Ориджиналы 15К+;количество слов: 32156

Чёрная слабость

саммари: Если задолжал банде скинхедов, подставил друга и встретил монстра из собственных детских кошмаров, единственный выход — бежать из города. Или нет.
предупреждения: нелинейное повествование, нецензурная лексика, монстры, тентакли, обездвиживание, приемные семьи, устоявшиеся отношения, доверие, кроссдрессинг
1. Мамкины панки

Когда холодные костяные руки зажимают рот и лезут под куртку, Йорг с тоской думает: как он вообще оказался декабрьской ночью в лесу где-то в Нижней Саксонии?

Но вместо того чтобы проснуться, он поуютнее ложится щекой в колкий мох и позволяет стянуть с себя трусы.

Тень огромных рогов чернеет на свежем снегу.

***

— Ты сделал… что?.. — стонет Дирк и упирается руками в колени. — Ты дурак?!

Арнольд грустно смотрит на рассыпавшиеся по ковру дольки яблок. Ян просто побелел и молчит.

— «Злые Дядьки»? — уточняет Йорг. — Это которые из Франкфурта?
— Именно, — широко улыбается Макс, и Дирк снова стонет:
— Нет, ну ты… Не-ет! Я всегда знал, ты просто долбаный суицидник…
— Эй, — Йорг трогает его за плечо, но Дирк вопит:
— Только суицидник будет выступать со скинами! Всё! — Он выхватывает что-то из кучи шмоток в углу. — Мы с тобой не знакомы! — и сердито дыша пихает запястье в штанину кожаных брюк.

— А… — начинает Арнольд.

Стёкла дребезжат, и мимо окон черно-желтой лентой проносится поезд. Воздух словно густеет, пепельница мелко прыгает к краю стола.

— Что?! — кричит Макс, но Арнольд лишь округляет рот. — Ты тоже хочешь играть?

Тот яростно мотает головой.

— Значит, петь? — изгаляется Макс.
— А е ау!

Наконец, воздух обретает привычную вязкость, и пивные бутылки у стены затихают.

— Ну, что?
— А ты разве умеешь на слух подбирать? — удивляется Арнольд.
— Да чего там уметь, господи, это же панк!

Ян, пожевав тонкими губами, вздыхает:

— Боюсь, это правда не лучшая мысль, Макс. Понимаешь…
— Я ушёл, — оповещает всех Дирк.
— Это твоя квартира, дебил, — Макс кидает в него яблочной долькой.
— Уу!

Йорг закрывает глаза.

***

— Спасибо, что согласился снимать, — Макс виснет у него на плече. — Ты — настоящий друг! Не то что некоторые еврейские принцессы…

Он оборачивается и грозит кулаком дому Дирка. На облезлом сером фасаде появляется еще одна трещина.

— А когда концерт?
— Завтра в девять! В «Коже».
— И латексе? — улыбается Йорг.
— Не, в Нойкёльне. Уа-ха! — Макс выдыхает облако пара и трижды разрубает его. — Покажем всем боевую мощь, Ёжжь!

Йорг мысленно отмечает: как кстати у него будет два выходных. Или как назло…

С вечера пятницы до утра воскресенья кинотеатр заливает сиропной сладостью романтических драм, в этом месяце — Дзефирелли. Характерные капли остаются на смятых флаерах с пухлогубой Брук Шилдс, которые сменщик ни разу не удосуживался выбросить после использования (как и табуны бычков, горы пепла и китайские стены картонок от острой лапши). Йорг ждет, что когда-нибудь обнаружит в кинорубке остывший труп с передозом глутамата.

А вообще, два выходных — это рай. Можно целый день валяться с Максом в постели, отбирать у него комиксы и защищать свой учебник английского, или смотреть всякую хрень на кассетах из подпольного проката, вроде «Электрогитлера» и «Ангелов смерти». Можно поехать на Ванзе и стирая подошвы кататься по льду, пока не стемнеет. А когда появятся первые звезды — лечь на спину и кричать в небо глупости пролетающим самолетам-шпионам, и после отогреваться дома глинтвейном. Или в музее древнейшей истории бродить среди мумий, с блокнотами под мышкой и карандашами за ухом, словно студенты, целоваться в туалете и пить дрянной кофе из автомата…

Однажды, когда они лежат рядом (бессовестно забив в этот раз на древнейшую историю и самолеты), Йоргу становится страшно. Счастье — слишком простое и полное, так не бывает. Он заглядывает Максу в лицо. Тот думает о чем-то, нахмурив темные брови, и вот уже Йоргу кажется, в этом есть и недовольство, и грусть. И по правде, ему особенно стремно видеть недовольство сейчас.

Йорг пытается быть осторожным. Только Макс всё равно потом в синяках: на плечах, на шее, на бедрах, всюду, где касались губы и пальцы — лиловые пятнышки, темные на смуглом. Говорят, это бывает, если тонкая кожа. Надо пить какой-то там каротин... Но Максу нравятся эти следы. Йорг заметил однажды, как тот любуется расцветшей на левом запястье туманностью, черно-синей между белым месивом шрамов (неудачно в спешке приложился об угол стола). Макс смотрел-смотрел — а потом с удовольствием вжал большой палец в синяк.

Йорг боится, что однажды Макс попросит: сделай мне больно, привяжи меня, ударь, души, пока я не кончу. Что будет как раньше. Что вся смешная любовь, которая переполняет Йорга, красит мир в ощутимо-теплые тона кармина и какого-то розового, к херам, перламутра — только для него одного, а Максу нужно другое. Совсем не теплое и не смешное…

— Эй? — Макс трогает его за руку, и Йорг вздрагивает:
— А… а может, ты чего-нибудь хочешь?..

«Такого, что я не смогу тебе дать, но очень постараюсь».

На удивление, Макс понимает. Он кривится — совсем уже горестно, и вздыхает:

— Не знаю. Может, замутим чего-нибудь?
— Да?
— Как в старые-добрые. Типа дестрой.
— Ну… хорошо.

Горькая гримаса исчезает, будто и не было, и у Йорга отлегает от сердца.

— Да, конечно, замутим!
— Тогда давай жечь детей.

Плакаты на пустыре отсырели, они долго терпят, терпят, поскрипывают — а потом умирают, разом вспыхнув в небе красным дырявым квадратом. Один, второй. Третий долго дымит, занявшись по краям, и лицо младенца-маскота «Нестле» дергается страшным тиком.

И мир расцветает кармином и перламутром. Теплый и снова смешной.

Йорг снимает: пляску пламени, пляску Макса, бездомную худую собаку, которая вышла погреться из темноты. Глупо создавать улику. Но, по правде, ему наплевать. И когда Макс обнимает его, пахнущий бензином и гарью, Йорг отводит руку с камерой так далеко, как может, и целует Макса на фоне дотлевающего остова. Минус еще один монстр.

После, в квартире, они наперегонки бегут мыться, Макс проигрывает, но Йорг великодушно уступает — в результате они до двух ночи болтаются в ванне с пеной и шариками для пинг-понга (Макс спер дюжину в «Лидле») и играют зубными щетками в какой-то кэролловский дикий крокет. Побеждает дружба.

Словом, Йорг понимает, почему Макс согласился стать басистом в скин-банде.

***

На открытом перроне промозгло, ветер со скрежетом гонит сигаретную пачку. Макс поплотнее наматывает черный шарф и вещает:

— Не все скинхеды слушают Skrewdriver, поклоняются Одину и мечтают подставить сраку Михаэлю, мать его, Кюнену. Есть нормальные ребята.
— Например, Злые Дядьки?
— Ну да, — Макс плюхается на лавку. — Простые рабочие люди.
— Как мы с тобой, — усмехается Йорг, садясь рядом.
— …А не вонючая богема, как наши мамкины панки, — Макс презрительно косится на стайку детей лет тринадцати, в косухах и с пестрыми ирокезами. — Очень просто быть крутым, когда у тебя много друзей и все словно из инкубатора. Ве-е.
— А где ты вообще их нашел?
— Дядек? В прачечной! Я говорил со Штефи, их главным. Вообще норм чувак, только не знает здесь пока никого. Я просто подумал, надо их поддержать, а то…

Его голос тонет в рокоте подходящего поезда.


2. Трупы и пакеты

Йорг никогда в жизни не видел столько белых парней. Ну, и девушек тоже.

В клубе «Кожа» как будто собрались все арийцы Берлина. Бритые затылки и светлые брови, прозрачные глаза и прямые носы. Подтяжки и подвороты. Потертые джинсы и красно-черная клетка. Из динамиков ревет «Полет валькирий» в панк-обработке, и пахнет как-то… по-родному. Или просто нет обычной вони денеров и карри.

— Ёж, это ты? — Макс тревожно заглядывает в лицо.

Йорг и сам не уверен. Они пока только в середине зала, а его уже трижды толкали доппельгангеры. С таким же успехом он мог бы снимать своё отражение.

Перед выходом из дома они целый час торчали у зеркала. Йорг приглаживал с пенкой виски и по линейке подворачивал джинсы, а Макс, в одной черной футболке с раста-флагом, страдал:

— Срань господня, куда я засунул трусы? Почему у меня всё теряется?..
— Ну, не всё, — утешил Йорг. — Если хочешь, возьми мои из запаса.

Макс на мгновение задумался.

— Ха. Ты очень добр, но я хочу свои долбаные труселя! Ооо! Это какая-то тупость…

По правде, Йорг отвлекся, распутывая кожаные желтые подтяжки (подарок отца в минуту пьяной сентиментальности) и не запомнил, чем всё закончилось. После трусов Макс потерял носки, бас-гитару и проездной. Потом нашел бас-гитару, но потерял медиатор.

Так или иначе, пришли они вовремя, даже рановато — на сцену только начинают выставлять микрофоны. Коренастый работник в сером комбинезоне собирает барабанную установку и неловко повернувшись роняет хай-хэт.

— Ну осторожнее там! — орут из зала. — Сломаешь — жопу тебе оторву!

Парень только беззлобно отмахивается.

— Приколись сколько народу, — тянет Макс. — Я думал, здесь будет зрителей восемь. Ну, девять. Ай!..
— Кудряшка! — сзади с гоготом дергают его за волосы.
— Так, убрал руки, — говорит Йорг, оборачиваясь, чтобы окатить придурка ледяным как снега Крайней Туле презрением…

Взгляд наталкивается на широкую грудь в белой майке. Выше на покатых плечах примостилась смеющаяся голова, выскобленная до блеска шара для боулинга (и такая же лаково-красная).

— Привет, птенчики! — булькает голова.
— Привет, Костолом, — улыбается Макс. — Долечил тубик?

Йорг обреченно прикидывает: в расстояние между подтяжками этого голема можно вписать двух Максов. Даже двух с половиной.

— …А я еще добавлю! — Макс уже поднабирает слюны, когда со сцены кричат:
— Эй, Кость, хватит клеить девчонок, дуй сюда!
— Поуказывай мне тут, — огрызается гигант, но послушно топает к двери в углу зала.

Йорг и Макс пару секунд стоят молча. Наконец, Макс с трудом сглатывает.

— Я не думал, что он, ну, вообще жив. Я его тогда сильно захаркал.
— По-моему, всё у твоего Штефи с дядьками будет нормально, — Йорг берет Макса под локоть. — Считай, они уже нашли свою публику. Пойдем домой?
— Нет! — Макс яростно сверкает глазами. — Не могу же я пообещать и слиться вот так!

Йорг хрюкает, вспомнив уникальный взлет в карьере Сойлента, и Макс совершенно дурацки хрюкает тоже, когда к ним наконец проталкивается высокий рыжий парень в камуфляжных штанах и белой армейской футболке. Правая рука, на вид странно длинная, по локоть в гипсе.

— Пришёл! — он толкает кулак Макса и с одобрением кивает на бас у того за спиной: — Ну молодец, не подвёл.
— А то! — соглашается Макс. — Это Йорг. И он лютый.
— Штефан, — рыжий и ему отбивает пять гипсом. — Для друзей просто Ве.
— Очень приятно, Ве.
— Кстати, это же Вотан или White Power? — щурится Макс. — Я забыл.
— Это Вайднер, — успокаивает Штефан. — Фамилия такая. Будете пиво?

***

После двух бутылок темного нефильтрованного в гримерке всё становится гораздо лучше. Даже равномерный «пумк-пумк» бьет в мозг как-то мягко и почти дружелюбно.

— Костолом, — говорит Ве, выглянув в коридор. — Пиздец он ударник, конечно.

Йорг тоже смотрит на сцену: зажав в каждой лапе по палке толщиной с ручку от вантуза, тот ритмично опускает их на том-томы. Лицо от натуги сделалось темно-малиновым.

— Бейте-тех-кто-отбирает-все-рабочие-места! — скандирует в микрофон мелкий коренастый вокалист, и толпа вяло гудит.

— Пиздец, — искренне соглашается Йорг, возвращаясь на кожаный черный диван. Похоже, Макс всё-таки слишком хорошо думал о скинхедах Берлина.

Зато Дядьки — Петер «Пе», Кевин и Гонзо — оказались нормальными простыми ребятами, белобрысыми и дружелюбными. Они даже притащили с собой ящик родного франкфуртского дункельвайцена. А ещё — одну сумку пожитков на всех и, зачем-то, кусок стальной арматуры. Его положили на раздолбанный гримировальный столик, как знак торжества пролетариата над прогнившей богемой.

— Пригодится, — сказал Петер и подмигнул Йоргу.

Все работали на трубопрокатном заводе, а Ве искал работу полегче, потому что надумал жениться («Ну чего я там целый день один буду, и она одна»). За это его ласково звали жаболюбом. Впрочем, выбор друга уважали.

— Ну и вот, мы решили напоследок сгонять посмотреть чо-как тут у вас, — объясняет Гонзо. — Типа каникулы.
— Отпуска взяли, — Кевин (или Пе — оба в красно-черных футболках «Айнтрахт 1975») — зло харкает на пол.
— Все часы за переработку.
— А Ве пальцы себе погладил.
— Гидравлическим прессом.
— Прям накануне.
— Но мы всё равно поехали, чо.

Йорг понимающе кивает, отгоняя мысли о тех опасностях, которые поджидали его тело на цементном заводе. Всё-таки, киномеханику в этом плане как-то побезопасней…

Макс в это время сидит на кожаном пуфе, закинув ногу на ногу, и беззвучно разучивает партии на своем белом басу. По крайней мере, делает вид.

***

— Злые! Дядьки! И-из! Франкфурта!

Толпа качается, и Йорга тоже качает — штормит; съемка будет ни к черту, но хотя бы получится звук. Ве и Кевин орут в микрофон:

— Пиво! И футбол! За-ни-маем стадион! — и Макс, закусив губу, уверенно играет басовую линию из «TV-Eye». Гонзо на гитаре как-то подстраивается, а Петер, словно отрастив вмиг дюжину рук, лупит по всем барабанам подряд.

— Больше пого! Аа! Больше панка! Уу!

Все песни у Дядек короткие, секунд по тридцать. Очень удобно. Правда, на радио их не берут.

— Наша жизнь — это пиво! Это пиво и футбол!
— Это пиво и футбол! — скандирует зал.

Йорг продирается сквозь потное месиво, держа камеру над головой. Какие-то девки выскакивают из темноты и виснут на нем, отпадают, и их уносит толпа. Пару раз его утягивают в слэм, один раз роняют на пол — Йорг еле успевает вытащить камеру из-под чьих-то мартенсов с железными носами.

— Фистни! Капиталиста! — рычит Ве и яростно тычет в воздух белой культей.

Макс играет теперь из «I Wanna Be Your Dog». Короткие кудри прилипли ко лбу, пот стекает ручьями. Йорг снимает его сбоку, с расстояния в метр, повиснув на барьере у сцены.

— ЗЛЫЕ ЛЮДИ! ЗЛЫЕ ПЕСНИ! ОЙ! ОЙ! ОЙ! — лают хором Ве и Кевин (или это Пе, Йорг их все еще путает).

Вдруг Макс поднимает взгляд от струн и замечает его. Улыбается и подмигивает, мол, дуй сюда.

«Нет, как же…»

«Дуй!»

Йорг мотает головой — и оглядевшись в поисках охранника, запрыгивает на сцену. Была не была! Он наставляет камеру Максу в лицо, тот, высунув длиннющий язык, лижет собственный подбородок, как Симмонс — а потом смачно слюнявит гриф. Толпа улюлюкает.

Йорг, щурясь от яркого света, бредет дальше — Ве и Пе (или все-таки Кевин?) сделав страшные глаза кричат ему в объектив что-то про девок и жаб, и в них тут же прилетает парой пивных бутылок и лифчиком. Бутылки Йорг отправляет обратно, а лифчик — белый, вкусно пахнущий лавандовым мылом — кидает Максу, и тот прилаживает его на голову словно шлем авиатора.

— Ой! Ой! Янки — домой!

Йорг делает два шага назад назад… но вдруг что-то хрустит, и на пол валится проклятый хай-хэт. Кевин (допустим) принимается в два раза отчаянней лупить по оставшимся барабанам. Зал вопит. Йорг пытается приладить трехногую стойку на место, но задевает тарелки.

— Ебошь! — кричат в зале. — Ебо-ошь!

Макс оборачивается. На миг глаза его расширяются в недоумении.

А потом он срывает бас-гитару с ремня. Заносит над головой, словно молот — и крушит об установку. От треска закладывает уши, Кевин вскакивает как ужаленный, но Макс ему кивает: давай! И тот, ухмыляясь, втыкает палочки в бас-барабан.

Толпа неразличимо орет.

Гонзо, секунду подумав, швыряет свою гитару об пол и начинает прыгать на звукоснимателе. Ве и Петер дерутся микрофонными стойками, а Йорг, стряхнув оторопь, выбирает какой-то из барабанов помельче и с ноги отправляет в зал.

Люди лезут на сцену. Девочка в белой рубашке показывает Йоргу фак, и тут же целует в живот. Йорг только и успевает потрепать её по русой головке, и его снова несет в круге моша. Макс повис на отвесной стене:

— Ой! Ой! Дестрой! — скандирует он в микрофон — и падает вместе с куском штукатурки.

Йорг кое-как спрыгивает в зал, держа камеру на плече. Но толпа стекает за ним — видимо, избрав предводителем. Мокрые тела, орущие счастливые лица… И Йорг вместе со всеми несется в бешеном хороводе-циклоне. В центре его добивают барабаны, и над головами пеной на волнах болтается Макс.

***

Кажется, пол-зала набилось в гримерку. Все оживленно галдят, курят, кто-то принес еще ящик пива, на этот раз — берлинского светлого. По сравнению с франкфуртским, конечно, моча. Но главное ведь, как известно — готовность поделиться с друзьями.

— Ну ты и правда лютый, — говорит Ве, и Йорг пожимает плечами:
— Вы тоже!

Он наконец-то снимает камеру с затекшей руки и берет подмышку — всё равно пленка кончилась. Жаль, не вставил новую кассету, но кто же знал, что будет такое! Девочки со стрижками челси окружают Дядек, покрасневший Гонзо, на правах гитариста, черкает маркером автограф на груди какой-то блондинке…

Растрепанный Макс сидит на подоконнике, в белом лифчике поверх футболки, и с наслаждением затягивается сигаретой. Йорга коробит: уже полгода Макс не курил. Но это неважно. Йорг пробирается к нему, тоже садится спиной в темноту.

— Как ты?

Макс прикрывает глаза и выпускает дым тонкой струйкой.

— Заебись. — А потом наклоняется к уху Йорга: — Спасибо тебе, — и коротко, быстро целует в шею.

И Йоргу абсолютно сейчас наплевать, если кто-то увидит. Он шутливо бодает Макса в висок:

— Пошли домой? — очень хочется увидеть Макса в этом лифчике и без футболки…

К ним подскакивает Кевин (все-таки Кевин) и тараторит:

— Вы, конечно, даете, совсем бешеные вообще!
— Прости за установку, — на всякий случай говорит Йорг, слезая с подоконника.
— А это не наша, — отмахивается Кевин. И вдруг понимает: — Это же прошлой группы. Нам дали погонять.
— Что?..
— Пхех, — Макс выпускает еще облачко дыма.
— Костолом, — Кевин чешет белую голову. — Блядь.
— Вот он лошара, — ржет Макс.
— Что грустим? — подходит к ним Ве с бутылкой в левой руке.

В этот момент дверь распахивается. В проеме видно огромное тело, голова пока за притолокой…

— Костолом! — проносится по комнате.
— Где они?! Где эти глист и цыганочка?!
— Пошли домой, — быстро говорит Макс, открывая окно.

Стекла дребезжат от низкого рева:

— Стоять, Эсмеральда! Кому говорю!

Люди падают как сбитые кегли — между ними тяжелым шаром идет Костолом, приближается красной громадой.

— Бежим, — шипит с подоконника Макс. Но Йорг не двигается с места. Спину обдает уличным холодом.

— Вы!.. — Великан уже в паре шагов, нависает, от него пахнет железом и потом. Макс дергает за рукав:

— Ну же! Ёж!
— Я задержу, — Кевин берется за арматуру. — Беги.

Йорг мотает головой — всё-таки, он виноват, ему отвечать, — когда случается странное.

Ве заводит локоть назад, а потом как будто выстреливает из арбалета. Его покрытый гипсом кулак бьет Костолома под грудь, и тот валится навзничь с глухим глупым «ик».

Все молчат, не веря глазам. Кто-то нервно смеется:

— У тебя что, суставы титановые?
— Адамантиевые, — огрызается Ве.

Костолом лежит, не дыша. Наконец, глаза открываются, мутно-тупые от злобы. Он сипло втягивает воздух, рычит уголком рта, как больная собака…

— Пока, парни! — Макс хватает косуху и спрыгивает в темноту за окном. Йорг — за ним; первый этаж, асфальт небольно отдает в ноги. На голову тут же падает его куртка (спасибо Кевину. Или Пе).

— Лезь наверх, — шепчет Макс.

Йорг не понимает, и тогда Макс подпрыгивает и сам, первым, начинает взбираться по узкой пожарной лестнице. Йорг лезет следом. Ледяной металл обжигает ладони. Он невольно косится под ноги, на уходящие шпалами ступени, и мир тут же принимается плясать и кружиться. Тогда Йорг смотрит вверх. И видит, что модный разрез на максовых джинсах, который он лично заштопал две недели назад, сверкает шире прежнего. И что трусы сегодня Макс так и не нашел.

Вдруг ночь пронзает хриплый рев. Костолом внизу вывешивается из окна и орет:

— Я с вас шкуру сдеру! Вам больше не жить!
— Ха, — Макс замирает, и Йорг утыкается лбом в его правый ботинок.
— Выпотрошу и сожру нахер! И мамок ваших отжарю!
— Э-эй, — возмущается Макс, готовый уже лезть обратно. Йорг на всякий случай придерживает его ногу.
— В общем, вы трупы! — завершает Костолом и зачем-то закрывает окно. Стена дрожит от хлопка.

— Мы едем в Танжер, походу, — ржёт Макс. А вот Йоргу совсем не смешно. Он опускает голову.

По улице с гулом проходит пара грузовиков. В кузовах бугрятся черные пакеты, до Йорга доносится сладкий запах подгнившего мусора.

— У меня идея, — говорит Макс. И, оттолкнувшись от стены, прыгает вниз.


3. Голая вечеринка

В августе они провели провели пару дней на Северном море. Поехать предложил Макс — в городе было всё равно слишком жарко, поэтому они купили два билета на автобус до побережья. Потом неслись по трассе в компании пожилых и очень музыкальных свидетелей Иеговы, плыли на пароме (Йорга укачало, несмотря на лимонную карамель) и, наконец, ступили на Гельголанд.

Выжженная больная земля отзывалась в сердце чем-то родным. Раньше на ней жили люди — язык нижнефризский, характерные височные кольца; остров цвёл, и вдохновленный красотой этих мест Гофман фон Фаллерслебен написал «Песнь немцев», ставшую основой национального гимна. Перед войной всех депортировали и построили ангар для подводных лодок и бункер с трехметровыми стенами… — вскрикивал в микрофон гид с сильным польским акцентом.

Йорг отмечал вполуха все эти ужасы, глядя как Макс бредет по кромке обугленной красной скалы и спинывает камушки в море. Зеленое вблизи, у горизонта оно становилось почти фиолетовым. Ветер рвал из папки у гида листки, надувал мешками серые платья старух.

— Самый мощный неядерный взрыв в истории человечества: более четырех тысяч боеголовок в апреле…

Макс раскинул руки и лег на ветер.

— …полигон для британских военных. С пятьдесят второго…

Он стоял лицом к обрыву, на самом краю, обнимая весь мир.

Йорг не знал, что способен на подобную скорость. За долю секунды он перенесся на десять метров от скученной группки — и схватил Макса за ворот косухи.

Ветер тут же переменился.

Гид заметил их и начал что-то про осторожность, но тут ему в глаз задуло соринку, и с громким «курва, пся крев!» он потерял всякий интерес к своим подопечным. Старухи выстроились в молитвенный клин и тонкими голосами затянули псалом.

Тем вечером в сплошь дощатой гостинице, перестроенной, судя по запаху, из рыбного склада, Йорг спросил: почему ты это сделал, ведь ты мог упасть. Но я не упал, — улыбнулся Макс. — И я знал, что ты успеешь. Ну, если что.

Йорг тогда еще пробурчал ему на ухо, что в лучшем случае успел бы сигануть следом, впрочем, как и всегда. В эту ночь им пришлось быть очень тихими; и всё равно одна из старух хитро подмигнула, когда назавтра в столовой они набирали себе на подносы охапки бурых водорослей и сэндвичи с крилем. Так Йорг понял, что синяки у Макса появляются в самых палевных странных местах. Например, на скуле или ребрах ладоней.

Йорг не успевает поймать его — и прыгает следом. Как и раньше, как и всегда.

***

Мимо проплывают темные дома. Если дышать только ртом, то даже почти не тошнит. Йорг стряхивает с джинсов яблочные очистки.

— И какой план?
— Заныкаться поглубже и не вылезать до самого Форкецина, — серьезно говорит Макс, весь в каких-то опилках.
— Чего? — улыбается Йорг.
— Ты знаешь, что наш мусор отправляют туда?.. — Макс бьется на повороте об грязную стенку. — Эй! Не картошку везешь!

Йорг смеется, а потом переспрашивает:

— Правда, что ли?
— Ну да. Еще в Гросцитен, но это из Гропиусштадта. Мне Бликса рассказывал. Он спец по помойной логистике.
— А. И ты хочешь бежать в ГДР в этой… куче?
— Ага, — Макс с сожалением откладывает пустую баночку из-под нутеллы. — Всего пара лет, потом Костолом про нас, наверно, забудет…
— Макс.
— А что ты еще предлагаешь? — сварливо морщится тот.
— Ну, я не знаю.

В конце концов, у них есть пятьсот с чем-то марок — лежат дома в жестяной коробке от чая под крайней паркетиной. Йорг пожимает плечами:

— Купим ему новые барабаны. Я извинюсь.
— Ну нет! — фыркает Макс. — Это вообще неспортивно. И я не хочу, это наш неприкосновенный запас!

Йорг уже вдыхает поглубже, чтобы напомнить — именно из него они брали деньги на KISS, купили новый матрас, чашки с лютиками и ту жужжащую херь, когда от запаха его начинает мутить. В букете гниющей еды пробивается аромат настоявшихся памперсов.

— Куда-то мы не туда едем, — Макс вертит головой. — Это Кройцберг!

Улица немного светлеет, в нижних этажах домов всё чаще мелькают открытые бары и ночные турецкие лавки.

— Походу… Смотри! — Йорг кивает на желто-синюю вывеску: — Там любимая жральня Яна, с фалафелем!
— Да что ж такое, — сокрушается Макс.

Вдруг грузовик сворачивает на узкую мощеную улочку. Тут же начинает трясти так, что Йорг прикусывает язык. Впереди — бетонный забор, за ним темнеет какое-то здание с высокой и тонкой трубой. Над воротами табличка пляшет в свете мигающего фонаря:

НОВГЛАВСПЕЦСАНАВТОТРАНС
(и сыновья)

И Йорг уже привычно следом за Максом выпрыгивает на холодные камни.

***

— Чтобы я еще раз в жизни поверил этому… Бликсе, — ворчит Макс. — Ни за что. Верно говорят, на лжи далеко не уедешь. Ве-е…

Йорг только улыбается. Сегодняшнее приключение уже кажется просто дурацким. Стоило же так себя накрутить! Через пару минут они будут дома. Вещи лучше до утра замотать в пластиковые мешки — те черные двухсотлитровые, в которых еще везли муляж трупа, точно не протекут. Потом — горячий душ и чай с мятой, и Йорг даже не уверен, что готов сегодня наблюдать Макса в лифчике (кстати, где он. Наверняка ведь тоже изгваздан)…

— Черт! — шипит Макс, придерживая его за рукав. — Нас ждут.

У самого их подъезда — с десяток высоких белоголовых парней галдят, курят, сплевывая на асфальт. Макс отступает под темную арку.

— Ты думаешь, это… — Йорг выглядывает было из-за угла, но Макс с силой тянет назад:
— Осторожно!

И Йоргу не хочется спорить. Потому что в руке у одного из парней он успел заметить бейсбольную биту с натянутым дырявым носком. А это уже означает вендетту.

***

Дубовая дверь с гулом, медленно закрывается. Йорг лезет в карман за оставленным дома пропуском:

— Добрый вечер, я в аппаратную.

Седой билетер поднимает взгляд от журнала с кроссвордом:

— Сегодня ж не твой день. Успеешь еще наработаться!
— Да я забыл одну штуку, — Йорг машет рукой и щурится, изображая приступ мигрени. — Совсем уже…
— Здрасьте, — говорит Макс и делает книксен.
— Друг со мной.
— Ну проходите, — старик поправляет очки, снова утыкаясь в свой кроссворд. Из-за дверей зала доносятся звуки стрельбы и девчоночий писк.

