил Генрих. — Началось.

Иоганн, собранный и серьезный, каким Генрих помнил его с кажущихся сейчас бесконечно далекими времен, поднялся ему навстречу.

— У нас есть оружие?

Генрих похлопал себя по карману, где лежал табельный пистолет, который он провез с собой, пользуясь тем, что его уже давно не проверяли.

— Только один, к сожалению. Они еще не знают, что я здесь, надо отсюда уходить.

Генрих выглянул в коридор — там пока было пусто — и, дав знак Иоганну, толкнул соседнюю дверь. Он не был уверен, что она открыта; по его расчетам, там никого не должно было находиться, но он точно знал, что во время его визитов к Иоганну в этой комнате всегда был кто-то из хозяев. Имелся шанс, что там можно будет разжиться оружием, а если там есть кто-то, кто видел их разговор с Иоганном, обезвредить его.

Дверь оказалась незапертой, и Генрих вошел первым, но тут же остановился, когда увидел человека, сидящего за столом.

— Господин Лансдорф?! Вот, значит, кто стоит за всем этим? — Генрих взял старика на прицел.

Лансдорф без суеты отложил ручку, которой делал пометки в разложенных перед ним на столе бумагах, снял очки, протер их мягкой салфеткой и снова водрузил на нос, словно находился не под дулом направленного на него пистолета, а принимал доклад у подчиненных в своем кабинете.

— Добрый день, молодые люди. Генрих, ты в чем-то меня обвиняешь? В чем именно, позволь спросить?

— Держи его на мушке, у него всегда при себе есть оружие, — посоветовал Иоганн, шагнув к Лансдорфу. Тот медленно встал и поднял вверх руки.

— Вы же не будете убивать старого безоружного человека? — абсолютно спокойным тоном осведомился Лансдорф, — Я полагаю, вы оба на это не способны.

Иоганн быстро обыскал Лансдорфа и обернулся к Генриху, отрицательно покачав головой.

— Вы позволите? Мне тяжело долго держать руки в таком положении, проблемы с позвоночником, знаете ли. — он обернулся к Иоганну, и тот кивнул. Лансдорф медленно опустился обратно на стул и положил руки на столешницу.

— В столе посмотри, — подсказал Генрих, не опуская пистолета, глядя прямо в слезящиеся, неподвижные глаза Лансдорфа. Тот вдруг надсадно закашлялся, словно еще немного и выкашляет легкие, прижал ладонь к груди и потянулся к торчащему из нагрудного кармана белому уголку носового платка.

Его рука на взмахе едва уловимо коснулась плеча Иоганна, склонившегося над письменным столом, будто Лансдорфу захотелось смахнуть пылинку с его рукава. Иоганн тихо вскрикнул и, выпрямившись, отступил на шаг в сторону от Лансдорфа,снова вздернувшего вверх руки. Одна рука его была зажата в кулак, и, когда он разжал его, что-то со стеклянным звоном упало на пол. Генрих, чье внимание было приковано к старику, не сразу заметил, как Иоганн вдруг покачнулся и начал падать, в попытке удержаться на ногах схватился за край столешницы, но пальцы его не слушались, соскользнули, и он мягко повалился на пол.

Генрих кинулся к Иоганну, по телу которого прокатывались слабые судороги, словно от эпилептического припадка, упал на колени рядом с ним. Иоганн смотрел вверх остановившимся взглядом, дрожь в его теле быстро затихала, его веки опустились, и он обмяк. Генрих оторопело смотрел на него, не в силах поверить в реальность происходящего, а потом направил на Лансдорфа пистолет и взвел курок.

— Тебе, сволочь, теперь не жить, ты знаешь это?

— Он жив, успокойся, — холодным тоном произнес Лансдорф, опуская руки.— И мы наконец можем поговорить спокойно.

— Жив? — Генрих, не опуская пистолета, прижался ухом к груди Иоганна. Лансдорф не врал: сердце Иоганна, замедлено и глухо, но билось.

Лансдорф тем временем сел, открыл ящик стола, вытащил "вальтер" и положил на стол перед собой, накрыв ладонью.

— Теперь слушай меня внимательно, мой юный друг, — голос Лансдорфа, тихий как шелест папиросной бумаги, казался Генриху единственным оставшимся звуком во вселенной, — я знаю, что ты нас предал, и что они скоро уже будут здесь. Я мог бы многое тебе сказать по этому поводу, но тратить слова на предателя нации… опустим эту досадную прозу.

— Что с ним? — перебил его Генрих. Он так и сидел на полу, пристроив у себя на коленях голову Иоганна и опустив руку с зажатым в ней пистолетом.

— Ты знаешь, что жизнь — это страдание, а желания — его причина? — спросил Лансдорф, сухо улыбнувшись. — Ты так хотел спасти ему жизнь, что обрек на страдания, не понимая, что эти вещи связаны неразрывно.

— Хватит пустой болтовни. — Генрих снова взял старика на прицел, совершенно не чувствуя собственной руки, все его тело словно онемело и казалось чужим. — Что с Иоганном?

— Ты можешь убить меня сейчас, как, впрочем, и я могу застрелить тебя, но твоему другу это не поможет. Если ты успеешь первым, то Вайс останется таким до конца своих дней. Слепым, парализованным и притом в полном сознании, медленно сходящим с ума в темных подвалах своего разума. Ты спросишь, что мешает мне пристрелить тебя? Отвечу: чувство справедливости. Тогда ты слишком легко отделаешься для человека, который предал наше дело и тем самым лишил Рейх будущего... А еще мне кое-что от тебя нужно. И если ты справишься, я скажу, где найти антидот, как он промаркирован, укажу дозировку. И ты сможешь вернуть Вайса в нормальное состояние. Не надейся, что вы сможете найти этот препарат самостоятельно, даже специалисту это не под силу — препарат экспериментальный, хранится вместе с целой серией других образцов, маркировка зашифрована, так что если вы ошибетесь… — Лансдорф позволил себе блеклую мстительную улыбку.

Уже догадываясь, к чему клонит старик, Генрих хрипло спросил:

— Что я должен сделать?