Они бегом поднимаются по квадратной маленькой лестнице, почти винтовой. Лоснящийся красный ковер скользит под ногами.

— Можно подумать, он бы так тебя не пустил, — негодует Макс. — Пусть бы только попробовал. Ночной портье, тоже мне…
— Да он нормальный. В отличие от Джо, — усмехается Йорг.
— А это?..
— Мой жирный коллега, к которому мы и идем. Просто у меня там кое-какая одежда. Комбинезоны. Которые мы, кстати, должны носить на работе.
— Шик! — приободряется Макс. — А они тоже красные?
— Синие.

Электрические канделябры на стенах мигают. Наконец, последняя площадка и темная дверь кинорубки. Йорг стучит по условленному — два, три и снова два раза.

— Джо, это я.

Тишина.

— Джонни! — Йорг с досады бьет носком в пол. — Тупой ты урод!
— Может, он за едой вышел? — Макс садится на лаковые перила.
— Вряд ли. Этот скот наверняка дрочит! — Йорг топает еще раз, и старый ковер разлезается серыми тяжами.
— Бож. Я чего-то не знаю?
— Просто я однажды зашел, а он спускал на Питера Фонду.
— В «Ездоке»?
— Нет, в «Лилит».
— Ве-е. И вправду, урод.

Из каморки доносится только мерное жужжание проектора.

— Или или всё-таки за едой… — Йорг с сомнением смотрит на дверь. — Прости, я не могу её выломать или что-нибудь там.
— Да ладно, не надо, — кивает Макс.

Когда они снова минуют старика, тот прилежно стирает ластиком в журнале — и вдруг поднимает голову:

— Вы не чувствуете?
— Пахнет, — обреченно говорит Йорг.
— Я сказал бы, амбре специфическое!
— Это от Джонни, — успокаивает Макс и выходит на крыльцо.
— Ох, чего-то он сегодня чудит. Уже второй раз ставит эту «Бесконечную», прости господи, историю…
— Да он как всегда… — усмехается Йорг. — До свидания.
— До свидания, до свидания, — старик опять берется за карандаш.

***

— Нет! — обрубает Дирк. — Я тебя не знаю и видеть тебя не хочу! В смысле, тебя. Вот его, — он указывает на Макса. — Не тебя.

Он стоит в дверях квартиры, какой-то ощипанный, в желтом цыплячьем халате. За плечом маячит бледный разбуженный Ян, в пижаме и с сеточкой на волосах.

— Вы знали, что это за люди. То есть он. Нет! — но Йорг повторяет:
— Пожалуйста. Дайте нам хотя бы помыться.
— Проходи. А его я не знаю, — надувается Дирк. — Фашист какой-то. Фу. Нет.
— Пока, — Йорг спускается по лестнице, и ему в спину летит:
— Постой, ты куда? Ёж! Эй!..

Макс ждет площадкой ниже, прислонившись к грязной стене. Лицо настолько спокойное, что Йоргу становится страшно. Он молча разводит руками.

— Опять угашенный, что ли? — тихо говорит Макс. — Обещал же не долбить больше.
— Я не долблю! — вопит Дирк и с грохотом захлопывает дверь.

Йорг молчит. Он всё ещё не до конца верит. Почему-то перед глазами дурацкая картинка из детства: лето, каникулы, они с Дирком на плите варят камни — обкатанные круглые гальки, угловатые куски щебня, крошки белого мрамора (все с разрытой дорожки у дома). Зачем они это делали — непонятно, но один из камней оказался собачьим дерьмом.

— Ну, чего? — и Йорг мотает головой:
— Да так. Просто.

Из квартиры доносятся отзвуки трагических стонов и монотонный, злой голос Яна.

Они выходят на улицу, под оглушительно ревущий эсбан. В черном небе мерцают редкие синеватые звезды, и Йорг вдруг думает, что до Рождества остались какие-то три недели, а он не успел купить Максу подарок.

***

Арнольда дома нет. Наверно, он сегодня у девушки. Одной из.

— Может, переночуем у Никки?
— Нет, — Макс нервно чешет висок. — Не хочу его в это втягивать.

Йорг прикидывает, к кому из однокурсников есть шанс вписаться. Все либо с родителями, либо на цивильных работах и сейчас уже спят… можно к Адесу, но он начнет приставать как всегда, щупать бицепсы…

Почему в общественных туалетах всегда такая ледяная вода? После умывания в раковине Йорга знобит. Макс намочил голову — сушилка для рук, конечно же, сломана, и один из локонов застыл на морозе тугой ажурной спиралью. Но он не замечает, и Йорг не говорит. Может, всё-таки к Адесу?..

Липы на проспекте уже в паутине рождественских желтых гирлянд, витрины закрытых универмагов горят серо-синим. Вдруг Макс шипит:

— Чёрт! — и пинает пивную бутылку, та с грохотом скачет по тротуару. — К чёртовой матери! — бьет кулаком в жестяной ящик для помощи бедным.

И Йорг сейчас очень его понимает.

— А зачем ты вообще затусил с этими Дядьками?
— Я ведь уже объяснял, — Макс с удивлением поднимает на него взгляд. — Хотел им помочь. Поддержать. Ве был таким… я не знаю. Он женится. И он теперь инвалид. Но не потому что женится, пхех. Это их последняя гастроль, полный отрыв, самое… лучшее, что у них может быть!
— Ты не сказал об этом Дирку. Он бы, наверное, понял.
— Он бы не понял!
— Извини.
— Не за что, — Макс быстро закусывает губы. — Просто тебе я говорю правду. Я же обещал.

«А вот всяких Дирков буду наебывать только так».

Йорг благодарно касается его руки, и с минуту они идут молча. Холодает. С неба — кажется, что с самих синих звезд — падают редкие снежинки.

— Где ты, говоришь, встретил Ве?.. — Йорг кивает на автоматическую прачечную, бело-желтую за мутным стеклом.
— Круглосуточная! — хмыкает Макс. — Тема.

В жаркой душной комнатке никого, только лавка по центру, да скучает забытое белье в одной из машин. Остальные зияют черными иллюминаторами. Йорг выбирает вторую слева, как будто поцелей и почище. Хорошо, и сушильный пресс в углу тоже есть.

— Как мы, всё по оче… — он оборачивается к Максу. Который прыгает на одной ноге, стаскивая джинсы. Ботинок немного мешает.
— Давай вместе.
— Макс, что… Ты же не будешь?..
— Да ладно, — Макс собирает в охапку джинсы, футболку и шарф и запихивает в машину. — А ты как хотел?

Йорг не знает. Он просто смотрит на голого Макса, который, по-хозяйски расстелив на потертой лавке косуху, садится спиной к двери и снимает носки. Хорошо, что уже второй час — табло под потолком мигает угловатыми зелеными цифрами, на улице ни души, да и вряд ли бы кто-то стал стираться в ночь… кто-то, кроме них.

— О, чуть не забыл, — Макс достает из кармана косухи трофейный белый бюстгальтер.

Йорг молча накидывает ему на плечи свою куртку.

— Не, давай сразу постираем, — уворачивается Макс. — Экономия!
— Но…
— Три марки! Это почти одно пиво.

И видя, что Йорг буксует, Макс тянет:

— Дава-ай! Снимай свои штанишки.

Йорг не мог бы потом сказать, о чем думал, когда его руки сами доставали из карманов мелочь, проездной и ключи. Он скатал куртку в ком и запихал в то же дупло, что и максовы джинсы.

— Ага. И штанишки, — напоминает Макс. Он сидит нога на ногу, и черт, он же весь в синяках от вчерашнего слэма, а еще в других синяках, например, на ключицах, и если кто-то увидит… Но никто не увидит. Ведь не увидит же?

Йорг спускает подтяжки и воровато косится на дверь. А потом, наплевав на всё, стаскивает футболку. Вжикает молнией…

— Ты очень красиво раздеваешься, — задумчиво говорит Макс. — Правда.

Йорг зачем-то согласно угукает. Горло сводит, кровь колотит в висках так, что голова вся пульсирует. Щеки горят. Наверно, это адреналин — свет становится ярче, а звуки громче, когда он с шуршанием выдирает из кармана джинсов презерватив и пару лимонных конфет.

— О, а можно? — Макс по-детски тянется, и Йорг вручает ему сразу всё.
— Спасибки!

Йорг загружает машину и выбирает двойную порцию порошка. Но тут же меняет на одинарную, и ткнув «быстрая стирка 15 мин», падает рядом с Максом. Тот с милой улыбкой протягивает ему карамельку.

— Да не ссы, никто сюда не зайдет.
— Я не ссу, — Йорг запихивает её в рот.
— А слабо…
— Да.
— Ты ссышь! — торжествует Макс.

Йорг выпрямляется. Ему жарко и холодно одновременно, будто в горячке, и в груди выворачивает, тянет, сосет.

«Что ты со мной делаешь. Что ты всегда со мной делаешь…»

Наверно, у него и вправду слабые нервы.

— Это… была плохая идея.
— Ладно, Ёж. Извини, — Макс поводит плечами. — Я думал, будет весело! Типа голая вечеринка.

С минуту они сидят молча под стрекотание машины. Макс мрачно катает во рту карамель.

— Как ты думаешь, у Ве с ребятами всё там нормально? — наконец, говорит Йорг. Макс отвечает не сразу:
— Да, наверно. Он же не виноват.
— Он отпиздил Костолома.
— По-моему, у них это за доблесть, — ржет Макс.
— Почти как раздолбать установку.
— Почти!

Машина на секунду буксует, затем барабан начинает вращаться в обратную сторону. Йорг чуть-чуть наблюдает, как лифчик Макса свивается с отцовскими подтяжками (вот что уж точно стирать не стоило), и говорит:

— Я не знаю, как дальше.
— Надо подумать, — Макс потирает колено и морщится, задев свежую ссадину. — Мы всё еще можем поехать в Танжер. Я взял наши паспорта.
— Что?..

Вместо ответа Макс хлопает по краю косухи. У Йорга что-то вскипает внутри.

— А деньги ты не взял?
— Нет, — гордо улыбается Макс. — Это наш неприкосновенный запас.

Йорг просто кладет голову ему на плечо и смотрит на матовую желтую стену. Если прищуриться, становятся видны ветвистые трещинки.

— Ты ж мой запасливый, — говорит Йорг, и Макс дует ему в пробор:
— Я тебя тоже.

Барабан в очередной раз замолкает и покачивается, словно собираясь с силами для последнего цикла.

Внезапно дверь открывается, обдав ледяным сквозняком, — наверно, пришли за готовым бельем, и Йорг со странным спокойствием загадывает: пусть это будет не какая-нибудь старая фрау. Или не старая. Но лучше вообще не фрау.

— Ого-о! — гнусавый мальчишеский голос.

Дверь быстро хлопает, и уже с улицы слышится:

— Парни, все идите сюда! Они там!

Макс и Йорг вскакивают на ноги. Йорг кидается к машине, но на тусклом экранчике застыла цифра 4, их одежда крутится в мутной воде. Западня! Вдруг его осеняет:

— Подопрем дверь, — и толкает ногой ближний край лавки.
— Она наружу открывается, — Макс кусает губу. — М-мда.

Стекло снова брякает. В клубах морозного пара на пороге — четверо здоровяков, бритых и очень, очень рассерженных. Настоящих злых дядек.

— Вот они. Вот, — протискивается следом гнусавый мальчишка. И, стушевавшись, идет разбирать свою стирку.

Йорг понимает, что это конец.

— Вы, — говорит один из дядек и хрустит толстой шеей.
— Мы, — подтверждает Макс, прикрывшись косухой, словно матадор кровавым плащом. А потом приподнимает её и кричит: — Торо!

Комната мигом превращается в вихрь, хоровод — но уже не слэма, а бешеной гонки. Четверка с уханьем несется за ними, Макс и Йорг удирают, поскальзываясь на поворотах, машинка утробно гудит, а из угла гнусавит мальчишка:

— Вы куда мои трусы дели? Ну? Здесь было пять пар…
— Это не мы! — ржет Макс и перепрыгивает через лавку, чтобы пробежать кружок за спинами здоровяков. — Это Ночной Трусокрад!
— Попизди мне тут… — главный бык вдруг буксует, так что трое других врезаются ему в спину.
— Упс! — Макс уворачивается от кулака и несется в обратную сторону. Йорг еле поспевает за ним.

И вдруг за стеклом он видит автомобиль. Белый, напротив входа, метрах в семи-десяти. И ему приходит идея.

— Всем пока! — Йорг с силой отпихивает лавку, и четверка хватается за ушибленные колени. Вся комната пульсирует от низкого рева, а он, поймав Макса за руку, вылетает на улицу. Мальчишка кидается следом, но у Йорга суперспособность — спасать Макса и его авантюрную задницу, поэтому десять метров по ледяному асфальту он делает за какие-то пару секунд.

Еще одна — рвануть незапертую заднюю дверцу «Жука» и толкнуть Макса внутрь, полторы — прыгнуть следом и захлопнуть дверь за собой.

— Пожалуйста, помогите нам, — быстро говорит Макс.
— Едь! — рявкает Йорг, пустоватые глаза в зеркальце обиженно расширяются, но машина всё же газует. Сзади — руки бьют по капоту, слышится гнусавый мальчишеский мат.

Йорг оборачивается. Скинхеды высыпают из прачечной, задыхаясь, валятся на тротуар. Один пытается бежать за машиной, но в ноге у него что-то ломается, и он тоже падает в снег.

— Спасибо, — с чувством говорит Макс. — Вы очень нам помогли.
— Да чего там, — водитель наконец оборачивается, и это совсем молодой парень, может, их возраста, русый и угреватый.
— Спасибо, — наконец дозревает Йорг. — Извини, что орал.
— Да ладно. Всякое бывает.
— Это точно, — соглашается Макс. — Иногда еще и не такое!

Йорг легонько пинает его в голень.

— Куда вас подбросить?
— А куда вы едете? — вытягивается Макс. — Далеко?
— Да… Вообще-то, я здесь по делам, — парень чешет затылок. — А так — в Вольфсбург. Как раз сейчас еду.
— Это нам подойдет!
— Но Макс…
— Што, Йоргг? — улыбается тот.

Вдруг водитель резко тормозит.

— Макс и Йорг? Вы те самые…
— Да, — кивает Макс. — Или в смысле?
— Рок-н-ролл! Это ж ты!.. — кричит парень и лупит ладонью по креслу. — Ты был совсем другой в телике!
— Ну, я типа оброс, — скромно говорит Макс. — Я быстро обрастаю.
— Вообще… Нет, вы знаете… Да я ваш фанат! А ты тот самый Йорг, который снимает больную пижню?
— Я тот самый. Пожалуйста, едь.
— А автограф дашь? Че-ерт… Я… не думал, что вас вот так встречу! Я… — серые глаза вдруг загораются недобрым огнем. — Пристегнитесь.
— Чего? — не понимает Йорг, но на всякий случай защелкивает крепление.
— И ты, Макс, давай! — водитель, задыхаясь, растирает ладони. — Сейчас-сейчас… Вы готовы, бешеные?

Йорг и Макс обреченно кивают. Парень сдает немного назад — и вдруг заезжает на тротуар.

— Что ты… — на нем ни души, но Йоргу всё это не нравится.
— Аууий!!! — вопит парень и втапливает педаль в пол.

Они пролетают вдоль универмага — и врезаются в серый ящик с одеждой для бедных. Тот лопается перезревшим грибом, рассыпая вокруг ползунки, рубашки и брюки.

— Ну как? — водитель смотрит с надеждой.
— Это было… быстро, — говорит Макс. — И классно.
— Всегда мечтал так сделать, — лучится парень. — А тебе как, Йорг, а?
— Классно, да. Очень, — Йорг трогает ключицу.
— Знал, что тебе понравится!

Макс берется за ручку двери:

— Пойду пока прибарахлюсь, — но водитель мотает головой:
— Что вы, я всё принесу! У тебя какой размер? — он пихает Йорга в плечо и задерживает палец на бицепсе. — Вижу, что большой!

Йорг закрывает глаза.


4. Детские обиды

Кошмар — липкий, из тех, когда знаешь что спишь, но не можешь проснуться.

Йорг не может. Он трясется на заднем сидении раздолбанного фольксвагена, и в то же время тонет в закрытом пространстве. Это темный тоннель — не колодец, потому что нет круглого пятна неба сверху, ничего нет, кроме черноты и чувства ловушки.

Он один. Никто не знает, где он. И никто не придет. Даже Макс.

Хотя Йорг здесь уже много часов, лет, веков, он не может сдаться так просто. Всхрапнув, он клонится вперед — и вдруг упирается в стену. Сейчас она ровная и деревянная, со щелями, как крышка гроба, и Йорг пихает плечом — тщетно, царапает ногтями…

— Скоро заправка уже, потерпи!
— Что? — Йорг вскидывает голову. Темнота, свет, душный салон. — Какая?..
— Заправка, говорю, наша. А там туалет, — водитель усмехается, как всегда игнорируя дорогу. — Слышу, ты там шебуршишь, всю дверцу уже искогтил. Котзилла снится?
— Почти, — сглатывает Йорг. И замечает, что они едут по встречной.

Огни желтых фар бьют в глаза, — грузовик впереди протяжно сигналит, и машина юркает на правую полосу, перед другим тяжелогрузом. Тот сердито гудит им в спину.

— У, старперы, — усмехается водитель — Петер, вспоминает Йорг имя, — и тоже гудит, и все звуки сливаются в низкий муторный рев. На часах пять утра.

Макс, слева от Йорга, спит так крепко, что даже не морщится. Голова запрокинулась, и на беззащитно открытом горле темнеет синяк, его видно сквозь разбойничью щетину. Обычно в Берлине Макс в это время первый раз брился.

Йорг закрывает глаза. Вся их прежняя жизнь кажется вдруг ужасно далекой и странной. Мансарда, тяжелые шторы, огонь в маленькой кафельной печке. Матрас на полу и мягкий ком одеяла, в которое Макс норовил прыгнуть с разбега и называл это «лисица мышкует». Старые фаянсовые банки для специй, бело-синие, подарок Николауса, — глупо, не успели заполнить их все, так и не нашли кардамон…

— Куда вы едете, кстати? — снова вертит головой Петер.
— Не знаю, — честно говорит Йорг.
— Да ладно, не хочешь — не признавайся. Я бы в Пакистан поехал, там классно.

…Его коллекция кассет Ардженто и Фульчи, а еще — тут у Йорга встают дыбом волоски на руках, — те пленки, которые он сам отснял осенью. Чёрт. Там же Дирк типа мертвый. То есть, конечно, можно понять, что нет, у трупов все-таки другой цвет…

И пленки, на которых Макс. Особенно та с пожаром, которая осталась в гримерке клуба «Кожа».

Йорг уже представляет заголовки в газетах, когда ему вдруг становится кристально, ослепительно похуй.

В чужой одежде чуть мерзко, но очень тепло. Йорг поправляет на груди у Макса пуховик, запахивает поплотнее свою флисовую кофту и смотрит в темноту за окном, на проносящиеся корявые ели.

***

— Приехали! Остановка пятнадцать минут!

Йорг с трудом выбирается из машины. Они на асфальтовом пятачке у заправки — в вязком утреннем небе бессмысленно крутится неоновая эмблема «Фольксваген». Всё тело ломит, словно от гриппа. У Макса, видимо, тоже — он стоит, согнувшись, и тихо постанывает:

— Черт, мои мышцы…

Йорг с напускным оптимизмом оглядывает белое поле. Кое-где чернеют подгнившие кочки, на горизонте неровной стеной — лес. Всюду стены…

— Это Вольфсбург?

Макс мотает головой:

— Не… как его… Здесь у нас ещё трупы всё время находят.
— Барнбрух, — подсказывает Петер.
— Вот.
— Но я довезу вас до города. Мне же по пути! — Петер так и лучится, и Йорг пытается ответить улыбкой.

Они заходят в павильон, колокольчик оборванно вякает. Стекла заклеены выцветшей рекламой собачьих консервов и машинного масла. Между стеллажей, заваленных ершиками, полотенцами, садовыми граблями и сухими пайками:

— Утро доброе! — Петер шлепает на прилавок монетки. — За троих.

От стены, увешанной домкратами и порножурналами, отделяется серая тень. Йорг не сразу понимает, что это — старик, в пестром жилете и с мятым бумажным лицом.

— Пе-тер, — старик шлепает сухими губами. — Проходи. А это? — он щурится на Йорга и Макса.
— Мои друзья, герр Пельман. Я заплатил, вот, — Петер подпрыгивает и, не выдержав, убегает в дверь с жестяной литерой М.
— А, здравствуй, Томас, — шипит продавец. — Опять пришел украсть что-нибудь?
— Обижаете! — Макс лезет в карман. — Одноразовую бритву, пожалуйста. И молоко вот такое. С ванилькой.

Отчего-то Йоргу не по себе в этом душном захламленном зале. Пока старик звенит кассой, он рассматривает стойку с поделками-сувенирами — грубые ангелы, совы, котята из цветных стеклышек в железной оправе. Глупость, конечно, но вот маме бы наверно понравилось…

— Ваша покупка... — шелестит старик. — И только попробуй стащить здесь что-нибудь, малыш Томми. Я вызову полицию, и тебя опять отправят в тюрьму…

— Упаси господь! — пугается Макс и машет руками. — Давно не балуюсь подобными глупостями!

В туалете, на удивление просторном и чистом, он протягивает Йоргу бритву:

— Прошу.
— А ты? — Йорг с сомнением смотрит в его заросшее смуглое лицо. Первый же полицейский поймает Макса и без суда депортирует куда-нибудь в Турцию. (Жаль, не в Танжер).
— Не, давай ты первый. Я сразу её затуплю.
— Спасибо.

Вода глухо бьет в жестяную огромную раковину. Пока Йорг скребет лицо и шею туповатым — безопасным тройным с экстрактом алоэ — лезвием, Макс греет руки под шипящей струей. Манжеты поношенной серой рубашки закатаны, и шрамы ярко белеют на распаренной коже. А еще его явно знобит.

— Слушай... — Йорг косится на него в зеркало. Макс клацает зубами:
— Ч-что.
— Как ты себя чувствуешь?
— Нормально.
— И у тебя… ничего не болит?
— Душа, — Макс опасно заводит глаза куда-то внутрь черепа. — За Германию.
— А серьезно?
— А серьезно, что ты сделаешь, если болит? Найдешь в лесу мне врача? — улыбается Макс, с усилием вернув зрачки в обычное положение. — Не загоняйся, Ёж. Со мной всё в порядке.

В этот момент из крайней кабинки доносится странный сдавленный звук. Вроде крика радости.

— Ээ, Петер? — Макс выключает воду. — А у тебя там всё в порядке?
— Да! Я вену нашел.
— Круто! Молодец, — Макс берет из рук Йорга бритву.

***

Когда они выходят, на улице уже гораздо светлей. Бледно-желтое солнце дрожит вдали над верхушками елей. Петер всё ещё торчит в туалете. Они стоят пару минут, вдыхая ледяной воздух.

— Угоним? — Макс кивает на автомобиль.

И они смеются. Макс лезет в карман пуховика, протягивает Йоргу белый кубик с жирным колибри:

— Ванилька для твоей язвы.
— А тебе?

Макс косится на павильон и достает из другого кармана такой же пакет:

— А у меня еще круче, ве-ве-ве.
— Ну вообще, — улыбается Йорг, и они дружно втыкают трубочки в бедных колибри. И это лучший завтрак, который Йорг мог бы представить.

Макс с громким хлюпаньем досасывает остатки, когда на дороге появляется из тумана сгорбленная фигура. Йорг щурится:

— Это… полиция? — он различает синюю форму и очертания фуражки.
— Это фрау Шульт! — восклицает Макс — и откинув свой пакет, кидается к фигурке, но вдруг смущенно замирает.

Женщина подходит ближе. Она довольно высокая, Йоргу по плечо, но вся обмякшая, согнувшаяся под невидимым грузом. Седые волосы уложены в два красивых пучка, наверное, не по уставу, а лицо — прозрачно-задумчивое, светлое, с синими живыми глазами, грустно смотрящими как будто сквозь всё.

— Фрау Шульт, — Макс делает шаг ей навстречу. — Здравствуйте!

Женщина вздрагивает, но тут же узнает:

— Томас. Наконец ты вернулся, — голос у нее тихий, грустный, но странно спокойный и сильный.
— Да я так. Ненадолго. А вы… Поздравляю, что получили… — он указывает на форму, и застеснявшись окончательно, сует нос под мышку.
— В прошлом году, — фрау Шульт берет его за руку, на мгновение сжимает в больших грубых ладонях. — Береги себя. И ты тоже, — она коротко улыбается Йоргу, и невозмутимо продолжает свой путь сквозь туман.

— Не знал, что у тебя есть такие знакомые, — наконец, говорит Йорг.
— Она хорошая! — вскидывается Макс. — Сколько раз вытаскивала меня из участков. Или хотя бы приносила печеньки. Она раньше работала в полиции. Пока…

Дверь заправки хлопает, шаги шуршат по асфальту.

— В общем, ужас на самом деле, потом расскажу.
— Па-арни!
— Да-а? — тянет Макс.
— Готовы к последнему рывку? — Петер виснет у них на плечах, и Йорг невольно морщится, когда холодная липкая рука задевает щеку.
— Готовы!

Мелькает поле в рваной простыне снега, потом начинается лес, черной полосой по обе стороны трассы. Петер быстро разгоняется до девяноста — Йорг помнит это ощущение скорости и пустоты под ключицами, но всё же сверяется со спидометром:

— Ух ты.
— Можно еще быстрее!
— Не, не надо, — лениво говорит Макс. — Хочу посмотреть в окно.
— Ёлки, — хихикает Петер.
— Да уж. Хорошо тут было играть?
— Мы любили в детстве.
— Особенно когда втроем, впятером, — продолжает Макс. — Весело. Помнишь Нольди? Такой щекастый пацан.
— Да! Откуда…
— Его дразнили за вес. Называли цеппелином, как-то так…
— Помню, конечно! А ты его знаешь, что ли? — глаза с иголочными зрачками подрагивают в зеркале.
— У него еще друг был. Единственный. По имени Томас.
— Вот друга не помню, — огорчается Петер. — Жирного — да…
— Как странно, — сладко улыбается Макс. — Потому что вы били обоих.

Петер молчит, вжав голову в плечи.

— Однажды связали нас скотчем и примотали к дереву — такому огромному дубу, а потом оставили на ночь. Ещё смеялись, что в наших краях можно встретить маньяка. Помнишь, как твой дружок Непомук называл эту игру?
— Фюрер всегда был долбанутый…
— Он называл её «живые консервы», — скалится Макс. — Я всё помню, Петер. Ты же Петер Правый у нас? Или Петер Штырь?
— Извини!..
— Конечно же, Правый. Это тебя так волновал мой брат-педик, что ты пришел в школу в юбке: «Меня зовут Вольфганг и я членодевка»…
— Я сказал, извини! — кричит Петер, обернувшись. — Я не знал, что ты… Ну блядь… И чего мне для тебя сделать?!
— На дорогу смотри, — отрезает Макс. — Не знал, что меня покажут по телевизору? Или что я ничего не забуду?..

Петер молчит. Стрелка подрагивает на ста десяти.

— И теперь я пиздец как рад видеть, что ты превратился в гниющее заживо тупое ничтожество. Надеюсь, ты скоро подохнешь, так же как и все наркоманы, которым ты толкаешь свой джанк. Высади здесь, — Макс кивает на остановку автобуса вдалеке у обочины.
— Нет, — вдруг хмыкает Петер.
— Ну-ну… — Макс закатывает глаза — когда водитель странным тонким голоском верещит:
— Том сбежал из дома! Томми убежал!
— Что?..
— …Убежал далёко! Кто его вернёт?
— Ты этого не сделаешь, — цедит Макс.

Но Петер прибавляет еще газу, и их вжимает в сидение. Они врываются в город. Мимо проносятся желтые домики, голые кроны деревьев.

— Горько плачет мама! Поседел отец!

Йорг упирается коленями в переднее кресло, а локтем — в дверь, но всё равно болтает так, что в желудке уже взбился наверно молочный коктейль. Из-под колес прыскает мелкая тварь вроде кошки или бурой лисы, машина задевает угол забора…

— Только через год! Вернулся он домо-ой! — заканчивает Петер и вдруг тормозит. Они со скрежетом проезжают еще метров сто вдоль трех одинаковых желтых коттеджей и застывают напротив четвертого, с низенькой живой изгородью. Петер вывешивается в окно.

— Фрау Мюллер!!! — и обеими руками давит на руль, будто делает массаж сердца. Машина исторгает отчаянный хриплый гудок. — Фрау…

Макс кидается на него сзади и зажимает рот сгибом локтя, но поздно — шторка на первом этаже отодвигается, в окне мелькает бледное лицо.

— Пошли, — Макс вылезает из машины. Йорг следом за ним.
— Пока, парни, — улыбается Петер.
— Будь ты проклят, — с чувством говорит Макс.
— Вы лучшие! — Петер посылает воздушный поцелуй, и машина с ревом срывается с места.

Дверь домика открывается. Невысокая женщина в серой шали и красном переднике всплескивает руками — а потом бежит к ним по засыпанной снегом дорожке.

— Томас?! Это ты?.. Томас!

И Макс обреченно говорит:

— Здравствуй, мама.


5. Церковь, кухня, церковь

У фрау Мюллер копна тугих и черных, как грозовые тучи, кудряшек, лицо всё в мелких морщинах и певучий саксонский говор:

— Томас, господи… Что ты здесь…
— С Рождеством, — говорит Макс и наклоняется, обнимая её.

Йорг отходит на пару шагов и плюхается на колено, завязать и без того затянутый в узел шнурок — быть поближе к земле, сквозь которую хочется провалиться.

— Но сегодня пятое декабря!..
— Прости, что не позвонил, — бурчит Макс. — Вольфганг тоже приехать хотел, но у него работа срочная. Вот. Он передает привет. А это мой друг.

Йорг поспешно вскакивает:

— Очень приятно, — и зачем-то щелкает каблуками.

Фрау Мюллер смотрит на него светло-серыми чуть удивленными глазами, будто лишь сейчас заметила, что Макс не один.

— Вы…
— Йорг, — он неловко сгибается в полупоклоне и пунцовеет.
— Это он, да, — подтверждает Макс, и Йорг как-то глухо внутри себя крякает.

Фрау Мюллер жестом просит его, чтобы наклонился еще раз. Трогает лоб мягкой, пахнущей корицей ладонью и восклицает:

— Да ты весь горишь! — Быстро касается Макса: — Ты тоже. Идите-ка живо в дом! Идите-идите! — И сердито нахмурившись, бежит по дорожке обратно сквозь заснеженный сад.

— Как-то так, — Макс разводит руками.

Йорг невольно улыбается. Он никогда не слышал, чтобы настолько мелодично ругались.

***

Они сидят на кухне, закутанные в шерстяные колючие пледы — ярко-рыжий у Макса и зеленый у Йорга. На плите кипит чайник, а фрау Мюллер, все так же решительно хмурясь, накрывает на стол: достает из буфета майсенские синие чашки, сахар, вазочки с домашним печеньем… Задумавшись, тянется к верхнему шкафчику — и не может достать. Йорг и Макс синхронно вскакивают:

— Вам?..
— Тебе…
— Спасибо, я сама, — она пододвигает табурет.

Йорг успевает заметить за приоткрывшейся дверцей много одинаковых темных бутылочек. Фрау Мюллер спрыгивает на пол, победно сжимая в руке одну — пузатую с маленькой ручкой. Горлышко обмотано бечевкой и залито сургучом.

— Мам, может, не надо? — робко говорит Макс.
— Молодой человек! Вы хотите окончательно разболеться? — орудуя огромным ножом, фрау Мюллер стесывает красную пробку. — Это просто бальзам.
— Меня всегда с него просто кроет, — поясняет Макс, заливая кипяток в старый синий с золотом чайник.
— Что за язык… У вас все в Берлине так говорят? — обращается она уже к Йоргу.
— Нет. Кажется…
— Всегда знала, что ты и здесь отличишься, Томас. Так, — она озирает стол, как полководец — поле будущей битвы. И подумав, кладет в центр большой пряник в белой глазури с россыпью красных и зеленых цукатов. Подталкивает Йоргу нож: — Разрежь, пожалуйста.

Макс опасливо смотрит, как мать отмеряет ему в чай три ложки бальзама.

— Тебе хватит. А вот тебе можно побольше, — и щедро плещет Йоргу — на глаз.
— Мам, ты хочешь, чтобы мы капитально так трипанули?
— Я не понимаю твой птичий язык… Там травы, просто травы, — объясняет она Йоргу.
— Эфедрин, димедрол… — загибает пальцы Макс.
— И немного спирта.
— Спасибо, — хрипло говорит Йорг.

От тепла его совсем развезло. Пар из чашки пахнет чем-то терпким, степным, блики золота на сервизе пляшут перед глазами.

— Пей, — фрау Мюллер трогает его за плечо.

И Йорг пьет.

Горло обжигает — но не кипятком, это другой жар, холодный, с привкусом полыни и мяты. Голова сразу же проясняется, даже царапающая боль где-то в глубине носа уходит.

— Это потрясающе, — только и говорит Йорг. И отхлебывает еще.
— Рад, что ты оценил, — с сатанинской скромностью кивает фрау Мюллер. — И ты пей!

Макс, скорчив недовольную физиономию, подносит чашку к губам — и тут же опускает.

— А мы встретили фрау Шульт.
— Да?..
— Здорово, что её восстановили в полиции! Она сказала, ещё в прошлом году.
— Но её не восстанавливали.

Макс осекается и секунду растерянно смотрит перед собой. А потом отпивает из чашки.

— Очень вкусно! — Йорг трясет куском пряника. — А вы сами всё делаете?
— Кроме чая, — улыбается фрау Мюллер. — Это особый сорт… — но Макс перебивает:
— Его так и не нашли?
— Нет, к сожалению. Да и вряд ли это возможно, спустя столько лет, — она закусывает губы, совсем как Макс иногда.

Повисает пауза. Йорг мысленно перебирает возможные похвалы: настойка или цукаты? цукаты или заварка? — когда вдруг звонит телефон.

— Наверно, из нашего комитета, — вздыхает фрау Мюллер.

Как только она выходит, Макс выливает себе в чай добрую половину бутылки — и на удивленный взгляд Йорга хмыкает:

— Меня иначе уже не берет.
— А. Ясно.
— «Это»… Пиздец секретность, — Макс фыркает в чашку. — Помнишь, я говорил про маньяка? Так вот, десять лет назад здесь впервые пропал ребенок. В лесу, где мы сегодня…
— Ага, — Йорг машинально откусывает еще пряника.
— И потом двое. Но их находили, хоть и с пробитыми головами. А этого первого — нет, вообще.

Из прихожей доносится смех фрау Мюллер:

— …А я говорю, там по-другому — «Па-рам-пам-пам-пам». Да, три раза «пам». По крайней мере, я слышала именно так!

— И вы продолжали играть в лесу? — говорит Йорг, отчего-то шепотом.
— Ну, я надеялся до последнего, — Макс отковыривает с пряника цукат и кривится: — Только хер там. Мы с Арнольдом даже загадали однажды желание, чтобы маньяк нас быстро убил. В смысле, быстрее, чем Петер с дружками. Не сбылось!

Фрау Мюллер возвращается, с улыбкой от одержанной, вероятно, победы.

— Мы аранжируем «Маленького барабанщика» для нашего сводного хора, — поясняет она Йоргу. — Решили сделать что-нибудь новое к этому Рождеству.
— Как интересно!
— Ты пойдешь завтра в церковь? — говорит она Максу, скорее утвердительно.
— Нет.
— Томас.
— Нет, не пойду.
— Ну, как хочешь, — она старательно размешивает чай. Макс усмехается:
— Так я и не хочу.
— Томас! — фрау Мюллер звонко впечатывает ложечку в стол.
— Что? — Макс вскакивает на ноги. — Что может быть непонятного в словах «я не пойду»?..
— А я думаю, тебе было бы очень полезно. Надо хоть иногда.
— Кому «надо»? Твоему богу?
— Да, — фрау Мюллер смотрит спокойно и прямо.
— …Которого нет. Может, если б он был, он нашел бы сына фрау Шульт, а? Или… — Макс осекается снова и стоит, побелевший, со сжатыми кулаками.
— Спасибо вам, было очень вкусно, — бормочет Йорг.
— Я к себе, — бросает Макс и уходит наверх, громко топая. Плед волочится за ним, как мантия свергнутого короля.
— Пожалуйста, — улыбается фрау Мюллер. — А твои родители, Йорг, ходят в церковь?
— Нет, они атеисты.
— А. Мгм.

Топот поднимается вверх по лестнице и затихает.

— Ну, то есть, у меня было причастие, потому что бабушка так захотела, — Йорг рассматривает крошки на пледе. — Но давно. Да.
— Это просто замечательно, — успокаивает его фрау Мюллер. — С чего-то же следует начинать. Например, с хорошего душа после долгой дороги.

Йорг поднимает голову. Фрау Мюллер близоруко щурится, и морщинки лучами разбегаются от уголков глаз.

— Можешь взять любой халат в ванной, той, что справа от лестницы. А чистые вещи я положу на кровать в спальне для гостей, она рядом.
— Спасибо, вы очень добры, — улыбается Йорг.

В этот момент со второго этажа доносится грохот захлопнутой двери. Тут же — вихрем вниз по ступеням, Макс влетает на кухню:

— Что случилось с моей комнатой?!
— Теперь там кладовка.
— Я ви… — начинает Макс и закусывает губы.
— Мы решили перенести туда старые вещи, раз уж ты не вернешься, — фрау Мюллер невозмутимо убирает вазочки обратно в буфет. — Когда ты не приехал на Пасху…
— «Вы» — это ты и Регина? — фыркает Макс. — А где мои… всё?
— Одежду я отправила в Армию спасения, ведь тебе она была не нужна. Может, так она хоть кому-нибудь пригодится. Учебники в школу. А остальное бумажное мы сдали в макулатуру.
— Ясно, — кивает Макс.
— Вы можете спать в комнате для гостей, — но Макс громко фыркает:
— Ну уж нет. Я буду спать в своей комнате! — и развернувшись, запинается об плед.

***

— Тебе помочь?
— Нет, я сам. Решили они, бляди драные… — ворчит Макс, спихивая на пол коробки. — Как тебе папин свитер, кстати? Не жмет?..

Йорг мотает головой. Из стопки одежды, которая ждала его на кровати, он выбрал самый большой и по виду неношеный, с салатным оленем, бегущим по кровавому полю.

— Да ладно, он всё равно уже умер, — усмехается Макс.
— Ты не рассказывал.
— Скоро три года.
— Мне очень жаль. Правда.

Макс как-то криво кивает и берется за очередную коробку.

Йорг оглядывает небольшую вытянутую комнату с обоями в желто-бурую полоску. Она совсем не похожа на соседнюю. Там — почти будуар, всё нежно-лиловое, две белоснежные постели и тюль с вышитыми добрыми ангелами. А здесь по обе стороны от входа кровати с провисшей железной сеткой, заваленные какими-то фанерными ящиками, кульками, картонками. У дальней стены пустой ободранный стол в пятнах чернил и подпалинах. И посреди комнаты — новенькая беговая дорожка. Единственный предмет, на котором нет пыли.

— Ну-ну, — усмехается Макс, составляя на неё пирамиду коробок.

Йорг опускается на освобожденную кровать слева от двери. Зачем-то трогает черный скол эмали на столбике. На другом точно такой же. И в ногах — будто кого-то привязывали. Или даже приковывали.

— Тринадцать лет, мой первый экзорцизм, — вздыхает Макс, садясь рядом.

Йорг с улыбкой толкает его:

— Что, серьезно?
— Да.
— Прости.

Они некоторое время молчат. За ящиками плохо видно, но на второй кровати вроде бы следов экзорцизмов нет. Наверно, Вольфганг в свое время был более демоноустойчивым.

— Ненавижу, блядь, все эти приколы, — медленно говорит Макс. — Долбаные святоши…
— Как ты думаешь, твоя мама знает?
— Про нас? Наверняка знает.
— В таком случае, она очень великодушно разрешила нам спать вместе, — смеется Йорг, обнимая его. Макс кладет голову ему на колени и хитро смотрит снизу:
— Но ты же не будешь предлагать мне ничего — божечки! — грязного, пока мы здесь?..

Йорг наклоняется и целует его в горько-полынные губы, когда вдруг в дверь громко стучат.

— Томас.

Макс негромко рычит и вскакивает на ноги.

— Да, мама?
— Томас, открой, пожалуйста.

Макс, закатив глаза, отпирает щеколду. Фрау Мюллер настроена решительно, кудри колышутся грозовым облаком.

— Томас, послушай меня. Всё же я бы очень хотела, чтобы вы…
— Я не пойду в церковь.
— …заняли комнату для гостей.
— Нет! — отрезает Макс. — Она девчоночья. Я не буду спать в комнате Регины.
— Томас.
— Нет.
— Томас!
— Нет. Я буду. Спать. В своей. Комнате.
— Ну, как хочешь, — повторяет фрау Мюллер и уходит.

Макс ждет, пока шаги стихнут внизу. Запирает дверь. А потом футбольным ударом бьет в ближайший пакет: тряпки разлетаются, синяя юбка виснет на спинке кровати.

— Почему ей всегда надо продавить свое мнение?!

Он принимается ходить по комнате, между кроватью и тренажером, как загнанный в яму зверь.

— Ну да, она лучше знает, она же сверхчеловек. Убер-мамочка! — и пинает стену. Оклеенная обоями дверца со скрипом открывается. — Смотри! — Макс тычет в пустые полки. — Мои комиксы, конечно, очень мешали!
— Купим новые, — говорит Йорг. — Если ты хочешь.
— Как? — стонет Макс. — Когда мы их купим? — Он снова бьет в стену. — Я думал, мы наоборот продадим! У меня было «Дело о химическом синдикате»!
— Что? — По спине у Йорга пробегает холодок. — Тридцать девятого года?
— Да.
— У тебя был первый комикс про Бэтмена?!
— Да! Был. В том-то и суть, — Макс устало садится и опускает в ладони лицо. — Выменял у одного американца. На карту нашего леса.
— Просто карту? — удивляется Йорг.
— Ну, с крестом в месте, где в советской проволоке большая дыра. Неплохо для двенадцатилетки?

Йорг бьет себя по колену и ржет — тоже беззвучно.

— Да у нас весело вообще… Ладно. Пиздим матрасы из гостевой и пошли тусить.

***

Макс уже натягивает пуховик на косуху, когда фрау Мюллер выглядывает из кухни.

— Томас, ты куда-то собрался?
— Очевидно, да, — шепотом, и громче: — Да, хочу показать Йоргу город.
— Померь-ка температуру.
— Но… — у Макса опускаются руки. — Я нормально себя чувствую.

Мать стоит в дверях кухни с блестящим ртутным термометром наготове, неумолимая словно судьба.

— Окей. Только можно я в рот, да? Как большой.
— Как тебе будет удобней.

Макс до хруста закусывает градусник и плюхается на пуфик у входа.

— Засекаю две минуты, — предупреждает фрау Мюллер и скрывается на кухне.

Йорг ждет, что Макс тут же выплюнет леденец и побежит прочь, на волю, в буран, — но тот сидит, остекленев взглядом, и прилежно греет помещение. Вздохнув, Йорг вешает свою — не свою — кофту обратно на крайний крючок. Из кухни доносится монотонное бормотание радио и шум воды.

— Как ты думаешь, скоро её попустит? — говорит Макс уголком рта.

Йорг пожимает плечами. Наверно, это естественно. Его-то мать до сих пор волнуется, как бы он не простудился. Только об этом и спрашивает, когда он приезжает раз в месяц. Об остальном просто боится.

— Не знаю.
— Я думаю, дня через два, — продолжает Макс и чуть не сглатывает термометр. Достает и быстро смотрит на цифры: — Пхех. Сейчас не ходи за мной.
— Что?
— Два дня…
— Если будешь саботировать церковь, то дольше, — пытается изобразить улыбку Йорг, но тут снова появляется фрау Мюллер. Макс брезгливо вытирает градусник об рукав:
— Нормальная.
— Покажи мне.

Макс со вздохом протягивает ей:

— У меня обычно такая. Почти.
— Тридцать семь и восемь! Ложись-ка в постель.
— Я могу перемерять ректально.
— Молодой человек, что за язык!
— Ве-е, — Макс нехотя стаскивает косуху.
— Будешь лежать в своей комнате до ужина. И ничего не читай!
— Да мне нечего, — хмыкает Макс и плетется по лестнице вверх. Его заметно шатает.

Йоргу становится очень больно внутри. Как и всегда в последние дни, но сильнее и разом.

— Может, тоже померяешь? — загорается фрау Мюллер.
— Нет, спасибо, мне лучше. Я могу вам как-то помочь?
— Ну, если ты любишь чистить картошку… — улыбается она.
— Обожаю, — заверяет Йорг.

Фрау Мюллер усаживает его поближе к теплой духовке, вручает корзину крупных, с кулак, красных картофелин и маленький нож с перламутровой ручкой. За бульканьем кипящей воды еле слышно радио: «...Франкфурта-на-Майне. Группа Злые Дядьки освобождена из плена...»

— Простите, я сделаю громче?
— Да, пожалуйста... — удивленно роняет она.

«...заброшенной фермы. Как говорит лидер группы, Штефан "Ве" Вайднер, цитируем: "Я в душе не знаю, кому могло прийти в голову украсть нашу одежду и инструменты". Вероятно, это разборки противодействующих группировок нового молодежного течения "скин-хед", к которому относятся пострадавшие...»


6. Баланс белого

Старые напольные часы в углу столовой вздрагивают и низко хрипят.

— Почти восемь! — восклицает фрау Мюллер. — Впрочем, Томас всегда опаздывает, так что мы… — она водружает фарфоровый судок с жарким в центр скатерти, — можем не торопиться.
— Всегда? — улыбается Йорг, раскладывая салфетки.
— Да! Обычно его не дозваться. С самого детства приходит последним и норовит чуть что убежать. Как-то раз мы поехали в гости к моей сестре в тирольские Альпы и ели в таверне на таком, знаешь, уступе… Или даже на пике…

Фрау Мюллер экспрессивно рисует пальцем в воздухе обложку «Unknown Pleasures», когда раздаются шаги.

— Сегодня ты ра…

Она замолкает и падает на стул.

Йорг быстро оборачивается — наверху лестницы стоит Макс. В узкой синей юбке и белой блузе с длинными рукавами, похожий на огромную суфражистку. Волосы гладко зачесаны назад, так что даже почти не вьются.

— Томас!..

Царственно кивнув, он начинает спускаться — очень старательно ставит ноги в белых чулках и поношенных замшевых туфлях, и так, боком, нисходит в столовую. Свежевыбритый и пахнущий фруктовым шампунем.

— Добрый вечер, мама.

Фрау Мюллер молча смотрит на него в каком-то отчаянии.

— С Рождеством, — Макс протягивает ей маленькое, красно-оранжевое. Это стеклянный ангел с парковки — наверное, самый красивый.
— Оу. Спасибо, — она подносит к глазам. — Как… мило, действительно…
— И тебе, Йорг, добрый вечер! Вы уже накрываете? — невинно частит Макс. — Давайте я помогу! — и ковыляет на кухню.

Часы в углу начинают гулко отбивать восемь.

Накрывает Макс и вправду ловко — будто карты сдает, и Йорг очень быстро теряет счет принесенным тарелкам. Теперь у каждого их по три, а еще по три серебряных вилки, два ножа и два бокала.

Фрау Мюллер погрузилась в созерцание ангела, усаженного возле хлебницы. У Йорга такого спасения нет, и он разливает воду из тяжелого малинового графина, потом — вино из заранее открытой бутылки (каберне семьдесят восьмого, интересно, что сказал бы на это Вольфганг…)

— Ну что ж, — Макс радостно оглядывает стол. — Можно есть?

В этот момент фрау Мюллер стряхивает оцепенение.

— Помолимся!

Они сцепляют руки между жарким и набором для специй, как футбольная команда (Макс умудряется завить дважды крест-накрест, так что держит только себя).

— Благослови, Господь, нас и эти дары… — зажмурившись, читает фрау Мюллер.

И тут Йоргу становится страшно.

Он вспоминает вдруг, как еще летом, в Берлине, тоже приготовил жаркое. Так он его назвал для себя, а вообще это было блюдо из картофеля, лука, петрушки, моркови, американской тушенки с бычком, тыквы (с грядки у хиппи в соседнем дворе) и абрикосов. И соуса карри. Хотел еще добавить макарон, для нажористости, но они бы не поместились в кастрюлю.

Когда он с гордостью шлепнул третью ложку рыжей смеси на тарелку перед Максом, тот моргнул — а потом вдруг заплакал. Слезы просто лились, блестящие, крупные, он даже не всхлипывал.

— Что, так ужасно? — немного обиделся Йорг.
— Нет, всё хорошо, только… я не смогу это съесть. Не в том смысле… — Макс махал ладонью, словно обжегся. — Спасибо, что сделал…

Он пытался сказать еще что-то, но начал задыхаться и сидел, побелевший, над этой дурацкой тарелкой. Йорг опустился на колени, прямо на кухонный пол, обнял его и прижал к себе, зашептал, что всё хорошо, и никто его не заставит есть, если не хочется.

— Нет, я… хочу, в меня просто… не влезет… — улыбался Макс сквозь слезы. — Извини… — и снова плакал.

Йорг покачивал его, гладил по плечам и нес какие-то глупости: вот, например, раньше Макс говорил, кое-что большое в него тоже не влезет, однако же, влезло; и сам уже плакал как дурак. Наконец, специально, показав Максу, свалил всё с тарелки обратно в кастрюлю:

— Вот. Когда захочешь, возьмешь сколько надо. Можешь даже у меня, — и пододвинул свою порцию.

Макс слабо усмехнулся и подцепил вилкой кусок абрикоса в волокнах бурого мяса. Быстро вздохнув, как ребенок после плача, отправил в рот… По мере того, как он жевал, лицо его прояснялось.

— А знаешь… Заебись! — и вонзил в пересоленное месиво сразу вилку и ложку.

— Просто у меня с детства проблемы… мм, с количеством пищи, — рассказывал Макс потом, сидя на коленях у Йорга, в кольце его рук. — Мне всегда клали в два раза больше, чем надо. С расчетом, что я сблюю половину в процессе, пхех.

«А другую потом?» — подумал Йорг, но не сказал. Уже прошло двадцать девять минут после еды, а Арнольд рассказывал, что анорексиков в психушке после обеда связывают ровно на полчаса.

— Аминь, — заключает фрау Мюллер и берется за большую серебряную лопатку. — Томас, передай, пожалуйста, тарелку Йорга…

Жаркое возвышается округлой горой и благоухает кориандром и свежемолотым перцем, а главное — сочной тушеной говядиной. Йорг осторожно косится на Макса, но тот как ни в чем ни бывало приступает к еде. Его порция точно такая же гора. В Берлине он ел бы это неделю.

— Мм, как круто. Будто боженька делал.
— Томас, не богохульствуй, пожалуйста! — возмущается фрау Мюллер. Макс только усмехается над тарелкой.

Вкус и вправду божественный. У Йорга от каждого куска происходит мини-перестройка сознания. В основном, на тему, как те же продукты в Берлине могут быть настолько бумажными.

— А кстати, вы же сами выращиваете?.. — использует он избитый прием.
— Всё, кроме бычков, — смеется фрау Мюллер, и Йорг искренне говорит:
— Очень вкусно.
— Мам, а помнишь, как Вольфганг заделался вегетарианцем? — поднимает голову Макс.
— Что-то такое, да…
— Он решил не причинять вред животным и целую неделю ел одни макароны и овощи. А потом однажды ночью ты вышла в сад, а он грыз кору груши! Прямо под луной!

Фрау Мюллер озадаченно замирает.

— Извини, не припомню.
— Это правда было! — восклицает Макс. — Я не вру. Он стал дендро-вампиром.

Его мать только смеется, опустив лоб в ладонь.

— То кривое дерево, его еще папа посадил, вроде.
— Нет, что ты, оно уже было, когда мы переехали.
— Правда?
— Твой отец посадил вишни, которые вдоль забора…

Йорг тихонько выдыхает и углубляется в жаркое.

***

Когда он приканчивает остатки сливочного полена, на часах уже половина десятого.

— Радостно смотреть, как дети хорошо кушают, — улыбается фрау Мюллер.
— Вам помочь убрать?
— Нет, что ты, — отмахивается она.
— Я могу помыть посуду, — настаивает Йорг.
— Да мне это руки размочить, даже приятно… Идите, я всё уберу. Томас, как твоя температура?
— Нормальная, — Йорг касается его лба. — Тридцать шесть и шесть.
— Ну смотрите…
— Было очень вкусно, — в один голос повторяют они и встают из-за стола. Макс подлетает к матери быстрой юлой:
— Спасибо! — и чмокает в щеку. Она закрывает на секунду глаза, а Макс, всё в таком же непрерывном вращении, уносится вверх по лестнице. Йорг кое-как ползет за ним.

Вопреки ожиданию, он находит Макса в комнате, у окна — а не в ванной и на коленях.

— Подержи, — Макс вручает ему тарелку, полную жаркого, салата, хлеба, сливочного полена и виноградин.
— Как ты…
— А что мне надо было, погибнуть? Птички съедят, — Макс наконец открывает окно и выставляет еду на потемневшую площадку кормушки. — Цып-цып-цып.
— Мм. Круто.
— А то! — Макс отряхивает ладони и пихает Йорга в плечо. — А ты подхалим! «Я могу помыть посу-уду!»
— Я просто хотел помочь.
— Да ты ей понравился, расслабься. Главное, ты хорошо кушаешь.

Они смеются, и вдруг Макс говорит очень серьезно:

— А хочешь, покажу кое-что?
— Давай!

Они спускаются в сад. По краям дорожки сугробы высотой по колено. Макс идет так, без куртки, и Йорг прихватывает с вешалки пуховик.

— Накинь.
— Вее! — Макс высовывает язык и прыгает в снег. Йорг — за ним, растянув куртку как сеть. Макс уворачивается, но теряет равновесие и падает на бок, и Йорг смеясь валится сверху.

— По-моему, там была клумба, — ржет Макс. — Ой.

Йорг оглядывается на дом: окно кухни задернуто сейчас пестрой шторкой. Никто не смотрит, только звезды на иссиня-черном, совсем близком небе, да гипотетический бог. Он быстро целует Макса, и тот отвечает, когда вдруг раздается хруст веток. Макс закатывает глаза и садится в сугробе.

— Пхех. Добрый вечер!

С обратной стороны изгороди доносится пыхтение.

— А, почудилось, — громко говорит Макс, набирая полные ладони снега.
— Конечно, — соглашается Йорг и лепит убийственно огромный снежок.

Пригнувшись, они подкрадываются — а потом, разом выпрямившись, атакуют. Раздается визг, и в них тут же летит ответная пригоршня. Макс принимается взбивать снег ногами, а Йорг черпает курткой, и всё вокруг уже тонет в белом буране, когда из дома доносится крик фрау Мюллер:

— Томас! Мои петунии!
— Что? — отвлекается он и получает куском наста в рот.
— Не топчи мои клумбы! — смеется мать.
— А, извини.

Макс нехотя отходит, оставив невидимого врага перекидывать снег через изгородь.

— Это девка соседская, — поясняет он Йоргу. — Вообще бешеная.
— Да уж, — Йорг стряхивает снежинки с бровей. — Сколько ей?
— Не знаю. Шестнадцать, вроде.
— У тебя достойная смена.
— Мальчики, а ну скорее в дом! — кричит с крыльца фрау Мюллер. — Томас, тебе только снежные ванны принимать!
— Мы сейчас, — машет Макс и указывает Йоргу на ствол груши. — Смотри.

И в холодном свете луны Йорг различает на коре отпечатки зубов.

***

Макс закрывает щеколду и прижимается спиной к двери.

— Раз уж нам велели срочно всё с себя снять…

Йорг тихо смеется и целует его — а потом задирает руки, позволяя Максу стянуть мокрый свитер с оленем.

— …И хорошенько согреться, — продолжает Макс и шепчет: — Давай. Там травы, просто травы.

Йорг отпивает из протянутой темной бутылки. Неразбавленный бальзам обжигает рот, как абсент, и в желудке растекается пылающая быстрая боль. Она тут же проходит, но мир делается зыбким, пляшущим и очень, очень веселым. Макс тоже пьет — три, пять глотков, клюет Йорга в уголок рта липкими губами и слизывает каплю с горлышка.

Всё теперь кружится и немного пульсирует. Йорг садится на кровать, но Макс мотает головой: — Слишком скрипит, — и оглядев их неуютную комнату, кидает покрывало на пол.

Снизу, из кухни, по лестнице вверх звучат легкие, едва различимые шаги и затихают в родительской спальне.

Йорг расстегивает ряд перламутровых пуговиц — господи бога душу мать, Макс подошел к делу с полной серьезностью, это настоящая шелковая комбинация, как носили, наверно, лет двадцать назад. Он лежит на спине и смотрит на Йорга с гордой улыбкой:

— Как тебе?
— Ты… Чёрт. Респект.

Йорг спускает с его плеч белую блузку, целует в шею, в ямку над ключицей, вдыхая запах кожи. Макс выгибается, подставляя горло, скользит по спине Йорга ладонью — задевает край холодной, липнущей к телу футболки:

— Брр! — И Йорг со всей дикостью срывает её, чтобы откинуть куда-то на стол.

На окне нет занавесок, тюля, ничего нет, только чернота неба над садом, и от этого тоже странно и классно — не надо, как в городе, ни от кого прятаться. А бог, если он есть, увидел бы весь их трэш и сквозь шторы.

Йорг нетерпеливо дергает тонкий шелк, — но через верх не выходит, это всё-таки не футболка, и он с помощью Макса скатывает комбинацию, так что она собирается на поясе белым изломанным обручем.

— Макс, ты…
— Да.

Да, он надел даже лифчик, — Йорг так и не запомнил всю эту тему с размерами, хотя отработал месяц в «Вертхайм», в общем, походу это какой-то особый лифчик для охуенных моментов в жизни плоских людей. Йорг целует грудь Макса сквозь полупрозрачную ткань, осторожно прикусывает одними губами, и совсем не торопится его снять. Макс не выдерживает и стонет, тут же привычно зажав рот запястьем.

Они замирают, но со стороны родительской спальни вроде бы никаких звуков. Боженька тоже молчит, наверно, ему интересно, что будет дальше.

Йорг выпрямляется. Кладет ногу Макса на колени и снимает туфлю, расстегнув массивную пряжку.

— Это тётины, — зачем-то говорит Макс.
— Которая в Альпах? — Йорг целует его щиколотку.
— Нет, другая…

Йорг целует, поднимаясь всё выше, до плотной широкой подвязки, шутливо рыча, закусывает ее и тянет вниз. Макс шепчет:

— Там еще… — и отщелкивает двойное крепление. — И еще, — кладет руку Йорга на другое бедро, чтобы тот сам отстегнул.
— Господи, — Йорг трогает жесткое кружево. Ему становится трудно дышать от мысли, что всё время, пока они мило ужинали с фрау Мюллер, Макс был в этом пыточном поясе. — И ты что, побрил ноги?!
— Не богохульствуй! — грозит Макс. — Ну да. Я вообще неплохо так подготовился…

Он приподнимает угол матраса и кидает в Йорга презервативом.