— Устроить так, чтобы я остался живым и смог уйти. Как ты это сделаешь — спрячешь меня где-нибудь, соврешь, выдашь за одного из подопытных — неважно. Ты, насколько я убедился, юноша изобретательный, и что-нибудь придумаешь. И когда я пойму, что ты выполнил свое условие, я исполню свое. Думай быстрее, у нас очень мало времени.

— Какие у меня гарантии? — в голове Генриха закружились безумные идеи, как заполучить антидот, но в глубине души он с тоскливой обреченностью понимал, что шансов на это исчезающе мало, к тому же, изощренное коварство врага не давало поверить в честность предложенной сделки. Он решил потянуть время, чтобы Лансдорф дожил до прихода диверсионной группы, а уж там они вытрясут из него все, что он знает.

— Ты еще не понял? — Лансдорф затрясся от смеха. — Мне нет никакого резона тебя убивать, если ты об этом. Ты вообще, я смотрю, не слишком догадлив, Генрих. И чего я ожидал? Что ты поймешь причинно-следственную связь между собственными желаниями и страданием, которое сейчас испытываешь, если ты даже не смог догадаться, как вы с Вайсом оба здесь оказались?.. Ты знаешь, что ответственность за все его беды несешь именно ты? Ты и был изначальной целью эксперимента. Такой, какой есть — прекрасный образчик арийской расы, юный, безнравственный, сочетающий в себе волю, интеллект и мощный эмоциональный потенциал, обладающий притом ну очень многообещающими задатками, которые, к слову, мы здесь частично сумели раскрыть. Я положил глаз на тебя давно, а когда мы проанализировали все данные…

Генрих неверяще смотрел на Лансдорфа: до него в этот момент вдруг с ошеломительной ясностью дошло, что этот человек, сосредоточивший в своих старческих артритных руках такую безмерную власть, — самый натуральный безумец.

— На Вайса я обратил внимание только по одной-единственной причине. Связь с тобой, тянущаяся еще с Риги. И пусть вы не общались несколько лет, эта связь прослеживалась отчетливо, между вами словно была натянута незримая нить, держась за которую Вайс шел навстречу своей судьбе. К тебе, мой юный друг. Я присматривался к нему, проверял на пригодность нашим требованиям, и понял — вот оно! Вот кто идеально подходит для наших целей и гарантированно совпадет с тобой по всем параметрам! — Лансдорф разволновался. На старческих щеках капиллярной сеткой проступил лихорадочный румянец, глаза стеклянно блестели. — И я подумал — а насколько эта тяга взаимна? Предопределена ли она судьбой? Я организовал твою поездку в “штаб Вали”, чтобы наглядно убедиться: вы тянетесь друг к другу, как две капли ртути, обреченные слиться воедино. И этому притяжению не в силах помешать ни разница в социальных статусах, ни длительная разлука. Остальное было делом техники. Твое желание перетащить Вайса в Берлин было предсказуемо, я знал, что ты больше не захочешь отпускать его от себя. Я дал тебе уговорить себя перевести Вайса, одновременно нажав на некоторые кнопочки на самом верху, чтобы этот перевод состоялся, чтобы он попал именно туда, куда надо нам. Поэтому, — торжествующе заключил Лансдорф, — проклиная сейчас меня, не забывай о том, чье желание я выполнил и в чем причина его страданий. И твоих, соответственно, тоже. Собственно, вы оба — причина страданий друг друга.

Он замолчал, словно, произнося эту длинную шизофреническую речь, выдохся. Но, как ни странно, именно абсурдность этой речи немного обнадежила Генриха. Если Лансдорф настолько погружен в свой вымышленный мир, где законы природы вывернуты наизнанку, а руководством к действию считаются некие мистические знаки, есть слабая вероятность, что, он все-таки “приговорит их к жизни”, раз искренне считает, что это будет для них с Иоганном наказанием.

— Я сделаю все, что вы хотите, только, пожалуйста, скажите где лекарство…— взмолился Генрих, притворяясь лишь отчасти. Он и вправду готов был умолять, если бы мольбы могли хоть чем-то помочь.

— И все-таки я не ошибся — ваша привязанность друг к другу настолько сильна, что Вайса она лишила воли к сопротивлению, а тебя толкнула на предательство. Так хочешь спасти его, что унижаешься тут передо мной. И все-таки я был прав…— задумчиво пробормотал Лансдорф, отрешенно глядя мимо Генриха, и эта его расчетливая задумчивость что-то перещелкнула в Генрихе. Гнев и ненависть, так долго им сдерживаемые, прорвались на поверхность, сокрушили последние остатки осторожности и заставили Генриха открыть рот и произнести то, что он вовсе не собирался говорить.

— Да, господин Лансдорф, за антидот для Иоганна я сделаю для вас все. Это правда. Но перед этим мне тоже есть что сказать вам. Послушать вас со стороны, так вы ночей не спали, радели за Рейх, устроили здесь научный центр с полным комплектом садистов в качестве персонала, что-то там вычисляли, искали какие-то знаки и лелеяли грандиозные идеи, такие идиотские, что повторять их я, пожалуй, не рискну. Вы, наверное, видите себя кем-то вроде демиурга, творца миров, селекционера человеков, а хотите, скажу, кем вижу вас я?

Лансдорф, сузив глаза и по-птичьи склонив набок голову, слушал сидящего на полу Генриха.

— Так вот, я думаю, что вы просто опасный маньяк, возбуждающийся от наблюдения за изнасилованиями, и наверняка скрытый педераст. Потому что чем еще можно объяснить, что вы годами выслеживали, загоняли в ловушку и похищали понравившихся вам молодых людей, чтобы заставлять их друг друга насиловать у вас на глазах? Возрождение нордической расы? Сверхчеловек и мессия тысячелетнего Рейха? Чушь! Вы сами-то в это верите? Очень сомневаюсь. Потому что, если бы вы на самом деле верили в это и разбирались в предмете, который считаете целью и смыслом вашей жизни, вы не пытались бы для создания арийского сверхчеловека и божества германской нации использовать генный материал русского парня. Вы построили свою безумную теорию на фундаментальных отличиях арийцев от так называемых низших рас, а распознать в вашем идеальном кандидате славянина вы не смогли.