— Берлинские. Редкость в этих краях.

Они смеются, но тут же замолкают. Сегодня им придется быть по-настоящему тихими.

Йорг косится на дверь, снимает с Макса чулок и отбрасывает, белый нейлон змеиной кожей виснет на тренажере. Второй чулок сполз и собрался гармошкой на щиколотке.

— Иди сюда наконец, — говорит Макс.

Йорг ложится на него, скользит ладонью вверх по бедру — задирая, комкает юбку, и Макс вдруг начинает смеяться:

— Кольца Сатурна!

Йорг тоже ржет, и юбку они стаскивают через голову. Макс, в одной измятой комбинации, ловит ладонь Йорга, целует и шепчет:

— Пока ты отряхивал снег, она мне сказала: «У твоего друга хорошие руки».
— Да я что… я же просто картошку почистил, — смущается Йорг.
— Да… Если бы она знала, как я люблю их внутри. — Макс облизывает его пальцы, берет указательный в рот…

— Томас! — раздается за дверью. — Открой.

Макс замирает с натянутой щекой (а Йорг — с натянутой ширинкой).

— Томас, пожалуйста.
— Мам, мы спим, — пытается Макс. Йорг аккуратно от него отползает.
— Ты не спишь. Открой.
— Давай завтра утром? Мы уже легли.
— Это очень важно, Томас, поверь.

Макс беззвучно кричит и запускает пальцы в волосы, а фрау Мюллер продолжает настаивать:

— Молодой человек! Лучше будет открыть.
— Ве-е.
— Томас! Открой дверь немедленно!
— А то что? — бурчит Макс.
— Томас!!! — дверь ходит ходуном от ударов, словно за ней целое войско демонов. — Кому я сказала?!

Йорг забирается в постель прямо в одежде. Макс торопливо сдирает второй чулок и запихивает под кровать.

— Я сейчас, да.
— Ты открываешь?
— Да, мама, — Макс накидывает покрывало на плечи и берется за щеколду.

Йорг не видит за распахнувшейся дверью, только слышит голос фрау Мюллер.

— Чтобы ты мог помолиться перед сном. И вот.
— Мм. Спасибо.
— Это тебе точно понадобится.

Макс молчит.

— Спокойной ночи, — неожиданно примирительно говорит фрау Мюллер и закрывает дверь.

Макс стоит, сжимая в руках тонкую черную книжку и крест. Это реально крест, из темных лакированных реек. Такие, вроде, вешают над кроватью во всяких фильмах про монастыри.

— Да пошло оно всё!.. — Макс кидает книгу на пол и замахивается, чтобы сломать крест об колено, но Йорг успевает перехватить деревяшку:
— Нет!
— А что? — шипит Макс. — Хочешь помолиться?!
— Слушай…
— Может, хватит к ней подлизываться? Ты слишком вжился в роль хорошего сына! Такой ми-илый!
— Я не… Всё-таки, мы здесь живем.
— Завтра уедем. Главное я уже выяснил, — Макс садится на свою кровать. — Я приемный.
— Чего?! Но как ты узнал? — Йорг опускается рядом.
— Пока вы на кухне обменивались женскими секретами, я поискал в ее комнате. Там нет моего свидетельства о рождении. Регины есть, Вольфа есть, а моего — нет.
— Может, твоя мама его выкинула вместе с вещами?
— Она не моя мама. А я не её сын.

Обои в бурую полоску качаются у Йорга перед глазами. Всё разом как-то слишком уродливо.

— Послушай… должны были остаться другие документы. Свидетельство об усыновлении, я не знаю, что там обычно…
— Меня могли просто подкинуть. Вольф вечно об этом шутил. Что меня цыгане оставили.
— Так, цыган, — Йорг берет его за руку. — Вы же с ней похожи.
— Не больше, чем люди.
— Да у нее такие же кудри, как у тебя. И брови. И нос.
— Волосы она завивает, — морщится Макс.
— Чтобы быть похожим на тебя, понял. А почему в солярий не ходит?

Макс, всхрапнув, вырывает руку и тянется к подушке.

— Смотри! — достает из-под нее альбом в кожаной темной обложке. — Лучше с начала.

Йорг послушно открывает, не вполне понимая, на что именно должен смотреть. Первый лист украшен золотыми тиснеными голубями, вокруг подписи и пожелания счастья. На втором — снимок, мать Макса в свадебном платье, молодая, чуть полная, и отец в костюме, почему-то с галстуком-бабочкой. Оба смеются над какой-то канувшей в небытие шуткой, сжимая букет хризантем.

— На папу, кстати, ты тоже похож. Особенно рот.
— Смотри дальше.

Снимки сменяют друг друга. Пара на море, полосатый купальник, довольно дерзкий, должно быть, для пятидесятых, обтягивает круглый живот. Цветущий сад, и фрау Мюллер с беззвучно орущим смазанным свертком в руках.

— Это Регина.

Маленькая девочка на фоне зубчатой стены, потом на каменном льве, в толпе — верхом на отцовских плечах…

— Ладно, пропустим, — Макс перелистывает сразу с десяток страниц. Там его мать, в длинном платье и странной старообразной накидке, у стола как героиня Вермеера. — Это уже Вольф, — поясняет Макс.

На следующем фото — голый младенец умильно смотрит вдаль светлыми до белизны большими глазами. Он же на следующей дюжине фото.

— С детства любил позировать, — хмыкает Макс, и перелистывает до момента, где маленький мальчик в сползающих колготках читает что-то перед гостями, раскрыв беззубый рот. — Здесь ему пять. Меня нет.

Йорг с сомнением разглядывает зернистое фото. Та же столовая, где они ели сегодня, часы в углу, и рядом с Вольфгангом присела на одно колено фрау Мюллер — кстати, в белой кофточке, в которую умудрился влезть Макс.

— И еще, — Макс открывает другую страницу, там фрау Мюллер танцует, положив руки мужу на плечи, в зале среди других пар. — И вот, — родители снова на пляже, Вольфганг плачет, растопырив пальцы, и серьезная девочка лет восьми протягивает ему свой рожок. — Это они отдыхали на Северном море. Почему меня не взяли с собой?
— Не дорос.
— Я серьезно, — Макс поджимает губы. — Ведь я уже был.
— По-моему, в этом и смысл отдыха. Тебя наверняка сбагрили бабушке.
— У меня нет бабушек. Только дед, и как-то он не был светочем педагогики.
— Ну, тогда я не знаю.
— Может, еще скажешь, что ей надоело сниматься? — Макс веером пролистывает толстый пласт фото, уже разноцветных: фрау Мюллер на велосипеде, у микрофона на сцене, увитой цветами, по пояс в воде… — Где я?

Вольфганг с букетом среди других первоклассников. Регина со скрипкой. Вольфганг за пианино. И наконец — всё семейство в сборе у ёлки, и на коленях у фрау Мюллер крайне мрачный маленький Макс.

— Ну вот, видишь, ты есть, — успокаивает Йорг.
— Здесь мне почти год. Почему нет более ранних?
— Не знаю.
— Вот с этого момента я и стал нарушать баланс белого, — усмехается Макс, листая темноватые домашние снимки.

Йорг с неприятным чувством понимает, что на всех фото Макс и вправду самый смуглый. И пожалуй, глаза у него другие, и рот больше…

— Я не знаю, — повторяет он.
— Она просто усыновила меня для того, чтобы практиковать свою святость, — Макс захлопывает альбом. — И тебя тоже может. Ведь ты ей понравился. Хотя постой, это уже будет какой-то инцест...
— Ладно, я в душ. Или ты хочешь?
— Спасибо, я подрочу здесь, — огрызается Макс.

Йорг откладывает на тумбочку крест, который всё ещё сжимал в руках. Да, пожалуй, быть сыном безбожников имеет свои плюсы. Прихватив пижаму, он идет в ванную — стараясь не думать, это в ней или в другой Макс оттирал когда-то кровь.

***

Когда он возвращается, в комнате уже темно, и Макс неподвижно лежит на своей кровати — всё так же в белой комбинации. Йорг на цыпочках проходит к себе, забирается в постель, но вдруг слышит всхлип.

— Макс?

Тишина.

Йорг смотрит в темный, непривычно высокий потолок и вздыхает:

— Прости, если что-то делаю не так.

Всхлип.

— Я вообще не знаю… — Йорг не выдерживает и перелезает к нему. — Макс?

Тот и вправду плачет, еле слышно, уткнувшись в подушку лицом. Йорг ложится рядом и гладит его по плечу.

— Хорошо, как только выздоровеешь, мы отсюда уедем.
— Завтра, — глухо говорит Макс.
— Хорошо. Завтра. Если у тебя будет нормальная температура.
— Ты даже говоришь теперь как мамочка, — цедит Макс.

Они молчат. Так тихо, что слышно, как воет за окнами ветер над садом.

— Почему именно она? — вдруг продолжает Макс. — Лицемерная, суетливая… Сколько себя помню: Томас то, Томас это! Ходи в церковь, не умничай, равняйся на брата… Всё напоказ. А на самом деле ей на меня наплевать! Как же я мечтал, чтобы у меня была другая мама. Например, фрау Шульт. Она хотя бы заботилась обо мне.
— Как, расскажешь?
— Пока она совсем не свихнулась на поисках сына, в полиции её уважали. Она всегда меня выручала. Ну, когда могла. Не держала в участке дольше, чем им там полагается. Сама отвозила домой, если меня ловили, например, ночью на стройке. Только я и не хотел, может, домой… Однажды Петер с дружками так нас побили, что Арнольд потом целый месяц лежал с сотрясением. Многие говорили, мы сами виноваты, и вообще это всё только игры. А она добилась того, что их отправили на общественные работы, да еще и заставили их родителей платить за лечение. После этого придурки стали уже не такими, ну, борзыми.
— Круто!
— Да, она была классной… Говорила, что я могу больше, чем угонять машины, и даже чем делать машины, и мне стоит спасаться отсюда. Так что, — усмехается Макс, — только ей я могу быть благодарен.
— А твоя… а фрау Мюллер?
— На самом деле, ей всё равно. Она даже не спросила про кота! Ведь она же смотрит телевизор! Так всегда было. Она ни разу не приехала за мною в участок. Говорила, мне будет полезно посидеть там и подумать о своем поведении. Однажды я попал не в наш, а в Фаллерслебене, тогда это был ещё другой город. Я провел там всю ночь, а утром меня уже хотели послать в какой-то приют, когда вдруг появилась фрау Шульт и взяла меня на поруки, будто я сын ее родственников. А еще был раз, когда я играл в лесу и напоролся на колючую проволоку. Это было пиздец как больно и тупо. Я пришел домой, весь в ебучей крови, а она стояла в своих бигуди и повторяла: «Я с тобой никуда не поеду». Она даже машину водить не умеет! — шепотом кричит Макс. — Представляешь, в Вольфсбурге! Сестре пришлось отпрашиваться с работы и везти меня зашивать.
— Ничего себе.
— Я делал так три раза, — признается Макс. — Результат один: разбирайся сам, Томас. И да, её максимум — это велосипед. Даже зимой. Ве-е.
— То есть, она разрешала тебе ходить в лес, хотя там…
— Ну, трупы были позже. Сын фрау Шульт пропал, когда мне было восемь, мы тогда еще здесь не жили... А может, она надеялась, что я тоже пропаду?

Йорг вздыхает. Почему-то ему так не кажется.

— И опять, мои вещи… Мои пластинки. Вот же злобная сука. Когда Вольф уехал, она сожгла его винилы, а из тех, что хуже плавились, сделала кашпо и подарила соседям. Из моих, наверно, тоже.
— Мы купим такие же.
— Да не, зачем… Но чёрт, сколько раз! Сколько раз в своей убогой дрочерской жизни я мечтал, как лежу здесь с человеком, которого очень люблю, и мы такие, как в кино, слушаем Дэвида Боуи. Оч романтично. И вот, блядь, мы лежим, а Боуи-то нет!
— Какую песню ты представлял?
— «Space Oddity», — шмыгает носом Макс.
— Так. Сейчас, — Йорг вспоминает слова и начинает шепотом: — Ground control to Major Tom…
— Боже, — Макс тихо смеется и запрокидывает голову, так что Йорг шепчет ему в шею:
— …and put your helmet on. Ground control to Major Tom…

Макс слушает очень внимательно, прижавшись к Йоргу спиной и не двигается, пока тот не допоет.

— Can you hear me, Major Tom? — повторяет Йорг и целует его за ухом. Макс оборачивается, отвечая на поцелуй. Йорг скользит губами ниже, касается шеи под челюстью, когда Макс вдруг говорит:
— Прости, я, наверное, спать буду.
— Ничего, — Йорг бодает его в висок. — Доброй ночи.
— Доброй ночи!

***

Йорг долго смотрит в потолок, пока перед глазами не начинают плясать зеленые и красные мошки. Макс ворочается во сне на соседней кровати. Почему всё так сложно?.. Каково это — быть сиротой? Доктор сказал, что если отец продолжит так пить, проживет не больше трех лет. «Целых трёх?» — удивился тот и купил дюжину пива. Интересно, в Танжере нужны оформители витрин? А киномеханики? И откуда в Вольфсбурге взялись цыгане…

Йорг закидывает руки за голову и сжимает холодные столбики кровати. Завтра они уедут отсюда. И всё уже будет неважно.

Как бы он хотел в это верить.

Он смотрит в окно, где клубится и тянется чернота, словно воск в лампе. На стене неровный контур — наверно, откидывает тень какое-то растрепанное корявое дерево. Это даже красиво, думает Йорг. А потом вспоминает, что рядом с домом нет таких высоких деревьев.

Чернота зябко ежится и ползет по стене, как паук, на ходу щетинясь новыми ногами-отростками. Подбирается к батарее, бежит по столу на пол…

Йорг знает, что это просто сон, плохой сон после непонятных трав и слишком плотной еды. Этого нет. Это кажется. И всё равно почему-то тело наливается противной слабостью страха.

Тень было подбирается к Максу — но вдруг, отпрянув, отскакивает в центр комнаты, Йорг её не видит. Почудится же такое, думает он. А потом чувствует прикосновение чего-то холодного и шершавого к ноге. Пытается отдернуть — но тело не слушается, а колкие пальчики щекочут ступню, обвивают лодыжку…

Йорг хочет отпихнуть существо, но вторая нога тоже опутана, привязана цепкой лианой к кроватному столбику. Точно так же руки — притянуты к углам, развернуты до боли в суставах. За какую-то пару секунд он оказывается полностью обездвижен.

Йорг в ужасе косится на Макса, но тот спит — беспокойно мотая головой, мечется на постели, наверно, ему снится кошмар… А вот Йоргу не снится, потому что пережатые руки немеют, правда немеют, как не бывает во сне, даже самом кошмарном.

— Отпусти… — зло хрипит Йорг, и тогда существо, отрастив новый побег, обвивает его шею и немного придушивает.

Чернота клубится над ним, темнее самой темноты, но в этом мерцающем месиве Йорг различает какие-то формы: клюв, рога… Огромные рога! Неужели так выглядит Дьявол?.. Йорг тщетно вызывает в памяти слова хоть какой-то молитвы, пускай даже той, которую читали во время причастия, но ничего не приходит, пусто, черно, как в подвижном облаке мрака у него на груди.

Он беззвучно кричит от бессилия. Нет, надо взять себя в руки. Это существо наверняка питается страхом. Йорг говорит мысленно: я тебя не боюсь. Ты ничего мне не сделаешь. Ты здесь никто.

Словно услышав его, существо ослабляет хватку на щиколотках, и Йорг машинально сводит ноги. Очень зря, потому что в следующий момент его пижамные штаны оказываются стянуты и отброшены, а ноги снова привязаны к столбикам. И если бы тьма могла смеяться, сейчас бы она довольно заржала.

Йорг вяло брыкается, догадываясь, что будет. Существо выращивает из себя новый побег — ведет им вверх по груди, гладит губы, раздирая их в кровь шершавой корой, и засовывает вертлявый конец Йоргу в рот. На вкус и ощупь реально как старое дерево (можно подумать, он часто его раньше пробовал), только живое и гибкое — толкается в горло, царапает изнутри щеку. Наконец, достаточно смочив (и унизив), существо вытаскивает побег. Одеяло медленно начинает сползать…

В этот момент Макс, особенно сильно мотнувшись в кошмаре, падает на пол. Сдавленно стонет:

— Ай, ну чего?.. — и потирает голову. А потом, пошатываясь, проходит к постели Йорга и залезает под бок: — Можно? А то херня всякая снится.

Шершавые путы медленно, словно бы нехотя отпускают.

— Ага. Мне тоже, — кивает Йорг, потирая запястье.


7. Бог умеет ждать

Йорг морщится от заунывного далекого звона. Думает сначала: пожар? — в Кройцберге вечно пожары, — и лишь потом понимает.

Они проспали воскресную службу. Жалкие они грешники.

На стене блестит холодный снеговой отсвет. Пахнет пылью и имбирным печеньем. Макс лежит, закинув на Йорга колючую ногу, сам весь колкий и угловатый. Вот что реально, а не всякие там ночные кошмары. Йорг целует его в макушку, в смешно закрученные спиралью темные пряди, и Макс глубоко вздыхает.

Низкие раскаты затухают вдали. Становится так тихо, что Йорг различает скрип веток в саду и звук собственного сердца. Никогда в Берлине он не слышал такой тишины.

Он осторожно выбирается из постели, когда Макс вдруг бормочет:

— Нет, нет… — и начинает искать руками исчезнувшее тепло.

Йорг замирает. Потом, сообразив, подпихивает к нему нагретую подушку. Макс тут же обхватывает её как коала и весь передергивается:

— Молоко… Ве-е!
— Что?.. — не выдерживает Йорг.
— Гадость! — фыркает Макс, и скорчив тошнотную гримасу, снова проваливается в сон.

Йорг на всякий случай быстро касается его лба — на удивление, нормальный. Тянется к пижамным штанам…

Которые как назло куда-то девались. Впрочем, как и трусы — обе пары старообразных белых кальсон, которые столь щедро дала ему вчера фрау Мюллер. Йорг обхлопывает всю постель, кроме кусочка под Максом, заглядывает даже под матрас. Потом осматривает комнату: под кроватями (серая пушистая пыль, стальной брусок, видимо, от тренажера), под столом (пыль, пара лезвий от точилки)… Между коробками их нет. И в коридоре. И даже на пустой кормушке ничего не болтается.

Ну точно Трусокрад, усмехается Йорг. Это ж надо было так ночью запрятать.

В ванной для гостей он из упрямства сует нос повсюду: в шкафчик с мылом и свежими полотенцами, за водогрей; обтирая пол халатом, лезет даже под ванну. Там в дальнем углу только какая-то тряпка для швабры. Штанов нет. Трусов нет. Вот же глупость. Ещё и губа треснула для полного счастья.

Эта история началась в Вольфсбурге, когда мне было двенадцать. У меня стали пропадать трусы и носки. Но чаще трусы. Я клал их в корзину для белья, а когда приходило время стирки — приколись, их там просто не было!

Просто кое у кого тут и вправду проблемы с контролем. Он и сам бы прекрасно их постирал! Йорг сердито вспенивает приторно-ванильный шампунь. Прибавляет напор горячей — и шипит от боли. На правой щиколотке с внутренней стороны у него странная ссадина, будто натерло широкой петлей. Кожа содрана до глянцевитых розовых ранок, а вокруг растекается свежий синяк. На левой тоже синее с розовым. И едва заметно — на руках. Чёрт…

Йорг вспоминает весь свой вчерашний кошмар. Этого не может быть. Это сон. Трусокрад? Да ну, про трусокрадов даже и мифологии нет. И вообще, как-то тупо и неблагородно. Если б это был вампир или хотя бы суккуб. Зомби, на худой конец! А так… — Йорг хмыкает, — тварь, которая ворует трусы и норовит сделать то, на что он и с Максом-то пока не решился? А если, пока он спал…

Внезапно сбоку в белую штору что-то бьет. Шварк! Йорг шарахается, машинально хватая щетку-спиночесалку.

— Кто там?!

Тишина. За шторкой никого. По крайней мере, на уровне роста.

— Макс? — зачем-то спрашивает Йорг и сжимает деревянную ручку (глупость, глупость, глупость!) Сердце выскакивает из груди, ведь он помнит, что запирал дверь, точно запирал. — Фрау Мюллер? Это вы?..

Вместо ответа — хриплое рычание, низкое, на уровне инфразвука. Такое может издавать только тварь, которая состоит из темноты, мороза и злобы. Трусокрад.

На шторе появляется легкая тень от протянувшейся лапы, маленькой, хваткой. Она быстро шарит по краю ванны, будто ищет, куда надежней ударить. Йорг выжидает пару секунд — а потом ловит эту лапу, прямо сквозь шторку, прижимает к бортику, — и высунув другую руку наружу лупит щеткой наотмашь. Получай! Вот тебе, Трусокрад!..

С громким обиженным «мяу» лесная морозная тварь вырывается, прочертив на белом пластике пять рваных полос. Йорг чертыхается, хлопает себя по колену — и замечает, что стоит в луже крови, натекшей из носа.

Он не думал, что когда-нибудь в своей жизни сумеет сделать цитату из «Психо».

***

Макса в комнате нет (как и штанов, всё ещё), и постель в беспорядке. Йорг находит его внизу, у телефона в прихожей. Макс болтает с кем-то, плечом прислонившись к потертым жёлтым обоям, смеется — лопатки под белой комбинацией вздрагивают.

— Нет, жмура ты не ешь… — быстро обернувшись, он зажимает трубку ладонью. — Привет, Йо-ожж!

Йорг целует его в заросшую щеку, и Макс довольно улыбается.

— Мм, ага. Спасибо, Нольди. Пока. — Он кладет трубку на рычаг. — Попросил Арнольда, чтобы доел у нас всё, что может испортится. Ну и вообще приглядел пока за квартирой.
— Это ты здорово придумал.
— Пхех. Предупредил его, кстати, что муляж трупака есть не надо… Ёж!
— А, что? — Йорг мотает головой.
— Ты хорошо себя чувствуешь? — Макс тревожно заглядывает ему в лицо. — Ты… как бы белый.
— Да, конечно. В смысле… Я в порядке.
— Мм. Выглядишь, будто из тебя всю кровь выпили.
— Просто спал плохо. Ерунда, — Йорг отмахивается. — Ты-то как?
— И я норм, — Макс пожимает плечами. — Хотя тоже снилось всякое.

Они с сомнением оглядывают друг друга — и разом прыскают.

— Бо-оже, — тянет Макс и закидывает руки Йоргу на шею. — У тебя уже едет крыша, ты чувствуешь? Здесь у всех едет. В этом городе. Доме.
— Это точно, — смеется Йорг.
— Надо валить. Так что берём всё наше дерьмо, её драгоценности — и скорее на трассу! — Макс чмокает Йорга в губы и бежит вверх по лестнице так, что только пятки сверкают.
— Что?..

Макс уже скрылся, и Йорг с тяжелым сердцем идет за ним. Часы в столовой с хрипом бьют, но ему слишком грустно считать.

В комнате — хаос, фонтаны простыней, камнепады коробок. Макс рыщет в поисках чего-то, закусив губу. Йорг садится на его освежеванную постель.

— Слушай, это не лучшая идея, по-моему.

Мимо него кометой проносится пакет с хвостом из алого шарфа.

— Как бы там ни было, фрау Мюллер дала нам кров…

Макс демонически скалится:

— После «Gimme Shelter» всегда «Let It Bleed», уа-ха-ха! — Он разрывает мешок формочек для печенья и прилаживает одну на лоб адским пентаклем. — Или что там?.. Упс, не могу посмотреть, эту пластинку она тоже сожгла!
— Я против, — твердо говорит Йорг. — Так нельзя.
— Да господи, я же шучу! — Макс пихает его в плечо. — А ты поверил? Кстати, у неё и украшений-то нет. Потому что «единственным украшением должна быть добродетель», — и надевает формочку Йоргу на ухо.
— Напугал!
— Неужели ты считаешь меня настолько отбитым… — Макс растерянно оглядывается. — Блядь. Проблема, походу!
— Что такое? — Йорг кое-как вызволяет ухо.
— Ты будешь смеяться, но у меня пропали трусы, — Макс разводит руками. — Причем все. Ёж?..

Реальность истончается, и из черной рваной дыры лезет ледяной страх. Но это длится только секунду, и желто-бурые обои, колыхнувшись как занавеска под ветром, снова становятся ровно. Йорг с усилием кивает:

— Мы… сейчас найдем.
— Ёжик, ты чего? — Макс сжимает его ладонь, и от прикосновения горячих пальцев реальность возвращается окончательно.
— Знаешь, у меня тоже пропали, — признается Йорг. — И штаны от пижамы.

Вдруг ему делается очень легко. Он не сумасшедший, Макс тоже. Ну, или они оба свихнулись, но так даже веселей.

— Пхех. А у меня ещё пояс для чулок.
— Это…
— Трэш полный, я знаю. Значит, он вернулся, —Макс смотрит перед собой, чуть покачиваясь.

Где-то на улице тарахтит машина, потом затихает, и снова тихо настолько, что слышно хрипы в легких у Макса.

— Так, — он трясёт головой. — Так!
— А это не может быть фрау Мюллер?
— Вряд ли, она довольно брезглива, — Макс встает и принимается ходить по комнате, пиная коробки.
— Или мы и вправду сошли с ума. Ну, немного. И сами их спрятали.
— Но их нигде нет.
— Давай поищем ещё, — просит Йорг. Хотя и сам, если честно, не верит.
— Правило левой руки! — Макс вскидывает в воздух ладонь. — Я иду с этой стороны, а ты с той.

Следующую четверть часа они обшаривают комнату: Макс, всё ещё в комбинации, по часовой стрелке, а Йорг в халате — против. Они находят шляпу-канотье, старую керосинку, собачий ошейник, клеенку для твистера и голубые гантели. Но только не трусы.

— Чувствуешь аромат тупости? — Макс вытирает плечом пот со лба. — Это тупик.

Йорг без сил опускается на пол, между тренажером и кукольным домиком для мумий-троллей.

— Давай тогда и вправду уедем. Сегодня же.
— Ой. Тебе ведь здесь та-ак понравилось! — юродствует Макс. — Или не понравилось, но ты как всегда сильно вежливый?
— Да не, у вас хорошо, — усмехается Йорг. — Кот, кстати, прикольный. Игривый такой…
— У нас нет кота.

В следующую секунду они оба взлетают на кровать и хватаются друг за друга, как дети в грозу. Макс шепчет:

— Ты тоже его видел, правда ведь, да? — И глаза у него чёрные от страха.
— Я видел. Ночью. И потом, наверно.
— Чёрт. Чё-ёрт…
— И не только видел, — Йорг показывает запястье с лиловым кольцом. — Это было… стрёмно.
— Да как он смеет! — Макс шумно выдыхает. — А меня он не трогал.
— И на ногах ещё, — Йорг хочет теперь поверить ему все свои раны. Он плюхается на матрас и выставляет рассаженную щиколотку. — Вот. И так на обеих.
— Ничего себе, — Макс трогает край синяка.

За дверью раздается стук — будто топот маленьких ножек. Возможно, что деревянных.

— Та-ак! — кричит Макс. — Надеюсь, ты уходишь, тварь!
— Да, — поддерживает Йорг. И на всякий случай берет в руку крест.

С минуту они сидят, напряженно вслушиваясь в гул собственных сердец и голодное бурчание животов.

— Вроде, ушел, — наконец говорит Йорг. Макс глухо стонет и прячет в ладонях лицо:
— О, срань господня…
— Давай рассуждать. Если он проникает сквозь стекла, значит, он как бы бесплотный?
— Ну да.
— Но как это возможно физически? — Йорг потирает висок.
— А как возможны мишки-убийцы? Котзиллы? Пицца с картошкой?..
— Про пиццу не знаю, но допустим, он — это такое… электромагнитное поле. Как от шаровой молнии.
— Притягивает отрицательно заряженные трусы?
— Или он скопление частиц, как туман или газ. Просачивается через щели.
— Ты сейчас пересказываешь мне «Графа Дракулу».
— Но тогда как он уносит сквозь окна трусы? — продолжает Йорг. — Они-то плотнее чем газ!
— У Арнольда трусы точно газообразные… Пхех, прасти. Я не знаю, — Макс поднимает изжелта-бледное лицо. — Может, он и не уносит, а прячет где-то в подвале, и под нашим домом уже трусовые залежи, Ёж, я не знаю!
— Давай тогда посмотрим везде. Когда вернется фрау Мюллер?

Макс цапает с пола розовый китайский будильник.

— Если она поедет обратно на велике, у нас есть еще минут сорок.
— А если…
— …её кто-нибудь подвезет, то уже нет. — Макс спрыгивает с кровати. — Давай искать!

***

На кухне они прихватывают новую бутылку настойки, и искать становится гораздо интересней.

— Всего пара глотков, — шепчет Макс. — Единственный способ не свихнуться в этом доме.

И Йорг пьет, целует Макса в горькие губы, закусывает ломтиком черствого пряника и опять пьет.

Трусокрад, должно быть, убоялся их мощи, потому что топота больше не слышно. Правило левой руки превращается в какое-то правило левой ноги: Йорг идет, куда велит интуиция, а она властно влечет его к стеганому дивану в гостиной. Он садится на бортик — просто осмотреться, а потом семейные фото на стенах начинают плясать, лица Регины и Вольфганга стекают вправо и вниз, и Йорг находит себя вжатым щекой в золотой пыльный бархат. В шею что-то впивается — пульт, Йорг вытаскивает его, и телевизор, булькнув, включается на федеральные новости.

«…до сих пор не раскрыто. Ограбление во Франкфурте — дерзкая выходка неонацистов…»

— Срань господня, — повторяет Йорг, потому что на экране — фотография Штефана-Ве — или того, кого они считали за Ве, коротко стриженого, в брезентовом комбинезоне. — Макс, тут такое…

Но Макс, судя по звуку, орудует в прихожей, разоряя ящик для обуви, и на зов не спешит.

«Напоминаем: рабочие взломали сейф в дирекции металлургического комбината и похитили несколько килограммов платины, а также уникальные образцы сплавов. Ведется расследование. Их родственники и невеста главного подозреваемого сейчас под подпиской о невыезде, предполагаемые сообщники взяты под стражу. По некоторым данным, преступники могли покинуть страну через Альпы…»

Йорг смотрит на фото милой блондинки с голубыми глазами и стрижкой «челси» и чувствует, как трезвеет.

— Макс!

Йорг скатывается на пол, не глядя жмет на пульт. В голове бьется: бежать. Подальше от Берлина, скинов, опекающих мамочек, разреженных трусокрадов и этой страны. Сейчас же.

Он находит Макса в холодном подвале под лестницей, больше похожем на бункер. Но вместо того, чтобы сказать всё, устало прислоняется к стеллажу с белесыми и бурыми банками и смотрит, как Макс ворошит газеты в огромном дровяном ящике. Перевесившись через край, Макс болтает ногами и смеется:

— Помоги! — Он замирает, и Йорг кладет руки ему на бедра.
— Как тебе помочь? — Вжимается в него пахом, чуть трется о гладкий шелк.
— Вот так, — соглашается Макс и совсем обмякает.

Йорг наклоняется и целует его в шею — чуть прикусывает соленую кожу (Макс шумно выдыхает). Это безумие, но где-то на полке он видел жестянку топленого масла. Йорг усмехается от мысли, что сегодня будет трибьют еще и «Танго в Париже», спускает с плеча Макса комбинацию — и отшатывается.

— Что такое? — Макс обиженно вскидывается и встает на ноги. Не так уж он и застрял.
— У тебя там синяк.
— Где? А, — Макс трет шею.
— Ты говорил, он не трогал тебя, — Йорг сжимает кулаки.
— Говорил.
— А откуда тогда…
— Я так думал. Слушай, я не помню, — Макс морщится. — И постой, ты ревнуешь меня к какой-то волшебной херне из тумана? С которой у нас ничего не было!
— Я ко всем тебя ревную, — бурчит Йорг. — Прости.

Макс качает головой и снова углубляется в ящик.

— Смотри! — вдруг кричит он и взбрыкивает, но на этот раз ступни скользят, и он повисает вверх тормашками. — Я нашел!
— Трусы?!
— Нет, «Дело о синдикате»! Я нашел свой комикс, Ёж! Она не успела пустить его на растопку!

Йорг осторожно вытягивает Макса из ларя — и получает поцелуй в нос.

— Вот, это тебе, — отчего-то потупившись, Макс вручает ему потрепанный красно-желтый журнал.
— То есть…
— Хотел подарить его тебе. Ты же любишь мужиков в странных костюмах.

Йорг гладит шершавую бумагу, не в силах поверить. Двоящийся рубленый шрифт: «Начиная с этого выпуска: невероятные и уникальные приключения БЭТМЕНА!», и сам Бэтмен, с непривычно мощными бедрами, душит негодяя в гангстерской шляпе (странно, что не бедрами).

— Спасибо, — просто говорит Йорг и прижимает Макса к себе.

Вдруг наверху скрипит дверь и раздаются веселые женские голоса:

— …с имбирем, по твоему, Марта, рецепту. Только вместо сахара пудра.
— Давайте скорее попробуем!
— Ставлю чайник! Брр, ну и мороз сегодня…

Йорг и Макс застывают в обнимку, как двое содомских грешников под огненным ливнем. Тут же Макс, опомнившись, быстро закрывает люк — как раз вовремя, потому что фрау Мюллер с подругами, щебеча, проходят мимо лестницы и оккупируют кухню.

— А у меня — вот! Предупреждаю: про крем вспомнила вчера вечером, пришлось даже отправить Софи к Пельману за желатином.
— Ах, Агнес! Но выглядит аппетитно… — Звенит посуда, и разговор тонет в смехе.

— Не знал, что к ней приходят, — шепотом говорит Макс и задумчиво скребет щеку. — Наверно, это из хора.

По правде, он напоминает сейчас начинающую женщину с бородой. Йорг очень рад, что у фрау Мюллер есть подруги, но все-таки спрашивает:

— А надолго они, как ты думаешь?
— Без понятия. Я не буду здесь сидеть, пока они справляют свой шабаш! — Макс приподнимает крышку и тут же ныряет обратно. — Чёрт, одна лицом сюда.
— Подождем.
— Мм. А я в туалет хочу.

Йорг тихо ржет, и Макс надувается:

— И есть тоже хочу. И мне душно. У меня клаустрофобия.
— Вот сейчас съедим эти грибы, сразу свободнее станет.
— Ёж!
— Заодно банка будет.

Макс обиженно всхрапывает и тоже смеется. Женщины на кухне весело галдят:

— А давайте ещё раз! Сегодня так хорошо вышло, Эдит, просим!
— Ну что вы… — отнекивается фрау Мюллер.

— Ладно, давай на счет «три», — Макс берется за ручку люка. — Быстро, они не заметят.

В этот момент с кухни доносится странный плывущий звук — высокие и чистые голоса тянут мелодию, от которой у Йорга в груди всё сжимается. А потом вступает мягкое контральто фрау Мюллер:

— Приходи, мне сказали они, па-рам-пам-пам-пам.
— Рам-пам-пам-пам, — вторит хор.
— Поклониться Младенцу-Царю…

— «Рам-пам-пам», — передразнивает Макс. — Рам-Там-Таггер! Идем?

Но Йорг не может оторваться и слушает наивный, слащавый, наверное, текст, и каждое слово будто бы выжигают у него в сердце:

«Я бедный мальчик, как Ты, и нет даров, достойных Царя».

— Ну?

«Могу ли я сыграть для Тебя?..»

Макс машет ладонью у него перед лицом.

«Мария кивнула, и вол и ягненок стали отбивать такт. И я сыграл для Него на своем барабане, и я старался как мог. И Он улыбнулся мне».

— Я пошел.

«Мне и моему барабану…»

— Ага, — Йорг с журналом подмышкой лезет следом — скорее, пока женщины на кухне тянут последнюю ноту, теплую и мягко дрожащую.

***

— Рабиндранат Тагор! — продолжает возмущается Макс, вернувшись из ванной. — Рам-пам-пам… — Хотя снизу уже давно доносятся только песенки про некую Сузи и снующих в соломе утят.

Йорг сидит, обхватив колени и стиснув зубы, пытаясь вернуть то чувство, когда у него горело в сердце, а не в животе.

— Ёж, ты чего?

Йорг виновато улыбается:

— Не стоило пить на голодный желудок.
— Щас будет не голодный. — Макс открывает окно. — Зажигай пока керосинку… Эй! — и даже притопывает от возмущения.

Йорг подходит, и они молча смотрят на пустую тарелку.

— Птички? — наконец, говорит Йорг.
— Не думаю. Во! — Макс вдруг указывает куда-то в сад. — Не твоя пижама, случайно?

Йорг щурится от снега, навалившего за ночь, — и вправду, на заборе в дальнем углу синеет клочок. Еще один болтается на верхушке старой груши. На дорожках, клумбах — ни одного следа, человеческого или иного.

— Но как…
— Не донёс. Где-то там его логово, — Макс кивает на лес, зигзагом темнеющий вдалеке под бледно-голубым небом. — Еще и жаркое ужрал. Вот ведь жадная жопа!
— Тем более надо уехать. Пока он еще чего-нибудь не отожрал.
— Ну уж нет, — усмехается Макс. — Пусть лучше он убирается!
— Но… ты ведь хотел.
— Я никуда не поеду, пока не изловлю этого… Нет! Этак можно всю жизнь бежать, а он будет бежать за мной и стягивать трусы прямо среди бела дня!
— В Берлине его не было, — напоминает Йорг.
— В Берлине теперь Костолом.
— От которого ты убежал.

«А еще полиция и скины-медвежатники».

Они смеются, как пара несчастных придурков, а потом Макс говорит:

— У меня есть идея. Ты поможешь мне, правда?

И Йорг отвечает:

— Конечно.
— Тогда займи её железно хотя бы на пятнадцать минут. Заодно и поешь.

***

— Может, вам помочь?

Фрау Мюллер поднимает взгляд от разделочной доски с распахнутой настежь рыбиной.

— А, Йорг…
— Простите, что мы не были на службе.

Она — совершенно как Макс — чуть дергает плечом:

— Ну что уж.
— Я слышал, как вы пели. Очень красиво. Правда.
— Спасибо, — чинно кивает она.
— Вот, в общем, я могу… почистить там…
— Нет, не стоит. Я почти всё уже сделала.
— А. Ясно, — говорит Йорг, но не уходит.

Фрау Мюллер щурится на него — не зло, но чуть удивленно.

— Ты что-нибудь хочешь? Вы с Томасом, надеюсь, сегодня хотя бы перекусили?
— Вообще да, спасибо. То есть не хочу, — Йорг краснеет, осознав жестокость намека. — Я…

Фрау Мюллер ждет, и с руки у нее падает на клеенку кусочек нутряной мякоти.

— Наверно, лучше потом.
— Сейчас! — она шутливо грозит пальцем в лиловой рыбьей крови. — Садись. Или давай в гостиной!

Йорг обреченно идет на золотистый диванчик. У него ни одной идеи, о чем можно говорить целых пятнадцать минут. А еще без трусов как-то холодно и неуютно, и штаны врезаются. Фрау Мюллер появляется вскоре, изящно опускается, оправляя клетчатую красно-белую юбку.

— Да, что ты хотел?

Йорг кашляет в кулак, чтобы прочистить горло, захлебывается и выдает серию страшных хрипов. Фрау Мюллер вскидывает брови.

— Ты так волнуешься.
— Это очень странно, — предупреждает Йорг. — Но я подумал, вы…
— Да?
— Дело в том, что мы с Томасом… — он осекается.

Фрау Мюллер молчит, и её осанке могли бы позавидовать все королевы земли.

— Мы с ним… Вчера… Дело в том, что нас с Томасом мучает демон! — выпаливает он, заливаясь жаром.
— Это метафора?..
— Нет! Мы вчера видели его. Оба!
— Боже, — фрау Мюллер подносит пальцы к губам. — Ты уверен?

Йорг быстро кивает. Кровь прибоем шумит в ушах, руки трясутся. Фрау Мюллер опускает взгляд и рассеянно произносит:

— Да, гости жаловались в этой комнате…
— То есть, вы знали? Знали, что он есть?
— Я же предупреждала. Томас как всегда не послушал.

Йорг оттягивает ворот розово-зеленого свитера, но это не спасает от удушающего чувства безумия. Реальность снова плывет, блекнет и истончается.

— А он сильно испугался? — торжествует фрау Мюллер.
— Очень.
— Не надо бояться, — она снова поднимает палец, на этот раз уже без шутливой гримасы. — Господь защитит вас. Если вы в Него веруете.

И столько холода в этих словах, что Йорг мгновенно чувствует себя вышвырнутым на мороз из теплого дома.

— А если я не верю? — спрашивает он из сугроба, из снеговой толщи. — Томас не верит. Не может.
— А разве у вас есть еще варианты? — улыбается она.

Йорг закрывает глаза — а потом уголком рта чувствует горячую каплю.

В следующую секунду он уже рыдает, уткнувшись фрау Мюллер в колени, в мягкую шерстяную юбку — от страха этой ночи, и прошлой, и боли, отчаяния и стыда. Как давно уже не плакал на коленях у своей матери. Может быть, никогда.

— Ничего, ничего, — фрау Мюллер гладит его по затылку мягкой, пахнущей рыбой ладонью. — Я тоже раньше плакала. Тоже думала, что не смогу.
— А… как…
— Господь умеет ждать.

Йорг усмехается — как-то это страшно звучит, если вдуматься.

— Это не надо понимать. Надо верить.
— Фрау Мюллер…
— Эдит, — мягко предлагает она.
— Простите, но я не смогу так, наверно. Пока, — признается Йорг. — Извините.
— Что ж, как хочешь.

Он выпрямляется и видит, что она тоже плачет, но беззвучно — слезы быстро бегут по сухому лицу, стекают по морщинкам у рта, совсем уже старчески-запавшего.

— Пойдем наверх, — вдруг говорит она. — Я хочу подарить тебе кое-что. Против демонов!

Йорг как сомнамбула следует за ней по лестнице, безмолвно моля Макаронного Монстра, чтобы Макс уже доделал что хотел в её комнате. Она толкает дверь, и Йорг зажмуривается, ожидая возмущенного возгласа — но нет.

— Ну что ты, можешь смотреть, — смеется она. — Это же всё-таки не будуар.

В комнате с серыми обоями почти нет мебели, только широкая кровать, даже на вид каменно-жесткая, старое пианино с пустыми кораллами канделябров, и массивный секретер. Йорг замечает на стене более светлый контур от распятия, когда что-то тянет его за штанину. Он быстро приседает.

— Ку-ку, — тихо ржет Макс, распластавшийся под кроватью.

Йорг с удовольствием пихает его в печень.

— Ай!
— Ты что-то?.. — Фрау Мюллер воюет с замком секретера.
— Нет, простите, живот, — Йорг быстро выпрямляется.
— А, Томас же говорил, у тебя язва… Обязательно сварю тебе овсянку перед обедом. Да что же такое! — Она тщетно вертит ключ. — А, тут открыто. Уже не помню ничего…

Фрау Мюллер приподнимается на цыпочки и выдвигает один из верхних ящичков, но не может достать.

— Возьми сам, пожалуйста.

Йорг осторожно выуживает из ящичка маленький белый сверток.

— Можешь посмотреть, что там.

Йорг разматывает хрупкую старую ткань. Внутри бумажный ком размером со спичечный коробок, а в нем — странный нательный крест из потемневшего серебра. Йорг проводит пальцем по рельефу из тончайшей проволоки — виноград, змеи?..

— Это теперь твоё.
— Спасибо, но я не могу принять. Он же очень дорогой. — Только фрау Мюллер не хочет ничего слышать:
— Он поможет вам против всех демонов.
— Но… Эх. Спасибо.
— И молись, молись о вашем спасении. Я ведь давала вам книгу? Да… — фрау Мюллер смотрит куда-то сквозь его лицо, вдаль.
— Вы очень добры.
— Ты, наверное, думаешь, что это всё ерунда? Когда-то я тоже так думала, — она трет переносицу и с усилием продолжает: — А потом Господь пришёл в нашу жизнь. В первые месяцы Томас очень сильно болел. Я думала уже, что мы его потеряем… все думали. Но Бог меня услышал. Поэтому просто обратись к нему всем своим сердцем и проси, чтобы Господь явил свою милость. Главное — верь. И пожалуйста… — она продолжает после едва слышной заминки: — Береги его.

Йорг смотрит в подслеповатые серые глаза и серьезно обещает:

— Я постараюсь.


8. Генерал бухла и угара

— А потом она открыла еще другой ящик, да, и там были колья, святая вода, факелы, инквизитор…
— Макс.
— Что-о? Покажи его еще раз.

Йорг послушно лезет в карман за крестом. Нагретый металл кажется живым и текучим. Макс щурится:

— Кстати, это цыганская ковка!
— Макс.
— Ну что-о… — он опасно закатывает глаза и оттягивает лямку комбинации.
— А ты сам его раньше не видел? Вчера?
— Не, я думал, там вибратор. Отделение с глазными каплями я тоже не трогал, а вдруг там…
— Святая вода, — Йорг снова убирает крест.
— А может, повесим его тебе на шею? Как колокольчик?

Йорг секунду смакует старый-добрый вкус детских дразнилок, а потом бесцветно говорит:

— Теперь понятно, почему у тебя нет ранних фото.
— И почему же, ну? — хорохорится Макс.
— Вид у тебя был нетоварный. Больной.
—…После того, как меня подбросили! И это ты больной!
— Ты невыносим, Макс.
— Я знаю, — он довольно хмыкает и ныряет в красное платье с пышной тюлевой юбкой.

Йорг смотрит, как Макс барахтается под толщей прозрачно-алой ткани, толкаясь в длинный рукав. (Напоминает забой дельфинов на Фарерах). Не выдерживает и чуть поворачивает, одергивает платье, пока Макс не находит головой ворот.

— Ты живой?
— Уф. Спасибо, — Макс затягивает шнуровку из лент на груди. — Как девки это делают?..
— А ты зачем это делаешь?
— Хочу быть хорошей дочерью. Как Регина.

Они молча проигрывают еще один цикл «Макс. — Что-о?» и с довольными улыбками продолжают: Йорг складывать вещи в коробки и составлять из них баррикаду напротив окна, а Макс — наряжаться к обеду. Синяки на шее он прикрыл широкой черной бархоткой с подвеской Hello Kitty («Регинина!»), а губы подкрасил обломком засохшей помады морковного цвета («любимая Вольфа. Под Дэвида Боуи»).

— Как ты думаешь, очень неприлично будет выйти к столу без чулок?
— Не хуже, чем без трусов.
— Йорг.
— Что-о, — передразнивает он.
— Ты… строишь стену? — ухмыляется Макс.
— Типа того. Успокаивает.
— Вот! Ты здесь полтора дня и уже спекся! Ха!

И Йорг усмехается тоже, думая, что больше всего хотел бы уехать из этого цыганского дома, где все пьют, поют, плачут и делают лучшие на свете подарки. Но — только после того, как они изловят чертова Трусокрада.

— А ты-то нашел, что искал?
— Конечно. Сейчас покажу…

В дверь трижды громко стучат.

— Мальчики, обед готов!

Макс снова закатывает глаза, и Йорг поспешно отзывается:

— Мы уже идем, фрау Мюллер!

***

— У вас просто потрясающее заливное. Очень вкусно.
— Рада, что тебе понравилось, Йорг. А ты что не ешь, Томас?

Макс молчит и ковыряет вилкой в дрожащей пирамиде у себя на тарелке.

— Томас?
— Вкусно, да.

Фрау Мюллер чуть поджимает губы и отпивает воды. Скользит взглядом по лифу платья, до хруста натянутого на груди Макса, и невинно замечает:

— Может, немного ослабишь... корсаж? Сразу место для еды будет.
— Угу, — кивает он и продолжает терзать пирамиду, как заправский грабитель гробниц.
— Передай хлеб, пожалуйста, — просит Йорг.

Макс мрачно протягивает ему плетеную хлебницу с пугающе белыми круглыми булочками.

— Спасибо, — Йорг неловко берет сразу две слипшихся боками, и краснеет. — И это вы тоже сами печете, да, фрау Мюллер?
— Ах, нет, это от Марты. У нас кулинарный клуб — каждую среду и воскресенье обмениваемся своими маленькими удачами, — смеется она, — вместе пробуем новое.
— Как здорово, — искренне говорит Йорг. — А вы только выпечку или другие блю…

Дверной колокольчик взрыдывает так, что все трое невольно подскакивают.

— Кто же там такой порывистый? — хмурится фрау Мюллер. — Я открою.

Когда она выходит из комнаты, Макс молниеносно скидывает Йоргу на тарелку три четверти своего заливного.

— Я говорил ей. Я просил сразу класть мне поменьше. И что? — поколебавшись, он спихивает вилкой еще кусочек.
— Как-то ты совсем…
— Я не могу — столько, — Макс поводит плечами. — Она хочет, чтобы я задохнулся?..

В этот момент в дверях столовой появляется фрау Мюллер, странно спокойная.

— Томас, подойди, пожалуйста, это к тебе.

Макс с бурчанием выламывается из-за стола и бредет в прихожую.

— Да, другие блюда тоже, — продолжает фрау Мюллер. — А осенью мы устраиваем фестиваль тыкв и цуккини…

Йорг кивает, пытаясь прикрыть булочкой подозрительную гору у себя на тарелке.

В прихожей хлопает дверь, а потом в столовую влетает Макс с листком бумаги в руке, красный как платье и шумно сопящий.

— Почему ты сказала, где я?!
— Томас…
— Зачем позвала сейчас?! Они бы просто ушли!
— Я не могу лгать из-за тебя, Томас, — чеканит она. — Мне задали вопрос, я ответила.

Макс стонет и падает на стул, замолкая на секунду — но тут же кричит:

— Значит, ты своего бога любишь больше меня! Вот! — он протягивает Йоргу листок.

Йорг торопливо пробегает глазами: «…обязан явиться для прохождения медкомиссии в восемь (8:00) утра в понедельник седьмого декабря…»

— Там были два каких-то солдата безумных, я ступил и расписался о вручении. Вот я тупец! — Макс бьет себя по голове. — Я не должен был брать. Повестку могут прислать только в год, когда исполняется девятнадцать, то есть мне — в январе…
— Томас! — обрывает его фрау Мюллер. — Веди себя как мужчина.

Макс, бешено улыбаясь, поглаживает кулончик на шее. И говорит просто и весело:

— Я не пойду в армию. Я же там сдохну.
— Тем не менее, это твой долг.
— Сдохнуть?! Ну спасибо, мама! — Макс вскакивает, уронив стул. — Большое спасибо тебе!
— На тон ниже, пожалуйста. И поспокойней с глазами.

Макс молчит. А потом с чувством произносит:

— Лучше бы я ещё в детстве умер. — И схватив тарелку, швыряет об пол. — Вот! Кстати, ненавижу твою стряпню, меня от неё выворачивает.
— Макс, — тихо говорит Йорг.
— Что?! — орет он, цапает сразу три булки и оглушительно топая уходит наверх.

Фрау Мюллер испуганно смотрит в пустое место на скатерти.

— Я уберу, — Йорг вываливается из-за стола. — Я всё уберу.

Совок куда-то девался, и Йорг голыми ладонями перекидывает осколки с пола в ведро. Его и самого начинает мутить. Бумажные полотенца на кухне закончились, приходится оторвать немного туалетной бумаги. Йорг пытается промокнуть пятно, но только сильнее втирает в паркет. Вздохнув, он идет искать подходящую губку — и ловит на себе смятенный взгляд фрау Мюллер.

— Я правда ничего не говорил ему. Могу вам поклясться!
— Не нужно, — тихо говорит она. — И… иди, я всё сделаю. Спасибо.

***

Комната, как ни странно, цела, беспорядка в ней не прибавилось. Макс сидит на столе и болтает ногами — острые колени смешно белеют сквозь тюль. И Йорг понимает, что совершенно не может сердиться.

— Ну, ты как вообще? — он опускается рядом.
— Не знаю. Как тупец, который взял тупую повестку.
— Мм.
— И правда, в этом доме совсем мозги разжижаются.
— Хочешь, уедем? Сейчас, — Йорг берет Макса за руку.
— Нет. Пока мы его не поймали.

Они с минуту молчат. Йорг, пообкатав в голове приятное отсутствие мыслей, спрашивает:

— Собираешься забить на комиссию?
— Тогда они придут сюда, и святоша меня точно сдаст, — Макс неприязненно морщится. — Как и все в этом городе. Значит, у нас где-то шестнадцать часов, чтобы найти тварь и быстро свинтить.
— Если что, тебя же всё равно не возьмут. Даже на альтернативную службу. Просто посмотрят и выпишут белый билет, — убеждает Йорг, и Макс мигом возгорается:
— А ты и не против! Чтобы меня «посмотрели».
— Честно?! — рявкает Йорг. — Будет хорошо, если ты покажешься... хоть какому-то врачу! Можно даже не психиатру.

Он ждет, что Макс заорет в ответ и ударит, но тот опускает голову.

— Извини.
— Ненавижу осмотры и всё такое, — глухо говорит Макс. — Здесь слухи расходятся мгновенно. Уже пошли. А у Петера тетка в больнице работает. Не хочу, чтобы меня вообще трогали. Все узнают, что я и вправду разъебанный педик, который даже вскрыться нормально не смог. Матери тогда житья здесь не будет. — Он закатывает рукав и трогает узловатые шрамы. — Прощай, кулинарный клуб. Пока, хор!

«Ты назвал её…»

— А знаешь, я бы даже хотел ей показать свои вены, — продолжает Макс, — вот всё это мясо. Но не стоит. Самоубийство — это же такой грех против боженьки, правда?

Йорг пожимает плечами. А что тогда сделал Самсон? Да и Иисус, если вдуматься…

— Ладно, — вздыхает Макс. — Кстати, ты можешь пойти. Да. У тебя был опыт военных действий. Тебя сразу возьмут в генералы, не меньше.
— Обязательно, — Йорг толкает его в бок.
— Ты будешь генералом кинематографа, а я, мм, красоты и здоровья. Или это только министры бывают «чего-то»?
— Не знаю, — Йорг с улыбкой отмахивается, — я же пацифист.
— Арнольд будет генералом биологии, потому что любит шаверму, Ян — поп-музыки, а Дирк — генералом красивых бровей, — бредит Макс. — Или не, это повторяется.
— Генерал бухла и угара, — предлагает Йорг.
— Ве-е, я тоже хочу.
— Генерал истерик. Всё ещё Дирк!
— Так-то лучше. Так ему и скажем.
— Всегда приятно обосрать нашего милого друга.
— Да.
— Да.

Они смеются и трутся носами, потом Макс наклоняет голову, и они начинают целоваться. Макс запускает пальцы в волосы Йорга, прижимается совсем тесно, близко, так что слышно быстрый стук сердца, и шепчет:

— Как же я соскучился по тебе.

Йорг согласно закрывает глаза. Он не знал, что так зависим от их простого счастья: быть рядом, касаться друг друга, засыпать в обнимку и просыпаться вместе по воскресеньям. А попробовали бы они пройтись, взявшись за руки, по улице в Вольфсбурге… Нет, конечно, попробовать можно…

Макс целует его, чуть прикусывая губу, потом скользит выше, смешно дует в ухо и снова целует. Йорг гладит его по спине, по проступающим даже сквозь платье лопаткам.

— Можно? — он развязывает бант на шелковой ленте, запускает пальцы под края корсажа и тянет. Смотрит, как под пересечениями красного медленно появляется белое — а потом распахивает его, словно вскрытую грудную клетку. Макс глубоко, с наслаждением вдыхает и шепчет:

— Мы ведь всё успеем, правда? — облизывает губы и горячей ладонью скользит Йоргу под ремень.

В этот момент дверь комнаты открывается с такой силой, что бьет об кровать.

— Томас, я решила, ты можешь… — фрау Мюллер застывает на пороге.

Йорг тоже застывает, всё ещё с руками на плечах Макса. И с его рукой у себя в штанах.

— Ты… Ох, — фрау Мюллер отворачивается, прикрывшись локтем.

Стыд накрывает горячей лавиной, Йорг спрыгивает со стола… а потом они с Максом наперегонки бегут вниз по лестнице. Второпях натягивают куртки — Йорг свою флисовую, а Макс косуху и пуховик, хватают какие-то шапки и вылетают за дверь.

Небо из голубого сделалось тревожно-лиловым, на западе, над лесом, желтеет лимонная полоска. Мороз кажется пока что приятным, и Йорг подставляет горящее лицо жесткому ветру. Бегом через сад — калитка не заперта — на пенопластово-белую от инея улицу.

— Куда теперь? — И Макс улыбается:
— В лес.

Теперь-то их действительно ничто не держит. Но вдруг сбоку гнусавят:

— Па-арни!

Из-за соседского забора торчит рыжая голова в вязаной шапке с двумя большими помпонами.

— Привет, Анника, — бросает Макс, не замедляя шаг.
— А я кое-что зна-аю.
— Да, молодец.
— Э-эй! — издает она трубный носовой вопль.

Макс тормозит так резко, что Йорг утыкается ему в спину.

— Что тебе надо?

Анника подбегает и смеривает его циничным взглядом деляги.

— Почему ты в платье? Ты теперь тоже девочка?
— Это мужское платье.
— Таких не бывает.
— Еще как бывает! — злится Макс.
— А сестра говорит…
— И как умудряется. Или она уже вставила зубы, которые выбил ей новый трахаль? — выплевывает Макс и нахохливается как большая грязная птица.

Аника смотрит на них посветлевшими зелеными глазами, и вдруг начинает кричать.

— Ууу… — воет она, как ребенок, схватившись за помпоны. — Ааа…

Йорг нервно оглядывается. Кажется, вокруг никого, но в дальнем доме шевельнулась белая шторка.

— Так. Тихо. — Но Анника ревет со всей мощью обиды.

Макс возводит взгляд к темнеющим небесам и снимает с шеи бархотку с кулоном.

— Анника, слушай. Я хочу подарить тебе одну вещь. Но ты должна обещать, что никому ничего не расскажешь.
— Я подумаю, — гундосит она, утирая слезы рукавом серой куртки.
— Не «подумаешь», а да или нет.
— Ну… да.
— Да?
— Да!
— Тогда вот это тебе, — он с улыбкой протягивает ей бархотку. — Куплено во Франкфурте, в настоящем японском магазине.
— Правда? — хлюпает Анника.
— Истинная, — заверяет Макс и вдруг вспоминает: — Кстати, у твоей сестры ведь была камера. «Супер восемь», знаешь?
— Ну да…
— Можешь её принести, пожалуйста? Нам очень нужно.
— Зачем? — возвращается Анника в модус деляги.
— Для одного дела. Мы сразу вернем, даже сегодня. Можешь?
— А что ты мне дашь за это?
— А что ты еще хочешь?
— Поцелуй.

Макс вопросительно смотрит на Йорга. Тот пожимает плечами.

— Хорошо. И ты дашь нам камеру.
— А если хочешь, чтобы в ней была пленка — то с языком!

***

Йорг вертит в руках старенькую черную «Синефоник 8», пока Макс, перевесившись через забор, блюет на соседскую клумбу.

— Сестра была права, ты больной, — дуется Анника. — И совсем не умеешь целоваться.
— Просто не надо… так глубоко языком, — хрипит Макс.
— Больной!
— Какая хорошая камера, — встревает Йорг. — А ты случайно не снимаешь?
— Нет. Это глупости. Так сестра сказала! — Анника задирает свой маленький нос.