На Лансдорфа было страшно смотреть: глаза застыли, нижняя челюсть отвисла, руки затряслись, отчего "вальтер", который все еще находился у него в руках, дробно постукивал по столешнице и Генрих даже забеспокоился, что он может случайно выстрелить.

— Русский? — наконец сдавленно прохрипел Лансдорф. — Вайс? Но каким образом?

— Это сейчас имеет какое-то значение? — холодно переспросил Генрих. — Так вы жить хотите? Надо тогда поспешить.

Лансдорф, словно до него окончательно дошел смысл сказанного Генрихом, вдруг собрался, лицо его приобрело задумчиво отрешенное выражение. Он встал.

— Жизнь есть страдание. У страдания есть причина. Страдание можно остановить, — четко проговорил он, словно свидетель, дающий в суде показания, а потом приставил "вальтер" к своему виску и нажал курок.

Тело с глухим стуком свалилось на пол, выпавший из руки "вальтер" отлетел куда-то под стол, а из-под головы старика начала растекаться лужица крови. Оторопевший Генрих даже не сразу понял, что произошло, а когда понял, чуть не завыл от отчаяния.

Иоганну больше ничем не помочь, призрачную надежду на это Лансдорф забрал с собой, наказав, как и собирался, их обоих жизнью, которая в таком виде не нужна была теперь ни ему, ни Иоганну. Генрих бережно подтащил Иоганна к стене, сел, привалившись к ней спиной, на пол, поудобнее устроил голову Иоганна у себя на коленях. А потом ему пришлось запрокинуть голову, чтобы горячие капли, почему-то катящиеся по его щекам, не падали на лицо Иоганна, такое безмятежное сейчас, что казалось, будто он спит.

***

В госпитале, куда перевезли Вайса, оказалось все необходимое, чтобы обеспечить ему наилучший уход — к этому приложил руку Штутгоф. Благодаря ему маленькая палата Вайса была оборудована, пожалуй, не хуже, чем в лучшей столичной больнице. Он же, ободряюще сжимая плечо Генриха, уверенным, спокойным тоном говорил:

— Тебе сейчас очень тяжко, и это понятно. Но не нужно так переживать, Генрих, главное — твой друг жив и сейчас находится в очень хороших руках.

— Может, лучше бы он был мертв, — резко отвечал Генрих. — Вы же знаете, что сказал Лансдорф. Может, чем такая жизнь, лучше…

— Что за разговоры?! Прекращай-ка это! — сердито перебивал его профессор и, тут же смягчившись при виде серого, измученного лица Генриха, с глубокими тенями вокруг потускневших глаз и неразглаживающейся горькой складкой между бровей, добавлял: — Даже если не удастся вытащить ничего из этого мерзавца Гервальда, Иоганна переправят в Москву, и там им займутся лучшие профессора медицины, которые сделают все возможное и даже больше, чтобы придумать способ помочь ему. Ты же ничем ему не поможешь, уморив себя голодом и бессонницей.

Генрих действительно забывал есть и уже несколько дней не мог заставить себя уснуть. Каждую свободную минуту он проводил в палате Вайса, сидя у его кровати и глядя на его заострившийся профиль, иногда подолгу сжимая в ладонях его безвольную, неподвижную руку. Он боялся, что, если уснет, обязательно или случится что-то непоправимое, или Иоганн придет в себя, а он пропустит этот момент. Отчего-то ему казалось очень важным быть первым, кого Вайс увидит, открыв глаза. Генриху казалось, что он провел в этой белой комнате уже целую вечность, хотя прошло всего несколько дней.

Из-за того, что не происходило никаких изменений ни в состоянии Вайса, ни вообще, время тянулось мучительно медленно. Ждали Барышева, начальника Вайса, который должен был вскоре прилететь из Москвы.

Генриху хотелось верить, что Барышев сумеет заставить Гервальда пойти на сотрудничество. Сам он, каждый раз, как проходил мимо двери кладовой, где держали этого подонка, испытывал жгучее желание попросить часового впустить его ненадолго для приватного разговора с господином доктором. Думая о том, что этот палач с аппетитом ест и спокойно спит, в то время как Иоганн по его вине завис между жизнью и смертью, Генрих иногда представлял, как медленно убивает его сотней разных способов. Но в голове его звучал голос Иоганна, который напоминал ему, что он не такой и должен быть лучше, выше этого, что каждый из этих преступников обязательно получит заслуженное наказание, но Генрих не должен пятнать свои руки и душу их кровью.

Генрих знал Иоганна достаточно хорошо, чтобы понимать: он не одобрил бы самосуд, какие бы преступления ни лежали на совести Гервальда. Не теперь, когда война была уже фактически окончена.

С того дня, когда в этот маленький госпиталь перевезли Иоганна, взятого в плен Гервальда и все найденные в "санатории" препараты, тщательно упакованные и маркированные в соответствии с тем, в каком порядке они лежали в шкафу в медицинском кабинете, Генрих видел доктора-палача только раз. Он зашел в помещение, где держали пленного, вместе со Штутгофом. Гервальд поднялся с койки на звук открывшейся двери и, брезгливо кривя рот, сосредоточенно соскребая с манжета рубашки несуществующее пятно, заговорил холодным, презрительным тоном:

— Для вас, русских, не только все конвенции о военнопленных — пустой звук, но, похоже, и само понятие о чести и достоинстве. Запереть меня в каморке без окна, где пахнет гнилым луком и протухшей колбасой. И крысы... Я мог бы смириться с тем, что со мной соседствуют крысы, их компания приятней вашей, но... — Он поднял глаза на вошедших и вдруг издал звук, похожий на громкую икоту, оцепенел, расширившимися глазами уставившись на Штутгофа. — Вы?!

— Давно не виделись, — ответил Штутгоф. — Хотел бы назвать вас "коллегой", но вы, кажется, сменили род занятий.

Гервальд тяжело опустился на койку, не сводя со Штутгофа взгляда.

— Так вы предатель, — процедил наконец. — Перебежали, когда запахло паленым? Очень ловко. Вынужден признать, что думал о вас лучше.

— Ошибаетесь, — спокойно возразил Штутгоф. — Я всегда сражался на одной стороне.

— Шпион, — после паузы презрительно выплюнул Гервальд. — И давно вы продались этим свиньям?

Штутгоф молчал, рассматривая Гервальда с гадливым любопытством. Генрих впервые за долгое время видел на лице профессора такое явное проявление чувств.

— Плохо, выходит, мы вас проверяли, — сказал Гервальд.

— Отчего же, — профессор пожал плечами. — Проверяли вы меня хорошо. Ваша беда в том, что вы возомнили о себе слишком много и недооценили противника.

Гервальд вдруг хищно улыбнулся:

— Знаете, а ведь я еще не проиграл эту партию. У меня есть еще один козырь. — Он перевел взгляд на Генриха и, приподняв бровь, произнес с издевкой: — Если можно назвать козырем тот кусок мяса, который недавно был твоим дружком. Ты ведь за этим сюда пришел? Требовать, чтобы я вернул его к жизни? Так вот что я тебе скажу: пошел к черту.

Очевидно, Штутгоф заметил, как Генрих побледнел и всем телом дернулся вперед, шаря рукой по бедру, где обычно висела кобура. Остановил его, придержав за локоть, по-русски негромко сказал:

— Спокойно. Он ведь именно этого и добивается.

Генрих послушался — застыл, потемневшими от ярости глазами сверля Гервальда. Рука его медленно сжималась в кулак и разжималась. Гервальд, приободрившись от того, что явно попал в больное место, встал и, вздернув подбородок, заговорил, раздельно и четко, звучным голосом, будто читал лекцию или произносил речь:

— Я категорически отказываюсь сотрудничать, пока не будут исполнены мои условия. Во-первых, я требую уважения и достойных условий содержания. Во-вторых, справедливого суда, и цивилизованного, а не вашего, варварского. В-третьих…

— Вы считаете, что можете торговаться в вашем положении? — прервал его Штутгоф.

— А вы считаете, что нет? — Гервальд хмыкнул и снова обратился к Генриху. — Кстати, о суде и наказании... Ты творил со своим приятелем куда более страшные вещи, чем я, так как же вышло, что ты разгуливаешь на свободе? Ты замазан не меньше, чем любой из нас. По уши в дерьме, и ты это знаешь, не так ли? Скажи, не боишься, что, если я помогу твоему дружку проснуться, он удавит тебя собственными руками за то, что ты…

— Довольно, — Штутгоф тронул Генриха за плечо. — Пойдем.

На негнущихся ногах Генрих вышел и, едва часовой закрыл за ними дверь, привалился к стене, хватая ртом воздух. В голове у него шумело, перед глазами плыли черные пятна. Штутгоф стоял рядом, поддерживая его за локоть.

Гервальд грохнул несколько раз в запертую дверь изнутри, кулаком или ногой.

— Я знаю, вы еще здесь, — он говорил громко, почти кричал, чтобы его наверняка услышали. — Я деловой человек, и только потому дам вам еще один шанс, что вижу возможность обоюдной выгоды. Выполните мои требования, и я приведу Вайса в сознание. Советую поторопиться, потому что вскоре начнутся необратимые изменения в его мозгу, и, даже если вам удастся самим вывести его из вегетативного состояния, он останется пускающим слюни идиотом. Ну, как, по-вашему, могу я торговаться в моем положении? Мне кажется, вполне.

Штутгоф успокаивал Генриха, убеждая его, что Гервальд блефует, вертится, как уж на сковородке, надеясь выторговать для себя хоть что-нибудь. Это единственное, что ему осталось.

— Иоганн поправится, мы сделаем для этого все возможное, — повторял Штутгоф, но Генриху казалось, что уверенности в его голосе становится все меньше с каждым днем.

Слова Гервальда о том, что Вайс может после пробуждения навсегда остаться калекой, не давали ему покоя. Генрих начал подолгу разговаривать с ним, надеясь в глубине души, что друг слышит его и что, возможно, знакомый голос поможет ему не потеряться окончательно в темноте, в которой он пребывает. Он говорил обо всем подряд — о погоде за окном, о том, как продул в шахматы Штутгофу, о молоденькой медсестричке, которая, ухаживая за Вайсом, обращалась к нему "миленький" и "хороший мой". И о том, как ласково, но непреклонно она вытуривала Генриха из палаты на время процедур.

Генрих подошел было к Штутгофу и попросил разрешения поставить в палате вторую койку, но профессор решительно отказал ему. На требование Генриха объяснить причину отказа Штутгоф отрезал:

— В палате больного место только больному и медицинскому персоналу. Ты, насколько мне известно, ни к тем, ни к другим не относишься.

Смягчившись при виде потемневшего в мгновение горестного лица Генриха, профессор добавил:

— Я понимаю твое горе, но ради своего друга, ради меня прошу: не изводи себя так. Этим ты ему не поможешь. Ты и так уже сделал почти невозможное, чтобы спасти его. Теперь твоя задача — позаботиться о том, чтобы дожить в здравом рассудке до момента, когда снова сможешь поговорить с ним. Поэтому повторю снова — и на этот раз можешь считать это приказом: ты должен успокоиться, не впадать в отчаяние и хотя бы иногда нормально есть и спать.

По лицу и по голосу Штутгофа было понятно, что мнения своего он не изменит, и Генрих вынужден был послушаться его.

Наконец настал день, которого Генрих не чаял уже дождаться: приехал Барышев. Штутгоф вышел на крыльцо встречать его; Генрих стоял за спиной профессора, всматриваясь в плотного немолодого человека в советской военной форме с полковничьими погонами, пытаясь понять, каков он, наставник и начальник Вайса.

Барышев с легкостью, несвойственной людям такого возраста и комплекции, спрыгнул с подножки грузовичка и упругим быстрым шагом подошел к крыльцу. Крепко пожал руку Штутгофу и обнял его. Окинув Генриха внимательным взглядом умных глаз, кивнул и протянул руку:

— Здравствуйте, товарищ Шварцкопф. Очень рад вас увидеть наконец собственными, так сказать, глазами. Мы с вами попозже обязательно поговорим.