Макс, пошатываясь, встает на ноги и опирается о плечо Йорга. Лицо у него заметно позеленевшее, а глаза красные.

— Уу. Какой же ты уродливый, — кривится она. — Совсем некрасивый.
— Надеюсь, ты никогда не будешь блевать хлебом, кнопка.
— Фи! А моя сестра может блевать чем угодно…
— Удачного ей токсикоза, — махнув рукой, Макс шагает в закат, и Йорг за ним следом.
— Стой! — вдруг кричит Анника. Макс оборачивается:
— Ну что еще?
— Тебе следует быть осторожней. Кое-кто поджидает тебя в машине за углом. Уже о-очень давно.
— Спасибо.

Она строит рожу и сует кончики двух пальцев в рот.

— Хлебом не блюй! — завещает Макс.

В этот момент дверь соседского домика хлопает, и на пороге появляется женщина с большим животом, в пестром халате и с полотенцем на волосах.

— Анника? — тревожно частит она. — Ф кем ты говофила? Фто это был?..

— Упс, — Макс мигом ускоряется. Из двух опасностей он явно предпочел бы пока неизвестную.

Они вылетают на перекресток, и взгляду открывается точно такая же линия желтых домов, но с севера на юг. Только отсветы солнца на красных крышах позволяют понять, что они пока еще в реальности, а не в каком-то безумном макете.

— Чувствуешь ад? — ухмыляется Макс.
— Смотри, это Петер! — Йорг указывает на белый автомобиль, припаркованный в отдалении у обочины.
— Да ладно.

Всё же они замирают и с опаской смотрят — кто за рулем, непонятно. Макс проходит пару шагов. Машина не трогается с места.

— А, достало! — Макс, махнув рукой, направляется прямо к автомобилю. — Что, пасешь меня? Поговорить надо?..

«Он тебя не слышит», — думает Йорг, едва поспевая следом. Он ждет, что в любую секунду мотор взревет, вспыхнут фары, и тело Макса полетит через капот. Но нет, машина стоит в сумерках серым сугробом. Это и вправду «Жук» Петера, с характерной вмятиной на бампере от встречи с ящиком для пожертвований. Макс орет:

— Ну? Выходи! Или зассал один?!

Фигура в темном салоне не шевелится. Макс поднимает с земли камушек и запускает в лобовое стекло. Никакой реакции. Всхрапнув, Макс дергает на себя дверцу.

Тело Петера валится на дорогу.

У Йорга слабеют колени, и он опирается об пошарпанное крыло. Петер мертв — потому что не может выглядеть так живой человек. Бледно-серое лицо, закатившиеся глаза, засохшая пена на губах… Левая рука в кратерах язв перетянута жгутом выше локтя и вся посинела. Макс, сев на корточки, брезгливо тычет её пальцем:

— Фу, гангрена, — и трогает шею Петера. — Приколись, пульс еще есть. Он просто обдолбался.
— З-зачем.
— Заскучал, пока нас ждал, — ржет Макс. — Ветоши кусок. — И снова тычет Петера в руку.

Это и вправду похоже на грязную тряпку в катышках гниющего мяса. Йорг никогда не видел вен наркоманов так близко. Даже на Цоо. Даже когда летом Кристиана Ф. пришла в кинотеатр в сарафане…

— Помоги. — Макс открывает заднюю дверь, и они вместе запихивают тело на сидение. — Вот так.
— Х-хочешь оставить его здесь?
— Хуже, — ухмыляется Макс. — Отвезу его в больницу.
— Но мы должны… Ладно.

Макс взглядом указывает Йоргу на место рядом с водителем:

— Падай. — И вид у него довольный как никогда.

Машина заводится не сразу. Макс, нахмурившись, поворачивает ключ:

— Ну давай же. Давай.

Йорг тихо дышит в открытое окно. В салоне воняет пивом, рвотой и какой-то сукровицей, что ли — нутряной, страшный запах. Наконец, мотор взрыкивает, они разворачиваются, задев колонку, и несутся на восток. Йорг пытается различить среди одинаково-макетных дом фрау Мюллер, но все сливаются в грязно-желтую полосу.

— Томас… — вдруг доносится шелест сзади.

Макс и Йорг вздрагивают. Бледная рука выползает на спинку кресла водителя и начинает шарить.

— То… мас… Прости меня…
— Что?
— У меня не получилось.
— Что.
— Покончить с собой. Специально, чтобы ты… увидел…

Макс аж белеет от ярости и шипит:

— Значит, специально? Не смей кончать с собой возле дома моей матери! Езжай к своей и там хоть обкончайся!
— Извини…
— Ааа, отвянь! — кричит Макс.
— Томас…
— Йож, сделай с ним что-нибудь. Выруби, я не знаю, — Макс качает головой.

Рука тут же исчезает, и между кресел появляется измятое бледное лицо.

— Не надо… в больницу… Тетка меня убьет.
— Надо.
— Эээ… — с киношным зомби-звуком Петер снова тянется к Максу и к рулю, — но Йорг, обернув кулак рукавом, быстро впечатывает его в прыщавую скулу. Петер падает назад, и какое-то время они едут молча. Желтые коттеджи сменяются серыми коробками новостроек.

— Я экскурсию по городу тебе обещал, — скалится Макс. — Так смотри. Там завод, — он указывает направо. Йорг пригибается — в фиолетовом небе темнеют огромные трубы в красных точках огней. — Там тоже завод, — Макс указывает влево на трубы поменьше.
— А там? — Йорг кивает вперед на одинокую тонкую трубу.
— А там крематорий!

С заднего сидения снова доносится тихий скрежет:

— Томас, я признаться хотел…
— О, срань господня.
— Я, ну… плохой человек. И причинил тебе много зла.
— Да я как бы в курсе, — Макс нервно тормозит перед светофором. — Но ты не плохой человек, боже. Ты так, говно мелкое.
— Правда, очень плохой. Мы со Штырем и Фюрером делали всякое… о чем ты не знаешь. И никто не знает. Очень… страшные вещи.
— Жарили друг друга под хвост?
— Нет, раньше… Мы однажды… убили. После этого всё и посыпалось.
— Когда? — Макс барабанит пальцами по рулю. — Кто это был?
— Просто… мальчик. Нам всем было по восемь. Такой неудачник. Мы смеялись над ним, и однажды взяли его на слабо… типа, оставим в покое, если он докажет, что храбрый.
— Как?
— Украдет для нас что-нибудь на заправке у Пельмана. Я хотел ракетки, но Фюрер сказал, это должно быть что-нибудь очень тупое. Трусы, например. Что-нибудь бессмысленное.

Светофор мигает желтым, и Макс резко жмет на газ.

— А потом? — спрашивает Йорг.
— Мы… поехали туда на великах. У него не было своего, и Штырь вез его на раме. Еще всё время говорил, что тот вспотел от страха и сильно воняет. Потому что если не сможет украсть, то ему придется уйти в лес и жить там до конца своих дней. Иначе…
— А дальше?
— Мы ждали его на автобусной остановке. Но он не пришел. Мы думали, он зассал и сбежал к своей мамочке в город. Фюрер прикалывался… кудахтал, мы решили, что обязательно изваляем его в клее и перьях… Но в городе его не было. Его вообще нигде не было!
— Молодцы, — хмыкает Макс. — И вы никому не рассказали?
— Нет! Никто не знал, что он был с нами в тот день. В этом и смысл посвящения. Всё равно его мать работала в полиции… его почти сразу стали искать.
— Где?! Не в лесу, конечно?
— Ну, везде… Там не сразу, да. Мы не думали, что он правда уйдет.
— Ты понимаешь…
— Да, — говорит Петер.
— Это же из-за вас он навернулся в какой-нибудь овраг, или болото, или не знаю там… Ты подумал о его матери?
— Извини, — повторяет Петер.
— Мне-то что? — Макс трясет головой. — Так, сейчас ты живо… оживаешь, и рассказываешь это всё фрау Шульт.
— Но…
— Приехали, — Макс заруливает на пустую парковку у ярко освещенного белого здания.
— Я… не могу ей. Я боюсь, — сипит Петер и начинает скрестись в дверь.
— Йорг, держи долбоеба. А, плохого человека.
— Макс… Он походу откинулся.
— О, срань господня!

***

— Доктор, он будет жить?

Седой мужчина с сухим усталым лицом косится на них, но ничего не говорит и проходит мимо.

— А, это, наверно, другой. — Макс снова падает на скамейку в холле. — Ну ладно.

Он чешет ногу под юбкой, закусывает губу и смотрит на Йорга. Тот улыбается:

— Ты очень добрый, Макс.
— Нет. С чего ты это взял вообще… Лучше вот, зря я, что ли, лазал по её залежам, — он роется за пазухой косухи и протягивает Йоргу измятый квадрат пожелтевшей бумаги. Это газетная вырезка. Йорг щурится — в сером больничном свете буквы сливаются и пляшут. «В выставочном павильоне завода прошла торжественная церемония. За четверть вековой образцовый труд на сборочной линии был награжден механик Р. Мюллер».
— Твой отец? Круто!
— Не там, — Макс сам переворачивает клочок.

На другой стороне — только обрывок заметки. «…сбурге безуспешно продолжаются поиски восьмилетнего Томаса Ш., пропавшего в августе. Любой, кто располагает какой-».

— Это семьдесят первый год, — говорит Макс. — Ровно десять лет назад.
— Значит…
— Грустно, конечно, быть сынозаменителем, — Макс разводит руками. — Ну что уж там…

И Йорг замечает, что губы у него дрожат. Вдруг в конце коридора хлопает дверь, и высокая женщина в белом халате стремительно идет к ним.

— А двое других? Это тоже Петер с дружками?
— Скоро узнаем, — Макс быстро проводит ладонью по лбу и встает. — Здравствуйте! Как он? Удалось спасти руку? А то я читал, что при сдавливании нельзя распускать…
— Ты! — кричит врач и указывает на Макса пальцем с серебряным ногтем. — Томас Мюллер!
— Ну да.
— Больше никогда не подходи к нему! Даже не приближайся!

Йорг тоже встает, расправив плечи, и она испуганно оседает.

— Так как он?
— Нормально, — она дергает подбородком. — Пока ты не вернулся!
— Значит, жить будет. — Макс идет к выходу, и Йорг, оглядев дрожащую женщину, следом за ним.
— Это всё из-за тебя! — кричит она им вдогонку. — Одни беды! Ты всегда на него плохо влиял! Больной… грязный выродок! — она переходит на визг. — Это должен быть ты! Черномазая... обезьяна! Уродец! Что! Ты! Сделал! С нашим! Мальчиком!..

Испустив совсем уже неразборчивый вопль, она падает на пол, Йорг слышит удар тела об кафель. Позади них хлопают двери, но Макс не оборачивается. И он тоже.

***

— Добрый вечер, герр Пельман, — Макс растягивает искусанные губы в улыбке и высыпает на прилавок горстку мелочи. — Две пары трусов, пожалуйста. Да, вот этих, — он указывает пальцем на дачную сушилку с клетчатыми семейниками. — Ага. И молоко с ванилькой. Одно.

Перед походом в лес надо хоть чем-нибудь подкрепиться. И потом, у них совсем нет трусов.


9. Кровавые жертвы

— «Только попробуй украсть что-нибудь, малыш Томми, и тебе не поздоровится!» — Макс изображает шелестящий голос старика-продавца. — «Ты даже не представляешь, что я с тобой сделаю!» — Он с шумом высасывает последние капли молока. — Вот же лошара.
— Душевный у вас народ, добрый. — Йорг откусывает от батончика-мюсли.
— Не то слово. — Макс тянется к нему и тоже откусывает. — А у меня круче.

Йорг верит. С шоколадом наверняка круче, чем просто с изюмом. Но не так, как с цукатами. Кроме еды в магазинчике бедного Пельмана они разжились забесплатно стерильным бинтом, кремом от обморожения, зажигалкой (цветная россыпь лежала прямо у кассы) и — вершина цыганского мастерства — маленькой иеговистской брошюрой. Не Библия, но хоть что-то святое.

— Как ты сумел, она же была за спиной у деда, — улыбается Йорг.

Макс лишь горделиво хмыкает. И достает из кармана чернявого голого пупса.

— Так ему и надо. Я тоже могу грязь продавать.
— Можно листья еще.
— Кстати, он продавал когда-то. Осенью. Чтобы людям было что жечь, если своих мало.

Йорг смеется: вот уж поистине столкновение двух равных сил.

— И листья ты тоже крал?
— Ну конечно.

Машину они оставили на самой границе леса в зарослях густого орешника. Макс специально ходил проверять: с дороги не видно. Йорг даже заснял — точно ничего не блестит.

Значит, их не скоро найдут.

— Если хочешь поймать Трусокрада, надо мыслить как он. Мы должны потеряться!

В наступившей темноте это легче, чем кажется. Они продираются по узкой тропе через упавшие ветки, коряги… Такое чувство, что здесь давно уже не ступала нога ни одного туриста-вуайериста. Вдруг Йорг цепляется кофтой за острый сучок — и пару секунд прощается с жизнью, обливаясь ледяным потом.

— Ёж?..
— А лес что, совсем заброшен теперь? — Йорг незаметно снимается с крючка и продолжает идти с дрожью в коленях.
— Пхех. Забыл сказать — она вчера предупреждала, тут в последние годы кабанов развелось, — Макс показывает ладонью выше своей головы. — Во.
— Что?!
— Ты кого боишься больше, Трусокрада или каких-то свиней? — обижается Макс.
— Тебя.
— Ну спасибо.

Пару минут они идут молча, Макс мрачно жует соломинку от молока, а Йорг пытается унять чувство саднящего раздражения и может быть даже сказать — но все слова какие-то слишком злые и вероломные. (Примерно как предложение прогулки по лесу, полному кабанов).

— Ладно, — наконец, не выдерживает Макс. — Извини, но я правда думаю, кабаны не самая большая наша проблема.
— Это точно, — кивает Йорг.
— Что ты имеешь в виду?.. — Макс мигом закипает. — Ну?
— Ничего. Только то, что сказал.
— Нет, ты что-то еще. Чёрт! — Макс задевает макушкой о толстую ветку, и Йорг примирительно говорит:
— Осторожней. — И зря.
— Не указывай мне! — шипит Макс. — Вообще, хватит в вату меня заворачивать. Ты вечно как мамочка.
— В смысле?
— Хотя нет, пожалуй — ты заботливей моей. Но это не сложно. И бесит!
— Макс, — Йорг стискивает зубы. — Если что-то не нравится, просто скажи.
— Щас. Всё скажу. Только принесу дар этому лесу, пхех. — И махнув рукой, Макс исчезает в ближайших кустах.

Йорг стоит, сжав кулаки. Он тоже многое может сказать! Например, что его задолбало жить с каким-то трупом ходячим. Нет, то есть, он просто тащится от того, как Макс выглядит… и всё в таком роде, но эти синяки… Когда Йорг заметил, что их всё больше и они не проходят, он плакал у себя в аппаратной, как дурак — сидел там, пока вахтер не постучал, мол, пора закрываться. Старик бог весть что подумал. Йорг читал, так — болезнями крови — проявляется, например, токсическое поражение печени. Смертельное. Необратимое. И к врачу, конечно же, Макс не пойдет, потому что врачи это ве-е, фу-у и еще полный спектр детсадовских реакций. Тут не в вату надо заворачивать, а в подорожник, всего, целиком — вдруг поможет…

Кстати, что-то он долго.

— Макс?

Никакого ответа. Йорг переступает на месте.

— Эй, ты там? — он раздвигает кусты, но Макса в них нет. Йорг пробирается через кусачие заросли, ветка сдергивает шапку. — Отдай, не твоё, — бурчит Йорг и идет дальше сквозь темноту.

— Макс! Где ты? Макс!

Он вываливается на поляну, только вместо Макса, дары приносящего, на ней только пара пней — кора серовато поблескивает в свете Луны. Макса нет.

— Господи… — стонет Йорг. Ну куда он мог подеваться? И вправду, надо такого в вату. — Макс!

Страх подкатывает к горлу горячим комком. Вдруг приходит глупая, эгоистичная мысль — он и сам теперь пропадет, без Макса из этого леса ему точно не выбраться. Здесь же все-таки не Грюневальд, и не Берлин, где рано или поздно наткнешься на Стену.

— Макс!!! — орёт Йорг, вертясь во все стороны разом. — Я здесь! Макс!..
— Бу. — Высокая темная фигура отделяется от дерева. — Испугался?
— Да! — Йорг в сердцах топает. — Не делай так больше, пожалуйста.
— Покомандуй мне тут. Впрочем, люблю, когда ты командуешь, — в голосе Макса появляются вдруг игривые нотки.

«Только что же говорил, нет», — огрызается Йорг про себя. Но ума хватает сдержаться.

Они идут по заросшей просеке, вернее, кое-как продираются. Кажется, они уже достаточно заблудились.

— Как ты думаешь, — говорит Йорг, — если Трусокрад — демон этих мест, мертвый ребенок, который научился злобой воздействовать на реальность…
— Наконец-то дошло. И?
— Наверно, его порадует, что Петер признался?
— Да как-то похуй вообще, — звучит у Йорга внутри головы. И это голос не Макса.
— Ты…

Йорг с ужасом смотрит, как на месте знакомого лица начинает клубиться чернота, антрацитово-плотная, блестящая. Он отшатывается. Ему не почудилось, это был не сон, не кошмар! Эта хрень существует взаправду!

«А может, тебе сейчас чудится?» — издевается голос внутри, и там, где стоял Макс, распускается дымным цветком черная прореха в ночи, в ночь еще более темную.

— Нет, нет. Нет. Ты реален. Я знаю, — Йорг поднимает ладони, и вспотевшую кожу кусает мороз. — Я понимаю, тебе очень плохо и страшно…

— Ха!

Как если бы сотни собак разом рявкнули «гав!» — но лает весь лес, каждое дерево словно вопит, и в лицо бьет ледяным тугим ветром, не вдохнуть. Рядом валятся со скрипом сухие стволы.

— Эй… Давай поговорим, — бормочет Йорг, пятясь, а над ним ревет и бушует. — Господи… пожалуйста!

На секунду кажется, что лопнули барабанные перепонки, так становится тихо. Йорг осторожно выпрямляется. Он еще жив. Даже камера на ремешке вроде цела. Онемевшими пальцами он как-то включает встроенный фонарик и снимает бурелом вокруг себя.

— Как метеорит, — говорит Йорг вслух, вздрагивая от собственного охрипшего голоса. И тут же слышит стон:
— Ёж, это ты…
— Макс?! — Йорг идет на звук — совсем рядом, откуда-то снизу.
— Помоги мне…

Йорг раскидывает ветки, отодвигает трухлявый ствол и видит рукав косухи.

— Убери, — просит Макс. — Мне больно… свет.

Йорг торопливо выключает фонарик и камеру. Хочется орать от страха, но он с напускной деловитостью спрашивает:

— Ты как там? Можешь сказать, что сломал?
— Не знаю.
— А пошевелить ногами? — Йорг отпихивает дерево в сторону, освобождая Макса. Тот задумчиво вскидывает сначала одну коленку, потом другую.
— Наверно, могу.
— Отлично. Значит, позвоночник цел. — Йорг помогает ему встать. — Сейчас что-нибудь болит?

Макс как всегда неопределенно дергает плечом.

— Тогда пойдем-ка отсюда, — Йорг вытягивает из-под веток пуховик.
— Нет! — Макс смотрит огромными почерневшими от обиды глазами. — Нельзя! Мы должны найти его… Ты — должен! — он осекается и виснет на Йорге. А потом целует его.
— Что ты… Ох.

Губы у Макса холодные и немного дрожат, но Йорг обязательно согреет его. Это какое-то безумие — ночью, в лесу, когда рядом потусторонняя злобная тварь (вполне возможно, что несовершеннолетняя в своих посмертных годах)… Но остановиться невозможно. Йорг вжимает Макса спиной в ствол старой ели, и наплевать на мороз, он задирает цыганскую красную юбку и закидывает его ногу себе на пояс. Сто слоев одежды до обидного мешают, — хорошо, не сто, два, — Йорг почти привык ходить без трусов. Нащупав в кармане тюбик жирного крема, он уже тянется к ширинке, когда Макс вдруг больно кусает его.

— Ты чего? — Йорг машинально трогает уголок рта. На пальцах горячее.
— Собираешься меня трахнуть? По этой лыжной мази? — усмехается Макс. — Да ты гений, Ёж.
— Ты же сам хотел, — удивляется Йорг. — И… ну ладно.
— Ты не знаешь, чего я хочу. И никогда не знал.

Йорг оборачивается. За спиной, как ни странно, никто не маячит, Макс просто загнался.

— Давай в городе обсудим нашу бурную жизнь. — Но Макс продолжает свистящим мстительным шепотом:
— Ты даже не представляешь, что я терплю каждый день. Что я чувствую каждый долбаный раз. Каково мне наряжаться в убогие женские шмотки — чтобы у тебя крепче встал! Больной, грязный ты извращенец.
— Я никогда не заставлял… Думал, тебе самому это в кайф.
— Ты же просто девку хочешь, да?! — кричит Макс. — Я вижу, как у тебя глаза загораются.
— Макс…
— Потому что я в платье!
— Потому что ты это ты!

Йорг обнимает его, но Макс растворяется черным дымом и вытекает из рук.

— …А я думал, что слишком ванильный, — завершает Йорг в пустоту. — Эмм. Чёрт.

Он снова идет, один, в темноте. Страх не просто захлестывает, он затопил всё, так что его как будто и нет, раз всё — страх. Сероватые стволы мертвецки светлеют, и ветки под ногами ломаются с костяным сухим треском. Возможно, это фаланги и ребра их менее удачливых предшественников.

— Ёжик… где ты… — доносится хныканье из-под дерева.

Но Йорг уже не верит — ничему. Он подходит ближе к скорчившейся тощей фигуре и включает камеру.

— Ха! — оскалившись комком черноты вместо лица, тварь растворяется в круглом луче. В видоискателе пусто.

— Господи, — повторяет Йорг. — Помоги. Яви нам… Да блядь.

Какая глупость, глупость, глупость! Он даже притопывает. Главное, найти друг друга и — или, подсказывает злой голос внутри — не замерзнуть до утра. Довольно сложно, учитывая, что пальцы на ногах уже покалывает от мороза. А зажигалка и всё, более-менее похожее на растопку — у Макса.

Когда они вернутся домой, обязательно поговорят. Обо всём. Вот просто сядут у печки, нальют в любимые кружки с лютиками мятного чая…

— Что-о? — доносится характерный вопль. — Когда это было такое?!

И этот голос не спутать ни с каким Трусокрадом. Йорг бредет, раздвигая ветки, подлезает под корнями старых покосившихся елей — и на поляне в лунном свете видит Макса, который кричит черноте перед лицом:

— Да! Ну почему ты не веришь?! Я же перед тобой всегда освежеванный, я поклялся, что тебе — единственному в мире! — не скажу и слова неправды! Что тебе еще надо? Вскрыться?.. Так я могу, я это люблю!

Йорг подбегает со спины и оттаскивает Макса, шепчет на ухо:

— Тише, тише, это я…
— Чем докажешь? — Макс ловко выворачивается, ощерившись по-кошачьи. — Там тоже был ты! — он тычет пальцем в редеющее черное облако.

Йорг включает камеру и направляет фонарик себе в лицо. Глаза мигом подергиваются слезами.

— Его… заснять не получается. Просто пустота. Посмотри, — он протягивает камеру Максу, и тот недоверчиво припадает к видоискателю. — Ну?
— Окей, вижу, — кривится Макс. — Ничего себе, у тебя кровь… — Он указывает на рот.
— Знаю, — кивает Йорг. — Слушай… Он просто хочет нас поссорить.
— Да. Давай не будем сейчас реагировать вообще ни на что.
— Хорошо. Если что, дома после поговорим.
— «Дома», — ржет Макс. — Но давай.

Йорг тоже смеется, и внезапный ветер, подхватив, несет их голоса вверх опрокинутой в небо лавиной. Через секунду смех уже гремит в облаках, качая верхушки деревьев. Кажется, хохочет весь лес, каждая веточка корчится.

«Вы никогда не вернетесь домой!»

— Упс, — Макс оборачивается. — Привет?..

Рогатая тварь, та самая, что приходила в спальню, но больше — размером с дом, смотрит на них провалами глаз. Узловатые руки-корни беззвучно растут, обвивая их ажурным кольцом, как гнездом.

— Макс… — сипит Йорг. — Это он…
— Да. Эй, хочешь? — Макс с заискивающей улыбкой лезет в карман и трясет пупсом. — Игрушка, игрушка! Мальчик. Чёрный, как ты.

Провалы темноты сердито раскрываются, и из каждого сквозит холодом смерть.

— Бежим? — косится Макс.

И они бегут. Перепрыгнув через растущую на глазах изгородь, несутся прочь, а за ними несется весь лес. Острые сучки цепляются за одежду, ранят до крови, а цепкие живые побеги норовят ухватить за ногу, — Йорг еле успевает отскочить от завернутой петлей серой лианы.

— Он играет с нами! Как кошка!
— Щас, — Макс, не сбавляя хода, лезет за пазуху. — Томми! Томми, что у нас для тебя есть!

Раскрутив, он кидает за спину какой-то клочок. С оскорбленным ревом тварь ловит его — а потом поднимает высоко-высоко, и на фоне полной Луны Йорг видит на секунду контур маленьких стрингов.

— Это что было?
— Труселя, — огрызается Макс.
— Зачем ты их взял?!
— Тебя хотел порадовать. Шютка.
— Брошюра! — кричит Йорг и запинается об корень. — Зачитай что-нибудь святое!
— Не могу найти! — Макс хлопает себя по карманам.

И тут Йорг вспоминает. Их главное оружие.

Остановившись, он разворачивается лицом к грозовой клубящейся бездне. Нащупывает в кармане нагретый металл. И резко выпростав руку с крестом, кричит:

— Именем Господа, приказываю…

Сухая ветка лупит его по пальцам, и подарок фрау Мюллер беззвучно отлетает на снег.

Йорг секунду смотрит, как скалится тьма над ним — а потом падает навзничь, подсеченный ударом под колени. Чернота нависает, и в мутном облаке сменяются лица незнакомых людей, какие-то рваные формы.

— Макс! — хочет крикнуть Йорг, но чудом сдерживается. Пусть Макс уйдет. Может, хотя бы у него получится сегодня спастись.

Когда холодные костяные руки зажимает рот и лезут под куртку, Йорг с тоской думает: как он вообще оказался декабрьской ночью в лесу где-то в Нижней Саксонии?.. Это безумие, сон, этого просто не может быть. Не должно. Но вместо того, чтобы проснуться, он поуютнее ложится щекой в колкий мох и позволяет стянуть с себя трусы. Тень огромных рогов чернеет на свежем снегу.

Десятки отростков щекочут, щиплют, царапают тело, избавляя от остатков одежды. За секунды он оказывается младенчески-голым в плетеной колыбели ветвей. От нахлынувшего стыда и страха не холодно — саднящая кожа пылает, в висках стучит кровь.

Наверно, даже хорошо, что Макс этого не видит.

Гибкие ветви охватывают запястья и щиколотки и подвешивают его вниз головой, как распятого дикарями святого. Йорг вяло брыкается, пытаясь свести колени — тщетно, только впиваются всё глубже под кожу побеги, мигом ставшие из ивы терновыми. Йорг кричит и бьется, и тогда тварь, с удовольствием оттянутой пытки, касается его шеи, обвивает в три кольца. И с другой стороны лезет, противно щекоча, вверх по бедру вертлявый мокрый отросток.

— Ёж! — кричит откуда-то Макс. — Я иду!

Тонкий гладкий щуп стекает Йоргу в рот и начинает путь наверх — вниз? — внутрь, толкается в горло и скользит, кажется, уже куда-то в желудок, когда вдруг всё дерево вздрагивает.

— Получай!

Тварь вытягивает свой побег, и Йорг глухо кашляет. В следующую секунду его сминает, складывает пополам: тонкие ветки оплетают запястья, связывают вместе лодыжки, а потом соединяют запястья с лодыжками и вздергивают высоко над лесом. Йорг видит белые пятна снега на ветках, острые верхушки елей и вдалеке — спичечно-тонкие трубы завода... А потом перед глазами лишь небо с голубыми холодными звездами. Он болтается под Луной этаким спелым плодом, беззащитно раскрытый, и блеск его альбиносской задницы ослепляет, должно быть, самолеты-шпионы.

— Ёж, держись! — Легко сказать…

Еще ребенком он читал, что древние германцы, кельты и викинги приносили своим богам кровавые жертвы, подвешивая людей на деревьях. Маленький Йорг часто думал, каково это — оказаться в ветвях одному, без надежды на спасение, навечно. Теперь, кажется, он это знает.

А еще — любознательный мальчик — он задавался вопросом, как именно крепились жертвы к деревьям. Теперь он знает и это тоже.

Гибкий, почти желейный побег снова тычется в рот. Йорг кусает его что есть сил, до онемения в деснах — и получает жалящий резкий шлепок. «Ну давай, позажимайся ещё, — шепчет голос. — Чем больше ты сопротивляешься, тем веселей». Йорг стонет и выпускает побег изо рта. Всё равно он какой-то невкусный. Тварь замирает. Кажется, в недоумении.

В этот момент его снова обдает волной жара — но не стыда, а обычного такого тепла. Пахнет дымом и жировой гарью. С оглушительным скрипом дерево корчится, болтая своей жертвой в воздухе.

— Что, подгорело? — кричит Макс. — Никто не смеет трогать моих друзей! А ну, отпустил его!

Он стоит, яростный, как инквизитор, и раз за разом прижигает узловатый ствол факелом из ветки с накрученным паутиной бинтом. Далеко вверх по дереву уже идет полоса сажи, оно натужно трещит, вздрагивая от боли.