Повернулся к Штутгофу, спросил нетерпеливо:

— Ну, где он?

Профессор проводил его к палате Вайса. Генрих, решив, что неправильно будет заходить туда вслед за Барышевым, сквозь приоткрытую дверь наблюдал, как тот долго молча стоял, опустив голову, над неподвижным Вайсом. Потом, тяжело вздохнув, протянул руку, бережно коснулся его волос и попросил вполголоса:

— Ты, Саша, держись, пожалуйста.

На выходе из палаты он на миг остановился возле Генриха, заглянул ему в лицо, коротко кивнул и ободряюще сжал его плечо сильной ладонью. Пообещал:

— Ты, друг, подожди немного, мне надо кое-что обсудить с товарищем, а сразу после мы с тобой поговорим как положено.

Закрывшись в предоставленном ему кабинете, Барышев долго беседовал со Штутгофом. Генрих подозревал, что в числе прочего разговор шел и о нем, и на сердце у него было неспокойно. Он представлял, что станет думать о нем Барышев, когда узнает, какие вещи он творил с Иоганном — пусть и ради его спасения, но все же... С тоской и гневом Генрих вспомнил слова Гервальда — "ты тоже замазан в этом". Он надеялся, что Барышев поймет: другого пути не было. Все же Штутгоф поддержал Генриха, не раз говорил ему, что в работе разведчика нередко приходится идти против себя ради высшей цели. Барышев сам опытный разведчик, так, может, и он поймет, что Генрих делал все, что ему пришлось сотворить с Вайсом, ради его спасения?

Все то время, что Штутгоф и Барышев провели за закрытыми дверями кабинета, Генрих маялся этими мыслями, сидя на жестком стуле в коридоре. Наконец дверь распахнулась, выпуская профессора. Генрих вскочил, с напряженным ожиданием глядя на Барышева, и тот, добродушно улыбнувшись, жестом пригласил его внутрь. Едва справляясь с внезапно охватившим его сильным волнением, Генрих вошел и замер посреди кабинета.

— Да ты садись, — сказал Барышев, сам усаживаясь за стол, на котором громоздились стопками папки для документов. Генрих заметил у ножки стола коробку с вывезенными из "санатория" ампулами и пузырьками, и сердце его на мгновение сжалось. Он сел на стул, прямо глядя на Барышева с безнадежной, отчаянной смелостью, готовый услышать что угодно.

Барышев долго смотрел на него умными, проницательными глазами, потом сказал тихо:

— Тяжело же тебе пришлось... Но ты молодец. Как держался — и ведь без всякой школы, на одной своей воле. Крепкий же в тебе оказался стержень. Саша бы тобой гордился. Да что там! — Барышев хлопнул по столу ладонью. — Будет! Будет гордиться тем, какой у него товарищ.

Генрих поспешно опустил глаза. Барышев, словно прочел его мысли, сказал строго:

— Сейчас неподходящее время, товарищ Шварцкопф, чтобы копаться в своих душевных терзаниях. Понимаю, что ты думаешь: может, возможно было обойтись меньшей ценой, как-то так сделать, чтобы не пришлось ни Саше, ни тебе запачкаться в этой грязи... А я думаю — был бы такой способ, мы бы его нашли. Но его не было. Просчитались, поторопились бы — и все кончилось бы куда хуже. А так — исход-то благополучный, все живы. И войне, считай, конец, а значит, больше не придется…

Барышев умолк, тяжело вздохнул, с искренним сочувствием глядя на Генриха.

— Вот что, сядь здесь. — Он указал на место рядом со своим столом. — Сейчас предстоит еще один разговор, жизненно важный и очень неприятный. Нужно, чтоб ты при нем присутствовал. Сможешь помолчать, пока я не попрошу твоего слова?

Генрих, поколебавшись, решительно сжал губы и кивнул. В дверь постучали. Барышев отозвался звучным "да", и в кабинет ввели Гервальда. Он отказался сесть и остался стоять посреди комнаты, сцепив пальцы скованных наручниками рук и тяжелым взглядом исподлобья сверля Барышева. На Генриха он внимания почти не обратил — только раз, едва войдя, вскользь глянул на него и на мгновение раздвинул губы в едва заметной усмешке.

Барышев отослал охрану и, поднявшись из-за стола, неспешно подошел к Гервальду. Достал из кармана пачку сигарет, предложил ему:

— Закурите?

— Не курю, — процедил Гервальд.

— Разумно, — одобрил полковник. — Вы, как доктор, наверняка знаете все о вреде курения.

Генрих отметил, что он говорит по-немецки так же чисто, как Иоганн... как Саша.

— Я здесь для светской беседы? — едко осведомился Гервальд. — Или, может, не будем тратить время на пустую болтовню, а перейдем сразу к делу?

— Не имею ничего против, — согласился Барышев. — Только вот что вам следует уяснить: торговаться с вами тут не будут. Вы не на рынке. За свои преступления ответите по всей строгости. Но ваше добровольное и искреннее сотрудничество может повлиять на приговор.

— Торговаться будете на рынке, — издевательски произнес Гервальд.

— Ну, хорошо, — усмехнулся Барышев. — Чего же вы хотите?

Гервальд смотрел на него с презрением.

— Вы имеете хоть малейшее представление о том, с кем вы говорите?

— С военным преступником.

Гервальд взмахнул скованными руками, словно перечеркивая эту фразу.

— Мне плевать на все эти бредни! На идеологию, на фюрера, на Рейх... Я не против, я даже рад, что все это катится сейчас к чертям. Наука — вот что важно. Понимаете? Человеческий разум — вот самое мощное оружие, наука — вот истинный бог. Я связался с этими фанатиками ради науки. Неограниченное финансирование, любое новейшее оборудование, подопытный материал в том количестве, в котором я потребую... Я хотел работать, не испытывая стеснения в средствах, не будучи вынужденным отчитываться перед кучкой тупых ослов в погонах, рассказывая им о вещах, которые их скудный разум не в состоянии осмыслить. Как вы думаете, мог ли я отказаться от предложения, которое давало мне неограниченные возможности для исследований?

— Могли. Но не отказались. Потому вы и преступник.

Гервальд пожал плечами:

— Если я для вас обычный преступник, какой смысл в требовании сотрудничать с вами в качестве доктора медицинских наук?.. Попросите помощи у моего бывшего коллеги, господина Штутгофа. Ах, точно — он ведь ваш шпион, и, видимо, его медицинский диплом липовый.

— Ученые степени доктора Штутгофа к делу отношения не имеют, — спокойно ответил Барышев. — Довольно ерничать. Вы этим отнюдь не облегчаете свою участь.

— Я категорически отказываюсь идти на какие-либо уступки вам, — раздельно произнес Гервальд. — Если вы думаете, что я изменю свое мнение... Лучше умереть, чем гнить заживо в тюрьме в Сибири. Еще раз: сотрудничество возможно только на моих условиях. Или же вы можете пристрелить меня прямо здесь. — Он вдруг коротко засмеялся. — Бог мой, знали бы ваши ученые, какие исследования я мог бы им предоставить. Тысячи страниц ценнейших записей, результаты многолетнего труда, итоги которого могли бы произвести революцию не в одной области медицины!.. Вас самих стоило бы поставить к стенке за подобное отношение к интеллектуальному наследию человечества. Впрочем, ну вас к дьяволу. Пристрелите меня, и дело с концом.

Барышев, заложив руки за спину, обошел его кругом. Остановившись за его спиной, отрицательно покачал головой:

— Нет, стрелять в вас я не буду. Знаете что... Господин Шварцкопф не раз просил меня о возможности поговорить с вами наедине. Я считал это не слишком хорошей идеей, полагая, что Генрих может проявить, скажем так, некоторую несдержанность — учитывая, что пришлось пережить его близкому другу по вашей вине. Но сейчас мне подумалось вдруг, что идея не так и плоха. Я, пожалуй, выйду прогуляться, чтобы вы могли поговорить, не стесняясь присутствия лишних свидетелей.

Он вышел и аккуратно закрыл за собой дверь, проигнорировав протестующее "Нет! Вы не можете!.." Гервальда. Генрих какое-то время сидел, внимательно вглядываясь в лицо Гервальда. Тот стоял все так же прямо, но заметно побледнел, лоб его блестел от выступившего пота. Генрих поднялся и неторопливо подошел к нему вплотную, ощущая, как внутри растет холодная, спокойная ярость, подсказывая ему, что он должен делать и говорить.

— Сядь, — негромко велел он и, когда Гервальд с отчаянным упрямством только вздернул подбородок, рявкнул: — Сядь!

Гервальд вздрогнул и опустился на стул. Генрих положил ладони ему на плечи и, наклонившись к побелевшему лицу в каплях испарины, с удивительным для самого себя спокойствием заговорил:

— Если ты думаешь, что смерть — самое неприятное, что может с тобой случиться, должен тебя разочаровать. Ты, наверное, забыл, что я офицер СС. К тому же, ты и твои приятели кое-что сумели мне внушить — например, что общепринятая мораль, сострадание и подобные химеры не должны мешать достижению цели. Цель у меня есть. Так неужели ты всерьез считаешь, что я позволю тебе умереть легко? Ты видел, что я делал с Вайсом, со своим лучшим другом. А теперь постарайся представить, как далеко я могу позволить себе зайти со своим врагом. Мне никто не помешает, никто меня не остановит, поверь. Я убью тебя с превеликим удовольствием, но не раньше, чем решу, что ты заслужил смерти. А до этого момента, которого я не вижу в обозримом будущем, ты будешь каждую секунду молиться так искренне, как не молятся и в монастыре, чтобы этот момент наступил поскорее. Но он наступит только тогда, когда я захочу, когда решу, что ты заплатил по счету. А счет к тебе у меня очень длинный. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Да, — выдавил Гервальд после долгой паузы.

— И ты знаешь, что мне нужно?

— Антидот.

— Верно. И?.. — Генрих убрал руки с плеч Гервальда и выпрямился, глядя сверху вниз на его запрокинутое серое лицо, на расширившиеся глаза и едва заметно дрожащие губы. Он чувствовал почти невероятное спокойствие, осознавая, что готов привести в исполнение все, о чем говорил Гервальду. Тот, очевидно, понимал, что Генрих не блефует, что он и вправду готов сейчас собственноручно разобрать его на части, растянув это на как можно долгий срок.

— Я сделаю, — почти выкрикнул Гервальд. — Сделаю! Не я затевал все это, я просто воспользовался возможностью, просто хотел работать... просто…

Ярость прорвалась сквозь ледяную корку спокойствия, и Генрих, прежде чем успел сам понять, что делает, тыльной стороной ладони наотмашь ударил Гервальда по губам.

— Вот еще что, — раздумчиво добавил он, внутренне удивляясь тому, что голос его не дрогнул, не потерял спокойствия, и наблюдая, как Гервальд слизывает сочащуюся из нижней губы кровь быстрым, как у рептилии, движением языка. — Если ты решишь обмануть меня намеренно, или "случайно" перепутаешь препарат, или сделаешь что-то, что мне не понравится или покажется подозрительным, я сделаю то, что тебе обещал, с гораздо большей охотой и фантазией — в качестве бонуса за то, что ты пытался меня провести. Достаточно ли доходчиво я выражаюсь?

Гервальд кивнул, не сводя с его лица ошеломленного взгляда. Генрих шагнул к двери, позвал охрану, ожидавшую в коридоре, и велел увести Гервальда. Оставшись в кабинете один, Генрих тяжело опустился на стул, вслепую вытащил из пачки в кармане сигарету и закурил. Нервное напряжение настигло его наконец, и пальцы заметно дрожали. Он смотрел в пространство перед собой, думая о своем разговоре с Гервальдом. Тот всерьез испугался, значит, увидел в Генрихе потенциального безжалостного палача, поверил в то, что Генрих способен на хладнокровные и жестокие пытки... Настолько ли изменила его вся эта история — или, может, он и раньше был таким где-то глубоко внутри, а теперь чудовище проснулось, и…

— Что ж ты ему такого наобещал, хотелось бы мне знать, — прервал его размышления голос Барышева. — Не говори, если не хочешь, главное — он сейчас запел совсем по-другому. Легко сломался!..