— Оставь! Нас! В покое!

«Поосторожнее там…» — кричит Йорг про себя — а потом на руках и ногах расходятся тугие петли ветвей, и он летит вниз, задевая о сучки, как глупый медведь из американского мультика.

Земля приближается, и Йорг бухается в гору гнилых бурых листьев.

— Ёж, ты как? — Макс кидается к нему. — Ты живой?

Йорг кивает. Как ни странно, упал он удачно. Больше всего болит оцарапанный рот.

— Да что он с тобой… — Макс, всхрапнув, трогает его запястье. — Ну, я ему покажу!
— Не надо… Всё, он больше не там. Хватит, — просит Йорг.

Макс недоверчиво смотрит на дерево, коряво застывшее, будто и не было ничего. Сейчас — самый обычный вяз. Потом мотает головой:

— Срань господня, Ёж… Надевай скорее, — протягивает Йоргу свой пуховик и начинает собирать раскиданную одежду.

За какие-то полминуты он находит на поляне всё — свитер, брюки, ботинки… Кроме, конечно, трусов.

Йорг трясется от холода и догнавшего шока. Натягивает на себя вещь за вещью, негнущимися пальцами кое-как завязывает шнурки.

— Давай, помогу, — Макс опускается перед ним на колено.
— С-спасибо, — шепчет Йорг. — Тебе, тебе же правда это удалось. Ты смог. Прогнать его.
— Просто я поверил! — сияет Макс.
— В Бога?
— В себя! — Макс горделиво улыбается. — Такая злость взяла, знаешь ли. И всё получилось. Он ушел! Он послушал меня, впервые. Вот. Не мог же я допустить, чтобы какой-то Чипполино приставал к моему парню! Или Пиноккио?..
— Это ты еще мягко сказал…
— А ты правда так боишься за свою невинность с торца?
— Что?
— Не для него твоя роза цвела, мм?
— Ты о чем?!
— Ну, по-моему, он подбирался к твоей…
— Тебе показалось, — бурчит Йорг.
— Да ладно, — Макс щелкает зажигалкой в попытках поджечь валежник. — Он просто делает то, чего человек боится больше всего. Мне раньше всё время показывал, как умирает Вольф.
— Правда? — Внутри у Йорга что-то немного ломается.
— Да, — Макс пожимает плечами. — А вчера во сне он убил тебя, ну, и наших придурков. Не думал, если честно, что буду так стрематься за Дирка.

Йорг молчит. Ему даже стыдно, что он видел… то, что видел.

— Да гори же ты! — шипит Макс. — О, вот она где, — он вытаскивает из заднего кармана сложенную вчетверо книжечку с ягнятами и львами, и через минуту у них уже потрескивает вполне приличный костерок.

Они сидят рядом на поваленном дереве. Луна скрылась за тучами, и этот рыже-красный беспокойный огонь — единственный источник света. Лицо Макса кажется сейчас особенно худым и рублено-грубым. Больным.

— Жаль, мази больше нет, — он растирает ледяные пальцы Йорга между ладоней.
— Да всё уже хорошо. Или в смысле?..

И они смеются. Но на этот раз смех не разносится торнадо над лесом. Неужели, он действительно ушел?

От тепла, облегчения и боли Йорг впадает в какой-то глупый восторг:

— Даже не верится… что всё позади. Ты же победил эту хтонь, которая мучила каждую ночь... Ты герой, Макс.
— Да ладно, — Макс дергает плечом. — И вообще-то не каждую.
— То есть?
— Ну, я рассказывал, как всё началось. Но никогда не говорил, как это закончилось. — Макс смотрит в темноту. — В тот раз.
— Расскажи, если хочешь, — просит Йорг.
— Когда мне было шестнадцать, фрау Шульт совсем загналась насчет поисков сына. Все видели, что она не в себе. Но ей было параллельно. Я слышал, на работе ей объявляли уже какие-то выговоры за использование служебных собак, чтобы в сотый раз прочесать лес, всё такое. Тем более, два других убийства тоже не были раскрыты. Потом её отправили в «отпуск» — отстранили на время, запретив носить форму. Я тогда тусил с соседкой и уже не так часто попадал во всякие зарубы, как раньше. Был хороший до одури. Месяца два с половиной. И вот однажды, — Макс улыбается, глядя вдаль, — помню, это было в апреле, мы болтались в парке, жрали вату, снимали друг друга на камеру, за которую сегодня кнопка открутит нам головы… и вдруг увидели фрау Шульт. Она шла как призрак, ничего уже не понимая, и люди её сторонились. Конечно, мне стало обидно, я предложил помощь. Моя дура сказала, что если я хочу гулять с этой нищенкой, то мы больше не пара. Так и закончилась наша любовь, пхех.
— А что было потом? — тихо говорит Йорг. Макс подкидывает веток в костер и вздыхает:
— Ну, я угостил её ватой. Она лепетала, что надо поехать в лес, и тогда мы точно его найдем. И… мы поехали. Правда, для этого я угнал полицейскую машину.
— Как?!
— Это было не сложно. Патрульный засел в туалете, а его напарник покупал что-то с тележки. Вот же ничему жизнь не учит!
— Но зачем?.. Зачем ты это сделал?
— Я хотел, чтобы она почувствовала себя в деле, понимаешь? На своем месте. Двадцать с чем-то минут, пока нас не арестовали, она была собой. Была полицейской. И она искала своего сына. Мне кажется, это многого стоит.

Йорг сжимает переносицу и бурчит:

— Прости, дым.
— Да, чёт тоже, — кивает Макс, утирая нос кулаком. — В общем, из полиции фрау Шульт выгнали, теперь уже с концами. Вскоре она вообще куда-то уехала. После этого весь полтергейст у нас прекратился. Наверно, Томми перестал ревновать меня к своей маме.
— Наверно, — соглашается Йорг.
— Выпалывать траву на обязательных работах и чистить туалеты было не очень весело… Но знаешь, — Макс прокашливается, — если бы я вернулся в тот день, я сделал бы всё точно так же. Только ехал быстрее.

Он улыбается, глядя на Йорга. А потом по-детски зло шмыгает носом.

— Ты и вправду бешеный просто. — Йорг смотрит Максу в глаза. — И прекрасный человек. И отбитый. Даже не представляешь, насколько.
— Ууу, — кривляется Макс. — Да я просто тварь!
— Да. То есть нет. И… — лавиной с горы, камнем с сердца: — Извини, если я не всегда могу дать тебе… то, что нужно.

Макс прогоняет через лицо череду гримас от польщенного самолюбия до карикатурного ужаса, а потом спрашивает:

— Ты о чем?
— Просто я однажды увидел, недавно… Помнишь, мы тогда еще жгли плакаты?
— Помню, — Макс наклоняет голову. — Хороший был день.
— А до этого ты был очень грустный. Я подумал, тебе что-то, ну, не нравится.

Все слова, способные указать на сферу специфической грусти, отступают перед собственной грубостью, и Йорг молит богов, чтобы Макс понял, о чем он. И Макс понимает.

— В плане ебли, что ль?
— Да, в этом тоже, — Йорг краснеет так, что даже чуть-чуть согревается. Макс фыркает:
— Ну, тут уж мне крупно повезло. Очень крупно!

Йорг невольно улыбается, но всё же уточняет — надо ведь дойти до края (и согреться совсем):

— У тебя правда был такой грустный вид. Я подумал, что слишком… нормальный для тебя, и ты хочешь чего-то другого. Пожестче, так сказать.

Макс ухмыляется:

— А что ты предлагаешь? — но тут же трясет головой: — Боже, Ёж… Если ты про тот день, у меня просто шрамы болели на погоду, и пальцы от баса.
— И всё?
— А, ещё я думал про Флори.

Йорг заметно напрягается, и Макс поясняет:

— Про сломанную руку его. Она никак не срастается. Врач сказал, надо пить молоко, а он дурак и пьет только пиво. Нам выступать пора, а какая группа без барабанщика!
— То есть, только про руку?
— Да. И заметь, уже после… — Макс облизывает губы. — Ёжик, господи, я не знал, что ты настолько ревнуешь!
— Извини. Я сам не думал, что так будет крыть.
— А молоко, по-моему, гадость, — продолжает Макс. — Во всех видах. Почти как шпинат. Мне врач, кстати, сказал есть шпинат, а я видеть больше его не могу. Всё, наелся.
— Ты был у врача?! — Йорг привстает с бревна. — И что он сказал?
— У нас будет девочка, — умиленно сюсюкает Макс. — Ладно, если серьезно, я почти случайно зашел к коновалам, когда заталкивал Флори с его рукой… Там был такой старый дед, наверно, еще со времен Гогенцоллернов, очень удивился моей леопардовости, — Макс указывает пальцем на шею. — Захотел тоже меня посмотреть. Щупал печень и не только. Я даже анализ крови потом сдавал. Сука, дорогой!
— И что?!
— У нас будет девочка… Ладно, — Макс скучнеет. — Вроде как ничего страшного. Просто не хватает витаминов, железа и прочей херни. Он сказал, надо лучше питаться. Чаще. Больше.
— Я буду каждый день готовить рагу, — обещает Йорг.
— Из железа и витаминов, — прыскает Макс. — Вот это будет пожестче!

Йорг кладет голову ему на плечо. По правде, ему пришла одна мысль… но легче, кажется, победить еще дюжину чудовищ, чем сказать это вслух.

— Пхех, нас палят, — Макс указывает вперед, в темноту, на две красных точки. — Закурить не найдется?..

И Йорг смеется этому юмору висельника, когда они бегут прочь, всё так же запинаясь о корни, а за ними с хищным хрюканьем ломится огромный кабан. Врали школьные уроки — эта тварь не боится огня, и кажется, была бы непобедимой — не будь она такой жирной.

Макс хватается за ветку старого разбитого молнией дуба, подтягивается и лезет наверх. Йорг забирается следом — и тут же клыки врезаются в кору так, что всё дерево вздрагивает.

Похоже, некоторое однообразие в постели — действительно не самая их большая проблема.

***

Они сидят на трухлявом краю разлома и следят за мельтешением красных точек внизу. Кабан явно решил взять их измором. Иногда он наклоняет голову и принимается со страшным монотонным скрипом толкать корни. Всё дерево каждый раз немного кренится.

— Свинка-свинка, я не трюфель… — приговаривает Макс.

Йорг тихо злится. В основном, на себя. Обещал ведь не загоняться, пока не вернутся домой — и тут же загнался. Не начни он этот разговор у костра, давно, наверно, уже грелись бы в каком-нибудь придорожном кафе и пили кипяток. А так… Сколько они еще продержатся? Час, два, пока кабан не уйдет? А если он здесь на всю ночь?..

Кажется, чёртов Трусокрад всё-таки сыграл с ними самую злую шутку.

— Приколись, — хмыкает Макс, — а я это дерево помню. Петер и дружки когда-то к нему привязали нас с Нольди. Я думал тогда, мы умрем.
— А мы сейчас умрем.
— Ой, — Макс закатывает глаза. — Ёж, ну не кисни.
— А у тебя есть какой-нибудь план?

Макс только пожимает плечами. И совсем не выглядит огорченным.

— Вот! Именно это я имел в виду. Про «другое». — Слова даются Йоргу с трудом, но он должен это сказать. Хотя бы сейчас. — Мы слишком разные, Макс.
— Мм?
— И я не могу постоянно, как ты. Ты так легко, я не знаю... Живешь. Умираешь. — Йорг стискивает руки. — Я не способен дать тебе достаточно риска. Тебе со мной скучно.

«И поэтому ты ночью повел меня к кабанам, а до этого спутался с бандой грабителей-неонацистов. И дело не в связывании, порке и прочей пожестче-пижне. Это твоя беспокойная больная душа, которую я не могу вылечить. И никто в мире не может».

— В общем, я не знаю, что делать.
— Предлагаю сделать бочку! — заявляет Макс, и со свистом падает спиной вперед в черный разлом.

Йорг хлопает руками там, где секунду назад было плечо Макса. Тот исчез во тьме внутри полого дерева, будто и не было.

— Макс!!! — орёт Йорг в гулкое дупло. — Что ты творишь, дурак, мать твою?!
— Вот маму не трогай, — не забывает обидеться Макс. — Я нашел его.
— Что?
— Он здесь.

Щёлкает зажигалка, и в свете дрожащего огонька Йорг видит внизу тускло блестящие кости.


10. Сияние

— Макс, это же…
— Да.

Йорг кое-как нащупывает ногой опору — а потом соскальзывает внутрь ствола и плюхается на мягкий слой перегноя. Стены тоннелем уходят вверх, и вокруг черно как в закрытом гробу.

— Вот и всё, — говорит Макс, и в свете зажигалки Йорг различает очертания детского черепа. — Прости, что не нашли тебя раньше.

Скелет, пронизанный жесткой порослью веток, скорчился на дне дупла. Обнаженный от плоти, обглоданный зверьками и отмытый дождями, он кажется странно маленьким, хрупким. Словно один из тех пластиковых муляжей из кабинета биологии, которые Йорг так любил разбирать. Он машинально стаскивает шапку.

— Я бы тоже озверел десять лет здесь сидеть, — хмыкает Макс. — Так что — без обид.

Природа молчит. Но в этом молчании Йоргу чудится согласие и нечто вроде благодарности.

— Как ты думаешь, почему Томми остался тут? Так боялся Петера с дружками?
— Да вряд ли, он же не дурак. Просто не смог один выбраться, — Макс весь передергивается. — Ну что, вытащим его?
— Нет. Думаю, надо оставить всё как было до приезда полиции.
— А. Ты прав. — Макс осторожно трогает желтоватую кость. — Подожди еще немного, хорошо? Мы приведем твою маму.

Вздохнув, он оглядывает отвесные стенки дупла:

— Приколись, отсюда и вправду так просто не вылезешь.
— Давай, подсажу, — Йорг опускается на колено и соединяет руки замком.

Макс кивает, и Йорг поднимает его, пока тот не хватается за край.

— Ааа, воздух! — радуется Макс. — Сейчас, Ёж…

Минуту, что он возится наверху, Йорг осматривает полый ствол — и вправду, слишком широкий, чтобы упереться руками и ногами, слишком гладкий, чтобы зацепиться. Идеальная ловушка, созданная самой природой.

— А дерево потом срубят, — обещает Йорг. — Обязательно. — И, застеснявшись, хватается за рукав спущенной Максом косухи.

Внизу, у корней, мельтешат лохматые спинки — целая дюжина рыжих кабанчиков рыхлят землю, когда один вдруг с визгом срывается с места и бежит прочь. Остальные — за ним, и нехотя, тяжко ступая, отходит кабан, напоследок пихнув дуб клыками.

Йорг ожидал увидеть пылающий лес, но нет — их костер почти погас сам, Макс затаптывает еле тлеющий огонек. Неужели, теперь им везёт?

Деревья словно расступаются, открывая тропу, мрак редеет, и они быстро идут к трассе, мерцающей вдали теплым золотом фонарей. Макс на всякий случай всё же оставляет на ветках банты из полос красной юбки, так что к дороге выбирается в одной комбинации, торчащей из-под пуховика.

Йорг не может поверить:

— Это всё, да? Это правда всё? — Он в восторге вертит головой, то на деревья, то на Макса, то на белесый от инея асфальт.
— Ай, жеппа-то замерзла… Всё, всё.

Проходящий мимо грузовик приветствует их протяжным гудком, но это лучший звук, который Йорг слышал в своей жизни. А Макса он ещё согреет. Сегодня же. Пока он просто стаскивает кофту и повязывает ему на пояс.

— Еее, скейт-стайл! — смеется Макс и целует его. И Йорг понимает, что теперь-то всё точно хорошо.

Машина дожидается их в ореховых зарослях, целая и нетронутая, и даже заводится с первого раза. Нутряная вонь в салоне кажется почти дружелюбной. Питательной. Макс выруливает на дорогу и быстро едет — но не в сторону города.

— Бензин кончается, — поясняет он. — До заправки ближе. Оттуда и позвоним.

Йорг не уверен, что им стоит возвращаться к обобранному бедному Пельману, но ничего не говорит. В конце концов, другого варианта у них как бы нет.

Внезапно, словно порвали в небе подушку, начинает валить крупный снег. Он налипает на дворники, закрывает комками стекло.

— Да что за… — Макс сбавляет скорость, и они мучительно плывут в белом мареве.
— Что мы делаем не так?! — Йорг щурится, но впереди только снежная мгла.
— В смысле?
— Почему он нам мешает? Опять.
— Без понятия, — Макс барабанит по рулю. — Может, это не он, а какой-то другой уже… утопленник, висельник, я там не знаю… Мало ли мертвецов.

У Йорга голова идет кругом. Если мир и вправду наполнен злобными духами, каждый со своим особенным замыслом… По встречной проползает грузовик, медовые фары тускло горят, как фонарики на елке.

— Давай поймаем попутку до города?
— Не, — Макс мотает головой, — не стоит. Я так чувствую.
— Да. Они редко ходят, наверно, — соглашается Йорг.

Мимо них тут же сказочным поездом Санты проезжает караван из трех дальнобоев.

— Ну, теперь не скоро будут, — утешает Макс, провожая взглядом еще одного.

Лампочка на топливном датчике слепит ярко-алым. Макс, всхрапнув, отдирает из-под сидения жвачку и заклеивает её.

— Мм, еще свеженькая, двухдневная.

Йорг кривится от омерзения и смеется… В этот момент машину начинает трясти. Макс досадливо бьет по колену:

— Так! Тут есть-нибудь тяжелое? Папа говорил, помогает сбросить балласт.
— Вроде нет, только мусор, — Йорг заглядывает на заднее сидение. — Нет.
— И почему она такая слоновая… Держи руль, — командует Макс и тянется к ручке.
— Что ты?..
— Скорости не прибавляй. И не тормози, а то больше не заведем, — Макс открывает дверцу и вылезает в буран.

Йорг сжимает липкую оплетку, сам липкий от страха. Он раньше никогда не рулил, вообще. Машина глухо тарахтит, но ползет, вроде бы, по прямой. Вдруг накрывает осознанием, что от него ничего толком и не зависит. Механизм как большое животное, и Йорг в его чреве. Это хуже, чем болтаться в ветвях живого ебливого дерева.

Когда они вернутся в Берлин, он обязательно попросит Макса, чтоб научил водить. А то и сам пойдет в автошколу!

Слышно, как Макс, матерясь, выламывает что-то сзади, со звоном кидает на дорогу.

— Ничего себе тут…

Йорг оборачивается, но видит в заднем стекле только грязно-белый открытый багажник. Тем временем, дрожь становится не такой частой, и машина, словно воспрянув, с каждой секундой едет более плавно. Розовый огонек горит сквозь потекшую жвачку.

— Наркобарон долбаный! — ржет Макс и для комплекта отрывает крышку багажника. Немного идет рядом с машиной, а потом ныряет на водительское место. — Спасибо, Ёж.

Йорг, всё ещё не веря избавлению, отсаживается.

— Двойное дно — это так тупо, — ухмыляется Макс. — Погляди. — Он кидает Йоргу на колени большой пакет с белым порошком. — Я-то думал, почему такой перегруз… Там было дохерищи.

Йорг осторожно, рукавом свитера берет его:

— Здесь же грамм шестьсот.
— Не, меньше, учитывая, как бодяжат. — Макс деловито стряхивает с бровей снег. — Впрочем, всегда можно добавить еще чуть-чуть соды. Или стирального порошка!
— Эй, мы же не будем…
— Да, конечно, — Макс закатывает глаза. — Ну сбрасывай балласт, чо.

И Йорг кидает пакет в буран за окном.

***

У них получается проехать километра три на издыхающем двигателе, а потом мотор хрипло рокочет и замолкает. Макс вертит ключ в замке зажигания — тщетно.

— Пока, форсунки, — он отдает честь и строит скорбную мину. — Ну, пошли так?

Они вылезают из машины в белую мглу. Снег бьет в глаза, лезет в уши, под воротник. Йорг идет по краю дороги — первым, как ледокол, Макс за ним, держась за плечо, чтобы не снесло ветром.

— Почему он нам мешает? — кричит Йорг.
— Я не знаю!
— Может, надо было достать его?
— Нет! По-моему, ты правильно сделал… Пусть полиция посмотрит.

Йорг выдыхает и мысленно просит: потерпи еще немного, Томми. Совсем чуть-чуть.

— Как ты думаешь, Петер признается в других двух убийствах?

Макс громко фыркает:

— Нет! Это не он же. Он слишком ссыкло, чтобы проломить кому-нибудь башку топором. Вот рюкзак в туалет запинать — это пожалуйста.

«Тебе лучше знать», — думает Йорг, но, конечно, не говорит. Как по-нему, самое жалкое существо иногда такое может вытворить…

— Смотри, Ёж, мы пришли! — Макс указывает куда-то наверх, и вправду, в снежном мареве синеет круглая эмблема «Фольксваген». Наконец-то заправка!

Они бегут, пригибаясь от ветра, который с каждой секундой сильнее. Снег обжигает, царапает щеки, колет глаза. Вдруг — скрип, низкий стон металла, и Йорг едва успевает затормозить. Поваленный ветром столб преграждает им путь, неоновая вывеска с рублеными VW истошно мигает. Кое-как они перелезают его, и скорчившись проходят последние несколько метров сквозь ледяной ад до желтого павильона.

Макс первым заскакивает в магазинчик и тут же кидается к телефонной кабине в углу.

— Мы закрыты! — скрипит из-за прилавка старик.
— Пожалуйста, простите, но нам надо позвонить… — начинает Йорг.
— Я сказал, мы закрыты, — мстительно повторяет господин Пельман.
— Нам очень нужно!
— Уходите! Магазин не работает.
— Ой да не пизди, на вывеске «круглосуточно», — отмахивается Макс, листая толстый засаленный справочник.
— Ты об этом пожалеешь, — цедит Пельман, выбираясь из-за прилавка. — Ты обо всём пожалеешь, паршивец… — На сухом папиросном лице явная решимость выгнать нахалов взашей.

Йорг напрягается, предчувствуя, как унизительно будет пихаться со стариком и объяснять ему важность их миссии. Но Пельман деловито шаркает мимо, к дверям, позванивая связкой ключей. Запирает замок и опускает плотные рулонные шторы, злобно бормоча себе под нос. Он и вправду попросту закрывается.

Зажмурившись до боли в веках, Йорг прислоняется к торцу стеллажа. От усталости и духоты его совсем повело. Каждая клетка тела словно хочет насытиться теплом, хотя бы еще немного…

— Да-да, — частит Макс в трубку. — Мы отметили место. Мы сами сейчас… я не знаю точный адрес…

Йорг открывает глаза за долю секунды до того, как старик опускает топор на голову Макса.

— О, тут написано. Щас…

Серебристое широкое лезвие блестит в желтом свете, это Йорг видит четко. Всё остальное вокруг — почему-то в сером мареве, словно в виньетке на старом кадре. Он хочет крикнуть: «Макс!» — но движение быстрее, чем слово, быстрее даже чем мысль.

Занесенное лезвие летит ему прямо в затылок, когда вдруг Макс оборачивается, по своей всегдашней беспокойной привычке, и вскидывает руку со справочником. Топор с хрустом наискось прорубает страницы, они желтым листопадом рассыпаются по полу; Пельман зло выдыхает — а потом валится с ног от толчка Йорга и врезается в витрину с крючками и блеснами. Топор со звоном скачет по полу, Йорг быстро загоняет его под стеллаж.

— Ты как?
— Норм, — кивает Макс, снова хватаясь за трубку. — Алло? Алло! Чёрт. Они отключились!

Старик с хриплым рычанием поднимается. На жилете тут и там болтаются пластмассовые пестрые рыбки. Йорг подсекает его и снова толкает в грудь, хватает Макса за руку, и, поскальзываясь на кафельном полу, они несутся к дверям.

— Ключи у него! — Макс беспокойно оборачивается на Пельмана, который с проклятиями корчится на полу.

Йорг хватает банку из пирамиды собачьих консервов и бьет в нижнюю половину двери — но жестянка сминается, а на стекле остается лишь крошечная царапина. Надо было оставить топор! Йорг пинает дверь в железную раму, пальцы отзываются болью, Макс, подскочив к стеллажу с инструментами, пытается снять с держателей лом…

Пельман поднимается и идет к ним, пошатываясь. В руке блестит небольшой охотничий нож. Йорг запускает в него банкой — старик пригибается, швыряет другую — и рассекает висок, но и залитый кровью, тот продолжает идти. Йорг отступает — за спиной тупик, закуток между стеклом и шкафом с какими-то кашами и, кстати, желатином…

В этот момент Макс кидается на старика, но Пельман умудряется полоснуть его по руке. Отшатнувшись, Макс прижимает ладонь к разрезу на рукаве, кровь капает на кафель, а Пельман коротко крякает и загоняет нож ему в живот по самую рукоять.

Макс секунду смотрит на него со странной улыбкой — а потом снимается с лезвия и просто отходит в сторону. Всё так же улыбаясь, держит руку на отлете, и на пол капает красное…

Старик рычит, обнажая бледные десны, и снова делает выпад — но на этот раз Йорг быстрее. Он бьет его по пальцам, нож отлетает, а Йорг, схватив Макса, за пару секунд проносится десяток метров вдоль ряда пестрых стеллажей.

В туалете он подпирает дверь шваброй и оборачивается к Максу:

— Ложись на пол. Постарайся не шевелиться.
— Я не буду, тут грязно, — фыркает Макс.
— Хорошо, я подстелю бумаги!
— Да уж, пожалуйста.

Пока Йорг отматывает километры бумажного полотенца, Макс сам начинает раздеваться — расстегивает пуховик…

— Осторожней! Не надо так... двигаться!

Макс со скучающим видом показывает ему пробитый белый пакет, из которого тонкой струйкой бежит порошок.

— А говорят, от наркотиков только вред.
— Да что ты… Макс!!!
— Йорг!!! — кривляется он. — Вечно командуешь, не можешь даже послушать!
— Извини, — Йорг смеется от радости. — Прости, значит, ты…
— Нет, я ранен, — Макс опирается на край раковины. — И это пиздец как больно…

Йорг помогает ему снять косуху, и на пол из рукава весело выплескивается лужа крови.

— Хорошо так попал, — улыбается Макс. — Всё тату мне испортил, гад. — Глубокий разрез пересекает предплечье, деля пополам партак с автоматом.

— Ты всё-таки ложись, — просит Йорг.

И на этот раз Макс не кривляется. Йорг оглядывается в поисках, чем перетянуть руку — ничего подходящего. Макс со слабой улыбкой чуть машет подолом, и Йорг отрывает от низа комбинации пару узких длинных полос. Из большого куска он складывает повязку, смачивает водой и туго приматывает к руке.

— Вот так… Ты же лучше меня знаешь, наверно, как кровь останавливают, — приговаривает он.
— Я никогда настолько глубоко сам не резался, — усмехается Макс и закусывает побелевшие губы. — Вот, значит, как надо было…

Йорг смеётся и смаргивает слёзы. Их найдут. Сейчас их спасут. Полиция скоро приедет, и тогда…

В этот момент дверь вся вздрагивает, и на грязно-белом полотне появляется трещина.

— Что за…

Страшный хруст, грохот, и в прорехе мелькает лезвие топора.

— Ничего себе мощный дед, — ржёт Макс, а вот Йоргу совсем не до смеха.

Он никогда не думал, что в его жизни будет цитата и из «Сияния».

Пельман продолжает крушить хлипкое дерево: в щель уже входит весь обух, щепки летят на пол. Макс, с трудом сев, прижимает ладони к щекам и вопит, изображая Шелли Дюваль. Кажется, ему очень весело.

— Придумай что-нибудь! — кричит Йорг.
— Надо еще одну, — Макс мигом прекращает юродствовать.
— Что?!

Макс кое-как встает, пошатываясь подходит к двери кабинки. И Йорг понимает. Вместе они снимают её с петель и прижимают к двери туалета — как раз в тот момент, когда в дыре появляется красное лицо взбешенного Пельмана. Раздается звериный рык, и толстая фанера вздрагивает от новых ударов.

— Этого надолго не хватит, — Йорг опасливо отступает, держа дверь за край. Макс беззаботно кивает на кабинки:
— Там есть еще две.

И тут Йорга совсем накрывает. Кафельные стены, качнувшись, плывут, колени слабеют, и он тихо скулит. Посыпался как маленький…

— Ёж, ты что?

Йорг только всхлипывает. Кажется, случилось то, чего он действительно боялся. Больше всего.

— Прости…

Удар.

«…что не могу тебя защитить».

Удар. Дверь вся вздрагивает.

— Йорг!

Удар. Краска вспучивается, осколки сыплются на пол.

— Да неужели какой-то…

Удар.

— ...обычный человек, — Макс фыркает, — справится с нами двумя?

Удар.

Йорг поднимает лицо. Макс улыбается ему.

Удар.

И вправду. Господи, бывают же минуты такой тупизны!

Дав Максу знак, чтобы отступал вбок, если что, он бежит к раковине. Быстро отламывает сифон, снимает жестяную чашу с кронштейнов и становится напротив входа, прикрывшись ею как щитом.

— Отпускай!

Макс отскакивает в сторону. Погнутая дверь валится на пол, и в лохматую большую дыру врывается Пельман. Замахнувшись, с ревом несется на Йорга…

Топор пробивает дно раковины насквозь и вязнет в металле. Старик неверяще хлопает глазами — но тут Макс со спины надевает ему на голову мусорное ведро, а Йорг валит на грязный кафель и заламывает руки.

Где-то вдалеке раздается вой полицейских сирен.

***

Макс вертит перед глазами руку с пышной, чуть запачканной кровью повязкой.

— Как же мне этого, блядь, не хватало.

Они сидят в коридоре участка после короткого допроса и поездки в лес, к дубу. Макса перед этим зашили, но он утверждает, что плохо, как матрас через край (Йорг почему-то не верит), и дали штаны — но немодные, клеш.