Генрих вздрогнул, посмотрел на Барышева и повторил тусклым голосом:

— Да. Легко сломался.

Барышев прищурился, пристально вглядываясь в его лицо, покачал головой и решительно сказал:

— Вот что! Приказываю: немедленно ступай и выспись как положено. Часов восемь, а то и двенадцать. И чтоб никаких возражений.

— Но я не... — начал Генрих, но полковник тут же сердито оборвал его:

— Сказано было — никаких возражений! Ну-ка, марш!.. — И добавил дрогнувшим вдруг мягким голосом: — Теперь можно, Генрих, можно. Все теперь будет хорошо.

Гервальд сдержал обещание. К Вайсу его, разумеется, не подпустили, хоть он и рвался сам ввести нужное лекарство. Он не только указал на нужный препарат, а еще и снабдил медицинский персонал подробнейшими инструкциями по дозировке, частоте введения, о том, на что следует обратить особое внимание в процессе восстановления больного. При малейшей возможности он пытался как можно подробней разузнать, как протекает выздоровление Вайса. Со стороны могло показаться, что Гервальда действительно волнует здоровье и судьба Иоганна, но Генрих прекрасно понимал, чем объясняется его интерес: Вайс до сих пор был для него подопытным, на котором испытывали экспериментальный препарат.

Генриха это раздражало, но гневу в его душе не было места — он был так счастлив, что Вайс пошел на поправку, что все остальные чувства меркли.

Долгое время в палату к Иоганну не пускали никого. Штутгоф объяснил:

— Он, конечно, очнулся, но совершенно дезориентирован. И очень слаб. Я даже не могу с уверенностью сказать, узнал ли он меня, помнит ли хоть что-то, и если да, то что именно. Все это станет понятно потом, когда он достаточно поправится и окрепнет. Но уже сейчас совершенно ясно, что способности мыслить и говорить он не утратил, а проблемы с памятью — что ж, такое часто случается. Это, по крайней мере, не опасно для жизни, а по сравнению с тем, что мы имели еще неделю назад, так и вовсе дело пустяковое. Я, пожалуй, рискнул бы сделать оптимистичный прогноз.

Наконец настал день, когда с одобрения врачей Вайса навестил Барышев. К удивлению Генриха, который не представлял, что этот спокойный, серьезный человек может так явно проявлять чувства, он так сильно волновался, что попросил медсестру перед этим накапать ему валерьянки и пробормотал совсем тихо что-то вроде "Ну, дай бог".

Все время, пока Барышев находился у Вайса, Генрих простоял у палаты, пытаясь уловить хоть обрывки тихого разговора. Так его и застал Барышев, выйдя из палаты, — напряженно застывшим чуть в стороне от двери, с отчаянной надеждой во взгляде.

Барышев приложил палец к губам, прошептал беззвучно: "Уснул", вытащил носовой платок и промокнул лоб. Потом, шумно, с облегчением выдохнув, махнул рукой — мол, ступай за мной.

В кабинете полковника Генрих молчал, разрываясь между желанием задать тысячу вопросов и страхом услышать на них ответ. Барышев, видя его страдания, заговорил первым.

— Я же говорил, все будет хорошо. Узнал меня. Сразу же давай расспрашивать: что да как, кто жив, кто погиб, про линию фронта... — Барышев налил себе воды из стеклянного графина и залпом осушил стакан. Усмехнулся, покачав головой. — Я ему говорю, что врачи прописали покой, и свидание со мной позволили в порядке исключения, на условии, чтоб без долгих бесед, значит, — а он не унимается. Про тебя спросил. — Барышев сделал паузу, чуть виновато глядя на Генриха. — Думал, что ты погиб. Я сказал, что ты живехонек, но сейчас тебя здесь нет — работаешь. Но как приедешь, так сразу устроим встречу. Ты прости меня за это, Генрих, но рано ему еще…

— Я понимаю, — осипшим в мгновение голосом сказал Генрих.

Он испытывал громадное облегчение и одновременно был страшно благодарен Барышеву. Ему хотелось увидеть Иоганна, самому убедиться, что он вернулся с той стороны живым и остался собой, но он еще и страшился этой встречи, того, какие воспоминания она может пробудить и какой эффект они могут оказать на слабого еще Вайса. Барышев был прав лишь отчасти — не только Вайсу было рано видеться с Генрихом, им обоим еще не пришло время встретиться.

— Значит, не обижаешься? Вот и хорошо, — с облегчением произнес Барышев. — Тогда есть у меня к тебе еще один разговор.

Речь пошла о дальнейшей судьбе Генриха. Барышев долго обдумывал этот вопрос. Возвращаться в Берлин было сейчас для Генриха равнозначно верной смерти — Рейх агонизировал, паранойя среди нацистских верхов, всеми средствами пытающихся спасти каждый собственную шкуру, достигла апогея, не говоря уже о том, что в “санаторий” Генрих ехал по командировочному удостоверению, сроки по которому давно вышли. Очевидно было, что Генрих, если вернется, сходу попадет в подвалы гестапо. Этот путь был закрыт, но Барышев нашел другой и теперь хотел услышать, что думает по этому поводу Генрих.

— Переправим тебя в Ригу, — сказал он. — Дел там сейчас хватает, а ты доказал, что надежный товарищ, решительный и смелый. Да и мозгами не обделен. Найдется тебе работа. К тому же, твой отец был советский гражданин, это поможет справить гражданство и тебе. Что скажешь?

— Я же эсэсовец, — напомнил Генрих.

— Во-первых, бывший, — решительно возразил полковник. — Во-вторых, Саша... Иоганн, вон, тоже был абверовец.

— Но он-то разведчик.