Йорг смотрит на свои сбитые костяшки и траурную грязь под ногтями.

— Как мне этого, блядь, не хватало.

И они смеются.

Йорг кивает на большую настенную карту ФРГ в зеленых флажках каких-то полицейских успехов:

— Ну что, куда мы теперь?
— Я хочу вернуться в Берлин.

Йорг не может поверить:

— Но там же…
— Да. Просто я подумал... — Макс наклоняет голову, — что нельзя вечно бежать. Будто от Трусокрада, пхех. — После небольшой паузы он продолжает: — Ты, кстати, не обязан…
— Я тоже хочу, — Йорг трогает его за здоровое предплечье. — Наверное, так будет правильно.

Выходит фрау Шульт, и оба машинально вскакивают. Она мягко улыбается и жестом просит их сесть, а потом сама опускается на лавку рядом с Максом. Уже не в полицейской форме, а в какой-то серой куртке, слишком тонкой, должно быть, для зимы, — она просто говорит им:

— Спасибо. — И Йорг никогда не видел таких живых, радостных глаз. Синих, совсем как...

«Как ты объяснишь, — беспокоился до этого Макс, — почему мне смогли перелить её кровь?» «Потому что у вас тупо одна группа», — разрушил всю конспирологию Йорг. Ну, попытался.

— Фрау Шульт! — из кабинета выглядывает толстая следовательница. — Простите, ещё одна формальность…
— Конечно, — кивает она, вставая. — Я позвонила твоей маме, Томас.
— Мм, — Макс дергает плечом. — Вы… очень добры. Да.

Дождавшись, когда уйдет фрау Шульт, он оглядывается и запускает язык Йоргу в ухо.

— Ащ! — Йорг со смехом морщится.
— Если поедем на автобусе, ты даже успеешь к одиннадцати в кинотеатр, — шепчет Макс и с гордостью показывает мятый прямоугольничек расписания. — Ну, наверное…

В конце коридора хлопает дверь, слышны быстрые шаги, крики: «Помилуйте! Куда же с велосипедом!..» — и к ним подлетает фрау Мюллер. С собой она и вправду тащит бирюзовый грохочущий «Вандерер». На мокрых распрямившихся волосах блестят капли, серая шаль распахнута. Задыхаясь, она роняет свой реликт, а потом бросается к Максу и обнимает его.

— Мальчик мой, хороший мой… Такое говорят… Будто вы чуть не погибли… Что это вообще… — Она плачет и гладит его по лицу, плечам, и Макс стеснительно басит:
— Всё хорошо уже, мама, правда.
— Томас… Мне сказали, ты ранен… Этот маньяк напал на тебя!
— Да пустяки, — Макс неловко протягивает ей руку с повязкой. — Быстро заживёт.

Фрау Мюллер молча разглядывает белое месиво шрамов на запястье. Сглатывает и тихо говорит:

— Как… должно быть, тебе было больно.

Йорг незаметно отходит к телефону. Роется в кармане, почти не ожидая найти подходящую мелочь, но ему везет — пять пфеннигов сами прыгают в ладонь.

Приходится подождать, пока на станции соединят с Берлином (Западным, дважды уточняет Йорг), да и в кинотеатре отвечают не сразу. Сквозь шипение слышен сиплый голос:

— И как это включать… Эх. Добрый вечер! По техническим причинам…
— Это я, Йорг!
— А, приветствую, — хохочет старик-билетер. — А я тут, как слышишь, за автоответчик теперь! Так сказать, на две ставки!
— Ясно. Не могли бы вы продиктовать номер Джонни?
— А что такое? — с внезапной пытливостью понижает голос старик.

Йорг вздыхает. Если начальник узнает, не видать ему квартальной премии.

— Я не смогу сегодня выйти. Может, он согласится подменить? Просто я не помню его телефон.

Билетер невесело смеется:

— Ох, нет больше нашего Джонни.
— В смысле?
— Нашли в кинорубке сегодня утром. Уже начал гнить, бедолага. То-то его было не выгнать! Я стучал-стучал… И вроде ничего криминального. Видать, инфаркт. Немудрено — когда столько холестерина!
— Мне… очень жаль.
— В общем, до четверга у нас дезинфекция. А то, знаешь, опарыши уже в зал полезли. Падали прямо с занавеса…
— Ох. — Йорг оборачивается на плачущих Макса и фрау Мюллер.
— Да, приятного мало! Но хотя бы не закрывают. А ты там как, приболел?.. Да что ж такое! — судя по звуку, билетер хлопает журналом по столу. — Табличка висит, куда они прут? Нет показа сегодня! Ну, не болей.

Йорг смотрит перед собой, сжимая гудящую трубку. Зачем-то опускает ладонь в карман брюк, и пальцев касается нагретый кусочек металла. Крест! Йорг подносит подарок фрау Мюллер к глазам — точно он, в тонкой серебристой оплетке, — и тихо говорит:

— Спасибо.

— А ты, девочка? — доносится с поста голос молодого дежурного. — Тоже кого-то ждешь?
— Я хочу подать заявление, — очень серьезно говорит Анника. — О похищении ценного имущества у несовершеннолетней двумя… лицами. По предварительному сговору. Кстати, вот одно лицо там стоит!

Йорг сжимает в кулаке крестик. Жаль, что с камерой так не вышло.

К нему подлетает фрау Мюллер:

— Прости, о тебе я тоже очень переживала! Хотя, признаться, — она косится на Макса, — не так сильно боялась. Если ты понимаешь…
— Мама!
— Ну, пойдемте скорее домой. Ах, Томас, я ведь до сих пор не верила, что вы приехали, всё как-то наперекосяк было, будто во сне. Кота хоть потискаете, а то испугался, ушел на вольный выгул… И покушаете! Томас, тебе сейчас надо много есть, чтобы кровь восстанавливалась…

***

Уже после полуночи они садятся в пустой автобус до Берлина — расплатившись с Анникой поцелуями в обе щеки, прибрав многострадальную комнату (в основном, Йорг), до искр начесав сиамского кота (Макс) и съев не одну порцию заливного (снова Йорг).

Фрау Мюллер машет им на прощание клетчатым платком, а потом деловито сморкается в него и исчезает за поворотом. Макс быстро засыпает, положив голову на плечо Йоргу. Мимо окон проплывают трубы завода в красных огнях, серые дымящиеся градирни… Йорг придерживает ногой рюкзак с подарком, чтобы не укатился в проход, и тоже постепенно задремывает, пока радио в кабине бормочет что-то о грабителях, которые до сих пор не пойманы.


P.S.: Главное, всех это бесит

— Дирк, пойдем домой, — Ян притопывает на свежем снегу. — Тут заперто, ну.

Бесполезно. Дирк, стоящий у него на плечах, приник к стеклу и высматривает что-то в темном фойе. Уже минут пять. Или семь.

— Я замерз, — пробует Ян. — Правда холодно! — На самом деле, в большей степени у него болит шея.
— Сейчас, — шепчет Дирк в упоении. — Еще секунду…

Вдруг дверь кинотеатра распахивается, и на крыльцо выскакивает взмыленный старик в форменном красном жилете:

— Не работаем до четверга! Табличка висит же!

Ян резко отступает от окна… В следующую секунду на снег валится Дирк, а сверху — оторванный жестяной подоконник.

Когда крики старика стихают вдали, Дирк виновато ухмыляется:

— Ну, пока не летаю.
— Может, ты и не должен, — огрызается Ян.

По правде, его чертовски достало бродить по ледяным улицам и следить, чтобы этот придурок не достал себе новую дозу. Сейчас они под мигающим фонарем где-то в Нойкельне, снег сыплет мелкой противной крупой. И у Яна замерзли ноги.

Дирк морщит нос, но вместо порции колкостей говорит только:

— Как же мажет.

Ян кивает. Он знал, что будет трудно.

— Мажет-мажет-мажет, — приговаривает Дирк, сжав голову руками.

И тогда Ян обнимает его и шепчет в холодное ухо (непривычно мягкое без десятка серебряных серег):

— Мы найдем Йорга. Он нам точно поможет.
— Угу, — мычит Дирк. — Уж надеюсь.
— И я обещаю, что Макса рядом не будет…

В стену рядом с ними бьет пивная жестянка. Ян быстро оборачивается.

— Фуу, педики! — улюлюкает компания бритоголовых — человек шесть в кожанках и закатанных джинсах. — А теперь поцелуйтесь! Давайте, девочки, резче!

Ян замирает, парализованный злобой и страхом. А вот Дирк ничего не боится и харкает:

— Сами такие!
— Что ты сказала? — выступает вперед один, с выбитой на лбу синей молнией.
— Что слышал!
— Подойди-ка сюда.
— От вас воняет, — фыркает Дирк.
— Чо-о?!
— «Белая сила, белая сила»! Чёрная слабость! — вопит Дирк, скрючив руки в цыплячьи дрожащие крылышки. — Ко-ко-ко!

Всхрапнув, скин грозит ему пальцем:

— Так, сейчас мы типа спешим… В общем, ждите здесь. Мы с вами еще разберемся.

И, почему-то застеснявшись, кивает друзьям.

— Наци-панкс фак офф! — кричит Дирк им в спины. — Но пасаран! Банзай, бич!

Чтобы прекратить это бешенство, Ян трогает его за плечо:

— Это было смело!
— Я знаю, — Дирк скалит острые желтые зубы.
— Только ты бы поосторожней. Если что, я пока не бессмертный.
— Я знаю, — повторяет Дирк и притягивает его к себе.

Клыки смыкаются на шее. Ян вскрикивает от боли, липкая кровь льется за ворот, а потом перед глазами темнеет, и он обмякает в холодных руках.

Дирк всё-таки нашел сегодня дозу.

***

Люди Костолома встречают их уже на автовокзале.

Когда Макс кряхтя вываливается на асфальт, какой-то парень в надвинутой шапке машет рукой, и от белого здания к ним направляется дюжина молодчиков. Примерно столько же подтягиваются с боков, цокая костылями, выходят из-за автобусов, и Йорг с Максом мгновенно оказываются заключены в плотное двойное кольцо. Бритоголовые молча поигрывают выкидными ножами.

— Ну, привет! — радостно улыбается Макс. — Проводите к Костоломчику? А то я соскучился — ужас!

Пассажиры других автобусов проходят мимо, вывернув шеи. Йорг закрывает глаза.

***

Гримерка клуба «Кожа» похожа на зал суда времен Ирода. Костолом красной горой восседает в центре на кожаном черном диване, а рядом с ним Йорг видит… Штефана-Ве. Вернее, того, кто представился им как Штефан. Другие «Дядьки» тоже поблизости, и отнюдь не в роли пленников, потягивают берлинское светлое. И когда успели подружиться?.. Ве замечает Йорга и удивленно вздрагивает.

«Ты?..»
«А ты?»

— Наконец-то снова вижу ваши чумазые лица, — рокочет Костолом.
— Ну прости, — Макс разводит руками, — быстрее не вышло.
— Случайно не за этим вернулся? — Костолом поднимает что-то над головой. Все ржут, и в растянутой ветоши Йорг узнает белый лифчик.
— Не-а. Мы подарок привезли.
— Чо? — Костолом даже как-то пугается. — В смысле?
— Ну, подарок для тебя! С родины.

При всеобщем молчании Макс распускает завязки и вытаскивает из рюкзака тусклый синий диск с белыми VW и парой оголенных проводов.

— Вот. Модный светильник из самого Вольфсбурга! Кстати, за барабаны прости.
— Так вы оттуда, что ль? — Костолом вскидывает прозрачные брови.
— А то! Фольксвагенштадт…
— Тридцать девять! А я думал, вы местные пидоры.
— Нет, мы пидоры из Фольксвагенштадта.
— Да это ж… А ты в каком году слинял? — Костолом кивает Йоргу.
— В восьмидесятом, — отвечает за него Макс.
— А я в семьдесят втором!
— И правильно, — встревает Йорг. — Самое время.
— А чо там как, завод тарахтит помаленьку?
— Да что ему сделается! — Макс смеется. — Всё так же. О! Только дед свихнулся. Помнишь деда?
— Которого?
— На заправке. Пельман.
— Конечно! Старый жидяра, вечно на нас с парнями мандел. И что он?

Вместо ответа Макс засучивает рукав и показывает толстую белую повязку.

— Вот. Это он меня полоснул.
— А не пиздишь? — гундосит кто-то сбоку.
— Мамой клянусь! Совсем поехал уже, — Макс закатывает глаза. — Я спер чисто по-минимуму, а он ножом махаться! Йорг подтвердит.
— Это так.
— Ну вообще… Всегда знал, что он того, — Костолом от обиды совсем пунцовеет. — Помню, мы однажды зависали у стекляшки, так, чисто играли…
— Из рогатки стреляли, — добавляет здоровяк с черной повязкой на левом глазу.
— А он выскочил с топором и гнал нас до самого леса, черт пархатый. Да что вы стоите? — Костолом вертит толстой шеей, и Максу с Йоргом мигом пододвигают два пуфа.
— Спасибки, — Макс плюхается на ближайший. — Не от вашей рогатки случайно? — он показывает Костолому царапину на мутном стекле.
— Да походу… — тот скалится довольной акулой. — Эй, Ральф, принеси-ка еще пива! И шевели своими красивыми булками!

Тут же возникает и пиво, причем в ледяных высоких бокалах. Макс подмигивает, и Йорг выуживает из карманов четыре темных бутылочки с сургучными пробками.

— А это чо? — хмурится Костолом.
— Наследие предков, — Макс не глядя передает бутылку незримому безотказному Ральфу и держит руку на отлете, пока в нее не вложат открытую, пахнущую летом, полем и немного аптекой. — По рецепту моей матушки.
— Тема, — хмыкает Костолом и шумно тянет носом. — А чо там?
— Травы, просто травы, — мурлыкает Макс, и Йорг предупреждает:
— Эфедрин и немного димедрола.
— Ебашь. — Костолом протягивает свой стакан, и Макс шедро льет темный настой в берлинское светлое пиво.
— Коктейль «Берлин-Фольксвагенштадт».
— Прозит! — Они звонко чокаются, Костолом отпивает, и на лице его расцветает блаженство. — Кстати, вот твоя камера. Оператор, бгг.
— Спасибо, — искренне говорит Йорг.

Все наперебой хотят попробовать новый коктейль. Йорг лавирует между нахлынувшими людьми — сует кому-то последнюю бутылку, выскальзывает из мокрых объятий и наконец пробирается к Ве. Тот сидит в углу дивана, погруженный в какую-то больную беспечность. Белый гипс пестреет автографами, свастиками и довольно корявыми членами.

— Привет?

Но Йорг на его нежную улыбку шипит:

— Разговор есть.

Ве немного грустнеет, но подается вперед:

— Да, чего?
— Вас по всей стране уже ловят, — шепчет Йорг ему на ухо. — Федеральный розыск. Даже в Вольфсбурге по телевизору…
— Ааа. Ну да, — Ве пожимает плечами.

Йорг смотрит на него, почти в ярости. Вот если бы его с Максом искали… ну, по-настоящему, они бы в Америку бежали! В Танжер!

— Не знаю, — вздыхает Ве. — Мне здесь понравилось, парням тоже норм… Мы хотим остаться в Берлине.

«Бегите, глупцы!» — готов возопить Йорг бешеным Гендальфом, но в этот момент дверь гримерки приоткрывается. Кто-то начинает протискиваться сквозь толпу, а потом раздается зычный женский крик:

— И как это понимать?!

Все затихают и оборачиваются.

На пустом пивном ящике стоит маленькая блондинка со вздернутым носиком. Девушка сжимает кулачки и притопывает шипованным мартенсом.

— Ах вот ты где!
— Мари! — Штефан-Ве мигом вскакивает с дивана. — Я не ждал, что ты… приедешь.

Мари фыркает и награждает его прожигающим взглядом.

— Не волнуйся так, это вредно для маленького. — Ве пытается погладить её клетчатый сарафан где-то под грудью, но Мари резко бьет по руке:
— Не волноваться?! Я всегда знала, что ты тупой, Войдль, но настолько! О, господи! Ограбить завод! Не мог ничего лучше придумать?!
— Чо? — Костолом морщится. — Войдль?
— Войдль, — мстительно повторяет она, и все наперебой галдят:
— Что значит «ограбить»?!
— Завод?
— А вы точно «Дядьки»?..

Ве молчит, как Христос на судилище.

— Пожарная лестница справа, — вдруг говорит Макс. — До полиции минуты три, так что шевелите красивыми булками, ладно?

Йорг открывает окно, и ледяной воздух врывается в комнату вместе с воем далеких сирен и грохотом мусоровозов.

Первым на улицу выскакивает Гонзо, за ним Пе (или Кевин — Йорг их всё ещё путает) с подозрительно бугрящейся сумкой. Стряхнув оцепенение, Ве хватает на руки Мари, которая тут же начинает верещать и лупить его кулачками.

— Пока, парни, спасибо за теплый прием! — и ловко вылезает следом. Кевин (или Пе) салютует монтировкой и тоже исчезает в ночи.

Все кидаются к окну. В темноте слышны возмущенные крики Мари и стук шагов по лестнице, а потом мимо окон проносятся вниз силуэты; хлопок — и проклятия затихают вдали вместе с тарахтением грузовика.

— Лютые вообще, — мечтательно вздыхает Костолом.

Макс взглядом указывает на окно, но Йорг мотает головой — он никуда больше не будет бежать. По крайней мере, сегодня. Вздохнув, он достает из камеры пленку и топит в ближайшем бокале.

В этот момент стены сотрясаются от механического окрика:

— Откройте, полиция!

Выбитая дверь падает на пол, и в комнату врываются какие-то штурмовики Империи, но в черном дизайне. Мегафон хрипло лает:

— На пол! Руки за голову! Вы арестованы по подозрению в краже в особо крупных размерах!
— Приве-ет! — радостно машут им пьяные люди.

Йорг закрывает глаза.

***

— И вовсе не обязательно было всё разрезать, — ворчит Макс, осторожно сгибая руку с новой кривоватой повязкой. — Ориентировка у них, ну конечно. В жопе у себя поищите образцы своих секретных металлов. Секретные все, я не могу… Ве-е!

Йорг только улыбается, сжимая под мышкой пустую камеру.

Когда они добираются домой, на улице уже светает. Жемчужно-розовое солнце проглядывает сквозь облака. Пахнет подтаявшим снегом. В переулке турецкие дети перевернули машину и со смехом играют на новых качелях. Какая-то старуха в лохмотьях бредет вдоль дома, собирая жестяные банки в огромную сине-желтую сумку из «Лидла». Завидев Йорга с Максом, она начинает бормотать под нос и крестит их дрожащей рукой в засаленной митенке. Потом сгибается пополам, и её рвет чем-то рыжим наподобие кошачьей еды.

— Как же мне этого не хватало, — вздыхает Макс, привычно нашаривая в кармане ключ. Йорг кивает, и перешагнув лужу подмерзшей мочи, ныряет в подъезд.

На лестнице прибавилось надписей. Некоторые обещают им скорую гибель, впрочем, эти уже перечеркнуты, — люди Костолома работают быстро. Дверь, на удивление, цела. Макс стучит три раза.

— Наверно, Арнольд пошел к себе, — предполагает Йорг.
— Когда всё подъел, — ржёт Макс, отпирая. — Нольди, это мы…

В комнате темно от задернутых штор и жарко натоплено. Чуть тянет сладкой гнильцой. В красно-желтых отблесках из открытой печи Йорг видит фигуру, скорчившуюся на полу у окна.

— Нольди! Ты схомячил жмура?! — кричит Макс и в ярости топает. — Ведь я же просил!

Арнольд поднимает бледное лицо. По подбородку течет блестящая слюна, пальцы дрожат, как у наказанного богом убийцы.

— Ааархгх! — рванувшись, он со страшным криком проносится между Максом и Йоргом и исчезает на лестнице.

Макс медленно подходит к тому, что было их муляжом для нового фильма. Пластиковые части целы, желтое каучуковое тело лишь немного пожевано, но лицо — плод двух месяцев работы, многослойная скульптура из хлебного мякиша, кроличьего клея и мёда — обгрызено подчистую. Щек нет, и в провалах белеет вставная старушечья челюсть. Голубой левый глаз с укоризной смотрит на Йорга. «Зачем ты меня оставил», словно говорит он.

— Чёрт! — кричит Макс. — Чёрт, чёрт, чёрт! — и с силой оттянув кожу на шее, делает себе большую «крапивку». Над ключицей мигом расцветает красное пятно.
— Это что сейчас было? — тихо говорит Йорг. Макс дёргает плечом:
— Да так. Ничего.
— Нет, постой… — Йорг нервно смеется. — Значит, всё это время…

Он представляет, как Макс точно так же в минуты досуга щипал себя за бока — и везде, где возникали у него эти чертовы синяки.

— То есть ты… — Йорг оглушенно опускается на край стола. — Макс.
— Што.
— Я думал, ты умираешь от какой-нибудь гемофилии… Нет. Господи. Ох.
— Ну прости, я волнуюсь, — надувается Макс. — Я и так не режусь, надо же мне что-то делать.
— А в лесу, значит, ты не волновался?
— Ну, не так. А Нольди молодец! Ведь я же просил: просто. Не ешь. Нашего. Жмура. Чёрт! — орёт Макс и подпрыгивает как ребенок. — Ааа!!! Ненавижу этих тупых долбоебов! Ещё друзья называются!

Йорг делает мысленную отметку — с ближайшей зарплаты купить небольшую боксерскую грушу.

— Впрочем, я тоже хорош, сам подал ему мысль. Можно было догадаться, что этот глютеновый наркоман сожрет всё… — Макс, поникнув, садится рядом.
— Да забей. Сделаем нового. Даже лучше.
— Надеюсь, — Макс грустно вздыхает. — Прости еще раз.
— Всё нормально, — Йорг хлопает его по плечу. — И знаешь…

Он хочет сказать: пожалуйста, не делай так больше с собой, мне от этого страшно и больно, — но почему-то не может.

— Чего? — Макс корчит смешную гримасу, скосив глаза к самому носу.
— …Я даже боюсь открывать холодильник.

Но Макс смелый, он не боится. И холодильник оказывается девственно пуст, даже, кажется, вылизан. Замороженные фрикадельки Арнольд тоже посчитал скоропортящимися.

Видимо, просто есть испытания, которые человек вынести не способен.

— Ну, ничего, чаечку попьем! — Макс крутит кран, выпуская порцию ржавчины, и Йорг лезет в шкаф за обслюнявленной мятой.

***

Они сидят рядом на матрасе в пижамах, с кружками горячего мятного чая. Самое время поговорить.

— Я… — начинает Макс и осекается.
— Что? — Йорг бодает его в висок.
— Плохо начал. Эгоистично, — злится Макс. — Давай ты. Что ты хотел?
— Эээ… Ну. Не знаю, — Йорг как в первый раз смотрит в белую стену с разводами влаги. — Я правда не… Эх.
— Я тоже забыл, что хотел, — виновато улыбается Макс.
— В лесу было легче.
— Да уж. Намного.

Они молчат, потягивая из кружек.

— Я рад, что мы дома, — говорит Йорг.
— Я тоже. Даже не верится… Но серьезно, — Макс заглядывает в лицо. — Давай попробуем немного… без приключений? Я попробую. — И Йорг кивает:
— Давай. Будем жить, — он подливает им еще понемногу из жестяного носатого чайника, — по-пенсионерски. Ближайшие десять лет. И три месяца.
— Миссионерски, — Макс прыскает в кружку. — Ехех. Мда.
— А ты реально не знал, что Дядьки — это не Дядьки?
— Не, — Макс смеется. — Вообще, все лысые очень похожи.

И Йорг смеется тоже. Ну, может, все кроме Костолома.

— Да уж. Хотя по правде, играли они не очень.
— Но это было весело.
— В своем роде!

Макс задумчиво поглаживает ободок кружки.

— И знаешь… если что, мне с тобой не скучно, Йорг. Никогда. Иначе я бы не был с тобой.
— Спасибо, — Йорг касается его плеча.
— И кстати, мне просто нравятся платья, — продолжает Макс. — Я люблю их носить. Офигенное чувство, когда всё так свободно, и много кружавчиков. А главное, всех это бесит.
— Тебе очень идёт.
— Ты очень добр, — Макс чинно кивает. — Я недавно присмотрел одно у Гудрун, надеюсь, еще не купили. Такое белое с разрезами сзади, а на рукавах пуговки, как раньше у кукол. Класс.
— Класс! — соглашается Йорг. — Надо будет сегодня сходить.

— А ты?.. — Макс закусывает губы, нагоняя на лицо вид донельзя порочный.
— Сейчас, — Йорг отставляет кружку на пол и подходит к пустому потолочному крюку. Берется за него и осторожно повисает. Как только вторая нога отрывается от ковра, сверху что-то хрустит, и по штукатурке разбегаются тонкие молнии-трещинки. Йорг на всякий случай толкает крюк в обратную сторону, но на голову всё равно падает пригоршня белых крошек.
— Ве-е! — возмущается Макс. — Ну и развалюха. Обязательно пожалуюсь хозяину!

Йорг усмехается. Он бы, наверно, не стал. Слишком многое придется объяснять.

***

— Ты как вообще, можешь вдохнуть?

Йорг коротко кивает, и Макс отрезает очередной кусок черного бондажного скотча. Он уже связал Йоргу ноги в лодыжках, обмотал запястья широким кольцом, и теперь скрепляет лодыжки с запястьями. Йорг пытается дышать ровно, но воздуха не хватает, и голова приятно кружится. Он на правом боку, колени упираются в грудь, и никогда еще он не чувствовал себя настолько раскрытым и беззащитным. Йорг пытается представить, а каково было бы висеть вот так, обездвиженным, и его захлестывает волной жара.

Они купили то самое платье с разрезами на спине (будто невеста пыталась улететь и отрастила крылья), черную ленту и новую смазку. Предыдущую, со вкусом банановой жвачки, съел Арнольд.

— Представь, что мы отправились, например, в Амазонию, — болтает Макс, закрепляя последний слой. — Ты немного отстал, и на тебя напало огромное дерево…
— Венерина мухоловка, — смеется Йорг, и Макс прыскает:
— Ну нет… Она сразу тебя переварит. А это такое особое дерево, которое любит только красивых людей… Очень любит, — Макс быстро целует его в висок и откладывает ленту. — Тебе правда нормально?
— Да, — выдыхает Йорг. — Продолжай.

Макс ложится на постель у него за спиной, платье сухо шелестит, и по коже у Йорга пробегают мурашки. Макс пропускает правую руку у него под шеей, касается губ, — Йорг с готовностью берет пальцы в рот.

— Хорошо, — шепчет Макс, поглаживая его по груди левой ладонью, прижимается плотнее, и Йорг чувствует сквозь жесткую ткань, как он возбужден. Даже жаль, что сегодня они решили остановиться только на пальцах. И он целует, и посасывает их, и ему абсолютно всё равно, как это, должно быть, выглядит — главное, что Макс повторяет:

— Да, вот так, молодец… Ты возьмешь это? Ты это возьмешь… — и проталкивает ему в рот три сложенных пальца, средний, указательный и безымянный. Сегодня Йорг возьмет всё. Он притягивает колени еще ближе к груди и пытается потереться о собственное бедро.

— Не спеши, — Макс поправляет его ноги, почти выпрямляя их, и заставляет Йорга коротко охнуть. — Эмм, тебе как?
— Нормально.
— Просто мы с хардкора какого-то начали.
— Всё… прекрасно, — шепчет Йорг.

И всё действительно прекрасно. Впервые за долгое время он ничего не может сделать. И, в общем-то, и не должен.

***

Они лежат, обнявшись, когда в дверь стучат. Макс вздыхает. Стук повторяется — быстрый, нетерпеливый. Макс глухо стонет:

— Ну кто там ещё?
— Это я!
— Ян? — поднимает голову Йорг. — Что такое?
— Парни… Сразу попрошу: ни в коем случае не приглашайте меня войти!
— Я и не собирался, — надувается Макс. — Только кричи тише, соседи любопытные.
— У меня проблема. У нас.
— Да кто б сомневался, — Макс трогает измятое платье и берется за пижаму.
— Только вы можете помочь. Особенно Йорг. Если честно, только Йорг.
— Да?
— Дело в том, что Дирка… Дирк… В общем, его дилер куда-то пропал, и он пошел на пустыри к Темподрому, туда, где цирк и кибитки… — голос Яна срывается. — Это очень тупо и трудно поверить, я знаю…
— Отнюдь, — фыркает Макс, собирая в кучу обрезки черного скотча.
— …И его укусил цыганский вампир!
— ЧТО? — восклицают они.
— Теперь он тоже…
— Вампир? — хмурится Йорг.
— Да. Цыганский. Особый подвид, очень редкий. Они не могут пить арийскую кровь…
— Пхех, так в чем проблема? — ржет Макс.
— В том, что Дирк укусил и меня!..
— И у тебя кризис расовой идентичности?
— …Он вот-вот придет за тобой! Он уже летать научился!
— Ве-е.
— Йорг! Тут только ты поможешь! — страдальчески кричит Ян.

— Ну, мы можем что-нибудь сделать, — после паузы говорит Йорг. — Наверно. Я читал, в таких случаях надо убить главного. Так сказать, альфа-вампира…

Макс закатывает глаза и кидает в него тюбиком смазки.

— Мы попробуем, — твёрдо говорит Йорг.

Главное, успеть до четверга.
monokuma2021.08.28 14:08
Это чистый восторг. Понравился стиль, диалоги замечательные. Так интересно было читать, и жутко, и весело, и очень трогательно иногда. Тонкие материи сложно переплетать с реальностью, а вам так хорошо удалось, снимаю шляпу)
пажилая гадза2021.08.28 20:23
monokuma, спасибо большое! <3 Очень рада, что работа вам понравилась))
цитировать