— А ты нет, что ли? — удивленно спросил Барышев. — Ты, товарищ Шварцкопф, самый настоящий разведчик. Это, между прочим официальная версия, чтоб ты знал — ты наш человек с самой Риги, спящий агент, который включился в работу, когда понадобился. — Барышев вздохнул. — Да так оно, по сути, и вышло на самом деле.

— И в это поверят?..

— Должны! — твердо кивнул Барышев. — Я за тебя головой поручусь, если понадобится. Просто обязаны поверить.

До самого отъезда Генрих так и не нашел в себе сил повидаться с Вайсом. Барышев тем временем вытребовал у врачей койку в палате Иоганна — чтобы находиться постоянно рядом, помочь Вайсу не потеряться в собственной памяти, где настоящие воспоминания был причудливо перемешаны с ложными, и, самое главное, чтобы окончательно вернуть Александра Белова.

Прощаясь с Генрихом, Барышев задержал его ладонь в своей и, заглядывая ему в глаза, спросил:

— Что, и попрощаться не зайдешь?

Генрих, сжав губы, покачал головой.

— Вы скажите ему, что у меня все в порядке. — И, помолчав, спросил: — Он же не знает, что я здесь?

— Нет, — печально ответил Барышев. — Я объяснил, что ты теперь занятой человек. Дел по горло, но как только, так сразу... Он понимает и не в обиде. Но ты бы все-таки…

Генрих оборвал его поспешным кивком:

— Это хорошо... Вы скажите ему еще, что мы обязательно увидимся. Совсем скоро.

— Скажу, — вздохнул Барышев, сжал ладонь Генриха и, помедлив, крепко обнял его. — Ну, бывай, товарищ Шварцкопф. Доброго пути!

Генрих забрался в машину, и она тронулась с места. Пока здание госпиталя не скрылось за поворотом, он смотрел на него в зеркало заднего вида — на невзрачное строение, которое стало местом, где они с Иоганном оба умерли и родились вновь.



ЭПИЛОГ

Генрих так долго не мог разглядеть Иоганна в шумной, спешащей, толкающейся толпе сошедших с поезда пассажиров, что уже не раз успел с тоской подумать: что-то случилось, изменились планы, все сорвалось. Он стоял, потерянно оглядываясь, неподвижный среди обтекающего его людского потока, который с каждой минутой редел, пока наконец на перроне не осталось всего несколько человек. Генрих подумал, что, наверное, это такие же невезучие, как он сам, не дождавшиеся каждый своего дорогого человека, и тут услышал знакомый голос:

— Генрих!

Он обернулся, чувствуя, как быстрее забилось сердце, как губы сами собой растягиваются в улыбке, зашагал, все ускоряясь, навстречу Белову, который точно таким же быстрым шагом шел навстречу ему.

Они встретились в центре перрона и какое-то время стояли молча, рассматривая друг друга: Белов — чуть настороженно, но при этом улыбаясь той самой знакомой Генриху солнечной улыбкой, Генрих — с легкой тревогой и радостью, от которой трудно было вдохнуть полной грудью и щипало в глазах.

Белов вдруг вздохнул, поставил на землю чемодан, который все это время держал в руке, и, шагнув вперед, порывисто и крепко обнял Генриха. Тот, замешкавшись на мгновение, тоже вскинул руки, сжал друга в объятиях.

— Здравствуй, Генрих, — тихо сказал Белов.

— Здравствуй, Иоганн, — ответил Генрих и тут же быстро исправился: — Саша…

Белов негромко засмеялся, разомкнул объятие и, отступив на шаг, окинул его взглядом.

— Повзрослел, — сказал, усмехаясь.

— А ты не очень-то, — улыбнулся Генрих, чувствуя, как тревога отступает, оставляя после себя только легкую, чистую радость. — Ну, что? Поехали?

Белов кивнул и поднял чемодан.

Они подъехали к старому дому Шварцкопфов. Генрих жил один, и большая часть дома пустовала, медленно зарастая пылью, — кроме кухни, Генрих пользовался только отцовским кабинетом. Там он работал, там же и спал, довольствуясь узким диваном, там же быстро накрыл на журнальном столе незатейливый ужин, дожидаясь, пока Белов ополоснется после дороги.

Разговор за ужином тек вяло — Белов рассказал, как, выйдя из госпиталя, полетел в Москву, повидался с родителями, а потом погрузился в работу, и, закончив со всеми делами в Москве, направился сюда.

— Ну, а ты как? — спросил он у Генриха. — У тебя-то что происходит?

— Да ничего, — смущенно пожал плечами тот. — Много работаю. А так... Ездил вот недавно на залив…

— Слушай, — оживился Белов, — обязательно надо на залив! Давай завтра и рванем, что скажешь?

— Давай.

— Здорово, — улыбнулся Белов и, словно вспомнив вдруг что-то важное, хлопнул себя по лбу ладонью, подскочил и, открыв свой чемодан, достал оттуда бутылку коньяку.

— Помнишь, мы обещали выпить друг с другом? Ну, вот. Есть куда налить?

— Помню, — сказал Генрих. — Я помню. А ты... тоже?..

Белов неловко улыбнулся, потер лоб:

— Сейчас с памятью уже лучше, чем в самом начале. Но, знаешь, такое странное дело: до сих пор иногда не могу понять, что было на самом деле, а что — бред. Помню, как работал на Шелленберга. Знаю, что Дитрих погиб, как застрелился Лансдорф. Госпиталь тоже... Долго же я там лежал!

— Долго, — печально усмехнулся Генрих и спросил, внутренне холодея от страха пополам с надеждой: — А я? Что ты помнишь обо мне?

Белов (Вайс, Иоганн Вайс, его Иоганн) посмотрел на него долгим, невероятно долгим взглядом, не говоря ни слова. В ясных серых глазах Генрих не увидел ничего из того, что боялся увидеть — только задумчивое спокойствие человека, который вспоминает прошлое, такое далекое, что оно уже не может никак изменить ни его жизнь, ни его самого, каким бы оно ни было.

— Я помню, что ты меня спас, — наконец сказал Белов. — Это ведь единственное, что важно, верно?
цитировать